Текст книги "Редкая драгоценность (СИ)". Книги драгоценность


Читать Драгоценность - Эвинг Эми - Страница 1

Эми Эвинг

Драгоценность

Amy Ewing JEWEL

Печатается с разрешения литературных агентств InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency

Оформление серии Екатерины Климовой

Copyright © 2014 by Amy Ewing

1

Сегодня последний день, когда меня еще можно называть Вайолет Ластинг [1].

На улицах Болота в это раннее утро тихо, слышно только, как монотонно цокает копытами трудяга-осел да позвякивают стеклянные бутылки с молоком в тележке разносчика. Я вылезаю из-под одеяла и накидываю поверх ночной рубашки халат. Халат перешел ко мне от матери – темно-синий, вытертый на локтях. Когда-то он висел на мне мешком, длинные рукава закрывали даже кончики пальцев, а подол волочился по полу. За последние несколько лет я доросла до него, и теперь он сидит на мне так же, как когда-то на ней. Я его обожаю. Это одна из немногих вещей, которые мне разрешили привезти с собой в Южные Ворота. Мне повезло – я смогла захватить все, чем особенно дорожила. В трех других инкубаторах порядки куда строже; в Северных Воротах личные вещи и вовсе под запретом.

Я прижимаюсь лицом к чугунным решеткам на окне – витые, они сплетены в форму роз, как будто этот милый узор может скрыть их истинное предназначение.

Грязные улицы Болота отсвечивают тусклым золотом в лучах утреннего солнца, и кажется, что они и впрямь вымощены благородным металлом. Улицы и дали название этой местности – Болото. Весь камень, бетон и асфальт свезли в богатые округа города, Болоту осталась вязкая бурая грязь, пахнущая солончаками и серой.

Волнение трепещет в моей груди. Сегодня, впервые за четыре года, я увижусь со своей семьей. Мамой, Охром и маленькой Хэзел. Хотя она уже, наверное, и не такая маленькая. Ждут ли они этой встречи? А вдруг я стала для них чужой? Изменилась ли я? Не уверена, что помню, какой была прежде. Что, если они даже не узнают меня?

Беспокойство нарастает во мне, пока солнце медленно встает над Великой стеной, что маячит вдали. Стена опоясывает Одинокий город, защищая нас от натиска свирепого океана. Так мы чувствуем себя в безопасности. Я люблю наблюдать восход солнца, гораздо больше, чем закат. Есть что-то волнующее в том, как мир пробуждается к жизни во всем своем многоцветье. Это обнадеживает. Я рада, что вижу этот рассвет, вижу, как сквозь полотно розовых и лавандовых небес пробиваются красно-золотистые лучи. Я спрашиваю себя, смогу ли наблюдать за рассветами, когда начнется моя новая жизнь в Жемчужине.

Иногда я жалею, что родилась суррогатом.

Когда за мной приходит Пейшенс, я, все еще в халате, лежу на кровати, свернувшись калачиком, стараясь запомнить свою комнату. Запоминать особо нечего: лишь маленькую кровать, шкаф и потускневший от времени деревянный комод. В углу стоит моя виолончель. На комоде ваза с цветами – их меняют через день, – расческа, ленты для волос и старая цепочка с обручальным кольцом моего отца. Мама заставила меня взять ее после того, как врачи поставили мне диагноз. А потом за мной пришли ратники.

Интересно, скучает ли она по кольцу до сих пор? Скучает ли по мне так же, как я скучаю по ней? Тугой узел затягивается у меня в животе.

Моя комната почти не изменилась за эти четыре года. Никаких картин. Ни одного зеркала. В инкубаторах зеркала запрещены. Единственное, что появилось в комнате – это моя виолончель. Вернее, она не моя, а принадлежит инкубатору Южных Ворот. Кому она достанется после меня? Странно, но, какой бы унылой и безликой ни была моя комнатка, я, наверное, буду скучать по ней.

–?Как ты, дорогуша? – спрашивает Пейшенс. Для нее мы все «дорогуши», «милые», «ангелы». Она как будто боится называть нас по имени. Может быть, просто не хочет привязываться к своим подопечным. Пейшенс уже давно служит старшей смотрительницей Южных Ворот. Сотни девушек прошли через эту комнату на ее веку.

–?Все хорошо. – Приходится лгать. Не стану же я рассказывать, что чувствую на самом деле. Как будто кожа зудит изнутри, и самые темные, глубокие части меня наливаются тяжестью.

Она оглядывает меня с головы до ног и поджимает губы. По лицу этой пухленькой женщины с сединой в жидких волосах так легко все прочитать, и я уже знаю, что она сейчас скажет.

–?Ты уверена, что хочешь надеть именно это?

Я киваю, поглаживая пальцами мягкую ткань халата, и спрыгиваю с кровати. У суррогатов свои привилегии. Мы можем сами выбирать одежду, питаться чем угодно, спать вволю по выходным. Мы получаем образование. Хорошее образование. У нас всегда свежая еда и вода, всегда есть электричество, и мы не должны работать. Мы не знаем, что такое бедность, и нам обещают еще больше всего, когда мы начнем жить в Жемчужине.

Кроме свободы. Об этом никто даже не заикается.

Качая головой, Пейшенс торопливо выходит из комнаты, и я следую за ней. Залы инкубатора Южных Ворот отделаны тиком и розовым деревом; на стенах развешаны картины – не изображая ничего реального, они служат лишь цветовыми пятнами. Все двери похожи одна на другую, но я точно знаю, в какую мы сейчас зайдем. Пейшенс будит по утрам в исключительных случаях: если предстоит осмотр у врача, или что-то случилось, или наступает День Расплаты. Кроме меня только одна девушка с нашего этажа завтра идет на Аукцион. Моя лучшая подруга. Рейвен.

Дверь ее комнаты открыта, а Рейвен уже одета – на ней светло-коричневые брюки с высокой талией и белый пуловер с V-образным вырезом. Не знаю, насколько она краше меня, потому что за четыре года я ни разу не видела своего отражения в зеркале. Но одно могу сказать наверняка: она одна из самых красивых суррогатов в нашем инкубаторе. У нас обеих черные волосы, но у Рейвен они коротко подстриженные, прямые и сияющие, а мои ниспадают волнами по спине. Ее кожа цвета карамели, и миндалевидные глаза, такие же темные, как волосы, выделяются на идеальном овале лица. Она выше меня ростом, а это о многом говорит. У меня кожа цвета слоновой кости и резко контрастирует с волосами, а глаза у меня цвета фиалки. Это я могу сказать и без зеркала. Из-за цвета глаз меня и назвали Вайолет.

–?Ну что, день истины? – Рейвен выходит нам навстречу. – Ты по этому случаю так нарядилась?

Я оставляю ее колкость без ответа.

–?День истины будет завтра.

–?Да, но завтра мы уже не сможем выбирать себе наряды. Как и послезавтра. И… вообще никогда. – Она заправляет волосы за уши. – Надеюсь, тот, кто меня купит, разрешит мне носить брюки.

–?Боюсь, твои надежды напрасны, дорогуша, – говорит Пейшенс.

Я вынуждена с ней согласиться. Насколько мне известно, Жемчужина – это не то место, где женщины носят брюки, если только ты не служанка, которую держат на самой черной работе. Но даже если нас продадут в семьи торговцев из Банка, скорее всего, мы будем вынуждены носить только платья.

Одинокий Город поделен на пять округов, и каждый огорожен своей стеной. Все округа, за исключением Болота, носят названия, связанные с каким-то ремеслом. Болото – беднейший округ, окраина. Промышленности у нас нет, здесь живут рабочие, которые трудятся в других округах. Четвертый округ – Ферма, где выращивают и производят еду. В округе Смог расположены все заводы и фабрики. Во втором округе – Банке – торговцы держат свои магазины. И, наконец, сердце города – Жемчужина, где живут королевские особы. И куда послезавтра переселяемся мы с Рейвен.

Следом за Пейшенс мы спускаемся по широкой деревянной лестнице. Снизу поднимаются запахи кухни, и я улавливаю ароматы свежего хлеба и корицы. Они напоминают мне о сладких булочках, которые мама пекла на мой день рождения – такую роскошь мы могли себе позволить очень редко. Сейчас я ем их, когда захочу, только вот вкус у них совсем не тот.

Мы проходим мимо классной комнаты – дверь открыта, и я замираю на мгновение и наблюдаю. Девочки в классе совсем юные, лет по одиннадцать-двенадцать. Новенькие. Как я была когда-то. Давным-давно, когда заклинание было всего лишь словом, и еще никто не объяснил мне, что я особенная, как и все суррогаты. Что благодаря какой-то генетической причуде мы призваны служить королям.

online-knigi.com

Читать онлайн книгу Драгоценность - Эми Эвинг бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Назад к карточке книги

Эми ЭвингДрагоценность

Amy Ewing JEWEL

Печатается с разрешения литературных агентств InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency

Оформление серии Екатерины Климовой

Copyright © 2014 by Amy Ewing

1

Сегодня последний день, когда меня еще можно называть Вайолет Ластинг1   Многие имена в романе – «говорящие». См. список основных имен в конце книги.

[Закрыть].

На улицах Болота в это раннее утро тихо, слышно только, как монотонно цокает копытами трудяга-осел да позвякивают стеклянные бутылки с молоком в тележке разносчика. Я вылезаю из-под одеяла и накидываю поверх ночной рубашки халат. Халат перешел ко мне от матери – темно-синий, вытертый на локтях. Когда-то он висел на мне мешком, длинные рукава закрывали даже кончики пальцев, а подол волочился по полу. За последние несколько лет я доросла до него, и теперь он сидит на мне так же, как когда-то на ней. Я его обожаю. Это одна из немногих вещей, которые мне разрешили привезти с собой в Южные Ворота. Мне повезло – я смогла захватить все, чем особенно дорожила. В трех других инкубаторах порядки куда строже; в Северных Воротах личные вещи и вовсе под запретом.

Я прижимаюсь лицом к чугунным решеткам на окне – витые, они сплетены в форму роз, как будто этот милый узор может скрыть их истинное предназначение.

Грязные улицы Болота отсвечивают тусклым золотом в лучах утреннего солнца, и кажется, что они и впрямь вымощены благородным металлом. Улицы и дали название этой местности – Болото. Весь камень, бетон и асфальт свезли в богатые округа города, Болоту осталась вязкая бурая грязь, пахнущая солончаками и серой.

Волнение трепещет в моей груди. Сегодня, впервые за четыре года, я увижусь со своей семьей. Мамой, Охром и маленькой Хэзел. Хотя она уже, наверное, и не такая маленькая. Ждут ли они этой встречи? А вдруг я стала для них чужой? Изменилась ли я? Не уверена, что помню, какой была прежде. Что, если они даже не узнают меня?

Беспокойство нарастает во мне, пока солнце медленно встает над Великой стеной, что маячит вдали. Стена опоясывает Одинокий город, защищая нас от натиска свирепого океана. Так мы чувствуем себя в безопасности. Я люблю наблюдать восход солнца, гораздо больше, чем закат. Есть что-то волнующее в том, как мир пробуждается к жизни во всем своем многоцветье. Это обнадеживает. Я рада, что вижу этот рассвет, вижу, как сквозь полотно розовых и лавандовых небес пробиваются красно-золотистые лучи. Я спрашиваю себя, смогу ли наблюдать за рассветами, когда начнется моя новая жизнь в Жемчужине.

Иногда я жалею, что родилась суррогатом.

Когда за мной приходит Пейшенс, я, все еще в халате, лежу на кровати, свернувшись калачиком, стараясь запомнить свою комнату. Запоминать особо нечего: лишь маленькую кровать, шкаф и потускневший от времени деревянный комод. В углу стоит моя виолончель. На комоде ваза с цветами – их меняют через день, – расческа, ленты для волос и старая цепочка с обручальным кольцом моего отца. Мама заставила меня взять ее после того, как врачи поставили мне диагноз. А потом за мной пришли ратники.

Интересно, скучает ли она по кольцу до сих пор? Скучает ли по мне так же, как я скучаю по ней? Тугой узел затягивается у меня в животе.

Моя комната почти не изменилась за эти четыре года. Никаких картин. Ни одного зеркала. В инкубаторах зеркала запрещены. Единственное, что появилось в комнате – это моя виолончель. Вернее, она не моя, а принадлежит инкубатору Южных Ворот. Кому она достанется после меня? Странно, но, какой бы унылой и безликой ни была моя комнатка, я, наверное, буду скучать по ней.

– Как ты, дорогуша? – спрашивает Пейшенс. Для нее мы все «дорогуши», «милые», «ангелы». Она как будто боится называть нас по имени. Может быть, просто не хочет привязываться к своим подопечным. Пейшенс уже давно служит старшей смотрительницей Южных Ворот. Сотни девушек прошли через эту комнату на ее веку.

– Все хорошо. – Приходится лгать. Не стану же я рассказывать, что чувствую на самом деле. Как будто кожа зудит изнутри, и самые темные, глубокие части меня наливаются тяжестью.

Она оглядывает меня с головы до ног и поджимает губы. По лицу этой пухленькой женщины с сединой в жидких волосах так легко все прочитать, и я уже знаю, что она сейчас скажет.

– Ты уверена, что хочешь надеть именно это?

Я киваю, поглаживая пальцами мягкую ткань халата, и спрыгиваю с кровати. У суррогатов свои привилегии. Мы можем сами выбирать одежду, питаться чем угодно, спать вволю по выходным. Мы получаем образование. Хорошее образование. У нас всегда свежая еда и вода, всегда есть электричество, и мы не должны работать. Мы не знаем, что такое бедность, и нам обещают еще больше всего, когда мы начнем жить в Жемчужине.

Кроме свободы. Об этом никто даже не заикается.

Качая головой, Пейшенс торопливо выходит из комнаты, и я следую за ней. Залы инкубатора Южных Ворот отделаны тиком и розовым деревом; на стенах развешаны картины – не изображая ничего реального, они служат лишь цветовыми пятнами. Все двери похожи одна на другую, но я точно знаю, в какую мы сейчас зайдем. Пейшенс будит по утрам в исключительных случаях: если предстоит осмотр у врача, или что-то случилось, или наступает День Расплаты. Кроме меня только одна девушка с нашего этажа завтра идет на Аукцион. Моя лучшая подруга. Рейвен.

Дверь ее комнаты открыта, а Рейвен уже одета – на ней светло-коричневые брюки с высокой талией и белый пуловер с V-образным вырезом. Не знаю, насколько она краше меня, потому что за четыре года я ни разу не видела своего отражения в зеркале. Но одно могу сказать наверняка: она одна из самых красивых суррогатов в нашем инкубаторе. У нас обеих черные волосы, но у Рейвен они коротко подстриженные, прямые и сияющие, а мои ниспадают волнами по спине. Ее кожа цвета карамели, и миндалевидные глаза, такие же темные, как волосы, выделяются на идеальном овале лица. Она выше меня ростом, а это о многом говорит. У меня кожа цвета слоновой кости и резко контрастирует с волосами, а глаза у меня цвета фиалки. Это я могу сказать и без зеркала. Из-за цвета глаз меня и назвали Вайолет.

– Ну что, день истины? – Рейвен выходит нам навстречу. – Ты по этому случаю так нарядилась?

Я оставляю ее колкость без ответа.

– День истины будет завтра.

– Да, но завтра мы уже не сможем выбирать себе наряды. Как и послезавтра. И… вообще никогда. – Она заправляет волосы за уши. – Надеюсь, тот, кто меня купит, разрешит мне носить брюки.

– Боюсь, твои надежды напрасны, дорогуша, – говорит Пейшенс.

Я вынуждена с ней согласиться. Насколько мне известно, Жемчужина – это не то место, где женщины носят брюки, если только ты не служанка, которую держат на самой черной работе. Но даже если нас продадут в семьи торговцев из Банка, скорее всего, мы будем вынуждены носить только платья.

Одинокий Город поделен на пять округов, и каждый огорожен своей стеной. Все округа, за исключением Болота, носят названия, связанные с каким-то ремеслом. Болото – беднейший округ, окраина. Промышленности у нас нет, здесь живут рабочие, которые трудятся в других округах. Четвертый округ – Ферма, где выращивают и производят еду. В округе Смог расположены все заводы и фабрики. Во втором округе – Банке – торговцы держат свои магазины. И, наконец, сердце города – Жемчужина, где живут королевские особы. И куда послезавтра переселяемся мы с Рейвен.

