Текст книги "Безумные дамочки". Книги безумные


22 книги о сумасшедших: Книги: Культура: Lenta.ru

Прозаик, автор романа «Обращение в слух», финалист литературной премии «Большая книга» Антон Понизовский выпустил новинку. Она называется «Принц инкогнито» и рассказывает о жизни одного сумасшедшего дома: его пациентов, врачей, медбратьев, санитаров. Некоторое время назад прозаик и сценарист Анна Козлова опубликовала роман «F20», названием которому послужил врачебный термин, означающий диагноз «шизофрения». Книга выиграла литературную премию «Национальный бестселлер». Обозреватели «Ленты.ру» Наталья Кочеткова и Николай Александров разбирались с безумием в литературе от античности до современности.

Философ, антиковед Алексей Федорович Лосев считал, что Дионис — последняя инкарнация Зевса. Зевс приносит себя в жертву, и в результате этого жертвоприношения появляется человек. Эпоха Диониса — эпоха человека. Из крови растерзанного титанами Диониса и из пепла титанов, уничтоженных молнией Зевса, появляется человек. Возвращение к этой истории жертвы, распада и воскресения божества — в мистериях, в оргийности и вине, поскольку вино и есть сам Дионис. Это возвращение невозможно без потери памяти о себе, то есть беспамятства, безумия. В страстном, орлином дионисийском начале, в забвении рассудка и есть истоки безумия.

В этом смысле безумие — не недостаток ума, то есть глупость, а иной, мистериальный, мифологический ум, или живое переживание мифа, смещение мифа в себя. Все те силы (или демоны — даймоны у греков), которые заставляют человека забыть о себе, подчиняют себе его действия: страх (ужас), любовь, гнев, ревность и есть источники безумия. Геракл, обрушивающийся на своих детей; Медея, в порыве ревности убивающая своих сыновей; разгневанный Ахиллес — все это примеры аффективного сумасшествия. Неслучайно расхожей метафорой здесь может служить слепота: темнота страсти обрушивается на человека, затемняет его рассудок, и он не видит, не зрит. Но в том же ключе — как погружение в безумие — можно рассматривать и Нарцисса, завороженного своим отражением, и Горгону, олицетворение ужаса, чей взгляд превращает человека в камень, и пение сирен, которое сводит с ума, доводит до самоубийства и которому внимает привязанный к мачте Одиссей. Миф противостоит разуму, Логосу, выводит человека из себя и — или погружает во тьму, или приводит к озарению (поэтическое, мистическое озарение у Платона).

В этом смысле Средневековье изменило античную систему не типологически, а оценочно. Иное вторгается в жизнь человека, но важно, откуда идет голос иного — от Бога или от дьявола. Безумие — следствие грехов, насылается Богом. С другой стороны, с безумием соседствует святость — убогие, блаженные, юродивые (если даже оставить в стороне житийную литературу, можно вспомнить Блаженного Василия, о котором пишет Карамзин, Николку из «Бориса Годунова» Пушкина) — странные с мирской точки зрения в глазах Бога праведники, несущие правду в мир. Это не исключает странности как таковой, без отсвета святости. Тристан в «Тристане и Изольде» прикидывается сумасшедшим, и его ссаживают с корабля не как одержимого или святого, а просто как неадекватного, другого. И когда он появляется при дворе короля Марка, странность его речей бросается в глаза. Странник — нередко синоним странности, не нормы.

Здесь важно отметить, что безумие и ум не просто связаны друг с другом сложнее, чем, скажем, ум и глупость. «Корабль дураков» Себастьяна Бранта — это не корабль безумцев, каким он предстанет на картине Иеронима Босха. Безумие может представать высшей мудростью или быть маской, скрывающей незаурядный ум. Так в «Гамлете» сумасшествие Офелии оттеняет надетую Гамлетом личину неадекватности, помешательства.

Средневековье не лишилось античной мистериальности, но преобразило ее. Карнавал как разрешенное безумие, с явными языческими корнями, остался яркой приметой Средних веков. Но на рубеже Нового времени безумие обретает вселенский масштаб, становится состоянием мира, свершившимся апокалипсисом, смотрит на нас с картин Брейгеля и Босха.

Иероним Босх «Корабль дураков»

Изображение: Иероним Босх

Мишель Фуко, автор фундаментального труда «История безумия в классическую эпоху» считает, что коренные изменения в отношении к безумию и во взгляде на него произошли в XVI веке (а привычная нам психиатрия так и вообще детище XIX столетия). «Классический, а через него — и современный опыт безумия нельзя рассматривать как некий целостный образ, достигший тем самым своей положительной истины: образ этот фрагментарен, частичен, за исчерпывающий он выдает себя по ошибке; это скорее множество, выведенное из равновесия недостающими, то есть скрывающими его элементами. Трагическое сознание безумия не дремлет, подспудное его присутствие по-прежнему ощущается под оболочкой критического сознания во всех его формах — философских и научных, моральных и медицинских».

Пережив нашествие «черной смерти» (эпидемий чумы) и проказы, мир оказался заражен апокалиптическими образами безумия и постарался избавить себя от них. «Корабль дураков» превратился в плавучий сумасшедший дом, изгнание и заключение становятся способами борьбы с сумасшествием (в этом смысле «Надзор и наказание» Фуко продолжает его «Историю безумия»).

Изоляция — способ борьбы и исследования. Безумие нового времени и наше представление о нем, по Фуко, — порождение самой психиатрии. Наука изобрела предмет исследования и ввела его в мир, то есть вселила в человека. Иными словами, депрессия появилась тогда, когда ее придумали ученые.

Но как бы то ни было, между мистериальным экстазом и маниакальностью, меланхолией и депрессией, словами пророка и речью сумасшедшего — существенная разница, как между метафорой и реальностью, мифом и его воплощением.

Интересно, кто помнит, что «Чапаев и Пустота» — это, в принципе, тоже о сумасшедшем доме? Постмодернизм вообще — неявная форма сумасшествия. Или, напротив, форма демонстративная. Кажется, задача современной эпохи не в последнюю очередь и состоит в том, чтобы вывести безумие на поверхность, представить его незамутненным, чистым медицинским объектом. Показательная истерика, прикрывающая вполне конкретную корысть, — это одно, а клиническое помутнение сознания — другое. Впрочем, в контексте самых разнообразных бытовых форм безумия сделать это непросто.

Бытовое безумие и есть предмет художественного исследования Анны Козловой в ее романе «F20». Это пример прямого разговора о нынешнем уровне душевного здоровья. Здесь и придумывать ничего не надо, достаточно зайти на форум людей, страдающих психическими недугами, и найти советы, рецепты, диагнозы, консультации. Из этого реального жизненного пласта роман Козловой и вырастает. И главный его посыл — честность. Социальное вранье, инфантильность, всеобщее лицемерие, отстаивание придуманных, искусственных норм (которым отстаивающий их человек сам никогда не следует) — благодатная среда для процветания душевных болезней. Человек вынужден сражаться не только с собственным заболеванием, но и с отношением к нему в семье, дружеской среде, обществе, то есть дополнительно бороться со своей социальной ущербностью, потому что именно так — в качестве изгоя, неприкасаемого, прокаженного — и воспринимают душевнобольного. Признаться в психической ненормальности часто значит автоматически исключить себя из социума (пусть даже речь идет о безобидных отклонениях), лишиться семьи, друзей, работы. Здесь уж не до тонкостей.

Западная (жанровая, в первую очередь) литература стала заложницей обыденного психоанализа. Психологический травматизм — отличная платформа для объяснения различных отклонений от общепринятых норм, плюс к тому — универсальный инструмент для сюжетных построений, то есть уже даже не психология, а распространенный литературный прием. Букет разнообразных фобий, фрустраций, маний, психозов, растиражированный научно-популярной литературой, — всегда к услугам сочинителей детективов и триллеров. Это само по себе — симптом, но одновременно и соблазн. Можно сочинять романы по учебникам криминалистики, как Александра Маринина, а можно воспользоваться пособиями по психологии. Можно, правда, просто обратиться к литературной традиции. Это как раз случай Антона Понизовского и его нового романа «Принц инкогнито».

Забавно, что после «Обращения в слух» — книги, которая держится документальной основой (в стилистике Светланы Алексиевич), лишь обрамленной беллетристической канвой, — Понизовский пишет чистый «фикшен». Более того, вторгается в область, насыщенную аллюзиями, имеющую по крайней мере двухвековую литературную традицию. Путь не менее рискованный. Если документ (и даже, скажем так, материал, поданный как документ) в нарочито художественном обрамлении («Обращение в слух») может производить впечатление искусственности, то избитая подошвами многочисленных писателей дорога в мир душевнобольных, раздвоенных, маниакальных, шизофренических персонажей («Принц инкогнито») таит опасности банального повторения, изложения уже неоднократно изложенного. И можно ли считать здесь сюжетную ситуацию «врач и пациент — одно лицо» оригинальной находкой? Вряд ли. Так что читателю приходится искать оправдание расхожему приему. То есть, по существу, идти тем же путем, что и при чтении «Обращения в слух»: освобождать текст от излишней литературности.