Следом за Пейшенс мы спускаемся по широкой деревянной лестнице. Снизу поднимаются запахи кухни, и я улавливаю ароматы свежего хлеба и корицы. Они напоминают мне о сладких булочках, которые мама пекла на мой день рождения – такую роскошь мы могли себе позволить очень редко. Сейчас я ем их, когда захочу, только вот вкус у них совсем не тот.

Мы проходим мимо классной комнаты – дверь открыта, и я замираю на мгновение и наблюдаю. Девочки в классе совсем юные, лет по одиннадцать-двенадцать. Новенькие. Как я была когда-то. Давным-давно, когда заклинание было всего лишь словом, и еще никто не объяснил мне, что я особенная, как и все суррогаты. Что благодаря какой-то генетической причуде мы призваны служить королям.

Девочки сидят за партами, рядом с каждой маленькое ведерко и аккуратно сложенный носовой платок, а перед глазами – выложенные в ряд пять красных кубиков. Смотрительница сидит за большим столом, что-то записывает; у нее за спиной, на доске, мелом выведено: ЗЕЛЕНЫЙ. Девочек испытывают на первое заклинание: изменение цвета. Я улыбаюсь и слегка морщусь, вспоминая, сколько раз сама проходила через это испытание. И мне кажется, будто я кручу в руках воображаемый кубик, повторяя движения за девочкой, что сидит ближе ко мне.

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Зеленые прожилки проступают сквозь ее пальцы в том месте, где они касаются кубика, и испещряют красную поверхность. Взгляд у девочки сосредоточенный, видно, как она борется с болью, и я знаю, что если она сможет продержаться еще несколько секунд, тест будет пройден. Но боль одолевает ее, и девочка вскрикивает, роняет кубик, признавая победу красного над зеленым, и отхаркивает в ведерко розовую слюну. Из носа вытекает тонкая струйка крови, и девочка вытирает ее носовым платком.

Я вздыхаю. Первое Заклинание самое простое из трех, но девочке удалось поменять цвет всего на двух кубиках. Впереди у нее долгий и трудный день.

– Вайолет! – Рейвен зовет меня, и я спешу к ней.

В столовой немноголюдно – большинство девочек уже в классах. Когда заходим мы с Рейвен, все замолкают, отставляют ложки и чашки, встают, и каждая девочка, скрестив два пальца правой руки, прижимает их к сердцу. Это традиция Дня Расплаты, дань уважения суррогатам, уходящим на Аукцион. Каждый год я участвовала в этой церемонии, но сейчас испытываю странное чувство, потому что чествуют меня. Ком встает в горле, и глаза щиплет от подступающих слез. Рейвен стоит рядом, и я чувствую ее напряжение. Многие из тех, кто приветствует нас, завтра тоже идут на Аукцион.

Мы садимся за наш столик в углу, у окна. Я закусываю губу, с грустью осознавая, что очень скоро этот столик уже не будет «наш». Это мой последний завтрак в Южных Воротах. Завтра в это время я буду в поезде.

Как только мы устраиваемся за столом, девочки садятся, и возобновляются разговоры, только уже шепотом.

– Я понимаю, это дань уважения, – бормочет Рейвен. – Но мне не нравится быть по другую сторону.

Молодая воспитательница по имени Мёрси спешит к нам с серебряным кофейником.

– Удачи вам завтра, – робко произносит она. Я с трудом выдавливаю из себя улыбку. Рейвен молчит. Мёрси слегка краснеет. – Что предложить вам на завтрак?

– Глазунью из двух яиц, картофельные оладьи, тост с маслом и клубничным джемом, бекон, хорошо прожаренный, но не горелый, – тараторит Рейвен, словно нарочно запутывая Мёрси. Она любит ставить людей в неловкое положение, особенно когда нервничает.

Мёрси, улыбаясь, качает головой.

– А тебе, Вайолет?

– Фруктовый салат, – отвечаю я. Мёрси удаляется в сторону кухни. – Неужели ты все это съешь? – спрашиваю я Рейвен. – У меня за ночь желудок будто съежился.

– Любишь ты дергаться, – говорит она, высыпая в свою чашку с кофе две полные ложки сахара. – Так недолго и язву заработать.

Я делаю глоток кофе и наблюдаю за девочками в столовой. Особенно меня интересуют те, что идут на Аукцион. Одни заметно нервничают и, наверное, так же, как и я, мечтают нырнуть в постель и спрятаться под одеялом; другие возбужденно болтают. Я никогда не понимала таких девчонок – тех, кто безоговорочно верит россказням смотрительниц о том, какие мы особенные, какую благородную миссию выполняем, почитая давнюю традицию. Однажды я спросила Пейшенс, почему мы не можем вернуться домой после родов, и она ответила: «Вы слишком большая ценность для королевской семьи. Они хотят заботиться о вас до конца жизни. Разве это не замечательно? У них такие добрые и великодушные сердца».

Я сказала, что предпочла бы свою семью королевскому великодушию. Мои слова ей не очень понравились.

Молоденькая, похожая на мышку девушка за соседним столиком вскрикивает от боли и неожиданности, потому что вода в ее стакане превращается в лед. Она роняет стакан, и он разбивается вдребезги об пол. У нее начинается носовое кровотечение, и она хватает салфетку и выбегает из столовой, а смотрительница спешит к столику с совком для мусора.

– Я рада, что этого больше не случается, – говорит Рейвен. В начале обучения заклинаниям приступы трудно контролировать, и боль бывает сильнее, чем можно себе представить. Когда я впервые закашлялась кровью, мне казалось, что я умираю. Но уже через год все проходит. Теперь у меня лишь изредка идет носом кровь.

– Помнишь, как я целую корзину клубники сделала синей? – спрашивает Рейвен почти со смехом.

Воспоминания не слишком приятные. Поначалу это было забавно, но она никак не могла остановиться – все, к чему она притрагивалась, становилось голубым, и так целый день. Рейвен серьезно заболела, и докторам пришлось отправить ее в изолятор.

Я смотрю, как Рейвен невозмутимо разбавляет кофе молоком, и думаю о том, как буду жить без нее.

– Тебе уже дали номер лота? – спрашиваю я.

Ее рука чуть дрожит, и ложка звякает о края чашки.

– Да.

Глупый вопрос – нам всем раздали номера еще вчера вечером. Но я хочу знать, какой номер у нее. От этого зависит, как долго мы будем вместе.

– И..?

– Лот 192. А у тебя?

Я выдыхаю.

– 197.

Рейвен усмехается.

– Похоже, на нас с тобой особый спрос.

На каждом Аукционе свое количество суррогатов, и все они ранжированы. Последняя десятка считается товаром высшего качества, и к ней приковано все внимание. В этом году через аукцион проходит рекордное число суррогатов за всю историю торгов – две сотни.

Меня не слишком-то волнует моя категория. Я бы предпочла оказаться в приятной семье, не обязательно богатой. Но это означает, что мы с Рейвен будем вместе до конца.

В столовой опять становится тихо, когда входят три девушки. Мы с Рейвен встаем и вместе с остальными приветствуем участниц завтрашнего Аукциона. Две девушки идут за столик под люстрой, а третья – миниатюрная блондинка с большими голубыми глазами – подскакивает к нам.

– Привет, девчонки, – восклицает Лили, плюхаясь в мягкое кресло. У нее в руках журнал светских сплетен. – Ну, как вы, рады? Я так взволнована! Завтра мы увидим Жемчужину. Можете себе представить?

Мне нравится Лили, несмотря на ее бьющий через край энтузиазм, природу которого я никак не могу понять. Она родом не из самой благополучной семьи, даже по меркам нашего Болота. Отец избивал ее, мать была алкоголичкой. То, что ее признали суррогатом, для нее действительно было спасением.

– Определенно, это будет не то, к чему мы привыкли, – сухо отвечает Рейвен.

– Я знаю! – Лили даже не улавливает сарказма.

– Ты сегодня собираешься домой? – спрашиваю я. Не могу представить, что Лили горит желанием встретиться с родителями.

– Пейшенс говорит, что это необязательно, но мне бы хотелось повидаться с мамой, – отвечает Лили. – И еще она сказала, что мне могут выделить эскорт из ратников, чтобы отец не побил. – Она широко улыбается, а я испытываю острое чувство жалости.

– Тебе уже присвоили номер лота? – спрашиваю я.

– А, да. 53, поверишь? Из двухсот! Наверное, для меня все закончится семьей какого-нибудь торговца из Банка. – Королевская семья разрешает избранным жителям Банка посещать Аукцион, но торговаться они могут только по суррогатам низкой категории. В Банке суррогаты, собственно, и не нужны, так как в королевских семьях, – их женщины сами могут вынашивать детей. Для них мы всего лишь символ статуса. – А у вас, девчонки, какие лоты?

– 192, – говорит Рейвен.

– 197.

– Я так и знала! Даже не сомневалась, что вы обе наберете столько очков. О-о-о, как же я вам завидую!

Мёрси приносит нам завтрак.

– Доброе утро, Лили. Удачи тебе завтра.

– Спасибо, Мёрси, – сияет улыбкой Лили. – А можно мне оладий с черникой? И грейпфрутовый сок? И немного манго?

Мёрси кивает.

– Ты что, в этом будешь? – Лили с искренним беспокойством оглядывает мой халат.

– Да. – Мне уже начинает надоедать. – Я буду в этом. Это моя любимая вещь, и, поскольку у меня больше не будет возможности выбирать себе одежду, сегодня я решила надеть то, что мне нравится. И мне плевать, как я выгляжу.

Рейвен прячет улыбку, набивая рот яичницей и картофельными оладьями. Лили слегка сконфужена, но это быстро проходит.

– Так вы слышали новость? Про Курфюрстину? – Она выжидающе смотрит на нас, но Рейвен больше увлечена едой, а я, как всегда, равнодушна к интригам Жемчужины. Хотя некоторые девчонки отслеживают и смакуют каждую сплетню.

– Нет, – вежливо отвечаю я, цепляя вилкой ломтик дыни.

Лили выкладывает на стол журнал. С глянцевой обложки «Жемчужины сегодня» на нас смотрит молодое лицо Курфюрстины, которая, как гласит заголовок, «посетит Аукцион».

– Вы можете себе представить? Сама Курфюрстина на нашем Аукционе! – Лили вне себя от радости. Она обожает Курфюрстину, как и многие девчонки Южных Ворот. История этой женщины не совсем обычная – она родом из Банка, а значит, не королевских кровей, но Курфюрст влюбился в нее с первого взгляда, когда приехал в один из магазинов ее отца, и взял ее в жены. Очень романтично. Конечно, теперь ее семья тоже принадлежит к королевскому роду и живет в Жемчужине. Для многих девушек она – символ надежды, они верят, что в их судьбе тоже могут произойти счастливые перемены. Лично я не понимаю, чем плохо быть просто дочерью торговца.

– Я никогда не думала, что она придет, – продолжает Лили. – Ведь ее драгоценному сынишке всего несколько месяцев. Только вообразите – она может выбрать одну из нас, и эта счастливица будет вынашивать ее следующего ребенка!

Мне хочется разодрать ногтями кружевную скатерть. Послушать Лили – так мы должны считать за честь такую обязанность, словно это наш выбор. Я не хочу вынашивать ничьих детей, ни Курфюрстины, ни кого бы то ни было. Я не хочу, чтобы меня завтра продали.

Лили так возбуждена, будто у нее есть шанс попасть к Курфюрстине. С ее-то лотом номер 53!

Я ненавижу себя за такие мысли. Она не лот 53, она Лили Диринг. Она любит шоколад и сплетни, розовые платья с кружевными воротничками, и она играет на скрипке. Да, она родилась в ужасной семье, но об этом даже не догадаешься, потому что у нее всегда припасено доброе слово для каждого. Она – Лили Диринг.

И завтра она будет продана за деньги и станет жить в чужом доме, по чужим правилам. Ее хозяйка, возможно, никогда не поймет и не оценит искреннего энтузиазма и добродушия Лили. Вряд ли она полюбит Лили и будет о ней заботиться.

Чужая женщина заставит Лили вынашивать чужого ребенка, хочет ли этого сама Лили или нет.

Внезапная злость захлестывает меня, и я вскакиваю из-за стола, сжимая кулаки.

– Что… – начинает Лили, но я не слышу ее. Я успеваю лишь перехватить удивленный взгляд Рейвен, прежде чем неведомая сила толкает меня вперед, и я быстрыми шагами иду к двери, не обращая внимания на девчонок, которые с любопытством смотрят мне вслед. Я выбегаю из столовой, взлетаю вверх по лестнице и врываюсь в свою комнату.

Я хватаю отцовское кольцо и надеваю его на большой палец, но оно все равно слишком велико. Зажимаю цепочку в кулаке.

Вышагивая взад-вперед по своей крохотной комнатке, я ловлю себя на мысли, что уже начинаю скучать по ней, хотя никогда не думала, что такое возможно. Ведь это тюрьма, клетка, в которой держали меня, прежде чем отправить к незнакомой женщине в качестве человеческого инкубатора. Кажется, будто стены сжимаются вокруг меня, и я натыкаюсь на комод, сбрасывая все на пол. Расческа и гребень отскакивают от деревянных половиц, ваза разбивается, и мокрые цветы рассыпаются во все стороны.

В комнату заглядывает Рейвен. Она смотрит на меня, потом переводит взгляд на пол. Кровь стучит в моих висках, тело сотрясает крупная дрожь. Рейвен бочком проходит через всю комнату и обнимает меня. Я уже не сдерживаю слез, и они бегут по щекам, впитываясь в ее блузку.

Мы долго стоим так, обнявшись, и молчим.

– Мне страшно, – шепчу я. – Мне страшно, Рейвен.

Она крепче прижимает меня к себе, потом принимается собирать осколки вазы. Мне очень стыдно за то, что я устроила такой беспорядок, и я опускаюсь на корточки, чтобы помочь ей.

Мы складываем то, что осталось от вазы, на комод, и Рейвен отряхивает руки.

– Давай-ка приведем тебя в порядок, – говорит она.

Я киваю головой, и мы, взявшись за руки, идем в уборную. Там сидит девушка, которая уронила стакан со льдом; она прижимает к носу влажную салфетку. Кровотечение уже остановилось, но ее кожа покрыта испариной. При виде нас она вздрагивает.

– Уходи, – говорит Рейвен.

Девушка бросает салфетку и спешит к двери.

Рейвен берет чистую салфетку, смачивает ее водой и намыливает лавандовым мылом.

– А ты нервничаешь? – Я хотела добавить «из-за Аукциона», но передумала. – Перед встречей с родными?

– С чего вдруг я буду нервничать? – недоумевает она, обтирая мне лицо влажной салфеткой. Аромат лаванды успокаивает.

– Но ведь ты не виделась с ними целых пять лет, – осторожно говорю я. Рейвен живет здесь дольше меня.

Она пожимает плечами, проводя салфеткой под глазами. Зная ее достаточно хорошо, я умолкаю. Она выбрасывает салфетку и начинает расчесывать мои волосы. У меня гулко бьется сердце, когда я думаю о том, что произойдет завтра.

– Я не хочу идти, – признаюсь я. – Не хочу на Аукцион.

– Конечно, не хочешь, – отвечает она. – Ты же не сумасшедшая, как Лили.

– Не надо так говорить, это нехорошо.

Рейвен закатывает глаза и опускает расческу, разбрасывая мои волосы по плечам.

– Что с нами будет? – спрашиваю я.

Рейвен берет меня за подбородок и заглядывает прямо в глаза.

– Послушай меня, Вайолет Ластинг. У нас все будет хорошо. Мы умные и сильные. Мы справимся.

Моя нижняя губа предательски дрожит, и я покорно киваю головой. Рейвен успокаивается и в последний раз поправляет мою прическу.

– Отлично, – говорит она. – Вот теперь мы готовы к встрече с родными.