Уильям Шекспир «Гамлет», «Король Лир», «Макбет»

Безумием как приемом великий бард пользовался щедро. Во всем известных пьесах с ума сходит король Лир и леди Макбет, Офелия и Гамлет, хотя последний и понарошку. И у каждого безумие значит свое. У Офелии — покорность миру и обстоятельствам. У короля Лира — бунт. У леди Макбет — окончательное расчеловечивание. У Гамлета — это маска, с одной стороны, и отделение себя от вероломной родни — с другой.

Кадр из фильма «Гамлет»

Э.Т.А. Гофман «Песочный человек»

Для романтика Гофмана в новелле главная оппозиция — мертвый-живой, искусственный-настоящий, механический-природный. Несчастный впечатлительный Натаниэль готов оставить живую невесту ради безупречной куклы Олимпии. Стоит ли удивляться, что, балансируя всю жизнь на грани безумия и ясности рассудка, он все же окончательно потеряет разум. А разумные мужчины с тех пор, «дабы совершенно удостовериться, что они пленены не деревянной куклой, требовали от своих возлюбленных, чтобы те слегка фальшивили в пении и танцевали не в такт».

Н.В. Гоголь «Записки сумасшедшего»

Дневники мелкого петербургского чиновника Аксентия Ивановича Поприщина выросли из двух нереализованных замыслов Гоголя: «Записок сумасшедшего музыканта» и комедии «Владимир третьей степени» (сохранились отрывки), в которой чиновник сначала мечтает об ордене, а потом сам этим орденом становится. Безумие Поприщина менее изысканно: он всего лишь влюбляется в дочь директора департамента, потом из переписки комнатных собачек узнает о том, что у нее есть жених, воображает себя королем Испании Фердинандом VIII и отбывает в свою «Испанию» — то есть наконец находит свое поприще. Правда, там почему-то все гранды ходят с бритыми головами, и их бьют палками.

Эдгар По «Система доктора Смоля и профессора Перро»

Мастер нагнетания нездоровой атмосферы предположил, что было бы, если в психиатрической клинике врачи и пациенты поменялись бы местами. А заодно не только поставил вопрос о том, что такое психическая норма, но и показал, как выглядит общество, управляемое душевнобольными.

Чарльз Диккенс «Большие надежды»

Обманутая, ограбленная и брошенная женихом почти у алтаря мисс Хэвишем с тех пор десятилетиями не снимает подвенечного платья, не выходит из темной комнаты и растит приемную дочь-красавицу как орудие мести роду мужскому. Но, к счастью для всех, разнообразные жизненные случайности вносят в этот план коррективы.

Ф.М. Достоевский «Идиот»

В этом романе одержимы более или менее все, поэтому изначальная нервная болезнь князя Мышкина и его эпилептические припадки на общем фоне выглядят скорее душевным здоровьем, хотя довольно сильно напоминающим христианский подвиг юродства. В финале этот подвиг будет доведен до логического конца.

Кадр из фильма «Идиот»

В.М. Гаршин «Красный цветок»

Рассказ о том, как пациент психиатрической больницы погиб в неравном бою с тремя маками, решив, что в них сосредоточено все зло этого мира. Кроме собственно литературных задач, в этом тексте отражен личный опыт писателя, страдавшего маниакально-депрессивным психозом.

А.П. Чехов «Палата №6»

Текст из школьной программы о том, что от врача психиатрического отделения до пациента расстояние не так уже велико.

Л.Н. Андреев «Мысль»

Доктор Керженцев поначалу симулирует сумасшествие, чтобы избежать наказания, но вскоре оказывается, что это и есть обыкновенное безумие. Еще один рассказ о том, что границы между нормой и патологией легко проницаемы.

Федор Сологуб «Мелкий бес»

Трудно сказать, что тут пугает больше: болезненная подозрительность с элементами садизма учителя словесности Передонова или атмосфера уездного города, где Передонов пользуется репутацией перспективного жениха и неплохого человека. Не стоит недооценивать недотыкомку.

Ф.С. Фицджеральд «Ночь нежна»

История молодого, обаятельного, успешного психиатра, нарушившего предписание врачебной этики не вступать в брак с пациентами. Для врача все закончится плохо, для пациентки — отлично.

Томас Манн «Доктор Фаустус»

Роман о гениальном композиторе, который заключает сделку с дьяволом, а в финале сходит с ума. Хотя, возможно, его встречи с сатаной и последующее безумие — всего лишь следствие разрушительного воздействия на организм бледной трепонемы.

Венедикт Ерофеев «Записки психопата»

Девятнадцативечная идея «лишнего человека», доведенная до абсурдного советского абсолюта.

Кен Кизи «Полет над гнездом кукушки»

Классика битнической литературы, в которой психиатрическая лечебница — модель тоталитарного общества. В роли тирана — старшая медсестра, героя-освободителя — преступник-рецидивист Макмерфи. Свергнуть диктатуру сестры ему удастся, но за это он заплатит жизнями нескольких пациентов и собственной личностью.

Кадр из фильма «Пролетая над гнездом кукушки»

Дэниел Киз «Цветы для Элджернона»

«Разум вбил клин между мной и всеми, кого я знал и любил, выгнал меня из дома. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким», — говорит главный герой. Он родился умственно отсталым, и мать сдала его в приют. В результате операции его IQ существенно превысил самые высокие человеческие показатели. Однако в результате ошибки в расчетах врача скоро началась регрессия. Научно-фантастический рассказ «Цветы для Элджернона» — одна из первых литературных попыток начать разговор о преимуществе эмпатии и эмоционального интеллекта перед интеллектом обычным.

Саша Соколов «Школа для дураков»

Ученик школы для слабоумных детей страдает избирательностью памяти, раздвоением личности, нелинейным восприятием времени и тягой к красоте природы. Иначе говоря, он такой же, как все советские люди.

Стивен Кинг «Сияние», «Секретное окно, секретный сад»

То, что писательство — занятие не вполне от мира сего, Кинг придумал еще в конце 1970-х, когда работал над «Сиянием». Но там сознанием начинающего писателя овладевает некая потусторонняя сила. В «Секретном окне» литератору уже никто не мешает сходить с ума в свое удовольствие без посторонней помощи: днем быть одним человеком, а ночью перевоплощаться в другого.

Уинстон Грум «Форрест Гамп»

Примерно о том же, о чем «Цветы для Элджернона», только без научной фантастики.

Брет Истон Эллис «Американский психопат»

Патрик Бэйтмен богат, образован, успешен, любит музыку и красивую одежду, не любит гомосексуалистов и чернокожих, и он настоящий психопат. То есть он долго и с наслаждением рассказывает, как убивает женщин и мужчин, стоящих с ним на одной социальной ступени и ниже. А если людей под рукой нет — тогда животных.

Чак Паланик «Бойцовский клуб»

Когда-то культовый, а сейчас несколько подзабытый роман о неприятии общества потребления. После публикации этого текста прием раздвоения личности главного героя перешел в разряд затертых даже в массовой культуре.

Кадр из фильма «Бойцовский клуб»

lenta.ru

10 «сумасшедших» книг — Жизнь и Литература

В истории литературы немало известно авторов, страдавших в той или иной степени психическими расстройствами. Так что тема сумасшествия — весьма популярна и раскрывается в самых разных жанрах, от реалистической «Палаты №6» Антона Чехова до фантастического «Бойцовского клуба» Чака Паланека. Здесь представлен всего десяток произведений на заданную тему, но мы надеемся — интересный десяток.

Михаил Чулаки «Прощай, Зеленая Пряжка», 1989

В будни молодого врача-психиатра врывается любовь. Врывается, как всегда это бывает, неожиданно и с того фланга, откуда не ждали. Виталий Сергеевич влюбляется в новую свою пациентку — прекрасную 19-летнюю студентку Веру. С приступом буйного помешательства девушку привозят в психиатрическую клинику, расположенную возле реки Зеленая Пряжка. Сначала доктора поражает красота Веры. Очень скоро возникает чувство, и оно взаимно.Что же делать Виталию Сергеевичу? Пытаться вырвать возлюбленную из лап дракона-болезни? Но он знает, что шизофрения не лечится, а чаще всего прогрессирует до полного распада личности. Остаться с Верой, несмотря ни на что? Но к сожалению, доктор слишком хорошо осведомлен о последствиях…В книге реалистично, но сдержанно описаны будни простой психиатрической больницы — ее будет любопытно почитать тем, кто интересуется темой.Однако главная линия романа — любовная. Из истории Виталия и Веры следует заключить, что, во-первых, рассудок любви не попутчик; во-вторых, даже самый внимательный врач может ошибаться; и в-третьих: если судьба дает тебе шанс полюбить и стать любимым — бери этот шанс, несмотря ни на что!

 

Всеволод Гаршин «Красный цветок», 1883

Романтическая история от человека, не понаслышке знающего обычаи психиатрической лечебницы. В одну клинику, рассказывает Гаршин, привозят больного. Мужчина возбужден, агрессивен, неадекватен, страдает бессоницей. И пока доктора стараются его лечить, он спасает мир от Вселенского Зла ценой собственной жизни.Реалистичное, но без «чернухи», изображение быта психлечебницы конца XIX века.

Справка: «С начала 1870-х гг. Гаршин страдал психическим заболеванием. В 1880, потрясенный казнью революционера И. О. Млодецкого и неудачей при попытке вступиться за него, он вновь психически заболел и около 2 лет находился в лечебнице. В 1888 во время припадка покончил с собой, бросившись в пролет лестницы» (КЛЭ)

 

 

Эдгар По «Система доктора Смоля и профессора Перро», 1844

Автор этого рассказа — известный мистификатор. И в «Системе…» читатель получает роскошную мистификацию в готичном стиле. Визит в необычный сумасшедший дом на юге Франции обернулся и в самом деле занятным, где-то устрашающим, сюрпризом для героя.«Вкусные» описания, масса пригодных для глубокомысленного цитирования фраз, а также любопытный перечень фантазий сумасшедших делают этот рассказ достойным внимания.

 

Саша Соколов «Школа для дураков», 1973

Книжка наверняка порадует любителей постмодернизма (сам Набоков с похвалой отзывался о ней!) и совершенно точно восхитит ценителей хорошего литературного языка.Все в «Школе для дураков» хаотично и изменчиво; все является всем и одновременно не существует. Время, пространство — все смешалось. Словно разбили Вселенную, как простое зеркальце, на тысячи осколков, и солнечные зайчики от нее разбежались по бесконечности. Иначе и не может быть. Главный герой, чей поток сознания представлен в книге, живет с раздвоением личности. Сейчас, потом, вчера — для него не имеет значения; только моменты, чем-то впечатлившие, остаются в памяти и создают его личную реальность.Кроме мальчика, есть еще учитель — Павел Норвегов.И учительница — Вета Акатова.И завуч Шейна Трахтенберг-Тинберген.Ну и что, что учителя хоронят — он все равно остается.А Вета Акатова только случайно оказывается учительницей, а так она простая девочка с простой собакой… меловая девочка.А завуч — она ведьма. Ходит-бродит на своей липовой страшной ноге по коридорам, а захочет, так повиснет у второго этажа и подслушивает…

 

Кен Кизи «Пролетая над гнездом кукушки», 1962

Битва с системой за свободу личности на примере сумасшедшего дома — очень органично для бывшего хиппи, каковым являлся Кен Кизи.Повесть «Пролетая над гнездом кукушки» («гнездо кукушки» — так американцы называют психлечебницу) — история противостояния Рэндла Патрика Макмерфи и старшей медсестры мисс Гнусен. Макмерфи — полный жизни парень, склонный к регулярным нарушениям общественных устоев. Он настоящая катастрофа для того тоталитарного режима, который существует в клинике и который поддерживает мисс Гнусен.И таким образом, роман о буднях сумасшедших превращается в революционную поэму о битве в пути, битве с суровыми последствиями в виде жертв, но и не без побед.Великолепная экранизация с Джеком Николсоном в роли Макмерфи выполнена в 1975 г. Милошем Форманом, еще одним певцом времен Вудстока.

 

Анхель де Куатье «Дневник сумасшедшего», 2004

Удалось или не удалось автору воссоздать мыслепостроение больного шизофренией человека — об этом судить психиатрам. Обычный же читатель имеет немало шансов провести увлекательно три-четыре, в крайнем случае, пять часов. Дневник Мити-Дмитрия, который то знает, что он сумасшедший, то не знает, написан очень легко и не содержит сложно постигаемых символов. Однако за кажущейся простотой и линейностью повествования скрывается сюрприз для читателя.

 

Дэниэл Киз «Множественные умы Билли Миллигана», 1981

Автор «Цветов для Элджернона» обогатил мировую литературу еще одним памятником: документальной повестью о самом уникальном психопате, какой только был известен психиатрии.Уильям Миллиган (р. в 1955) был судим за ограбление и изнасилование, но в процессе выяснилось, что этот человек страдает психическим заболеванием. В нем последовательно существуют… 24 личности.Вот Шон, ему четыре года, он глухой. Он появляется, когда Биллу не хочется слышать этот мир.Есть Кристин – «ребенок для угла». Только у нее доставало терпения и мудрости спокойно воспринимать наказание.А еще есть Артур, Рейджен, Денни, Адалана и 18 других… Каждый из них обладает полным набором личностных качеств и все они не похожи друг на друга.Все лица в книге названы своими именами, за исключением жертв насилия и некоторых пациентов психлечебницы, которые еще пребывают там на лечении. И сам Билли Миллиган предоставил писателю обширную информацию. «Художественности» немного, манера изложения — спокойная, отстранённая, даже сухая. Тем не менее, читавшие уверяют, что история описана занимательнейшая, не оторваться.

 

Джин Брюэр «Планета Ка-Пэкс», 1995

Психлечебница, доктор, масса обычных пациентов и один необычный — все здесь в духе сегодняшнего дня. Вот только необычность нового пациента Прота — необычна. В его случае вопрос «сумасшедший ли он?» — это исключительно вопрос веры. Хотите, верьте, что Прот сумасшедший и все его рассказы про планету Ка-Пэкс — более-менее удачные выдумки. А хотите, верьте в планету Ка-Пэкс; это, знаете, ничем не хуже…В 2001 г. режиссер Иэн Софтли снял одноименный фильм с Кевином Спейси в роли Прота.

 

Деннис Лихейн «Остров проклятых», 2010

На скалистом острове расположена душелечебница для очень опасных психов. Одна из пациенток непонятным образом пропадает из своей палаты. Два федеральных маршала прибывают, чтобы найти ее, ведь не дело, чтобы на свободе оставалась такая опасная женщина. В итоге все оказывается не так, как кажется.Мартин Скорсезе сразу же по выходу книги занялся ее одноименной экранизацией. Главную роль (маршала Тедди Дениелса) отлично сыграл Леонардо ди Каприо.

 

Арнхильд Лаувенг «Завтра я всегда бывала львом», 2008Жила-была девочка. Жила, жила, а в 16 лет ее накрыло. И потянулись долгие десять лет борьбы с болезнью. Не с каким-нибудь там бронхитом — с шизофренией. С голосами внутри головы, с попытками разбиться об стену, зарезаться стеклом, с животным ужасом, с кромешным отчаянием. И с жестоким равнодушием окружающих.Но девочка выросла и выздоровела. Может, потому что она особенная. Может, это был Божий промысел. А может быть, помогли усилия хороших людей. Но так или иначе, Арнхильд Лаувенг сейчас — дипломированный психолог, практикующий психиатр, который помогает больным шизофренией бороться с болезнью, а не больным — лучше понимать тех, кто болен.Книга «Завтра я всегда бывала львом» — это ее автобиография. Говорят, очень полезная книга для родителей. Потому что про понимание.

liveliteratura.ru

Серия: Безумные - 1 книг. Главная страница.

КОММЕНТАРИИ 293

Светлый Сатанизм. Антология работ Просветителя Просветитель

Необычный взгляд на сатанизм, скажу я вам, нашёл я в этой книге. Бог оказывается не такой белый и пушистый, как о нем привыкли мы думать с детства. Что самое интересное, автор подкрепляет свои мысли отсылкой к авторитетным источникам, философам и мыслителям прошлого, а так же непосредственно к текстам самой Библии. Через всю книгу Просветителя проходит мысль, что Иисус Христос не отрицал Ветхий завет. Напротив, он заявлял, что "Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все." (Мф. 5:17-18). Под "законом и пророками" Иисус понимает иудейскую Тору, законнические и пророческие книги, то есть Ветхий завет.

Иисус призывал учеников: «Исследуйте Писания» (Ин 5:39). На страницах Евангелий он не раз молился словами Ветхого Завета, часто ссылался на него произнося свои проповеди. Жители Иерусалима удивлялись его знанию Писания (ср. Мф 4:4; 21:42; 22:29:31-32: 3540, 27:46; Ин 5:47; 7:42; 10.55). Молитва господня ("Отче наш"), притчи и вся проповедь Христа в целом опираются на дух и букву Ветхого Завета (ср., напр., Мф 5:5 и Пс 36:11; Мф 7:15 и Иер 23:16; Мк 1:1-12 и Ис 40:5; Мк 13:24 и Ис 13:10 и мн др.). Иероним блаженный говорит, что «неведение Писаний есть неведение Христа» (Толкование на Исайю, Пролог).

Алексей   19-10-2018 в 15:56   #289 Как я украл миллион. Исповедь раскаявшегося кардера.Сергей Александрович Павлович

Отличная книга! На 10 баллов! Очень хорошо раскрыта тема кардерства и, самое главное, ответственности за это дело - тюрьмы. Книга автобиографическая в отличии от "Исповедь кардера", где придуманы сказки-сказочные. Это не лёгкое чтиво и книга не залетит за один вечер. Каждую главу после прочтения осмысливаешь и делаешь выводы. В одной главе Сергей жирует и наслаждается жизнью, а в другой уже мёрзнет в СИЗО. Настолько сильный контраст между сегодняшним коньяком Мартель и завтрашней сечкой в колонии, между сегодняшней дружбой и завтрашним предательством... Книгу обязательно нужно читать (особенно людям, которые хотят выйти на скользкую дорожку, которая идёт в разрез с УК).

Оценил книгу на 10kukaracha   16-10-2018 в 09:13   #285

ВСЕ КОММЕНТАРИИ

litvek.com

Безумно счастливые. Невероятно смешные рассказы о нашей обычной жизни

Добавить
  • Читаю
  • Хочу прочитать
  • Прочитал

Оцените книгу

Скачать книгу

1523 скачивания

Читать онлайн

О книге "Безумно счастливые. Невероятно смешные рассказы о нашей обычной жизни"

Дженни Лоусон – не просто блогер и писатель, получивший немыслимое количество наград за свое творчество, но и обычный человек, который всю жизнь борется с непростым заболеванием. Эта книга – ее удивительное восприятие собственной жизни, в которой, равно как и в нашей, происходят и позитивные, и грустные события. С поразительной легкостью, самоиронией и небольшой искоркой сумасбродства она описывает происходящее с ней и окружающими так, как если бы все они были героями комедийных фильмов. Рассказанные в книге истории не только сделали безумно счастливыми уже тысячи людей по всему миру, но даже спасли несколько жизней, и мы уверены: они привнесут радость и в вашу жизнь, показав, что жить можно и нужно ярче!