Назад к карточке книги "Драгоценность"

itexts.net

Читать онлайн книгу «Драгоценность» бесплатно — Страница 1

Эми Эвинг

Драгоценность

Amy Ewing JEWEL

Печатается с разрешения литературных агентств InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency

Оформление серии Екатерины Климовой

Copyright © 2014 by Amy Ewing

1

Сегодня последний день, когда меня еще можно называть Вайолет Ластинг[1].

На улицах Болота в это раннее утро тихо, слышно только, как монотонно цокает копытами трудяга-осел да позвякивают стеклянные бутылки с молоком в тележке разносчика. Я вылезаю из-под одеяла и накидываю поверх ночной рубашки халат. Халат перешел ко мне от матери – темно-синий, вытертый на локтях. Когда-то он висел на мне мешком, длинные рукава закрывали даже кончики пальцев, а подол волочился по полу. За последние несколько лет я доросла до него, и теперь он сидит на мне так же, как когда-то на ней. Я его обожаю. Это одна из немногих вещей, которые мне разрешили привезти с собой в Южные Ворота. Мне повезло – я смогла захватить все, чем особенно дорожила. В трех других инкубаторах порядки куда строже; в Северных Воротах личные вещи и вовсе под запретом.

Я прижимаюсь лицом к чугунным решеткам на окне – витые, они сплетены в форму роз, как будто этот милый узор может скрыть их истинное предназначение.

Грязные улицы Болота отсвечивают тусклым золотом в лучах утреннего солнца, и кажется, что они и впрямь вымощены благородным металлом. Улицы и дали название этой местности – Болото. Весь камень, бетон и асфальт свезли в богатые округа города, Болоту осталась вязкая бурая грязь, пахнущая солончаками и серой.

Волнение трепещет в моей груди. Сегодня, впервые за четыре года, я увижусь со своей семьей. Мамой, Охром и маленькой Хэзел. Хотя она уже, наверное, и не такая маленькая. Ждут ли они этой встречи? А вдруг я стала для них чужой? Изменилась ли я? Не уверена, что помню, какой была прежде. Что, если они даже не узнают меня?

Беспокойство нарастает во мне, пока солнце медленно встает над Великой стеной, что маячит вдали. Стена опоясывает Одинокий город, защищая нас от натиска свирепого океана. Так мы чувствуем себя в безопасности. Я люблю наблюдать восход солнца, гораздо больше, чем закат. Есть что-то волнующее в том, как мир пробуждается к жизни во всем своем многоцветье. Это обнадеживает. Я рада, что вижу этот рассвет, вижу, как сквозь полотно розовых и лавандовых небес пробиваются красно-золотистые лучи. Я спрашиваю себя, смогу ли наблюдать за рассветами, когда начнется моя новая жизнь в Жемчужине.

Иногда я жалею, что родилась суррогатом.

Когда за мной приходит Пейшенс, я, все еще в халате, лежу на кровати, свернувшись калачиком, стараясь запомнить свою комнату. Запоминать особо нечего: лишь маленькую кровать, шкаф и потускневший от времени деревянный комод. В углу стоит моя виолончель. На комоде ваза с цветами – их меняют через день, – расческа, ленты для волос и старая цепочка с обручальным кольцом моего отца. Мама заставила меня взять ее после того, как врачи поставили мне диагноз. А потом за мной пришли ратники.

Интересно, скучает ли она по кольцу до сих пор? Скучает ли по мне так же, как я скучаю по ней? Тугой узел затягивается у меня в животе.

Моя комната почти не изменилась за эти четыре года. Никаких картин. Ни одного зеркала. В инкубаторах зеркала запрещены. Единственное, что появилось в комнате – это моя виолончель. Вернее, она не моя, а принадлежит инкубатору Южных Ворот. Кому она достанется после меня? Странно, но, какой бы унылой и безликой ни была моя комнатка, я, наверное, буду скучать по ней.

– Как ты, дорогуша? – спрашивает Пейшенс. Для нее мы все «дорогуши», «милые», «ангелы». Она как будто боится называть нас по имени. Может быть, просто не хочет привязываться к своим подопечным. Пейшенс уже давно служит старшей смотрительницей Южных Ворот. Сотни девушек прошли через эту комнату на ее веку.

– Все хорошо. – Приходится лгать. Не стану же я рассказывать, что чувствую на самом деле. Как будто кожа зудит изнутри, и самые темные, глубокие части меня наливаются тяжестью.

Она оглядывает меня с головы до ног и поджимает губы. По лицу этой пухленькой женщины с сединой в жидких волосах так легко все прочитать, и я уже знаю, что она сейчас скажет.

– Ты уверена, что хочешь надеть именно это?

Я киваю, поглаживая пальцами мягкую ткань халата, и спрыгиваю с кровати. У суррогатов свои привилегии. Мы можем сами выбирать одежду, питаться чем угодно, спать вволю по выходным. Мы получаем образование. Хорошее образование. У нас всегда свежая еда и вода, всегда есть электричество, и мы не должны работать. Мы не знаем, что такое бедность, и нам обещают еще больше всего, когда мы начнем жить в Жемчужине.

Кроме свободы. Об этом никто даже не заикается.

Качая головой, Пейшенс торопливо выходит из комнаты, и я следую за ней. Залы инкубатора Южных Ворот отделаны тиком и розовым деревом; на стенах развешаны картины – не изображая ничего реального, они служат лишь цветовыми пятнами. Все двери похожи одна на другую, но я точно знаю, в какую мы сейчас зайдем. Пейшенс будит по утрам в исключительных случаях: если предстоит осмотр у врача, или что-то случилось, или наступает День Расплаты. Кроме меня только одна девушка с нашего этажа завтра идет на Аукцион. Моя лучшая подруга. Рейвен.

Дверь ее комнаты открыта, а Рейвен уже одета – на ней светло-коричневые брюки с высокой талией и белый пуловер с V-образным вырезом. Не знаю, насколько она краше меня, потому что за четыре года я ни разу не видела своего отражения в зеркале. Но одно могу сказать наверняка: она одна из самых красивых суррогатов в нашем инкубаторе. У нас обеих черные волосы, но у Рейвен они коротко подстриженные, прямые и сияющие, а мои ниспадают волнами по спине. Ее кожа цвета карамели, и миндалевидные глаза, такие же темные, как волосы, выделяются на идеальном овале лица. Она выше меня ростом, а это о многом говорит. У меня кожа цвета слоновой кости и резко контрастирует с волосами, а глаза у меня цвета фиалки. Это я могу сказать и без зеркала. Из-за цвета глаз меня и назвали Вайолет.

– Ну что, день истины? – Рейвен выходит нам навстречу. – Ты по этому случаю так нарядилась?

Я оставляю ее колкость без ответа.

– День истины будет завтра.

– Да, но завтра мы уже не сможем выбирать себе наряды. Как и послезавтра. И… вообще никогда. – Она заправляет волосы за уши. – Надеюсь, тот, кто меня купит, разрешит мне носить брюки.

– Боюсь, твои надежды напрасны, дорогуша, – говорит Пейшенс.

Я вынуждена с ней согласиться. Насколько мне известно, Жемчужина – это не то место, где женщины носят брюки, если только ты не служанка, которую держат на самой черной работе. Но даже если нас продадут в семьи торговцев из Банка, скорее всего, мы будем вынуждены носить только платья.

Одинокий Город поделен на пять округов, и каждый огорожен своей стеной. Все округа, за исключением Болота, носят названия, связанные с каким-то ремеслом. Болото – беднейший округ, окраина. Промышленности у нас нет, здесь живут рабочие, которые трудятся в других округах. Четвертый округ – Ферма, где выращивают и производят еду. В округе Смог расположены все заводы и фабрики. Во втором округе – Банке – торговцы держат свои магазины. И, наконец, сердце города – Жемчужина, где живут королевские особы. И куда послезавтра переселяемся мы с Рейвен.

Следом за Пейшенс мы спускаемся по широкой деревянной лестнице. Снизу поднимаются запахи кухни, и я улавливаю ароматы свежего хлеба и корицы. Они напоминают мне о сладких булочках, которые мама пекла на мой день рождения – такую роскошь мы могли себе позволить очень редко. Сейчас я ем их, когда захочу, только вот вкус у них совсем не тот.

Мы проходим мимо классной комнаты – дверь открыта, и я замираю на мгновение и наблюдаю. Девочки в классе совсем юные, лет по одиннадцать-двенадцать. Новенькие. Как я была когда-то. Давным-давно, когда заклинание было всего лишь словом, и еще никто не объяснил мне, что я особенная, как и все суррогаты. Что благодаря какой-то генетической причуде мы призваны служить королям.

Девочки сидят за партами, рядом с каждой маленькое ведерко и аккуратно сложенный носовой платок, а перед глазами – выложенные в ряд пять красных кубиков. Смотрительница сидит за большим столом, что-то записывает; у нее за спиной, на доске, мелом выведено: ЗЕЛЕНЫЙ. Девочек испытывают на первое заклинание: изменение цвета. Я улыбаюсь и слегка морщусь, вспоминая, сколько раз сама проходила через это испытание. И мне кажется, будто я кручу в руках воображаемый кубик, повторяя движения за девочкой, что сидит ближе ко мне.

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Зеленые прожилки проступают сквозь ее пальцы в том месте, где они касаются кубика, и испещряют красную поверхность. Взгляд у девочки сосредоточенный, видно, как она борется с болью, и я знаю, что если она сможет продержаться еще несколько секунд, тест будет пройден. Но боль одолевает ее, и девочка вскрикивает, роняет кубик, признавая победу красного над зеленым, и отхаркивает в ведерко розовую слюну. Из носа вытекает тонкая струйка крови, и девочка вытирает ее носовым платком.

Я вздыхаю. Первое Заклинание самое простое из трех, но девочке удалось поменять цвет всего на двух кубиках. Впереди у нее долгий и трудный день.

– Вайолет! – Рейвен зовет меня, и я спешу к ней.

В столовой немноголюдно – большинство девочек уже в классах. Когда заходим мы с Рейвен, все замолкают, отставляют ложки и чашки, встают, и каждая девочка, скрестив два пальца правой руки, прижимает их к сердцу. Это традиция Дня Расплаты, дань уважения суррогатам, уходящим на Аукцион. Каждый год я участвовала в этой церемонии, но сейчас испытываю странное чувство, потому что чествуют меня. Ком встает в горле, и глаза щиплет от подступающих слез. Рейвен стоит рядом, и я чувствую ее напряжение. Многие из тех, кто приветствует нас, завтра тоже идут на Аукцион.

Мы садимся за наш столик в углу, у окна. Я закусываю губу, с грустью осознавая, что очень скоро этот столик уже не будет «наш». Это мой последний завтрак в Южных Воротах. Завтра в это время я буду в поезде.

Как только мы устраиваемся за столом, девочки садятся, и возобновляются разговоры, только уже шепотом.

– Я понимаю, это дань уважения, – бормочет Рейвен. – Но мне не нравится быть по другую сторону.

Молодая воспитательница по имени Мёрси спешит к нам с серебряным кофейником.

– Удачи вам завтра, – робко произносит она. Я с трудом выдавливаю из себя улыбку. Рейвен молчит. Мёрси слегка краснеет. – Что предложить вам на завтрак?

– Глазунью из двух яиц, картофельные оладьи, тост с маслом и клубничным джемом, бекон, хорошо прожаренный, но не горелый, – тараторит Рейвен, словно нарочно запутывая Мёрси. Она любит ставить людей в неловкое положение, особенно когда нервничает.

Мёрси, улыбаясь, качает головой.

– А тебе, Вайолет?

– Фруктовый салат, – отвечаю я. Мёрси удаляется в сторону кухни. – Неужели ты все это съешь? – спрашиваю я Рейвен. – У меня за ночь желудок будто съежился.

– Любишь ты дергаться, – говорит она, высыпая в свою чашку с кофе две полные ложки сахара. – Так недолго и язву заработать.

Я делаю глоток кофе и наблюдаю за девочками в столовой. Особенно меня интересуют те, что идут на Аукцион. Одни заметно нервничают и, наверное, так же, как и я, мечтают нырнуть в постель и спрятаться под одеялом; другие возбужденно болтают. Я никогда не понимала таких девчонок – тех, кто безоговорочно верит россказням смотрительниц о том, какие мы особенные, какую благородную миссию выполняем, почитая давнюю традицию. Однажды я спросила Пейшенс, почему мы не можем вернуться домой после родов, и она ответила: «Вы слишком большая ценность для королевской семьи. Они хотят заботиться о вас до конца жизни. Разве это не замечательно? У них такие добрые и великодушные сердца».

Я сказала, что предпочла бы свою семью королевскому великодушию. Мои слова ей не очень понравились.

Молоденькая, похожая на мышку девушка за соседним столиком вскрикивает от боли и неожиданности, потому что вода в ее стакане превращается в лед. Она роняет стакан, и он разбивается вдребезги об пол. У нее начинается носовое кровотечение, и она хватает салфетку и выбегает из столовой, а смотрительница спешит к столику с совком для мусора.

– Я рада, что этого больше не случается, – говорит Рейвен. В начале обучения заклинаниям приступы трудно контролировать, и боль бывает сильнее, чем можно себе представить. Когда я впервые закашлялась кровью, мне казалось, что я умираю. Но уже через год все проходит. Теперь у меня лишь изредка идет носом кровь.

– Помнишь, как я целую корзину клубники сделала синей? – спрашивает Рейвен почти со смехом.

Воспоминания не слишком приятные. Поначалу это было забавно, но она никак не могла остановиться – все, к чему она притрагивалась, становилось голубым, и так целый день. Рейвен серьезно заболела, и докторам пришлось отправить ее в изолятор.

Я смотрю, как Рейвен невозмутимо разбавляет кофе молоком, и думаю о том, как буду жить без нее.

– Тебе уже дали номер лота? – спрашиваю я.

Ее рука чуть дрожит, и ложка звякает о края чашки.

– Да.

Глупый вопрос – нам всем раздали номера еще вчера вечером. Но я хочу знать, какой номер у нее. От этого зависит, как долго мы будем вместе.

– И..?

– Лот 192. А у тебя?

Я выдыхаю.

– 197.

Рейвен усмехается.

– Похоже, на нас с тобой особый спрос.

На каждом Аукционе свое количество суррогатов, и все они ранжированы. Последняя десятка считается товаром высшего качества, и к ней приковано все внимание. В этом году через аукцион проходит рекордное число суррогатов за всю историю торгов – две сотни.

Меня не слишком-то волнует моя категория. Я бы предпочла оказаться в приятной семье, не обязательно богатой. Но это означает, что мы с Рейвен будем вместе до конца.

В столовой опять становится тихо, когда входят три девушки. Мы с Рейвен встаем и вместе с остальными приветствуем участниц завтрашнего Аукциона. Две девушки идут за столик под люстрой, а третья – миниатюрная блондинка с большими голубыми глазами – подскакивает к нам.

– Привет, девчонки, – восклицает Лили, плюхаясь в мягкое кресло. У нее в руках журнал светских сплетен. – Ну, как вы, рады? Я так взволнована! Завтра мы увидим Жемчужину. Можете себе представить?

Мне нравится Лили, несмотря на ее бьющий через край энтузиазм, природу которого я никак не могу понять. Она родом не из самой благополучной семьи, даже по меркам нашего Болота. Отец избивал ее, мать была алкоголичкой. То, что ее признали суррогатом, для нее действительно было спасением.

– Определенно, это будет не то, к чему мы привыкли, – сухо отвечает Рейвен.

– Я знаю! – Лили даже не улавливает сарказма.

– Ты сегодня собираешься домой? – спрашиваю я. Не могу представить, что Лили горит желанием встретиться с родителями.

– Пейшенс говорит, что это необязательно, но мне бы хотелось повидаться с мамой, – отвечает Лили. – И еще она сказала, что мне могут выделить эскорт из ратников, чтобы отец не побил. – Она широко улыбается, а я испытываю острое чувство жалости.

– Тебе уже присвоили номер лота? – спрашиваю я.

– А, да. 53, поверишь? Из двухсот! Наверное, для меня все закончится семьей какого-нибудь торговца из Банка. – Королевская семья разрешает избранным жителям Банка посещать Аукцион, но торговаться они могут только по суррогатам низкой категории. В Банке суррогаты, собственно, и не нужны, так как в королевских семьях, – их женщины сами могут вынашивать детей. Для них мы всего лишь символ статуса. – А у вас, девчонки, какие лоты?

– 192, – говорит Рейвен.

– 197.

– Я так и знала! Даже не сомневалась, что вы обе наберете столько очков. О-о-о, как же я вам завидую!

Мёрси приносит нам завтрак.

– Доброе утро, Лили. Удачи тебе завтра.

– Спасибо, Мёрси, – сияет улыбкой Лили. – А можно мне оладий с черникой? И грейпфрутовый сок? И немного манго?

Мёрси кивает.

– Ты что, в этом будешь? – Лили с искренним беспокойством оглядывает мой халат.

– Да. – Мне уже начинает надоедать. – Я буду в этом. Это моя любимая вещь, и, поскольку у меня больше не будет возможности выбирать себе одежду, сегодня я решила надеть то, что мне нравится. И мне плевать, как я выгляжу.

Рейвен прячет улыбку, набивая рот яичницей и картофельными оладьями. Лили слегка сконфужена, но это быстро проходит.

– Так вы слышали новость? Про Курфюрстину? – Она выжидающе смотрит на нас, но Рейвен больше увлечена едой, а я, как всегда, равнодушна к интригам Жемчужины. Хотя некоторые девчонки отслеживают и смакуют каждую сплетню.

– Нет, – вежливо отвечаю я, цепляя вилкой ломтик дыни.

Лили выкладывает на стол журнал. С глянцевой обложки «Жемчужины сегодня» на нас смотрит молодое лицо Курфюрстины, которая, как гласит заголовок, «посетит Аукцион».

– Вы можете себе представить? Сама Курфюрстина на нашем Аукционе! – Лили вне себя от радости. Она обожает Курфюрстину, как и многие девчонки Южных Ворот. История этой женщины не совсем обычная – она родом из Банка, а значит, не королевских кровей, но Курфюрст влюбился в нее с первого взгляда, когда приехал в один из магазинов ее отца, и взял ее в жены. Очень романтично. Конечно, теперь ее семья тоже принадлежит к королевскому роду и живет в Жемчужине. Для многих девушек она – символ надежды, они верят, что в их судьбе тоже могут произойти счастливые перемены. Лично я не понимаю, чем плохо быть просто дочерью торговца.

– Я никогда не думала, что она придет, – продолжает Лили. – Ведь ее драгоценному сынишке всего несколько месяцев. Только вообразите – она может выбрать одну из нас, и эта счастливица будет вынашивать ее следующего ребенка!

Мне хочется разодрать ногтями кружевную скатерть. Послушать Лили – так мы должны считать за честь такую обязанность, словно это наш выбор. Я не хочу вынашивать ничьих детей, ни Курфюрстины, ни кого бы то ни было. Я не хочу, чтобы меня завтра продали.

Лили так возбуждена, будто у нее есть шанс попасть к Курфюрстине. С ее-то лотом номер 53!

Я ненавижу себя за такие мысли. Она не лот 53, она Лили Диринг. Она любит шоколад и сплетни, розовые платья с кружевными воротничками, и она играет на скрипке. Да, она родилась в ужасной семье, но об этом даже не догадаешься, потому что у нее всегда припасено доброе слово для каждого. Она – Лили Диринг.

И завтра она будет продана за деньги и станет жить в чужом доме, по чужим правилам. Ее хозяйка, возможно, никогда не поймет и не оценит искреннего энтузиазма и добродушия Лили. Вряд ли она полюбит Лили и будет о ней заботиться.

Чужая женщина заставит Лили вынашивать чужого ребенка, хочет ли этого сама Лили или нет.

Внезапная злость захлестывает меня, и я вскакиваю из-за стола, сжимая кулаки.

– Что… – начинает Лили, но я не слышу ее. Я успеваю лишь перехватить удивленный взгляд Рейвен, прежде чем неведомая сила толкает меня вперед, и я быстрыми шагами иду к двери, не обращая внимания на девчонок, которые с любопытством смотрят мне вслед. Я выбегаю из столовой, взлетаю вверх по лестнице и врываюсь в свою комнату.

Я хватаю отцовское кольцо и надеваю его на большой палец, но оно все равно слишком велико. Зажимаю цепочку в кулаке.

Вышагивая взад-вперед по своей крохотной комнатке, я ловлю себя на мысли, что уже начинаю скучать по ней, хотя никогда не думала, что такое возможно. Ведь это тюрьма, клетка, в которой держали меня, прежде чем отправить к незнакомой женщине в качестве человеческого инкубатора. Кажется, будто стены сжимаются вокруг меня, и я натыкаюсь на комод, сбрасывая все на пол. Расческа и гребень отскакивают от деревянных половиц, ваза разбивается, и мокрые цветы рассыпаются во все стороны.

В комнату заглядывает Рейвен. Она смотрит на меня, потом переводит взгляд на пол. Кровь стучит в моих висках, тело сотрясает крупная дрожь. Рейвен бочком проходит через всю комнату и обнимает меня. Я уже не сдерживаю слез, и они бегут по щекам, впитываясь в ее блузку.

Мы долго стоим так, обнявшись, и молчим.

– Мне страшно, – шепчу я. – Мне страшно, Рейвен.

Она крепче прижимает меня к себе, потом принимается собирать осколки вазы. Мне очень стыдно за то, что я устроила такой беспорядок, и я опускаюсь на корточки, чтобы помочь ей.

Мы складываем то, что осталось от вазы, на комод, и Рейвен отряхивает руки.

– Давай-ка приведем тебя в порядок, – говорит она.

Я киваю головой, и мы, взявшись за руки, идем в уборную. Там сидит девушка, которая уронила стакан со льдом; она прижимает к носу влажную салфетку. Кровотечение уже остановилось, но ее кожа покрыта испариной. При виде нас она вздрагивает.

– Уходи, – говорит Рейвен.

Девушка бросает салфетку и спешит к двери.

Рейвен берет чистую салфетку, смачивает ее водой и намыливает лавандовым мылом.

– А ты нервничаешь? – Я хотела добавить «из-за Аукциона», но передумала. – Перед встречей с родными?

– С чего вдруг я буду нервничать? – недоумевает она, обтирая мне лицо влажной салфеткой. Аромат лаванды успокаивает.

– Но ведь ты не виделась с ними целых пять лет, – осторожно говорю я. Рейвен живет здесь дольше меня.

Она пожимает плечами, проводя салфеткой под глазами. Зная ее достаточно хорошо, я умолкаю. Она выбрасывает салфетку и начинает расчесывать мои волосы. У меня гулко бьется сердце, когда я думаю о том, что произойдет завтра.

– Я не хочу идти, – признаюсь я. – Не хочу на Аукцион.

– Конечно, не хочешь, – отвечает она. – Ты же не сумасшедшая, как Лили.

– Не надо так говорить, это нехорошо.

Рейвен закатывает глаза и опускает расческу, разбрасывая мои волосы по плечам.

– Что с нами будет? – спрашиваю я.

Рейвен берет меня за подбородок и заглядывает прямо в глаза.

– Послушай меня, Вайолет Ластинг. У нас все будет хорошо. Мы умные и сильные. Мы справимся.

Моя нижняя губа предательски дрожит, и я покорно киваю головой. Рейвен успокаивается и в последний раз поправляет мою прическу.

– Отлично, – говорит она. – Вот теперь мы готовы к встрече с родными.

2

Электрические дилижансы везут нас по пыльным улицам.

Толстые бархатные шторы защищают карету от хлопьев сухой грязи, что носятся в воздухе – когда я была маленькой, они налипали мне на кожу. Я выглядываю в прорезь между шторками, не в силах сдержаться. С двенадцати лет я не покидала пределов инкубатора.

Вдоль улиц тянутся одноэтажные глинобитные домики; у некоторых проржавевшие или вовсе обвалившиеся крыши. Дети бегают полуголые, пузатые мужчины отдыхают в тени или на крылечках домов, потягивая что-то крепкое из бутылок, скрытых в бумажных пакетах. Мы проезжаем мимо богадельни; ставни на окнах закрыты, на двери висячий замок. В воскресенье здесь выстроится огромная очередь за едой, одеждой и лекарствами, которые жертвует несчастным королевская семья. Но сколько бы помощи ни присылали, ее вечно не хватает.

Мы проезжаем еще несколько улиц, и я вижу, как трое ратников отгоняют изможденного мальчика от овощной лавки. Я так давно не видела мужчин, если не считать врачей, которые осматривают нас. Ратники молодые, с большими руками и носами, широкоплечие. Они отвлекаются от мальчишки, когда наш дилижанс проплывает мимо, и вытягиваются по стойке «смирно». Интересно, видят ли, что я подглядываю в окошко? Я тут же задергиваю шторы.

Нас четверо в карете, но Рейвен не со мной. Ее семья живет по другую сторону от Южных Ворот. Болото огибает Одинокий город. Если Великая стена когда-нибудь рухнет, мы первыми уйдем под воду, затопленные грозным океаном, который подступает со всех сторон.

Городские округа, за исключением Жемчужины, разделены крест-накрест на четыре квартала – Север, Юг, Восток и Запад. В каждом квартале Болота свой инкубатор. Семья Рейвен живет к востоку от Южных Ворот, моя – на западной стороне. Наверное, мы бы никогда не встретились, если бы нас не отобрали как суррогатов.

В дилижансе все молчат, и я этому рада. Я почесываю запястье, нащупывая крошечный передатчик, имплантированный под кожу. Нам всем поставили эти устройства перед отправкой домой. Передатчики временные – они растворяются через восемь часов. Так Южные Ворота следят за соблюдением правил. Нам запрещено говорить о том, что происходит в стенах инкубатора. Запрещено рассказывать о заклинаниях. Запрещено обсуждать Аукцион.

Нас высаживают одну за другой. Я последняя в очереди.

Все мое тело дрожит, когда мы останавливаемся возле моего дома. Прислушиваясь, пытаюсь уловить хоть какой-то звук, который подскажет, что моя семья там, ждет меня, но все заглушает стук пульса в ушах. Из последних сил тянусь рукой к латунной задвижке на дверце кареты. Я даже сомневаюсь, что смогу ее открыть. Что, если они меня разлюбили? Забыли меня?

Но тут я слышу голос моей матери.

– Вайолет? – робко зовет она.

Я открываю дверь.

Они стоят рядком, принарядившиеся, наверное, в свою лучшую одежду. Я потрясена тем, как вымахал Охра – ростом он выше матери, у него мускулистые руки и грудь, волосы коротко подстрижены, кожа огрубевшая и загорелая. Должно быть, он устроился работать на Ферме.

Мама заметно постарела, но ее волосы все такие же золотисто-рыжие. Вокруг глаз и рта залегают глубокие морщины.

Что до Хэзел… Ее просто не узнать. Ей было семь лет, когда меня забрали, значит, сейчас одиннадцать. Угловатая, с несоразмерно длинными руками и ногами, она утопает в тусклом драном сарафане, который болтается на ее костлявой фигуре. Но лицом она просто копия отца; и глаза в точности отцовские. У нас с ней одинаковые волосы – длинные, черные, волнистые. Я невольно улыбаюсь. Хэзел жмется к брату.

– Вайолет? – снова произносит мама.

– Здравствуйте, – говорю я и сама удивляюсь своему формализму. Я выхожу из дилижанса, ступая в густую болотную пыль. Хэзел широко распахивает глаза – не знаю, в чем она рассчитывала меня увидеть, но, похоже, не в ночной рубашке и халате. Никто из моих родных не носит обувь. Хорошо, что я тоже босая. Я хочу чувствовать грязь под ногами, такую родную, домашнюю.

Еще мгновение неловкого молчания – и вот моя мама, спотыкаясь, делает шаг вперед и обнимает меня. Она такая худенькая, и, как я успеваю заметить, слегка прихрамывает, чего прежде точно не было.

– О, моя детка, – воркует она. – Я так рада видеть тебя.

Я вдыхаю ее запах – хлеба, соли и пота.

– Я скучала по тебе, – шепчу я.

Она вытирает слезы и слегка отстраняется, разглядывая меня.

– Сколько у нас времени?

– До восьми.

Мама открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но лишь качает головой.

– Что ж, тогда не будем терять ни минутки. – Она поворачивается к остальным. – Охра, Хэзел, подойдите, обнимите свою сестру.

Охра решительно выдвигается вперед – когда он успел так возмужать? Ему ведь было десять лет, когда я уехала из дома. И вот теперь передо мной настоящий мужчина.

– Привет, Ви, – говорит он. И тут же закусывает губу, словно пугаясь столь панибратского обращения к суррогату.

– Охра, какой же ты огромный, – поддразниваю я. – Чем же тебя мама кормит?

– У меня рост метр восемьдесят, – с гордостью говорит он.

– Да ты просто великан.

Он усмехается.

– Хэзел, – говорит мама, – подойди, поздоровайся с сестрой.

И тут Хэзел, моя маленькая Хэзел, которой я пела на ночь колыбельные, таскала с кухни печенье, когда гасили свет, с которой мы играли в принцесс на заднем дворе нашего дома, поворачивается ко мне спиной и бежит в дом.

– Ей просто нужно немного времени, – говорит мама, наливая мне чашку чая из хризантем.

Но времени у меня как раз и нет.

Я отхлебываю чай, изо всех сил стараясь не морщиться. Я уже забыла этот горький, терпкий вкус, давно привыкнув к кофе и свежевыжатому соку. Я глотаю чай вместе с чувством вины.

1 2 3 4 5

www.litlib.net

Читать книгу Драгоценность Эми Эвинга : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Эми ЭвингДрагоценность

Amy Ewing JEWEL

Печатается с разрешения литературных агентств InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency

Оформление серии Екатерины Климовой

Copyright © 2014 by Amy Ewing

1

Сегодня последний день, когда меня еще можно называть Вайолет Ластинг1   Многие имена в романе – «говорящие». См. список основных имен в конце книги.

[Закрыть].

На улицах Болота в это раннее утро тихо, слышно только, как монотонно цокает копытами трудяга-осел да позвякивают стеклянные бутылки с молоком в тележке разносчика. Я вылезаю из-под одеяла и накидываю поверх ночной рубашки халат. Халат перешел ко мне от матери – темно-синий, вытертый на локтях. Когда-то он висел на мне мешком, длинные рукава закрывали даже кончики пальцев, а подол волочился по полу. За последние несколько лет я доросла до него, и теперь он сидит на мне так же, как когда-то на ней. Я его обожаю. Это одна из немногих вещей, которые мне разрешили привезти с собой в Южные Ворота. Мне повезло – я смогла захватить все, чем особенно дорожила. В трех других инкубаторах порядки куда строже; в Северных Воротах личные вещи и вовсе под запретом.

Я прижимаюсь лицом к чугунным решеткам на окне – витые, они сплетены в форму роз, как будто этот милый узор может скрыть их истинное предназначение.

Грязные улицы Болота отсвечивают тусклым золотом в лучах утреннего солнца, и кажется, что они и впрямь вымощены благородным металлом. Улицы и дали название этой местности – Болото. Весь камень, бетон и асфальт свезли в богатые округа города, Болоту осталась вязкая бурая грязь, пахнущая солончаками и серой.

Волнение трепещет в моей груди. Сегодня, впервые за четыре года, я увижусь со своей семьей. Мамой, Охром и маленькой Хэзел. Хотя она уже, наверное, и не такая маленькая. Ждут ли они этой встречи? А вдруг я стала для них чужой? Изменилась ли я? Не уверена, что помню, какой была прежде. Что, если они даже не узнают меня?

Беспокойство нарастает во мне, пока солнце медленно встает над Великой стеной, что маячит вдали. Стена опоясывает Одинокий город, защищая нас от натиска свирепого океана. Так мы чувствуем себя в безопасности. Я люблю наблюдать восход солнца, гораздо больше, чем закат. Есть что-то волнующее в том, как мир пробуждается к жизни во всем своем многоцветье. Это обнадеживает. Я рада, что вижу этот рассвет, вижу, как сквозь полотно розовых и лавандовых небес пробиваются красно-золотистые лучи. Я спрашиваю себя, смогу ли наблюдать за рассветами, когда начнется моя новая жизнь в Жемчужине.