Содержит нецензурную лексику!

Произведение относится к жанру Современная зарубежная литература. Оно было опубликовано в 2015 году издательством Эксмо. Книга входит в серию "Таблетка от депрессии". На нашем сайте можно скачать книгу "Безумно счастливые. Невероятно смешные рассказы о нашей обычной жизни" в формате fb2, rtf, epub, pdf, txt или читать онлайн. Рейтинг книги составляет 2.78 из 5. Здесь так же можно перед прочтением обратиться к отзывам читателей, уже знакомых с книгой, и узнать их мнение. В интернет-магазине нашего партнера вы можете купить и прочитать книгу в бумажном варианте.

Отзывы читателей

  • К

    Эта книга не для всех, но мне она понравилась очень! Смешно до слёз и колик

Подборки книг

Похожие книги

Другие книги автора

Информация обновлена: 25.02.2018

avidreaders.ru

Гюдюль. Безумные сказки – Лучшие Детские Книги

Помните посвящение Люси Барфилд в книге «Лев, колдунья и платяной шкаф»? «…Когда-нибудь ты дорастёшь до такого дня, когда вновь начнёшь читать сказки». Для большинства детей рано или поздно наступает возраст, когда они перестают интересоваться сказками – до поры. Взрослея, мы снова возвращаемся к ним, открывая их для себя по-новому. Но и в том промежутке, когда традиционные волшебные сюжеты уже приелись, а третий глаз еще не открылся, можно найти кое-что весьма забавное в сказочном жанре. Бельгийская писательница Гюдюль предлагает нашему внимание дефиле известных историй на руках, головах, или на чем там еще могут ходить сказки, перевернутые вверх тормашками.

Юмор книги «Безумные сказки» оценят читатели, уже хорошо ориентирующиеся в мире сказок, потому что в узнавании замаскированных сюжетов заключается одна из изюминок этого сборника. Так, в пирате-поломойке, которому приходилось бесконечно драить палубу, потому что «от всех этих абордажей на корабле была чудовищная грязь», можно узнать Золушку, а прочитав о похождениях хитрого петуха, хочется спросить: «Кот в сапогах, ты ли это?» Рыцари в сказках очень забавные, одному приходится лечить зубы у врача по имени Мерлин и просвещаться в вопросах гигиены, другой рождается сразу в доспехах.

Не только герои изменились, сами до боли знакомые сюжеты делают неожиданные повороты. Так, поцеловав принца, превращенного в жабу, принцесса не оправдывает его ожиданий, ведь она сама – заколдованная жаба! Но здесь, как и во всех историях сборника, за абсурдом кроется философский подтекст: мы не всегда получаем желаемое, но это не мешает нам становиться счастливыми. В истории о принце, женившемся на дурно пахнущей красавице и носящем прищепку на носу, герои решают, что «никто не совершенен» и каждый имеет право на причуды. (В этом месте мы вспомнили финальную фразу из «В джазе только девушки» и долго хохотали.) Королю некогда воевать, потому что ему нужно трижды в день дуть на горячие макароны в тарелках своих ста изнеженных дочерей. Абсурд? Да! Но если человеком движет любовь и забота о близких, на войну в самом деле времени не остается. Еще одна очень глубокая мысль в другой сказке, которую дочь вывела сама: если всю жизнь прятать свое истинное лицо от людей, то можно, конечно, избежать насмешек, но вот мимо того единственного, кто искренне полюбит тебя таким, какой ты есть, можно пройти.

Книга не рассчитана на малышей, я бы рекомендовала ее детям лет с 10 и взрослым с хорошим чувством юмора. Моя дочь в 12 лет с удовольствием прочла эту книгу, вполне разобралась во всех тонкостях иронии и важных темах.

Елена Филиппова, специально для Лучшие детские книги: новинки и старинки #лдк_рецензии#лдк_редкаяптица

Гюдюль. Безумные сказкиХудожник: Клод К. ДюбуаРедкая Птица, 2015[Lab] http://www.labirint.ru/books/502884/?p=11352

icanread.ru

Читать книгу «Безумные» онлайн полностью — Катрин Корр — Страница 1 — MyBook

Пролог

Новеньких здесь видно сразу. Как правило, их выдает неуверенная походка и неестественные полуулыбки. Такое чувство, что их пригласили в какой-нибудь беспросветный подвал, где в тайне от взрослых старшеклассники пьют водку и покуривают травку. Глаза у этих растерянных бедняг мечутся из стороны в сторону, как будто никогда прежде им не доводилось бывать в подобном месте. А ведь это всего-навсего ночной клуб: современная музыка, бар, танцы, мигающие огни и безудержный кайф. Ничего сверхъестественного, однако большинству необходимо пропустить несколько стаканчиков, чтобы примириться с маскарадной атмосферой и порой до чертиков несусветным враньем новых знакомых. Когда-то и меня это пугало.

Поглядываю на часы. Через пять минут погаснет свет, и Кирилл поспешит издать свой пугающий рык, что заставляет девчонок звонко верещать и бежать в разные стороны. Не только дети любят играть в прятки, как оказалось.

– Привет, – томным голосом говорит мне брюнетка с миллионом мелких кудряшек на голове. У нее смуглая сверкающая кожа, пышная грудь, что подчеркивает черная майка. Она новенькая, иначе я бы точно не оставил без внимания девушку с такой экзотической внешностью. И черт возьми, с такими шикарными бедрами! – Сейчас было бы кстати сказать мне что-нибудь в ответ, – усмехается брюнетка, обнажив белоснежные зубы. – Иначе я решу, что ты какой-нибудь злодей. Ты похож на киллера. Среди всех этих людей есть тот, кого ты должен убрать? – заговорщически спрашивает она.

– Может быть.

– Надеюсь, не меня? – В её глазах играют смешинки.

– А что, если так?

Незнакомка кривит полные губы, опускает голову и тихонько смеется. На ней разноцветная маска с множеством перьев, что торчат в разные стороны. Одно и вовсе вот-вот отвалится. Должно быть, в магазине «Все для маскарада» она просто схватила первую попавшуюся, даже не примерив её. Девушка благодарит бармена за коктейль и подмигивает мне. Не дав возможности продолжить наше знакомство, незнакомка потягивает темно-синюю жидкость из тонкой трубочки и плавно уходит, изящно виляя бедрами. Боже, какие же у нее бедра!

Слежу за ней до тех пор, пока её кучерявая макушка не скрывается за широкой колонной. Замечаю, что все мягкие диванчики у стены заняты в основном девушками. Некоторые из них пьют спиртные напитки, другие пробуют легкие закуски и так же, как и я, оглядывают зал. Только они решают, где бы им спрятаться, когда погаснет свет, а я высматриваю из них ту, что чуть позже буду искать.

С той, что в бардовом платье, мы уже знакомы. Не помню её фальшивого имени, но могу отчетливо воспроизвести в памяти наигранное смущение, которое девушка демонстрировала всякий раз, когда я пытался заглянуть в её глаза. Мне нравится наблюдать за тем, как они меняют свой цвет в зависимости от того, что и как я говорю: легкий комплимент – сверкают как морская гладь на солнце, а их цвет медленно насыщается; от слов, произнесенных шепотом, они моментально темнеют и подергиваются поволокой желания. Эта девушка казалась недотрогой, милой девочкой, которую в этот стыд и срам привела бойкая подруга. Но спустя несколько минут, «тихоня» с силой притянула меня к себе и безжалостно растоптала всю мою стратегию увлекательной игры.

Еще две минуты и сверкающий зал поглотит темнота. Невольно прислушиваюсь к разговору двух парней. Они выпивают рядом со мной и поглядывают на девушек, что сидят за круглыми столиками. Одному приглянулась брюнетка в золотой маске, а другой с удовольствием познакомился бы с блондинкой в черном. По его словам она «чертовски горячая штучка». Безусловно, из всех присутствующих парней найдется кучка таких, чьей конечной целью сего вечера является секс. Они знакомятся, угощают девушек выпивкой, играют в прятки, правду или действие, а потом уединяются в одной из комнат на несколько минут. Опять же, ничего сверхъестественного, но разве не хочется продлить эту игру на несколько раундов? В конце концов, если девушка заинтересуется выдуманным персонажем, она точно вернется сюда через четыре недели, чтобы вновь провести с ним время. Такие игры как раз по мне.

Прячу улыбку в стакане с виски и, сделав последний глоток, внимательно оглядываю столики. Словно птички, девушки в самых разных масках, тихонько щебечут друг с другом, словно делятся глубоко сокровенными тайнами. Навряд ли это так, ведь ночной клуб с громкой музыкой не лучшее для этого место. Хотя, кто знает? Кстати, не эту ли песню напевала мне Мила несколько часов назад?