Иногда я жалею, что родилась суррогатом.

Когда за мной приходит Пейшенс, я, все еще в халате, лежу на кровати, свернувшись калачиком, стараясь запомнить свою комнату. Запоминать особо нечего: лишь маленькую кровать, шкаф и потускневший от времени деревянный комод. В углу стоит моя виолончель. На комоде ваза с цветами – их меняют через день, – расческа, ленты для волос и старая цепочка с обручальным кольцом моего отца. Мама заставила меня взять ее после того, как врачи поставили мне диагноз. А потом за мной пришли ратники.

Интересно, скучает ли она по кольцу до сих пор? Скучает ли по мне так же, как я скучаю по ней? Тугой узел затягивается у меня в животе.

Моя комната почти не изменилась за эти четыре года. Никаких картин. Ни одного зеркала. В инкубаторах зеркала запрещены. Единственное, что появилось в комнате – это моя виолончель. Вернее, она не моя, а принадлежит инкубатору Южных Ворот. Кому она достанется после меня? Странно, но, какой бы унылой и безликой ни была моя комнатка, я, наверное, буду скучать по ней.

– Как ты, дорогуша? – спрашивает Пейшенс. Для нее мы все «дорогуши», «милые», «ангелы». Она как будто боится называть нас по имени. Может быть, просто не хочет привязываться к своим подопечным. Пейшенс уже давно служит старшей смотрительницей Южных Ворот. Сотни девушек прошли через эту комнату на ее веку.

– Все хорошо. – Приходится лгать. Не стану же я рассказывать, что чувствую на самом деле. Как будто кожа зудит изнутри, и самые темные, глубокие части меня наливаются тяжестью.

Она оглядывает меня с головы до ног и поджимает губы. По лицу этой пухленькой женщины с сединой в жидких волосах так легко все прочитать, и я уже знаю, что она сейчас скажет.

– Ты уверена, что хочешь надеть именно это?

Я киваю, поглаживая пальцами мягкую ткань халата, и спрыгиваю с кровати. У суррогатов свои привилегии. Мы можем сами выбирать одежду, питаться чем угодно, спать вволю по выходным. Мы получаем образование. Хорошее образование. У нас всегда свежая еда и вода, всегда есть электричество, и мы не должны работать. Мы не знаем, что такое бедность, и нам обещают еще больше всего, когда мы начнем жить в Жемчужине.

Кроме свободы. Об этом никто даже не заикается.

Качая головой, Пейшенс торопливо выходит из комнаты, и я следую за ней. Залы инкубатора Южных Ворот отделаны тиком и розовым деревом; на стенах развешаны картины – не изображая ничего реального, они служат лишь цветовыми пятнами. Все двери похожи одна на другую, но я точно знаю, в какую мы сейчас зайдем. Пейшенс будит по утрам в исключительных случаях: если предстоит осмотр у врача, или что-то случилось, или наступает День Расплаты. Кроме меня только одна девушка с нашего этажа завтра идет на Аукцион. Моя лучшая подруга. Рейвен.

Дверь ее комнаты открыта, а Рейвен уже одета – на ней светло-коричневые брюки с высокой талией и белый пуловер с V-образным вырезом. Не знаю, насколько она краше меня, потому что за четыре года я ни разу не видела своего отражения в зеркале. Но одно могу сказать наверняка: она одна из самых красивых суррогатов в нашем инкубаторе. У нас обеих черные волосы, но у Рейвен они коротко подстриженные, прямые и сияющие, а мои ниспадают волнами по спине. Ее кожа цвета карамели, и миндалевидные глаза, такие же темные, как волосы, выделяются на идеальном овале лица. Она выше меня ростом, а это о многом говорит. У меня кожа цвета слоновой кости и резко контрастирует с волосами, а глаза у меня цвета фиалки. Это я могу сказать и без зеркала. Из-за цвета глаз меня и назвали Вайолет.

– Ну что, день истины? – Рейвен выходит нам навстречу. – Ты по этому случаю так нарядилась?

Я оставляю ее колкость без ответа.

– День истины будет завтра.

– Да, но завтра мы уже не сможем выбирать себе наряды. Как и послезавтра. И… вообще никогда. – Она заправляет волосы за уши. – Надеюсь, тот, кто меня купит, разрешит мне носить брюки.

– Боюсь, твои надежды напрасны, дорогуша, – говорит Пейшенс.

Я вынуждена с ней согласиться. Насколько мне известно, Жемчужина – это не то место, где женщины носят брюки, если только ты не служанка, которую держат на самой черной работе. Но даже если нас продадут в семьи торговцев из Банка, скорее всего, мы будем вынуждены носить только платья.

Одинокий Город поделен на пять округов, и каждый огорожен своей стеной. Все округа, за исключением Болота, носят названия, связанные с каким-то ремеслом. Болото – беднейший округ, окраина. Промышленности у нас нет, здесь живут рабочие, которые трудятся в других округах. Четвертый округ – Ферма, где выращивают и производят еду. В округе Смог расположены все заводы и фабрики. Во втором округе – Банке – торговцы держат свои магазины. И, наконец, сердце города – Жемчужина, где живут королевские особы. И куда послезавтра переселяемся мы с Рейвен.

Следом за Пейшенс мы спускаемся по широкой деревянной лестнице. Снизу поднимаются запахи кухни, и я улавливаю ароматы свежего хлеба и корицы. Они напоминают мне о сладких булочках, которые мама пекла на мой день рождения – такую роскошь мы могли себе позволить очень редко. Сейчас я ем их, когда захочу, только вот вкус у них совсем не тот.

Мы проходим мимо классной комнаты – дверь открыта, и я замираю на мгновение и наблюдаю. Девочки в классе совсем юные, лет по одиннадцать-двенадцать. Новенькие. Как я была когда-то. Давным-давно, когда заклинание было всего лишь словом, и еще никто не объяснил мне, что я особенная, как и все суррогаты. Что благодаря какой-то генетической причуде мы призваны служить королям.

Девочки сидят за партами, рядом с каждой маленькое ведерко и аккуратно сложенный носовой платок, а перед глазами – выложенные в ряд пять красных кубиков. Смотрительница сидит за большим столом, что-то записывает; у нее за спиной, на доске, мелом выведено: ЗЕЛЕНЫЙ. Девочек испытывают на первое заклинание: изменение цвета. Я улыбаюсь и слегка морщусь, вспоминая, сколько раз сама проходила через это испытание. И мне кажется, будто я кручу в руках воображаемый кубик, повторяя движения за девочкой, что сидит ближе ко мне.

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Зеленые прожилки проступают сквозь ее пальцы в том месте, где они касаются кубика, и испещряют красную поверхность. Взгляд у девочки сосредоточенный, видно, как она борется с болью, и я знаю, что если она сможет продержаться еще несколько секунд, тест будет пройден. Но боль одолевает ее, и девочка вскрикивает, роняет кубик, признавая победу красного над зеленым, и отхаркивает в ведерко розовую слюну. Из носа вытекает тонкая струйка крови, и девочка вытирает ее носовым платком.

Я вздыхаю. Первое Заклинание самое простое из трех, но девочке удалось поменять цвет всего на двух кубиках. Впереди у нее долгий и трудный день.

– Вайолет! – Рейвен зовет меня, и я спешу к ней.

В столовой немноголюдно – большинство девочек уже в классах. Когда заходим мы с Рейвен, все замолкают, отставляют ложки и чашки, встают, и каждая девочка, скрестив два пальца правой руки, прижимает их к сердцу. Это традиция Дня Расплаты, дань уважения суррогатам, уходящим на Аукцион. Каждый год я участвовала в этой церемонии, но сейчас испытываю странное чувство, потому что чествуют меня. Ком встает в горле, и глаза щиплет от подступающих слез. Рейвен стоит рядом, и я чувствую ее напряжение. Многие из тех, кто приветствует нас, завтра тоже идут на Аукцион.

Мы садимся за наш столик в углу, у окна. Я закусываю губу, с грустью осознавая, что очень скоро этот столик уже не будет «наш». Это мой последний завтрак в Южных Воротах. Завтра в это время я буду в поезде.

Как только мы устраиваемся за столом, девочки садятся, и возобновляются разговоры, только уже шепотом.

– Я понимаю, это дань уважения, – бормочет Рейвен. – Но мне не нравится быть по другую сторону.

Молодая воспитательница по имени Мёрси спешит к нам с серебряным кофейником.

– Удачи вам завтра, – робко произносит она. Я с трудом выдавливаю из себя улыбку. Рейвен молчит. Мёрси слегка краснеет. – Что предложить вам на завтрак?

– Глазунью из двух яиц, картофельные оладьи, тост с маслом и клубничным джемом, бекон, хорошо прожаренный, но не горелый, – тараторит Рейвен, словно нарочно запутывая Мёрси. Она любит ставить людей в неловкое положение, особенно когда нервничает.

Мёрси, улыбаясь, качает головой.

– А тебе, Вайолет?

– Фруктовый салат, – отвечаю я. Мёрси удаляется в сторону кухни. – Неужели ты все это съешь? – спрашиваю я Рейвен. – У меня за ночь желудок будто съежился.

– Любишь ты дергаться, – говорит она, высыпая в свою чашку с кофе две полные ложки сахара. – Так недолго и язву заработать.

Я делаю глоток кофе и наблюдаю за девочками в столовой. Особенно меня интересуют те, что идут на Аукцион. Одни заметно нервничают и, наверное, так же, как и я, мечтают нырнуть в постель и спрятаться под одеялом; другие возбужденно болтают. Я никогда не понимала таких девчонок – тех, кто безоговорочно верит россказням смотрительниц о том, какие мы особенные, какую благородную миссию выполняем, почитая давнюю традицию. Однажды я спросила Пейшенс, почему мы не можем вернуться домой после родов, и она ответила: «Вы слишком большая ценность для королевской семьи. Они хотят заботиться о вас до конца жизни. Разве это не замечательно? У них такие добрые и великодушные сердца».

Я сказала, что предпочла бы свою семью королевскому великодушию. Мои слова ей не очень понравились.

Молоденькая, похожая на мышку девушка за соседним столиком вскрикивает от боли и неожиданности, потому что вода в ее стакане превращается в лед. Она роняет стакан, и он разбивается вдребезги об пол. У нее начинается носовое кровотечение, и она хватает салфетку и выбегает из столовой, а смотрительница спешит к столику с совком для мусора.

– Я рада, что этого больше не случается, – говорит Рейвен. В начале обучения заклинаниям приступы трудно контролировать, и боль бывает сильнее, чем можно себе представить. Когда я впервые закашлялась кровью, мне казалось, что я умираю. Но уже через год все проходит. Теперь у меня лишь изредка идет носом кровь.

– Помнишь, как я целую корзину клубники сделала синей? – спрашивает Рейвен почти со смехом.

Воспоминания не слишком приятные. Поначалу это было забавно, но она никак не могла остановиться – все, к чему она притрагивалась, становилось голубым, и так целый день. Рейвен серьезно заболела, и докторам пришлось отправить ее в изолятор.

Я смотрю, как Рейвен невозмутимо разбавляет кофе молоком, и думаю о том, как буду жить без нее.

– Тебе уже дали номер лота? – спрашиваю я.

Ее рука чуть дрожит, и ложка звякает о края чашки.

– Да.

Глупый вопрос – нам всем раздали номера еще вчера вечером. Но я хочу знать, какой номер у нее. От этого зависит, как долго мы будем вместе.

– И..?

– Лот 192. А у тебя?

Я выдыхаю.

– 197.

Рейвен усмехается.

– Похоже, на нас с тобой особый спрос.

На каждом Аукционе свое количество суррогатов, и все они ранжированы. Последняя десятка считается товаром высшего качества, и к ней приковано все внимание. В этом году через аукцион проходит рекордное число суррогатов за всю историю торгов – две сотни.

Меня не слишком-то волнует моя категория. Я бы предпочла оказаться в приятной семье, не обязательно богатой. Но это означает, что мы с Рейвен будем вместе до конца.

В столовой опять становится тихо, когда входят три девушки. Мы с Рейвен встаем и вместе с остальными приветствуем участниц завтрашнего Аукциона. Две девушки идут за столик под люстрой, а третья – миниатюрная блондинка с большими голубыми глазами – подскакивает к нам.

– Привет, девчонки, – восклицает Лили, плюхаясь в мягкое кресло. У нее в руках журнал светских сплетен. – Ну, как вы, рады? Я так взволнована! Завтра мы увидим Жемчужину. Можете себе представить?

Мне нравится Лили, несмотря на ее бьющий через край энтузиазм, природу которого я никак не могу понять. Она родом не из самой благополучной семьи, даже по меркам нашего Болота. Отец избивал ее, мать была алкоголичкой. То, что ее признали суррогатом, для нее действительно было спасением.

– Определенно, это будет не то, к чему мы привыкли, – сухо отвечает Рейвен.

– Я знаю! – Лили даже не улавливает сарказма.

– Ты сегодня собираешься домой? – спрашиваю я. Не могу представить, что Лили горит желанием встретиться с родителями.

– Пейшенс говорит, что это необязательно, но мне бы хотелось повидаться с мамой, – отвечает Лили. – И еще она сказала, что мне могут выделить эскорт из ратников, чтобы отец не побил. – Она широко улыбается, а я испытываю острое чувство жалости.

– Тебе уже присвоили номер лота? – спрашиваю я.

– А, да. 53, поверишь? Из двухсот! Наверное, для меня все закончится семьей какого-нибудь торговца из Банка. – Королевская семья разрешает избранным жителям Банка посещать Аукцион, но торговаться они могут только по суррогатам низкой категории. В Банке суррогаты, собственно, и не нужны, так как в королевских семьях, – их женщины сами могут вынашивать детей. Для них мы всего лишь символ статуса. – А у вас, девчонки, какие лоты?

– 192, – говорит Рейвен.

– 197.

– Я так и знала! Даже не сомневалась, что вы обе наберете столько очков. О-о-о, как же я вам завидую!

Мёрси приносит нам завтрак.

– Доброе утро, Лили. Удачи тебе завтра.

– Спасибо, Мёрси, – сияет улыбкой Лили. – А можно мне оладий с черникой? И грейпфрутовый сок? И немного манго?

Мёрси кивает.

– Ты что, в этом будешь? – Лили с искренним беспокойством оглядывает мой халат.

– Да. – Мне уже начинает надоедать. – Я буду в этом. Это моя любимая вещь, и, поскольку у меня больше не будет возможности выбирать себе одежду, сегодня я решила надеть то, что мне нравится. И мне плевать, как я выгляжу.

Рейвен прячет улыбку, набивая рот яичницей и картофельными оладьями. Лили слегка сконфужена, но это быстро проходит.

– Так вы слышали новость? Про Курфюрстину? – Она выжидающе смотрит на нас, но Рейвен больше увлечена едой, а я, как всегда, равнодушна к интригам Жемчужины. Хотя некоторые девчонки отслеживают и смакуют каждую сплетню.

– Нет, – вежливо отвечаю я, цепляя вилкой ломтик дыни.

Лили выкладывает на стол журнал. С глянцевой обложки «Жемчужины сегодня» на нас смотрит молодое лицо Курфюрстины, которая, как гласит заголовок, «посетит Аукцион».

– Вы можете себе представить? Сама Курфюрстина на нашем Аукционе! – Лили вне себя от радости. Она обожает Курфюрстину, как и многие девчонки Южных Ворот. История этой женщины не совсем обычная – она родом из Банка, а значит, не королевских кровей, но Курфюрст влюбился в нее с первого взгляда, когда приехал в один из магазинов ее отца, и взял ее в жены. Очень романтично. Конечно, теперь ее семья тоже принадлежит к королевскому роду и живет в Жемчужине. Для многих девушек она – символ надежды, они верят, что в их судьбе тоже могут произойти счастливые перемены. Лично я не понимаю, чем плохо быть просто дочерью торговца.

– Я никогда не думала, что она придет, – продолжает Лили. – Ведь ее драгоценному сынишке всего несколько месяцев. Только вообразите – она может выбрать одну из нас, и эта счастливица будет вынашивать ее следующего ребенка!