Ну уж нет. Только этого мне не хватало: думать именно сейчас об этой девчонке с глупыми истериками. Прогоняю ненужные мысли и останавливаю взгляд на блондинке, что резко поднимается с места, намереваясь оставить свою подругу в одиночестве. Она что-то говорит ей, как будто извиняется.

– Надеюсь, она собралась танцевать! – Парень рядом со мной почесывает подбородок и неотрывно наблюдает за блондинкой.

Слова его друга поглощает громкая музыка. А тем временем, блондинка отрицательно качает головой и бегло обводит взглядом весь зал. Она в темном облегающем платье, стройная, миниатюрная. На лице изящная черная маска с несколькими кристаллами. И даже на столь внушительном расстоянии я вижу, что её глаза сверкают ярче, чем эти камни.

Нравится ли ей здесь? Или все происходящее пугает? Повсюду люди в масках, одни танцуют что есть сил, другие, словно зомби, ходят из стороны в сторону, подозрительно озираясь. Ясное дело, эта девочка – новенькая.

Наконец, музыка резко затихает, оставив любителей зажигать танцпол без единственного источника ритма. Свет повсюду плавно гаснет. В такой кромешной тьме ничего не видно, даже собственного пальца у носа, но за эти пятнадцать месяцев я выучил зал вдоль и поперек, умею ориентироваться в коридорах и точно знаю, куда ведет каждая дверь.

Кто-то задевает мое плечо и не спешит извиниться. Все вокруг начинает шуршать, зал стремительно поглощает волна приглушенных женских голосов и тихое хихиканье.

– Раз, два, три, четыре, пять, – низким голосом объявляет Кирилл где-то из глубины зала. – Я иду тебя искать.

И почему девчонок так пугают эти слова? Они ведь уже знают правила игры и уверены, что никто не причинит им вреда, но почему-то всякий раз, слыша эту считалку, начинают верещать так громко, словно попали в какой-нибудь фильм ужасов, типа «Кошмаров на улице Вязов». Да и большинство из присутствующих так или иначе знакомы друг с другом, можно сказать, что все мы здесь – одна большая придурковатая семейка.

– Вот черт! Мне кто-то на ногу наступил! – говорит женский голос где-то недалеко от меня. В темноте обостряется обоняние и кажется, что тысячи ароматов в панике стремятся попасть в нос, пока не включится свет. – Пойдем отсюда, а? Мне страшно…

– Не ной! – одергивает другой, более уверенный голос. Где-то я уже слышал его.

Решаю немного пройтись. Осторожно отхожу от бара и двигаюсь в сторону столиков. В мыслях всплывает воспоминание о самом первом таком вечере, когда все происходящее казалось мне бредом сумасшедшего. Кто бы мог подумать, что вечеринки с масками, фальшивыми именами и выдуманной жизнью приведут в восторг наших знакомых и их друзей, а потом друзей их друзей… По мне, так это нововведение могло подпортить имидж клуба. Спал и видел, как «Манхэттен» называют местом для сборищ психопатов, а ведь наш клуб считается одним из самых популярных во всем городе. Но, черт возьми, эти закрытые вечеринки уже как полтора года пользуются колоссальным успехом среди особых гостей. Каждый находит здесь что-то свое, и я не исключение.

– И… Илона? Почему ты молчишь?

Голосок у девушки вздрагивает. Кажется, кто-то потеряла свою подружку.

– И… Илона? – шепчет незнакомка.

– Её здесь нет, – отвечает мужской. – Не переживай, я не дам тебя в обиду.

Я не в силах сдержать смешок. Прочищаю горло, пытаясь представить себе, как сильно пришлось поднапрячься парню, чтобы издать такой деланно низкий голос. Ну, разве не очевидно, что объект его внимания в данный момент находится в состоянии тревоги? Это его «я не дам тебя в обиду» только подтверждает существование некой опасности и, само собой, пугает новенькую еще сильнее, так почему бы просто не подыграть ей и сделать вид, что находишься в таком же положении, что и она? Беда ведь сближает людей. Сделай вид, что тебе тоже страшно, дружище!

Мой нос улавливает приятный запах: мягкий, женственный и такой нежный, что от наслаждения мои глаза закрываются. Чарующий шлейф проносится мимо, и чья-то холодная ладонь задевает мои пальцы. Только темнота способна настолько обострить все чувства, что даже малейшее и нечаянное касание побуждает разум взобраться на самый высокий трамплин и сигануть в бездонную пучину необузданных фантазий.

Кто она? Как её зовут? Жаль, что при знакомстве обязательно назовет мне фальшивое имя, потому что так того требуют дурацкие правила, которых я редко когда придерживаюсь. В имени есть все: настроение, характер, ощущения… Разве можно почувствовать все это, когда представляются какой-нибудь Джессикой или Красоткой Лесли?

Тихо следую за невидимой нимфой, оставляющей позади себя пленяющий аромат, похожий на темный шелк. Мне кажется, я трогаю его руками.

Очень скоро я действительно коснусь его. Буквально, через несколько минут.

mybook.ru

Читать онлайн книгу Безумные дамочки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)

Назад к карточке книги

Джойс ЭлбертБезумные дамочки

Руководство безумных девушек: Как развлечься дома

– Расставьте по всей квартире пепельницы и положите сигареты.

– Смешайте мартини с апельсиновым соком и поставьте в холодильник.

– Смешайте виски с грейпфрутовым соком и поставьте в холодильник.

– Приготовьте главное блюдо, накройте фольгой и поставьте в холодильник.

– Вымойте голову и вставьте свечку «Норформс».

– Сядьте под фен, пока «Норформс» рассасывается (наденьте трусики).

– Вымойте грудь холодной водой, затем примите горячий душ.

– Вставьте противозачаточный колпачок.

– Наденьте чулки.

– Наложите грим и причешитесь (наложите серебряные тени на глаза).

– Наденьте розовую сатиновую пижаму, розовые светящиеся серьги.

– Включите проигрыватель.

– Достаньте главное блюдо из холодильника и поставьте на стол в гостиной.

– Выпейте мартини и ждите первого гостя.

– Постарайтесь, чтобы сердце не колотилось при каждом звонке в дверь…

ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ ДЖЕК БЕЙЛИ.

С особой благодарностью Ли Карру за техническую помощь

Посвящается Роберту А. Гутвилигу

Часть первая
Глава 1

Симоне Жоржетт Ласситье было двадцать четыре года, и она жила на Пятьдесят седьмой улице, неподалеку от «Русского чайного дома». Она суеверно верила в числа и любила вычитать двадцать четыре из пятидесяти семи, чтобы понять, какое значение может иметь для нее получающаяся цифра «тридцать три». При этом приходила к следующим выводам:

1) Она может выйти замуж в тридцать три года.

2) Развестись в тридцать три.

3) Сойти с ума в тридцать три (Боже мой, это шизофрения).

4) Умереть (по таинственной и непонятной причине) в тридцать три.

5) Переехать на Тридцать третью улицу.

6) Родить шестерых детей (три плюс три).

7) Родить девятерых детей (три умножить на три).

8) Не иметь детей (три минус три).

Симона никогда не прибавляла двадцать четыре к пятидесяти семи, потому что вряд ли цифра «восемьдесят один» будет как-то влиять на ее жизнь. Она, точно, не доживет до восьмидесяти одного года и наверняка не переедет на Восемьдесят первую улицу.

Хотя и знала, что восточные восьмидесятые улицы более оживленны, чем Йорквиль, Симона не могла не думать о том, что там большая немецкая колония, а поскольку она была настоящей француженкой, то ей претило все, что хоть отдаленно напоминало о немцах.

Психолог, который как-то вошел в ее жизнь вместе с новым платьем в руках, однажды повел ее на ужин в баварский ресторан, и одни названия немецких вин вызывали у нее тошноту еще неделю.

Квартира Симоны на Пятьдесят седьмой улице была крошечной и дешевой. Мистер Льюис, владелец недорогого мехового магазина внизу, рассказал, что в этой квартире так долго жили две сестры, что одна умерла от старости на руках у другой. Горе заставило уехать оставшуюся в живых сестру, и Симона понимала, почему она это сделала. В такой маленькой квартире не убежать от воспоминаний.

Уезжая, женщина оставила всю мебель, так что Симоне достались две кровати, два бюро желто-лимонного цвета, стоящие в ногах кровати, обшарпанный стол и два разбитых стула, а также два старых пуфика с выцветшими изображениями иностранных машин.

Узкая кухня рядом с гостиной была оклеена обоями с зелеными, оранжевыми и розовыми цветами, напоминающими картины Гогена. Настоящей плиты с духовкой не было. Еду можно было разогреть только на горелках. Когда Симона приехала смотреть квартиру, это огорчило ее больше всего. Как она сможет разогреть готовые обеды без плиты?

– Не стоит огорчаться, – сказал ей агент. – Можно заказать еду на дом.

– И они принесут только суп и яблочный пирог, – грустно заметила Симона.

И все-таки арендовала квартиру. Кровати были необычные, располагались друг над другом, и она воображала, что находится в каюте корабля, плывущего в Рио, Остерсунд или Мозамбик, в одно из подобных экзотичных мест. Пожив немного в этой квартире, Симона придумала, как ей разогревать ее любимые готовые обеды. Все оказалось очень просто. Кладешь их в кастрюлю, накрываешь крышкой и включаешь газ. Конечно, в духовке они разогрелись бы лучше, потому что сейчас в картофельном пюре оказывались холодные куски, зато в такие минуты Симона могла мечтать о снежной вершине за окном, и эти фантазии делали холодную пищу обычным неудобством в путешествии.

Прошло уже шесть месяцев после переезда. Симона пережила жаркое лето без кондиционера или хотя бы вентилятора, а теперь, в январе, храбро сражалась с плохим отоплением. Первое, что делала, придя с работы, – это быстро залезала в ванну. Если замешкаться, то другие жильцы забирали горячую воду и, значит, до следующего утра она не могла принять даже душ. Засыпать в холодной постели было настоящим испытанием, и Симона старалась успеть согреться в ванне.

Ложиться спать было скорее необходимостью, чем желанием или потребностью. В десять вечера от радиатора в комнате исходил ледяной холод. И тогда Симона надевала две теплые ночные рубашки, запрыгивала в кровать, закутывалась в одеяло и начинала мечтать о весне. Чтобы согреться, накидывала поверх одеяла все пальто и куртки, которые у нее были. Она была благодарна Чу-Чу, ее карликовому пуделю, укладывающемуся рядом и всю ночь дышавшему ей в шею.

Недавно Симона сообразила, что напрасно спала на нижней кровати. Наверху было гораздо теплее. По вечерам она выпивала чашку горячего шоколада (иногда разбавленного недорогим бренди), брала Чу-Чу на руки и вскарабкивалась по лестнице на кровать под потолком. И пока уличный шум не убаюкивал ее под одеялом, пальто и куртками, Симона прижимала к себе свою собачку.

Перед сном ужасно было думать, что придется встать среди ночи и идти в туалет. Если это случалось, она изо всех сил пыталась сдержать себя. Симона содрогалась от одной только мысли, что надо вылезти из постели, спуститься по лестнице и идти в ледяную ванную с замерзшими окнами. Иногда ей все-таки удавалось заснуть снова, иногда она лежала без сна и сдерживала себя. Но вот случилось самое худшее. Она обмочилась во сне. К счастью, под простыней была толстая байковая подстилка, иначе промок бы матрац. Ей пришлось встать среди ночи, перестелить постель и бросить мокрую простыню в ванну. После этого случая она перестала сдерживать себя и вставала, как бы холодно ни было, сколько бы ни было времени, как бы ни велико было желание поспать. Может, на свете есть вещи и похолоднее, чем мокрая простыня, но Симона от всей души надеялась, что этого она не узнает.

Когда наступало утро, Симона ощущала, что ей чудесным образом дарован еще один день. Звенел будильник, начинала шуметь паровая батарея. Она вздыхала и мчалась на кухню заварить цветочный чай, который покупала в соседнем магазине. Пока вода закипала, она кормила Чу-Чу очередными мерзкими собачьими консервами, стараясь не смотреть на миску, чтобы не стошнило. Ее всегда удивляло, что Чу-Чу дочиста вылизывал миску, поднимался на задние лапки, будто ожидая награды, а затем мчался к двери в ожидании прогулки.

Пес был неисправимым оптимистом. Может, так, а может, он просто идиот. Или и то и другое вместе. Он ничему не научился. Торчал у двери, яростно виляя обрубком хвоста и поблескивая глазами-пуговками, хотя опыт показывал, что раньше чем через час его не выведут. Иногда Симона поясняла ему:

– Глупый пес, ты хочешь, чтобы я вышла на улицу в двух ночных рубашках и носках?

Энергичные движения головы показывали, что Чу-Чу считает это абсолютно нормальной вещью. Тогда Симона сжимала ему голову, трясла ее и кричала:

– А-а-а! Псина! А-а-а! Глупышка!

Единственным результатом этого была эрекция у Чу-Чу.

– Как я всех привлекаю, – однажды с отвращением обратилась Симона к гогеновским обоям на кухне, после того как раздавила таракана дном кастрюли. К тому времени вода в кастрюльке почти закипела, и она налила ее в любимую крошечную чашечку. Симона была убеждена, что где-то поблизости какая-нибудь американка получает такое же удовольствие от своего лиможского фарфорового сервиза. Прожив некоторое время в Соединенных Штатах, она поняла, как часто необычное для одного человека является повседневностью для другого.

Но, как бы там ни было, день начался. Вечный калейдоскоп. А по-другому бывает? Симона не позволяла себе слишком задумываться над этим, она вообще не любила думать (мысли, умозаключения, зачем они вообще нужны? Она не понимала). Нет, важно быстро одеться, подкрасить глаза, грим, крем, родинка, блестящие тени, вот так, теперь волосы. Волосы! Иногда из-за них Симоне хотелось умереть. Можно этому поверить? И, однако, это правда. Когда-нибудь она удавится из-за волос. Приговор был суров: у ее волос не было стержня.

– Слишком мягкие, – сказал парикмахер в «Ритце», глядя на флакон с выпрямляющим волосы шампунем. – Слишком мягкие и недостаточно упругие, моя дорогая мадемуазель. Сочувствую.

Струящиеся волосы (Симона придумала это слово? Она презирала его). Это мертвые французские волосы.

– А можно подкладывать волосы моей матери? – спросила Симона у кассирши, подсчитывавшей доходы от человеческих голов.

Кассирша бесстрастно изучала ее подведенными фиолетовыми тенями глазами, а потом сказала:

– Вы можете приподнять их, если подложите шиньон.

Симоне было неприятно носить чужие волосы (даже если это волосы ее матери), она отчасти ощущала себя Офелией, но все же носила шиньон почти каждый день. Даже научилась быстро проделывать эту постыдную операцию над бедной своей головушкой. Сначала она брала прядь светло-каштановых волос справа впереди, пришпиливала ее, затем пришпиливала две пряди чуть дальше, создавая основу, а потом гребнем прикрепляла к пряди сам шиньон. Затем расчесывала свои волосы, чтобы скрыть границу между собственными волосами и волосами матери. Порядок. Новая, сильная, здоровая, волнистая, яркая, светло-каштановая голова Симоны готова, и всего за сто пятьдесят долларов, которые пришлось заплатить.

Чу-Чу считал шиньон игрушкой. Он любил кусать его.

Настанет черед рабочего платья без лифа. На самом деле это была униформа. У Симоны было три платья, и все они одинаковые: без рукавов, черные, без украшений, с маленьким разрезом сзади. В демонстрационном зале униформу иногда приходилось снимать, когда показывали южноафриканские каракулевые полупальто, например, или эфиопские куртки для мотоциклов. Поэтому униформа должна была легко и быстро сниматься, чтобы можно было тут же перейти к демонстрации натуральных шуб или домашних халатов. Оказывается, меховых изделий – великое множество, как обнаружила Симона, когда около года назад пришла работать в «Мини-Ферс инкорпорейтид».

Я – модель.

Но только выйдя на Пятьдесят седьмую улицу прогулять собаку, Симона вспомнила, кто она. Проходя мимо всех этих роскошных магазинов и банков, она уже не была описавшейся в постели девушкой, которая носит фальшивые волосы, у которой нет денег, нет машины, нет честолюбия, нет мужа, нет приятеля, нет любовника, которая в любой момент готова покончить с собой, которая спит в двух байковых рубашках, которая так красива. Красива? Да. Подумать только, вчера вечером она об этом чуть не позабыла. Один взгляд на витрину «Пляс Элегант» (антиквариат, детские товары) напомнил ей ее же внешность. Чудная девушка в хорошей одежде, сумочка от «Гуччи». Это все – ОНА. Великолепная, восхитительная незнакомка ведет маленькую собачку на поводке «Б.Олтман». Она наклонилась и скромно поцеловала свое отражение. Стекло было холодным.

Симона никогда не смотрела, как Чу-Чу справляет свои надобности.

– Да, – объясняла она другим, – когда Чу-Чу справляет нужду, я отворачиваюсь и думаю о Панаме. Почему о Панаме? Потому что там, должно быть, очень неприятно.

На самом деле она думала об Антибах.

Мистер Льюис по-прежнему торговал норковыми и соболиными боа по двадцать девять и шестьдесят девять долларов, а почтальона она считала двойным агентом. Симона подозревала, что при доставке почты он ловко снимал отпечатки пальцев с ящиков. Где-нибудь в Москве некто знал все извивы кожи на ее пальце. Это не так сильно волновало, как тот факт, что ее журнал «Эль» приходил помятым и предварительно просмотренным (если не прочитанным) почтовыми служащими, у которых не хватало желания и сил быть двойными агентами. Она даже восхищалась мужеством и нахальством почтальона. Ее отец был своего рода шпионом в годы войны, младшим агентом, и все равно его расстреляли. Мать говаривала: «Его схватили и расстреляли боши, когда тебе был всего годик». Кажется, он прятал фотоаппарат в рыбацких сетях и фотографировал немецкие укрепления на побережье в Нормандии. Потом передавал фото местному почтальону, и это, как оказалось, привело его к гибели. С тех пор Симона всегда была осторожна с почтальонами, и она задумывалась, что будет с этим, когда его поймает расторопный американский агент и найдет коллекцию отпечатков пальцев. Симона почти не помнила войны. Она была слишком мала. Однажды в холле ночевал какой-то немецкий офицер. Он был очень вежлив. Хвалил «Кальвадос». Считал «Понт Лэвек» прекрасным сыром. Он очень любил французов. К сожалению, время от времени мы вынуждены были убивать их.