Мне хочется разодрать ногтями кружевную скатерть. Послушать Лили – так мы должны считать за честь такую обязанность, словно это наш выбор. Я не хочу вынашивать ничьих детей, ни Курфюрстины, ни кого бы то ни было. Я не хочу, чтобы меня завтра продали.

Лили так возбуждена, будто у нее есть шанс попасть к Курфюрстине. С ее-то лотом номер 53!

Я ненавижу себя за такие мысли. Она не лот 53, она Лили Диринг. Она любит шоколад и сплетни, розовые платья с кружевными воротничками, и она играет на скрипке. Да, она родилась в ужасной семье, но об этом даже не догадаешься, потому что у нее всегда припасено доброе слово для каждого. Она – Лили Диринг.

И завтра она будет продана за деньги и станет жить в чужом доме, по чужим правилам. Ее хозяйка, возможно, никогда не поймет и не оценит искреннего энтузиазма и добродушия Лили. Вряд ли она полюбит Лили и будет о ней заботиться.

Чужая женщина заставит Лили вынашивать чужого ребенка, хочет ли этого сама Лили или нет.

Внезапная злость захлестывает меня, и я вскакиваю из-за стола, сжимая кулаки.

– Что… – начинает Лили, но я не слышу ее. Я успеваю лишь перехватить удивленный взгляд Рейвен, прежде чем неведомая сила толкает меня вперед, и я быстрыми шагами иду к двери, не обращая внимания на девчонок, которые с любопытством смотрят мне вслед. Я выбегаю из столовой, взлетаю вверх по лестнице и врываюсь в свою комнату.

Я хватаю отцовское кольцо и надеваю его на большой палец, но оно все равно слишком велико. Зажимаю цепочку в кулаке.

Вышагивая взад-вперед по своей крохотной комнатке, я ловлю себя на мысли, что уже начинаю скучать по ней, хотя никогда не думала, что такое возможно. Ведь это тюрьма, клетка, в которой держали меня, прежде чем отправить к незнакомой женщине в качестве человеческого инкубатора. Кажется, будто стены сжимаются вокруг меня, и я натыкаюсь на комод, сбрасывая все на пол. Расческа и гребень отскакивают от деревянных половиц, ваза разбивается, и мокрые цветы рассыпаются во все стороны.

В комнату заглядывает Рейвен. Она смотрит на меня, потом переводит взгляд на пол. Кровь стучит в моих висках, тело сотрясает крупная дрожь. Рейвен бочком проходит через всю комнату и обнимает меня. Я уже не сдерживаю слез, и они бегут по щекам, впитываясь в ее блузку.

Мы долго стоим так, обнявшись, и молчим.

– Мне страшно, – шепчу я. – Мне страшно, Рейвен.

Она крепче прижимает меня к себе, потом принимается собирать осколки вазы. Мне очень стыдно за то, что я устроила такой беспорядок, и я опускаюсь на корточки, чтобы помочь ей.

Мы складываем то, что осталось от вазы, на комод, и Рейвен отряхивает руки.

– Давай-ка приведем тебя в порядок, – говорит она.

Я киваю головой, и мы, взявшись за руки, идем в уборную. Там сидит девушка, которая уронила стакан со льдом; она прижимает к носу влажную салфетку. Кровотечение уже остановилось, но ее кожа покрыта испариной. При виде нас она вздрагивает.

– Уходи, – говорит Рейвен.

Девушка бросает салфетку и спешит к двери.

Рейвен берет чистую салфетку, смачивает ее водой и намыливает лавандовым мылом.

– А ты нервничаешь? – Я хотела добавить «из-за Аукциона», но передумала. – Перед встречей с родными?

– С чего вдруг я буду нервничать? – недоумевает она, обтирая мне лицо влажной салфеткой. Аромат лаванды успокаивает.

– Но ведь ты не виделась с ними целых пять лет, – осторожно говорю я. Рейвен живет здесь дольше меня.

Она пожимает плечами, проводя салфеткой под глазами. Зная ее достаточно хорошо, я умолкаю. Она выбрасывает салфетку и начинает расчесывать мои волосы. У меня гулко бьется сердце, когда я думаю о том, что произойдет завтра.

– Я не хочу идти, – признаюсь я. – Не хочу на Аукцион.

– Конечно, не хочешь, – отвечает она. – Ты же не сумасшедшая, как Лили.

– Не надо так говорить, это нехорошо.

Рейвен закатывает глаза и опускает расческу, разбрасывая мои волосы по плечам.

– Что с нами будет? – спрашиваю я.

Рейвен берет меня за подбородок и заглядывает прямо в глаза.

– Послушай меня, Вайолет Ластинг. У нас все будет хорошо. Мы умные и сильные. Мы справимся.

Моя нижняя губа предательски дрожит, и я покорно киваю головой. Рейвен успокаивается и в последний раз поправляет мою прическу.

– Отлично, – говорит она. – Вот теперь мы готовы к встрече с родными.

iknigi.net

Серия: Драгоценность - 1 книг. Главная страница.

КОММЕНТАРИИ 282

Осколки (СИ)Сергей Соловьев

Прочитал тут серию "Добро пожаловать во Мрак"... Ну, то могу сказать ?! Отныне ВСЕ книги этого авторства буду сразу же отфильтровывать в мусор.. ибо точно не мое… ну не понимаю, при всех прочих посредственных показателях (язык изложения, сюжет книги, характеры героев и пр.), зачем было ажно три книги высасывать из пальца, столь подробно излагая все ужасы, через которые герои проходят, чтобы в конце разродиться пшиком..

Вообще, изложенная в серии история ГГ напоминает пузырь, который дулся, дулся (характеристики качал, чуть не до уровня бога…) и лопнул. Сразу скажу – в конце все герои умерли, преданные и оставленные друзьями и богами… или оказались в дурке, мир погрузился в безнадегу и помойку, в которую и книгу следом следует отправить… Вот, собственно, я и рассказал весь сюжет на уровне «убийца - дворецкий». Такая маленькая месть с моей стороны автору за бездарно потерянное на прочтение время…

Игорь Мальцев   08-10-2018 в 12:54   #281 Айдол-ян [с иллюстрациями]Андрей Геннадьевич Кощиенко

Понравилось, не совсем для меня интересная субкультура айдолов. Но узнал очень многое о Ю. Корее и даже проникся всем этим Корейским шоубизнесем. Герои и сюжет очень увлекательны. Хочется еще проды или хотя бы что то в таком стиле. Очень не типичное и не обычное "попаданство"

sazonenkov_pm   08-10-2018 в 10:20   #280 Режим бога Скс

Спасибо автору. Тема интересная, хотя есть некоторые неточности. Например Ладожский вокзал был открыт к 300-летию города, в 2003 году. А в основном хорошо написано!

Виктор   03-10-2018 в 14:17   #276 Механики (24 части)Александр Март

Автор столько закладок под дальнейшее развитие сделал, что становится жуть как интересно куда и как он будет писать дальше. Части проглатываю сразу после публикации. Всегда новые обновлнения на Механиков и многое другое Вы найдёте по адресам: http://mehaniki.co.nf http://mechaniki.byethost4.com

Babuin   03-10-2018 в 13:24   #275 Живите вечно. Повести, рассказы, очерки, стихи писателей Кубани к 50-летию Победы в Великой Отечественной войнеАлександр Васильевич Стрыгин

ОСТОРОЖНО, ПЛАГИАТ! * Местный лоевский житель Гомельской области республики Беларусь Бобровничий Владимир Григорьевич не является автором или соавтором стихов "Площадь памяти" и не является автором или соавтором текста одноименной песни-баллады "ПЛОЩАДЬ ПАМЯТИ"... ПРИНУЖДЕНИЕ К ПРАВДЕ. * Автор стихов "Площадь памяти" и автор текста одноименной песни-баллады "ПЛОЩАДЬ ПАМЯТИ" (Слова В. Сааковой, музыка Г. Шапошникова) - жена фронтового лётчика и мать военного лётчика, Заслуженный работник культуры Кубани, член Союза журналистов и член Союза писателей России, руководитель лит.объединений, редактор и составитель литературно-поэтических сборников, поэтесса Валентина Григорьевна Саакова (город Сочи, ул. Черноморская, д. 8.). Её стихи "Площадь памяти" публиковались многими периодическими изданиями и, в том числе, были напечатаны в журнале "ОГОНЁК" (№ 10, от 7 марта 1970 года, стр. 12.)... Пресс-служба "ИнтерПолисВести", города-герои Керчь и Ленинград, город Сочи, г. п. Красная Горбатка и Лоев Гомельской области республики Беларусь, 26.09.2018 г.

ЖИВУЩИЙ НЫНЕ, ПОМНИ О ВОЙНЕ!   26-09-2018 в 08:16   #273

ВСЕ КОММЕНТАРИИ

litvek.com

Читать онлайн книгу Драгоценность, которая была нашей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Назад к карточке книги

Колин ДекстерДРАГОЦЕННОСТЬ, КОТОРАЯ БЫЛА НАШЕЙроман

И тут Господь, печально глянув,

узрел на гробовой доске

Бесценный дар; но кто обманом

Алмаз, что был нам талисманом,

Унес в недрогнувшей руке?

Лилиан Купер 1904-1981

(Перевод Николая Пальцева) 1   Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, перевод стихотворных текстов Николая Пальцева.

[Закрыть]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая

Очень даже может быть, что в обществе любовницы вами овладевает скука

Стендаль

Слева от изголовья кровати стояла пустая бутылка из-под шампанского «Брют  Империал» с красной фольгой на горлышке – такая же пустая, как бокалы для шампанского рядом с бутылкой и на столике по другую сторону кровати. Пустота полнейшая. Рядом с Шейлой на кровати, заложив руки под затылок, неподвижно лежал худощавый, тонкокостный мужчина, на вид ему было чуть больше сорока – на несколько лет старше ее. Он лежал с закрытыми глазами и не открыл их, когда она откинула со своей стороны пуховое одеяло в цветочек и быстро встала, всунув ноги в шлепанцы с меховой оторочкой и набросив шелковый халатик, спрятавший несколько переспелые груди, живот и бедра. Затем подошла к окну. Да, октябрь заканчивается.

Если бы она заглянула в свою записную книжку – фирменную вещицу Оксфордского университета, то узнала бы, что в эту среду солнце заходит в 16.50. На предыдущей неделе часы перевели на час назад, и ночи побежали быстрее. Она долго путалась с этим переводом часовых стрелок взад-вперед, пока не приспособилась к специальному напоминанию Оксфордского радио о том, что осенью стрелки на циферблате переводятся на час вперед, а весной на час назад. Это несколько облегчило ей жизнь. За окном уже стемнело, хотя по часам еще рановато. По оконной раме стучит и стучит нудный дождик. Асфальт внизу ярко отсвечивает черным антрацитом, и на нем оранжевым пятном отражается свет уличного фонаря.

Когда она еще училась в начальной школе, учитель дал им задание: нарисовать Темзу; и все мальчики и девочки нарисовали реку синей. И лишь она нарисовала по-другому. И тогда учитель торжественно объявил, что только у юной Шейлы, единственной из всех, прирожденный глаз художника. Почему? Да потому, что Темза вполне могла быть серой, белой, коричневой, зеленой или желтой – словом, какой угодно, но отнюдь не тех цветов оксфордской синей и кембриджской голубой, кобальтовой и ультрамариновой акварели, к прямоугольным брусочкам которых тянулись все смоченные водой кисточки в классе. И велел всей группе начать сначала и попробовать нарисовать так, как видят, и выбросить из головы все, что изображают на открытках и во всяких там альбомах. Всем-всем, кроме Шейлы, потому что Шейла нарисовала воду черной.

И вот сейчас улица под ней блестела чернотой.

Да.

Сейчас все ей представляется только в черных тонах.

Шейла плотнее запахнула халатик и поняла, что он не спит, наблюдает за ней, возможно, думает о жене или какой-нибудь другой женщине. Почему она не велит ему убираться вон из ее постели и вообще из ее жизни? Неужели правда, что она нуждается в нем больше, чем он нуждается в ней? Так было не всегда.

Произнести это оказалось трудно, очень трудно, но она сказала:

– Еще совсем недавно мы были такими счастливыми, ведь правда?

– Что? – «О» прозвучало с резкой отчетливостью.

Тогда она повернулась и взглянула на него: вон он лежит, усики соединяются с аккуратно подстриженной вандейковской бородкой, образуя вместе с ней округлое обрамление рта, который иногда казался ей совсем маленьким, нарочито поджатым, таким, да-да, таким самодовольным!

– Мне пора! – Он резко поднялся, рывком опустил ноги на пол и потянулся за рубашкой.

– Увидимся завтра? – тихо спросила она.

– Нам трудно не видеться, верно? – Эти слова он произнес, отчеканивая каждый слог, как принято было в старину у педагогов, славившихся своей педантичностью. Только чуть-чуть шепелявил.

– Я имела в виду – потом.

– Потом? Невозможно! Невозможно! Весь завтрашний вечер мы должны посвятить нашим американским клиентам. Согласись, что это необходимо. Исключительно важное дело, ты же сама знаешь. Хорошо, если мы освободимся часам к десяти. Или ты думаешь иначе? А потом...

– А потом ты конечно же должен бежать домой.

– Еще бы! И ты прекрасно знаешь, почему я должен бежать  домой. При всех твоих недостатках в уме тебе не откажешь.

Шейла уныло кивнула:

– Ты мог бы забежать сюда  до того, как мы начнем.

– Нет!

– Могли бы выпить немного, что в этом плохого? Подкрепились бы перед...

– Нет!

– Понимаю.

– К тому же для твоей печени и прочих органов полезно делать перерыв, хотя бы изредка, а? Ну, хотя бы дня два в неделю? Неужели ты не можешь, Шейла?

Он быстро оделся, и теперь его тонкие пальцы возились с галстуком-бабочкой, придававшим ему небрежный декадентский вид. Она не нашлась, что бы такое еще добавить, сказать ей было просто нечего. Она снова повернулась к окну и тут же почувствовала на плече его руку, когда он торопливо чмокнул ее в затылок. Затем внизу хлопнула дверь. Шейла печально смотрела на двигавшийся по тротуару черный зонтик. Потом погасила ночник, взяла  бутылку из-под шампанского и спустилась вниз.

Ей просто необходимо выпить.

Доктор Теодор Кемп быстро шагал под проливным дождем к своему дому, до которого было всего несколько минут ходьбы. Про себя он уже решил, что его связь с этой легкодоступной разведенной  женщиной, от которой он только что ушел, долго продолжаться не будет. Она становится обузой. Вполне возможно, он повинен в том, что теперь она с утра нуждается в двойной порции джина, что его  принимает очень и очень серьезно, все больше и больше отнимает у него времени, что готова многим рисковать, лишь бы их встречи продолжались. Ну, что же, это ее дело, лично он ничем рисковать не намерен. Ему, естественно, будет не хватать роскошных форм Шейлы, но уж очень сильно она прибавила там, где не надо.

Двойной подбородок... двойной джин...

Он искал для себя некоего подобия любви, но такой, чтобы не возникало никаких обязательств, и в течение нескольких месяцев полагал, что с Шейлой Уильямс нашел именно то, что нужно. Но это оказалось совсем  не так – он, Теодор Кемп, пришел к такому заключению! Есть и другие женщины – особенно одна, золотая рыбка, призывно вильнувшая ему хвостиком.

Войдя в подъезд многоквартирного дома на Уотер-Итон-роуд, куда (после аварии) они с Марион переехали два года назад, он стряхнул зонтик и тщательно пошаркал промокшими ботинками о толстый коврик. «Вот черт, неужели развалятся?» – подумал он.

Глава вторая

Полагаю, что для излечения порока необходимо изучить его, а единственно эффективный способ изучений – попробовать самому.

Сэмюэль Батлер

В тот же вечер значительно позже, когда бар отеля «Юниверсити-Армс» в Кембридже уже закрывали железной решеткой, Джон Ашенден сидел здесь в полном одиночестве и размышлял о предстоящем дне. Прогноз погоды определенно внушал более радужные мысли, повторения потопа, охватившего в первой половине дня всю Южную и Восточную Англию (включая, как мы уже видели, и город Оксфорд), не предвиделось.

– Желаете что-нибудь еще перед тем, как мы закроемся, сэр?