Почтальона звали мистер Сэлинджер, но он не имел отношения к знаменитому писателю. По крайней мере, он так говорил. Раздумывая о его шпионской деятельности, Симона как-то подумала, что он может быть самим Сэлинджером, который собирает материал для новой книги. А почему бы и нет? Как рассказывал ее единственный друг из литературных кругов Эдвин Куберстейн, никто не знает, как выглядит этот сукин сын, потому что он запрещает себя фотографировать. Прячется на чердаке где-то в Новой Англии и питается гвоздями. В те дни, когда не доставляет почту на Пятьдесят седьмой улице. Несколько дней тому назад он вручил Симоне крошечный белый конверт, когда она возвращалась домой после утренней прогулки с собакой.

– Это все, что у вас есть для меня? – спросила она.

– К сожалению, да, мисс Ласситье.

– Фрэнни и Зуи.

– Извините, не понял.

Симона пронзила его испытующим взглядом. К ее разочарованию, он был искренне озадачен. Может, и в самом деле был не тем, за кого себя выдавал. Просто старым почтальоном (на самом деле он был довольно молод). Служащим. Преданным работником службы Соединенных Штатов с толстыми ногами, который, как и все почтальоны, вечно крутился на углу рынка Эпсом.

– Похоже на приглашение.

– Что похоже? – спросила Симона, размышляя, делал ли он пластическую операцию.

– Ваше письмо.

– О, меня сейчас мало куда приглашают, мистер Сэлинджер.

– Такую красивую девушку? Готов поспорить, у вас куча приглашений.

– Честно говоря, нет.

– Я спорю, что вы ходите на вечеринки и дискотеки каждый вечер.

– Передайте привет семейству Гласс.

– Я не доставляю им почту. Это участок Рейли.

Когда Симона поднялась наверх и сняла с Чу-Чу ошейник и поводок, она вскрыла конверт. В нем и в самом деле было приглашение. На первой страничке крупными буквами было написано: «Вечеринка». На бледно-розовом фоне нарисованы бокалы и бутылки. На обороте надпись гласила:

«Дата – среда, 21 января.

Время – после 20 часов.

Место: 38-я Восточная улица, квартира 7-Джей».

Подписано оно было бывшей соседкой по квартире Анитой, а внизу дописано от руки: «Приходи. Будет прорва мужиков». Симона не знала, что значит «прорва», и знала, что Анита так и предполагала, Это было в стиле мисс Норформс: показать свое превосходство, употребив какое-нибудь необычное слово. Когда они жили вместе, Анита обычно каждую неделю запоминала одно новое слово. Она утверждала, что это помогает ей в работе. Анита была стюардессой, у нее были чутье на слова и страсть к шампанскому.

– Я хренею от шампанского, – заявила она однажды Симоне.

– Это твое новое еженедельное слово?

– Да, это значит: люблю, нравится, обожаю.

От чего по-настоящему хренела Анита, так это от любого неженатого мужчины, поднимающегося по трапу с кейсом в одной руке и с «Уолл Стрит Джорнэл» в другой. Симона не виделась с Анитой несколько месяцев и удивилась, что заставило ее устроить вечеринку. Ясно, что каким-то непонятным образом причиной стал какой-то мужчина. Поэтому умирала от желания узнать, насколько у Аниты это серьезно.

Симона в жизни не видела девушки, которая так отчаянно хотела бы замуж, как Анита, и ее поражало, что подруге до сих пор не удалось достичь единственной цели в жизни. Она так усердно этим занималась, что, наверное, просто отпугивала всех. Ее мания пугала Симону и стала причиной их разъезда из совместно снимаемой квартиры. Анита вечно бегала в магазин «Гинори» в поисках венецианского стекла, серебряной посуды и севрского фарфора для своего будущего дома. После этого она возвращалась в двухкомнатную квартиру на Мюррей Хилл и в мельчайших подробностях описывала Симоне предстоящие покупки.

Другим излюбленным место Аниты был мебельный отдел магазина «Блумингдейл». Однажды она уговорила Симону пойти туда. Продавец назвал Аниту «миссис Шулер», при этом Анита крепко сжала руку Симоны. Потом объяснила, что тебя лучше обслуживают, если ты замужем.

– Это повышает твой вес в глазах продавцов, – сказала она Симоне. – Ты видела эту копию старинного орехового бюро с инкрустациями?

– Откуда ты все это узнала?

– Я изучаю стиль восемнадцатого века, – ответила Анита. – У меня будет спальня из такой мебели.

Вскоре Симону начало тошнить от всего этого. Анита стала превращаться в каталог мебели и обстановки.

– Вчера я видела чудные часы для камина. Циферблат паршивый, зато цифры из золота. Тебе не кажется, что он очень подойдет к моей квартире?

При этом они продолжали есть консервированные продукты и мучились мыслью о предстоящей плате за квартиру. Поскольку квартиру сняла Анита, Симона заявила, что она переезжает. Они расстались по-дружески. В последний момент Анита признала, что это к лучшему, потому что Чу-Чу действовал ей на нервы.

– Единственное животное, которое мне нравится, это статуя льва Родена. Я видела его в Остертаге, и он стоял на мраморном постаменте.

Симона обрадовалась собственному дому и возможности не выслушивать от Аниты дотошные описания бронзы Доре. Бедная Анита. Конечно, трудно поумнеть, если ты росла в Кливленде, штат Огайо, да еще при этом твой отец приехал из Франкфурта и был мясником.

Случались вечера, когда Симона не ложилась спать в двух фланелевых рубашках в десять часов вечера. Это были вечера, которые она проводила в чужих постелях или шла на дискотеку в хлопчатобумажном платье, украшенном цветами из простой ткани, которые она потом бросала в стиральную машину (у нее было тайное желание выйти замуж за мужчину, сделанного из туалетной бумаги, в платье из туалетной бумаги и провести медовый месяц на Луне). Это были вечера, когда Симона мечтала о подпольном кино, вечера, когда у нее были встречи-коктейли, обеденные встречи, встречи на ужин, встречи на очень поздний ужин, и тогда она носилась в центр города, на окраины города, в город секса, город наготы, в город извращений (любопытные все-таки встречаются пенисы у мужчин). Она танцевала, стонала, пила, ездила на мотоциклах, курила, кричала и никогда не сдавалась.

– Нет, – часто говорила Симона мужчине в самом начале. – Ничего не будет.

Эта привычка была похожа на отказ некоторых людей пить мартини.

В постели не было ничего, чего она не могла бы сделать, если мужчина мог ее как-то развеселить. Однажды позволила одному программисту трахнуть себя в зад обычной сосиской от хот-дога. Потом они сварили сосиску и съели. Неплохо на вкус. Только горчица нужна.

Мужчины творили с ней странные вещи. И она вела себя не менее странно. Однажды ее подцепил мужчина в Центральном парке и пригласил к себе выпить. Он жил неподалеку. Через шесть дней наконец-то выпустил ее похудевшей на шесть фунтов. Это было не так уж и ужасно, гораздо лучше, чем могло бы быть, но она считала, что не стоит тратить на такие вещи столько своей жизни. Это как-то оскорбляет. А он не останавливался. Она говорила ему, что у него нет воображения, но ему было плевать, он от этого только сатанел. Наконец Симона сдалась и спросила, не могла бы она почитать книжку, чтобы немного отвлечься. Он согласился, но, к несчастью, он любил только одного писателя: Дж. Сэлинджера. Да, это было поводом для знакомства с ее первым другом из литературных кругов, Эдвином Куберстейном, и романами Сэлинджера.

В другой раз она улеглась с помощником дантиста, который называл ее «малышкой» и при этом заикался. По ночам он должен был говорить: «П-п-п-поц-ц-це-л-у-уй меня, м-м-малыш-ка. Я к-к-конч-ч-чаю». Негритянский певец, который на пару недель отвез ее на солнышко на Сент-Мартин, а там все время заставлял торчать в душевой кабинке и дрочить его. Греческий бизнесмен по имени Стамос, от которого воняло, увлекался зубными электрощетками. Экономист, оравший по ночам.

Все это печально. Симоне стало скучно, и она перестала спать с каждым встречным. Ей было неприятно выкраивать деньги на противозачаточные таблетки, когда вела такую целомудренную жизнь, но, поскольку жизнь могла измениться в любую минуту, она продолжала глотать бело-розовые пуговички каждое утро. При этом размышляла, кто же сумеет прервать это самовоздержание. Она устала от безумцев. Ей хотелось встретить красивого нормального нейрохирурга, а не мужика в гавайской рубашке, который хотел разодрать ей влагалище…

Такой же калейдоскоп ждал ее в «Мини-Ферс инкорпорейтид» на Седьмой авеню, и чтобы отвлечься от бессмысленной жизни вокруг, она задумалась над тем, в чем пойти на вечеринку к Аните. В промежутке между демонстрацией кротового манто для покупателя из Атланты и получением контактных линз для мистера Свернса Симона решила, что наденет коричневое с белым мини-платье с меховой опушкой (до сих пор еще не оплаченное), ничего под ним, только чулки, чтобы не замерзнуть. В окне рядом с офтальмологом была фотография очаровательной брюнетки в персидской каракулевой шубке. На нее восхищенно смотрел мужчина. Надпись внизу гласила: «Мужчины обращают внимание на девушку в персидском каракуле».