Ашенден обычно пил бочковое пиво. Но он знал, что самый короткий путь к тому, чтобы увидеть мир в более розовом свете, открывает виски, и заказал себе большую порцию «Гленфидича», сопроводив заказ просьбой записать его на счет «Тура по историческим городам Англии».

Если установится более благоприятная погода, это во всех отношениях облегчит ему жизнь и уж конечно успокоит стенания, которые раздаются в его нынешней группе американцев:

– слишком мало солнца;

– слишком много еды;

– слишком много мусора;

– слишком рано вставать;

– слишком много ходьбы (особенно по поводу этого!).

Нельзя сказать, что компания особенно сварливая (не считая, конечно, одной женщины). В сущности, ее уровень чуть выше среднего. Двадцать семь человек. Почти все с Западного побережья, преимущественно из Калифорнии, в большинстве своем в возрасте шестидесяти пяти – семидесяти пяти лет – практически без исключения люди состоятельные; типичные «жертвы массовой культуры»: алкоголь, бридж, детективные романы, курение, экология. В первые дни тура он еще не терял надежды, что место в том перечне может занять «культура», ибо с тех пор, как перешел в ряды некурящих, его начинает тошнить, стоит только кому-нибудь из группы затянуться сигаретой между первым и вторым блюдом за обеденным столом. Но, увы, его надежды оказались тщетными.

Пролившийся в тот день над Кембриджем ливень заставил отменить экскурсии в Грэнчестер и на американское военное кладбище в Мэдингли. Такое изменение программы не вызвало восторга, особенно среди дам. Да и у самого Ашендена тоже. Он с самого начала старался быть их временным чичероне, до боли в шее задирал голову к позднеготическим сводам в Королевском соборе, а затем, не чувствуя уже под собой ног, таскался по Фицвильямскому музею, разыскивая немногочисленные картины прерафаэлитов, всегда пользующиеся популярностью у туристов.

– В Эшмолеане, мистер Ашенден, коллекция значительно богаче. По крайней мере, я так читала. Там Хант и... и Ми-лей. 2   Xант X., Миллес Дж. Э. – художники из группы прерафаэлитов.

[Закрыть]

– Завтра вы сами решите, так ли это, верно? – уклончиво ответил Ашенден, подозревая, что эта одержимая леди позабыла (а возможно, никогда и не знала) имя художника, которое произнесла к рифму с «добрей».

У Ашендена никак не выходило из головы, что придется полностью оплатить эти несостоявшиеся экскурсии, для которых Кембриджская транспортная  компания должна была в этот день предоставить автобусы. А еще больше ему действовала на нервы  мысль о том, что придется просвещать и развлекать целый день всю эту кучу выживающих из ума подопечных. Он был (и знал это) достаточно компетентным сопровождающим и гидом. Однако в последние годы стал чувствовать, что  не в состоянии как следует справляться со своими обязанностями без регулярных отклонений от круглосуточного бдения, которое от него ожидалось, и взял себе за правило оставлять, когда это только оказывалось возможным, все послеобеденное время в  своем полном распоряжении, особо не вдаваясь в объяснение причин этого...

В ноябре 1974 года он попытался сдать вступительный экзамен по современным языкам в Кембриджский университет. Оценки, полученные им в средней школе, вселяли немалый оптимизм, и он позанимался на всякий случай еще один дополнительный семестр. Юный Джон прекрасно знал, что его отец считал бы себя счастливейшим человеком в графстве, если бы его сын поразил экзаменаторов своими лингвистическими нотациями. Но сын потерпел фиаско, и накануне Рождества в их почтовый ящик положили письмо:

От старшего преподавателя Христианского колледжа, Кембридж.

22. 12. 74.

Дорогой  мистер Ашенден!

После самого полного и доброжелательного рассмотрения вашей роботы с прискорбием сообщаем, что не сможем предоставить вам место в нашем колледже. Нам понятно ваше разочарование, но вы хорошо представляете, что за право поступить в колледж идет очень серьезная конкурентная борьба...

Тем не менее краткое пребывание в Кембридже имело для него и свою добрую сторону. В те два дня, что он провел во втором общежитии Христианского колледжа, ему довелось разделять комнату с таким же, как и он, абитуриентом из Троубриджа – долговязым, необычайно начитанным пареньком, который помимо права на бесплатное изучение классических языков мечтал получить возможность обратить университет (а может быть, речь шла обо всей Вселенной?) в придуманную им самим неомарксистскую веру. Джон так и не разобрал толком, о чем там шла речь, но внезапно почувствовал, как влечет его к себе мир учености, интеллекта, горячечных фантазий, чувственности – особенно чувственности, о чем и понятия не имел в своей общеобразовательной школе в Лестере.

В день перед расставанием Джимми Боуден, троцкист из Троубриджа, сводил его на программу фильмов золотого века французского кинематографа, и Ашенден тут же влюбился в вызывающую, с хрипотцой в голосе проститутку, увидев, как она сидит, закинув ногу за ногу в тугих шелковых чулках, и небрежно прихлебывает абсент в какой-то жалкой забегаловке. Все это имело отношение, некоторое отношение к «синтезу стиля и сексуальности», как старался втолковать ему Джимми, заговорив его до самого утра. А затем Джимми встал в шесть часов и отправился продавать левую социалистическую газету.

Через несколько дней после того, как он получил уведомление об отказе в приеме, Ашенден вынул из почтового ящика открытку от Джимми – черно-белое фото могилы Маркса на Хайгетском  кладбище.

Эти дураки поставили мне самую высокую оценку – и это при моей-то греческой прозе. Уверен, у тебя такие же хорошие новости. Я рад был познакомиться  с тобой и с удовольствием думаю о том, как здорово будет учиться вместе. Джимми.

Он так и не ответил Джимми. И только по чистой случайности семь лет спустя во время  одного из туров встретил человека, знавшего Джимми Боудена...

Заняв первое место после экзаменов по обеим частям классического курса, на что он, конечно, был обречен с самого начала, Джимми получил право на бесплатную учебу в Оксфорде и занялся ранней письменностью этрусков, а потом, через три года, заболел и умер. Оказывается, он был сиротой, и его похоронили на Оксфордском кладбище среди  многих почивших, но в свое время выдающихся донов 3   Дон –  преподаватель в Оксфордском и Кембриджском университетах.

[Закрыть] и всего в каких-то двадцати футах от могилы самого Уолтера Патера. И все же, если сам Джимми и умер, то некоторая толика его наследия не умерла, так как Джон Ашенден продолжал много лет подписываться на несколько специальных киножурналов, печатавшихся и Англии и на континенте для кинофанатов, одним из которых он скоро сделался. Где и когда началось это падение (если  только это можно назвать  падением), он и сам не заметил.

Он родился в 1956 году и вырос  совсем не в той атмосфере строгости нравов, как поколение его отца. И, только начав работать (сразу после школы) и путешествовать, он, не испытывая ничего похожего на угрызения совести, принялся  удовлетворять свое сексуальное любопытство периодическими  посещениями клубов с сауной, секс-кино или спектаклей весьма сомнительного свойства. Но постепенно эти зрелища начали не удовлетворять, а возбуждать его потребности, и он незаметно превратился в извращенца, наслаждающегося сценами эротики. Его более умудренные коллеги по туристическому бизнесу (как выяснилось, совершенно равнодушные к каким-либо извращениям) порой говаривали ему, что вся беда порнографии в том, что она нагоняет скуку. Но так ли это на самом деле?

Впрочем, от него не ускользнуло, какая мерзкая страстишка начала захватывать его. Это произошло, когда он, как слепой, тыкался в проходе между рядами низкопробной киношки, а в ушах звенел противный голос с ярко выраженным кокни: «Сэр, здесь у нас самое что ни на есть настоящее, я вам верно говорю! Все как есть, никакого обмана, сразу быка за рога!» И его уже тогда обеспокоило то, что он так сильно возбудился от самых примитивных и грубых сцен блуда. Но мысль о том, что  почти все кинотеатры, в которых он побывал, едва ли не битком набиты людьми, чувствующими себя столь же комфортно, как и он, помогла ему победить угрызения совести и не пасть в собственных глазах. Вскоре он начал кое-что смыслить в «синтезе», о котором толковал ему Джимми, – синтезе стиля и сексуальности, поскольку ему встретились люди, ставшие тонкими ценителями «синтеза» и собиравшиеся для его дальнейшего познании по частным квартирам, где верховный жрец открывает таинства словами: «Все знакомы?» Какая жалость, что в тот день в Кембридже Ашендену пришлось пропустить посвящение в члены такого общества. Очень, очень жаль.

Но следующая остановка в Оксфорде...

Глава третья

– Не время, Крот. Поторапливайтесь, прошу вас. Осталось немного, – ободрительно отозвался Крыс, не замедляя бега.

– Умоляю, остановитесь, – кричал Крот, и сердце его разрывалось от боли, – Вы же не понимаете: где-то здесь мой дом, мой старый дом! Я только что почуял его, он совсем рядом, совсем-совсем. И я должен найти его...

Кеннет Грэхем. Ветер и ивах

– Арксфорд? И это Арксфорд?

Сидя на переднем сиденье у окна автобуса-«люкса», Джон Ашенден посмотрел на тщедушную семидесятилетнюю леди из Калифорнии.

– Да, миссис Роско, это Оксфорд.

Он с большой неохотой выдавил из себя эти слова, но и без видимого раздражения. До сих пор очень немногое из того, что они увидели за время тура по историческим городам Аиглии (Лондон – Кембридж – Оксфорд – Стратфорд – Бат – Уинчестер), безоговорочно понравилось начитанной, любознательной и абсолютно лишенной чувства юмора  (что делало ее порой совершенно несносной) миссис Роско. Тем не менее, глянув в окно, Ашенден не мог не разделить разочарования этой дамы. Западный отрезок дороги А40 едва ли можно назвать живописным подъемом к старинному университетскому городу. По мере того как автобус черепашьим темпом подвигался короткими рывками к повороту  у Хедингтона, перед пассажирами открывалась картина, которая вряд ли могла заворожить их: взгляды упирались в заросшую бурым бурьяном, заваленную кучами старого мусора придорожную полосу у крикливо размалеванной  бензоколонки.

Вся группа – восемнадцать женщин, девять мужчин (из них три официально заявленные семейные пары) – сидела, откинувшись на спинки кресел, безразлично взирая на безрадостный пейзаж, когда автобус поравнялся с указателем  «Центр города» и несколько миль ехал чуть быстрей по безликой северной части кольцевой  дороги, направляясь к повороту на Бенбери.

Миссис Лаура Стрэттон почему-то чувствовала себя несколько не в своей тарелке. Она ерзала на месте, меняла позы, перекладывала ногу на ногу, потом правой рукой стала растирать левую ступню. Они договорились, что Эдди заполнит все бумаги, распишется за обоих в книге гостей, а потом разыщет их багаж и даст носильщику на чай. Она же тем временем попарится  в горячей травяной ванне и даст отдых уставшему телу, особенно бедным ступням...

– Уф, Эд, я чувствую себя просто жутко!

– Отдохни, дорогая. Все будет о’кей.

Но произнес он эти слова так тихо, что даже Лаура с трудом разобрала их. Эдди Стрэттону исполнилось шестьдесят  шесть лет, на четыре года меньше, чем жене, он дотронулся до ее затянутой в нейлон ноги, обезображенной многолетним жестоким артритом, но с неизменно ярко накрашенными ногтями.

– Все будет в порядке, Эд... Только бы мне добраться до ванны.

Лаура поменяла ноги и принялась массировать другую ступню, которая, как и первая, до недавнего времени находилась под присмотром самой дорогой педикюрши в Пасадене.

– Ну, конечно!

И, возможно, кое-кто в автобусе, кроме его супруги, заметил, как он едва заметно улыбнулся и кивнул ей.

Автобус свернул на Бенбери-роуд, и Ашенден затянул свои десятки раз отрепетированные и отработанные комментарии:

– ...и обратите внимание на дома радостного оранжевого цвета по сторонам улицы, их построили за два последних десятилетия девятнадцатого столетия – вон, поглядите! Видите дату? Тысяча восемьсот восемьдесят седьмой год...

Прямо за спиной Ашендена сидел семидесятилетий мужчина, отошедший от дел инженер строитель из Лос-Анджелеса, он смотрел из окна на цепочку магазинчиков и офисов в Саммертауне: банки, строительные компании, фруктовые лавки, парикмахерские, агентства по найму жилья, газетные киоски, винные магазины – почти совсем как дома. Но ведь это и есть дома, подумал Говард Браун.

Рядом с ним сидела его жена Ширли Браун, увидевшая, как на губах мужа заиграла улыбка – улыбка мечтательная, довольная, – и вдруг ее охватили угрызения совести.

– Говард! – зашептала она.– Говард! Я рада – ты же знаешь меня, я рада, что мы купили этот тур. Честное слово! – Она положила правую руку на его бедро и ласково сжала его.– Ты прости меня за то, что я вчера вечером была (пианиссимо) такой неблагодарной сучкой.

– Забудь про это, Ширли, забудь, и все!

Но Говарду Брауну захотелось, чтобы хотя бы еще немного жену не оставляло плохое настроение. Будучи в дурном расположении духа (что никак нельзя назвать редким исключением), она дает ему желанный повод позволить себе (что никак нельзя назвать редким исключением) изменять ей и в мыслях, и на деле, чего он ни под каким видом не смог бы допустить, прояви она к нему хотя бы четверть той привязанности, которую он чувствовал, когда они решили пожениться. Но это было в 1947 году, сорок три года назад, когда ей еще не приходило в голову проверять километраж на спидометре его машины, тщательно изучать почтовые марки на получаемой им личной корреспонденции. Или с подозрением принюхиваться к нему, когда он приходит с работы...

– ...а вот здесь, – Ашенден воистину был в ударе, – мы видим очевидное влияние идей Рескина, которые так сильно воздействовали в тот период на архитектуру. Вы видите – вон там! – слева, нет, еще левее, посмотрите левее, неоготические, псевдовенецианские элементы и детали... А здесь, еще раз слева, это Норхемские сады, а сразу за ними знаменитый университетский парк. Вон! Видите железные ворота? Парк – один из самых обширных уголков природы, сохранившихся в Оксфорде. Как и в стародавние времена, доступ в него для широкой публики зависит от прихоти университетских властей, если, конечно, вам неизвестно, как туда можно пробраться незамеченным охраной у главного входа.

– Ну и, конечно, выбраться оттуда, мистер Ашенден?

В кои-то веки замечание миссис  Роско оказалось и к месту, и достаточно добродушным, так что ее товарищи по группе одобрительно рассмеялись.

Однако Говард Браун совершенно пропустил этот эпизод мимо ушей. Вытянув шею, он разглядывал Киперс-Лодж, и, как у Крота, в нем внезапно проснулось что-то совсем затаенное, он почуял и ощутил запах  давным-давно забытых мест. Он почувствовал, как на глаза  наворачиваются ностальгические  слезы. Надсадно высморкавшись и еще раз взглянув на жену, он с удовлетворением отметил, что у нее опять поджались губы в привычно недовольной гримасе. Она ничего не подозревала, можно ни чуточки не сомневаться.

В тот момент, когда автобус въехал на Сент-Джилс, небо расчистилось, засияло лазурной голубизной, и солнце заиграло на светло-коричневой брусчатке мостовой.

– Ну, вот мы и на Сент-Джилсе, —Ашенден перешел теперь на четвертую скорость. – По обе стороны от нас вы видите платановую аллею, она расцвечена всеми цветами осени, слева колледж Сент-Джона, за ним сразу Бейллиол. Прямо перед нами знаменитый памятник Мученикам, автор Джильбер Скотт, сооружен в честь великих мучеников-протестантов: Грэнмера, Латимера и э-э-э...

– Николаса Ридли, – подсказала миссис Роско, и автобус по сигналу светофора свернул направо и почти тут же остановился на Бомон-стрит в тени высокого неоготического фасада отеля «Рэндольф».

– Наконец, то! – с облегчением, понятным только заключенному, узнавшему о запоздалом освобождении, воскликнула Лаура Стрэттон.