В демонстрационном зале, когда она туда вернулась, была обычная смертная тоска. Покупатель из Атланты хотел, чтобы ему показали что-нибудь из аргентинской пятнистой кошки.

И вот в девять тридцать вечера, приняв душ (да, Господи, я теперь чиста!), Симона пристегнула к сетчатым чулкам четыре подвязки от пояса телесного цвета и задумалась, не слишком ли поздно начинать жизнь с нормальным мужчиной. На ее памяти таких вообще не встречалось. Осталась ли возможность? Постой-ка. А тот женатый торговец из Кэмдена? Он был относительно… но тут она вспомнила его привычку звонить по воскресеньям и, пуская слюну в трубку, просить описать ее белье. Сначала тебя одурачивают. И чем святее они кажутся вначале, тем омерзительнее оказываются потом. Как тот инженер по электронике, который любил смотреть, как она трахает себя свечкой. Симона даже была не очень против, но любая свеча казалась ему маленькой. А она еще и боялась момента, когда он зажигал свечу с другого конца и с восторгом наблюдал, как горячий воск капает на самые интимные места.

У нее не было оснований полагать, что те, кого встретит на вечеринке у Аниты, будут лучше предыдущих засранцев. И все же не оставляла надежды. Даже не осознавая этого, она полагалась на тихого, серьезного вида студента антропологии, который жил с пожилой матерью.

– Может ли изучение культур других народов помочь нам понять наше общество, его проблемы и перспективы? – мог он спросить вскоре после соития, вперив в нее взгляд сквозь очки. А когда они занимались любовью, это было неземное блаженство, два тела парили над грубой реальностью, которую оба презирали.

Уже девять тридцать. Симона щедро опрыскалась спреем, сунула Чу-Чу в коричневую сумку и пошла в «Русский чайный дом» на другой стороне улицы.

– Мы идем на вечеринку, – сказала Симона, – но еще рановато. Будьте добры мне бренди «Александр».

Она заметила мужчину, сидевшего неподалеку. Ему было за пятьдесят, с бородкой, в расстегнутой рубашке и куртке «сафари».

– Вечеринка, – сказал он. – Как странно.

Когда Симона не ответила, он спросил, не живет ли она по соседству, и прежде чем успела ответить, добавил, что так и должно быть, потому что это единственное культурное заведение во всем Нью-Йорке. Между ними был пустой стул, и мужчина сел на него.

– Почему бы вам не пригласить и меня на вечеринку? – спросил он. – Вы могли бы уложить меня в сумку вместе с этим маленьким чудовищем. Между прочим, дорогая, левые ресницы у вас загнулись.

– Они приклеены.

– Такой уж клей, дорогая.

Он не понравился Симоне. Наверное, фанатик атлетизма, часто дышит затхлым воздухом залов, который так вреден для его слабых легких. Она быстро допила бренди и расплатилась.

– Мы можем пойти ко мне, и я исполню вам мою сонату.

На своем хилом члене, это точно.

– Мне эта идея не нравится, – сказала Симона. – При ваших больных легких.

Очутившись на улице, она поймала такси и назвала адрес Аниты. Вечеринка уже должна быть в полном разгаре. Забавно, знакома ли она хоть с кем-то из мужчин? Забавно, будет ли хоть кто-то из них интересен ей? И забавно, заинтересует ли кого-то она?

– Осторожно, мудак! – завопил шофер на пьяного пешехода.

Симона откинулась на холодную спинку сиденья, когда такси ехало по Пятой авеню, и задумалась, будет ли хоть один из мужчин (которых созвала пышнотелая Анита), хоть один, хоть чуть-чуть, пусть даже до омерзения, но НОРМАЛЬНЫМ?

Когда три дня тому назад муж Беверли Нортроп сказал ей, что он пригласил своего издателя на ужин в среду вечером, Беверли ответила:

– О дорогой, неужели снова жареные ребрышки и картофель?

– Нет, дорогая, – сказал Питер. – У Тони очень разнообразные вкусы. У тебя потрясающая возможность проявить себя, приготовив какое-нибудь экзотическое блюдо. И все равно ты его не удивишь. Тони долго жил во Флоренции. Сама понимаешь. Жуткий сноб.

Беверли подумала о том, как смешно прозвучало в устах Питера последнее замечание. Ведь он, когда его вызвали на ковер за еретические высказывания в адрес настоятеля собора, твердо заявил:

– Я должен поправить вас, доктор Фримонт. У меня не совсем нет веры.

– Ладно, – ответил доктор Фримонт, – тогда расскажите нам, во что вы верите.

– С удовольствием, сэр. В Гарвард и мою семью.

Тогда Беверли решила, что это очень мило со стороны Питера. Но это было два года тому назад, до того, как родился Питер-младший, до того, как их дочь превратилась в маленькое чудовище, до того, как Питер стал работать у Тони Эллиота. Если бы доктор Фримонт задал тот же вопрос сегодня, Беверли не знала бы, что ответит Питер. Его подлинные мысли. Питер так сильно изменился за последние пару лет, что Беверли иногда думала, что совсем не знает его, что он так не похож на застенчивого студента, в которого она влюбилась, заканчивая университет Уэллесли.

Беверли никогда бы не полюбила Питера, если бы встретила его в Солт Лейк Сити. Она представить себе не могла Питера в Солт Лейк Сити, хотя он дважды там побывал: впервые – на их свадьбе, а во второй раз – на похоронах ее отца. Беверли вспомнила, как провела его по стране мормонов. Как он стоял на площади Храма перед памятником чайке (единственный в мире памятник птице) и, прищурившись, смотрел на него таким восточным взглядом. Да, Питер принадлежал Востоку, а Восток был чужд ей. Даже сейчас, прожив с ним одиннадцать лет, Беверли ощущала себя абсолютно чужой в этой квартире на этой бесцветной земле и часто жалела, что отец не разрешил ей учиться в университете Юта, совсем близко от дома, близко от всего, что она любила. Он тогда сказал, что ей нужно расширять горизонты, нужно ехать на Восток, покинуть матку и выйти в большой мир. Потому что и она была застенчива.

В Уэллесли Беверли жила в Башне, девушка в Восточной Башне, которая влюбилась в парня с верхних этажей Бек Холла. Через несколько лет, рожая дочь, когда Беверли корчилась и стонала в госпитале Минеоды, по некоторым причинам (без всяких причин, по любой причине) она сообразила в промежутках между схватками, что полюбила и вышла замуж за Питера Беннета Нортропа III из Бруклина, штат Массачусетс, точно так же, как француженка, которая впервые приехала в Штаты и полюбила американца от чувства одиночества и легкого привкуса экзотики.

Экзотичным был и вскоре купленный дом, пятнадцатикомнатный замок в стиле Тюдоров в районе Гарден Сити. Эта покупка была бессмысленной.

Правда же, бессмысленной, мама? (Писала Беверли матери в тот день, когда Питер подписал бесконечные бумаги о владении недвижимостью.) У нас теперь есть наше собственное пристанище, набитое башенками, шпилями, карнизами, цветными стеклами, тяжелыми дверями. Есть даже прекрасная разноцветная шиферная крыша, по которой мне хочется скатиться, но Питер не позволяет, говоря, что я сломаю шею. Дом слишком элегантен для нас, как сказала я Питеру, но он не послушался. Утверждает, что нам он подходит, потому что стоит девяносто тысяч долларов, и мы должны жить именно в таком доме, потому, черт подери, что можем себе это позволить, дорогая девочка (как он не слишком часто меня называет), ведь мы же до опупения БОГАТЫ.

Ее мать никогда не любила Питера, а мать не была мормонкой. Ее отцу Питер не очень нравился, а он был плохим мормоном (пьяным, обкуренным, редко Молившимся). Он резким вибрирующим голосом здоровался с незнакомцами на улицах с таким чувством превосходства, какого никогда не встретишь на Востоке. Питер был не самым приятным человеком в мире: слишком нетерпимым ко многому и, что еще хуже, даже не старался скрыть своей нетерпимости. Но в то же время он был еще и застенчив. А этого не хватало очень многим людям. Они бы простили его, часто думала Беверли, если бы знали, как трудно жить ему в мире. В этом была суть их связи, их общая беда, их общее сокровище: драгоценная, нерушимая, постоянная робость. Она была их убежищем и крепостью.

Медовый месяц они провели в Париже, и Питер был застенчив в отеле «Ланкастер». Потом поехали в Канны, и он был застенчив в отеле «Карлтон», что не помешало им стать модными отдыхающими. Он в белом пиджаке, она в белом платье, оба загоревшие до цвета кофе с молоком. Потом они жили в другом «Карлтоне», в другом городе и в другой стране: в Аликанте, на юго-восточном побережье Испании, где пили росадо и ушли из цирка в разгар боя быков… Это была идея Питера. Беверли было все равно, но ее интересовало, почему он считал важным уйти именно в эту минуту. Это был не самый интересный момент. Матадор готовился вонзить бандерильи в быка, и для большинства зрителей это было самым главным. В движении, которым матадор изгибал тело и уклонялся от атаки быка, была какая-то птичья грация, и это резкое движение, думала Беверли, было красивым, особенно красивым благодаря ярко-зеленому костюму, тесному, как вторая кожа. Но Питер взял ее под руку и сказал: «Vamonos». Идем. Единственное испанское слово, которое он знал.

Назад к карточке книги "Безумные дамочки"

itexts.net