Оглядываясь назад, можно отметить, как некое странное совпадение (впрочем, не так уж важное для нашего повествования, но все же), что на длинный автобус-«люкс» с группой Ашендена, проезжавший к вечеру по Бенбери-роуд, из окна своей квартиры, расположенной на втором этаже неприметного здания в самом начале улицы, посмотрел человек средних лет. За его спиной по заезженной пластинке с записью «Гибели богов» в исполнении Фуртвенглера скользила новенькая игла. Но человек почти ничего не слышал, потому что испытывал чуть ли не физическую боль, глядя на разбросанные по тротуару обертки от жирных жареных куриц – напоминание о том, что накануне вечером здесь прошла веселая компания, возвращавшаяся из ресторанчика в Саммертауне.

Назад к карточке книги "Драгоценность, которая была нашей"

itexts.net

Читать онлайн книгу Редкая драгоценность (СИ)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Назад к карточке книги

========== Предыстория ==========

Эмир Орхан Гази ад Сели ибн Осман был велик и могуч. Был у него крепкий эмират, сильное и верное войско. Имя его произносили с теплом друзья и со страхом – враги. Многочисленный гарем Орхана был весел и обласкан милостью своего господина. Шахты в его землях были полны самоцветов. В городе жили добрые и работящие люди. Все было у Орхана, только не было у него наследника.

И стало тоскливо Орхану, ничто не приносило ему радости. Казна была полна, враги боялись поднять взор от пола, община сыта и весела, а гарем.., а гарем в последнее время все больше раздражал своего господина. Не было у Орхана наследника и не было супруга, чтобы держать гарем в узде. И постоянно там происходили разные события, которые наложники пытались скрыть от господина. Но разве можно что-либо утаить от хозяина дома? То один наложник утонет в хаммаме, то к другому в комнату заползет змея и укусит ночью, то еще один омега, непонятно зачем забравшийся на стену гарема, спрыгнет с нее вниз, разбив глупую голову. Оми Орхана умер следом за любимым мужем, и некому было помочь ему навести порядок в этом клубке змей, по ошибке именуемом гаремом.

Затосковал эмир Орхан, днём и ночью голову ломал, кому он передаст свой эмират, кто будет править после него? Стал он искать наследника, но так и не нашел. Те альфы-наследники, которые нравились Орхану, были единственными сыновьями, а те, которых прочили ему в наследники, были или глупы, или ленивы и изнеженны в гаремах своих оми. Ну, как можно передать эмират альфе, у которого в голове только охота да омеги? Нет! Он был не в силах выбрать лучшего из худших, и от осознания того, что наследника у него так и не будет, становилось Орхану еще хуже. Пусть уж Совет Преданности назначит сюда наследника после того, как он закроет свои глаза и не увидит, как всё созданное им пойдет прахом.

========== Необычная просьба ==========

– Господин, к вам гость, – голос личного слуги выдернул Орхана из тяжких дум, – Эмир Айюб ад Дин Магомед ибн Асад. Он приехал с семьей, – шепнул слуга, роняя слезу от вида ослабшего господина, – с ним приехал супруг с прислугой и двое молодых альф, не достигших возраста имени.

Альфа махнул исхудавшей рукой и с трудом встал навстречу гостю. С Айюбом ад Дином они были давними друзьями, вместе заседали в Малом Совете Преданности и не раз выручали друг друга.

– Друг мой! – глаза Орхана заблестели надеждой, – ты все же согласился отдать мне сына в наследники? Благодарю тебя! Аллах был щедр к тебе как ни к кому из ныне живущих! У тебя четыре сына-альфы, это ли не богатство? Двое милостью Аллаха уже правят в своих эмиратах, и ещё двое подрастают в твоем благословенном Аллахом доме! Кого из них ты отдашь мне, чтобы он скрасил мои последние дни?

– Друг мой, – Айюб взял иссохшие руки Орхана в свои, с болью глядя на то, как изменился его друг и верный союзник. Поседели волосы, иссохлась кожа и уже ввалились глаза. Всем было понятно, что не задержится Орхан на этом свете, совсем скоро отправится он в райские сады, чтобы там отдохнуть от земных забот и вкусить ласки райских гурий.

– Прости меня, друг Орхан, – с грустью сказал Айюб. – Не могу я отдать тебе альфу из своего дома. Своему третьему сыну я пообещал, что отпущу его на службу в звездный флот. Он с рождения мечтал только о звездах и не найдет покоя на планете. Я даже отпустил его на учебу в Звездную Академию, он теперь курсант! Сейчас он прилетел на каникулы проведать семью. А четвертый сын унаследует эмират ад Дин, когда придет моё время.

Орхан с трудом сфокусировал взгляд на фигурах, стоявших вокруг Айюба. Немного позади него стоял подросток в военной форме курсанта и отводил свой взгляд от умирающего эмира. Рядом с ним стоял мальчик, настолько похожий на Айюба, как только сын может быть похож на своего отца. Младший альфа недовольно хмурился и поджимал губы.

– Ты пришел провести со мной последние дни? – удивился Орхан.

– Нет, я пришел просить тебя о помощи и большой услуге, – Айюб смотрел на Орхана с тревогой, видя, как на глазах бледнеет друг.

– Я слушаю тебя, – Орхан, махнув рукой, указал на подушки и отослал слугу за угощением. – Если у меня хватит времени, то я постараюсь помочь тебе.

– У меня в доме есть упрямый лисёнок. Он уже достиг зрелости, но до сих пор носит детское имя, – Айюб улыбнулся. – В своем упрямстве он может соревноваться только со своим оми, моим обожаемым Хани. Мой дом давно осаждают женихи, которым уже успел отказать упрямец. Но они все равно не теряют надежду заполучить его в свои объятия, и дело уже дошло до Совета Преданности. Ты пропустил его, друг мой, – Айюб погладил похудевшую руку Орхана и увидел, как заблестели от смеха глаза друга. – Они грозят мне «Лисьей охотой», но мне хотелось бы, чтобы мой лисёнок был счастлив, поэтому я прошу тебя взять его в супруги.

– Я умираю, Айюб, о чем ты говоришь? – удивился Орхан. – Я уже распустил гарем, а город готовится к моим похоронам.

– Я знаю, что ты распустил гарем, – поджал губы Айюб. – Я бы не отпустил лисёнка в змеиное гнездо, а именно таким становится гарем без твердой руки супруга. Прошу, возьми моего лисёнка в супруги, тогда он сможет получить статус вдовца и возможность самому решать свою судьбу. Пойми, я хочу, чтобы мой ребенок был счастлив, но наши законы не дают омегам свободы выбора, если только они не вдовцы.

– Хм, – задумался эмир Орхан, – такая неожиданная просьба. Ну, я думаю, что у меня хватит сил выдержать брачную церемонию и поставить метку. Но вот на брачную ночь, боюсь, меня уже не хватит. Это будет странно – невинный вдовец! Да и метка без подтверждения сойдет через какое-то время.

– Ничего страшного, – Айюб смотрел с печалью на друга. – Главное, что у него появится статус вдовца, а уж с запахом эти хитрые омеги что-нибудь придумают сами!

– Хорошо. Пусть будет так. Ты привез его с собой? Я думаю надо поторопиться, – Орхан улыбнулся слабой улыбкой. – Это ж надо, я всё-таки смогу застегнуть брачный браслет на руке своего супруга в этой жизни. Он столько лет лежал в моей сокровищнице и, наконец, дождался своего часа!

– Да, я привез его с собой. Он вместе с Хани пошел в мечеть помолиться за твое здоровье и о благополучном исходе нашего дела.

– Прекрасно! – Орхан протянул руку, чтобы Айюб помог ему подняться с подушек. – Там и проведем церемонию.

Орхан отдал несколько распоряжений, и альфы пошли в мечеть. Их сопровождали альфы Орхана и его визирь. Он был его сыном-бетой и уже более двух месяцев правил от его имени. Орхан с грустью смотрел на убранство мечети. Сколько событий здесь происходило, какие порой страсти кипели. Здесь объявляли о начале войн и возносили молитвы в честь победы. Менялись визири, менялись люди, гибли альфы-побратимы, появлялись новые отважные воины. Сколько воспоминаний!

Когда альфы вошли в мечеть, к ним подбежал кади. Он тоже был стар, его незаметно поддерживал за локоть его преемник. Орхан объявил кади, что он нашел своё дыхание и собирается немедленно взять его в супруги. Кади и его преемник удивились и обрадовались. Муэдзин поспешил провозгласить с минарета радостную новость. Альфы в мечети тоже с радостью отозвались на радостную весть, в их глазах появилась надежда. Может, смерть выпустит из своих неумолимых рук их любимого и уважаемого эмира, и он выздоровеет?!

Из омежьей части мечети вышли, держась за руки, двое омег, у одного, как у замужнего было скрыто лицо, а второй светил миру открытой улыбкой на по-детски милой мордашке. Когда до кади оставалось пару шагов, взрослый омега притянул к себе своего ребенка и, поцеловав в щёку через край шейлы, подтолкнул его вперед.

Омежка подошел к Орхану твердой походкой уверенного в себе человека. На альфу чисто и ясно посмотрели очень большие и невероятные темно-синие глаза. Орхан улыбнулся, он явно был похож повадками на Айюба, но глаза ему достались явно папины. Очень примечательные глаза. Как редкая драгоценность, они манили и не отпускали.

Кади начал молитву, призывая Аллаха в свидетели этого брака. Омега очень спокойно и уверенно держался, отвечал на вопросы чётко и ясно, и когда пришло время для брачного браслета, то протянул руку спокойно и уверенно, без всяких кривляний. Орхан застегнул на тонком запястье тяжелый резной браслет, украшенный не только сурой из Корана, но и россыпью бриллиантов. Он улыбнулся ещё раз. Как порой бывает замысловата судьба. Он так мечтал застегнуть этот браслет, и стоило только смириться с неизбежным, как Аллах, будто в насмешку, посылает ему супруга. Он назвал его Фарид, что значило редкая драгоценность, и закрыл лицо своего супруга краем шейлы. Альфа молча помолился Аллаху за такой прощальный подарок.

К паре подошли с поздравлениями родные омеги и близкие Орхана. Альфа понял что устал, и его сразу же подхватил под локоть супруг. Твердо и сильно. Супруг сообщил всем, что остальные поздравления примут позже, а сейчас они хотели бы завершить свои брачные обеты. Орхан улыбнулся, когда услышал металл в голосе омеги. Ну, точно сынок Айюба, такие узнаваемые нотки!

Молодой супруг так и не выпустил его локоть из рук. Может, со стороны и казалось, что маленький омежка пугливо прижимается к альфе, но на самом деле без его поддержки Орхан вряд ли бы одолел дорогу до дома. Они шли целенаправленно и неторопливо. Жители города и слуги образовали живой коридор и кланялись, стоило этой паре оказаться в зоне видимости. Все в голос молились Аллаху за дарованное чудо и просили продлить жизнь их господину.

Хоть родной дворец и был в паре шагов от мечети, но Орхану казалось, что они идут уже вечность, и только крепкая рука супруга удерживала его от беспамятства. Но вскоре они зашли в стены пустого гарема. Слуги, скользя, как призраки, открывали двери. В спальне их ждало разобранное ложе, которое должно было стать для омеги брачным, а для альфы смертным.

Фарид помог сесть на кровать Орхану и встал перед ним на колени, сняв шейлу. У него была тонкая изящная шея и на удивление коротко остриженные волосы. Орхан удивился, он ожидал, что увидит шевелюру до самых ягодиц, а здесь мальчишечья, практически альфья стрижка! Орхан провел ладонью по упрямой скуле, по припухлым губам, жаль, что не ему пить с них нектар поцелуев. О Аллах, пошли этому ребенку достойного избранника!

Орхан склонился к шее омеги и из последних сил прокусил тонкую кожу на покорно изогнутой шее. Он только успел слизнуть выступившую капельку крови прежде, чем беспамятство подхватило его в свою колыбель…

Комментарий к Необычная просьба

Фарид https://vk.com/photo265570678_366480911

https://vk.com/photo265570678_366480917

========== Фарид ==========

Первое, что услышал Орхан, вынырнув из беспамятства, был чей-то плач, заунывное всхлипывание, прерываемое только громким сморканием. Он лежал, прислушиваясь к своим ощущениям. Альфа чувствовал себя на удивление отдохнувшим, как будто, ему наконец-то, удалось выспаться. Но, попытавшись подняться, понял, насколько он, оказывается, слаб. Только руки слабо шевельнулись на покрывале. Но и этого оказалось достаточно, чтобы всхлипы смолкли.

Над его лицом склонилось заплаканное лицо его личного слуги. Орхан хмыкнул про себя. Ну, конечно, кто же ещё мог оплакивать его смерть, как не преданный слуга? Было глупо надеяться, что красивый омежка будет сидеть у его изголовья и держать его за руку.

– Прекрати рыдать, я еще жив, – сказал Орхан и опять поразился тому, как слабо звучит его голос. – Где мой супруг?

– Ваш супруг! – эмоционально воскликнул слуга и громко высморкался. – Он тратит ваши деньги, мой господин! А еще командует и наводит везде свои порядки! Он пригрозил, что выгонит меня из дворца и не посмотрит на то, что я был вам предан многие годы! Когда вы уснули, он сразу потребовал ключи от сокровищницы и учетную книгу. Он выгнал нескольких старых и верных слуг, поставив на их место людей из числа тех, что приехали вместе с ним. А спустя несколько дней он обвинил визиря в воровстве и растрате! С вашего сына посреди площади сорвали халат и, привязав к ослу, избили палками! Как мелкого жулика! Вашего сына! О, Аллах!

Орхан удивился такому решению, но у него не было сил даже пошевелиться. И на злость тоже не было сил, альфа только вздохнул и опять посмотрел на слугу, который действительно верой и правдой служил в гареме. Он хоть как-то присматривал за наложниками, пытаясь поддерживать порядок в этом беспокойном хозяйстве. Когда гарем был распущен, а Орхан стал слабеть и чахнуть, он взялся присматривать за ним со всем своим умением и заботой. Слуга воспринял взгляд эмира, как команду рассказывать дальше. Он сразу склонился над господином, чтобы сильно не шуметь, и принялся жаловаться дальше.

– А еще с ним приехал разбойник и грабитель по имени Алан, – слуга поджал губы и покивал головой, – да, да, он уже не один сундук золота вынес из вашей сокровищницы!

– А что мои альфы? – удивился Орхан. – Разве они не видят, что происходит?

– Ваши альфы! – всплеснул руками слуга. – Они смотрят на вашего супруга горящими глазами и готовы порвать любого, на кого он укажет пальцем! Он их околдовал, не иначе! А может просто подкупил? Он купил им железных коней и показал, как на них ездить по пескам быстро и почти бесшумно, совсем как злобный дух! А еще он разрешил заводить им семьи в городе! Ну, как так можно? Разве альфа будет храбр в бою, если будет думать о том, как бы не оставить сирот в городе?

Слуга опять всплеснул руками и уставился горящими глазами на господина, ожидая его реакции. Но Орхан молча пожал плечами. Его пока ничего не задевало, оставались только пара вопросов, которые надо было прояснить.

– Так что там с казной? Золото просто вывозят и кому-то передают, или Фарид что-то покупает? – увидев, как слуга закивал головой, решил уточнить. – Значит, покупает. Ему, что мало украшений в сокровищнице, что он решил прикупить ещё?

– Если бы украшения! – жалобно воскликнул слуга. – Он покупает странные вещи и заставляет ими пользоваться! На кухне разобрали очаги и поставили адские ПЛИТЫ! Всех поваров, которые не захотели ими пользоваться, сразу же рассчитали! По дворцу ходят люди и везде тянут ПРОВОДА! – с ужасом в голосе прошептал слуга. – Они, как паутиной, опутывают ими весь дворец! Теперь в нём ночью так же светло, как и днем! О Аллах, а как же теперь людям спать по ночам, если во дворе светло, как днём?

– О-о, – только и смог протянуть эмир в задумчивости. Он видел освещенные города, и дворцы у соседей, но сам предпочитал жить по старинке. Он провел свет в мечети, но во дворце предпочёл оставить привычное освещение.

За дверью послышался громкий голос Фарида.

– … ещё передай кастеляну, что он должен сегодня же к ночи сменить в питомнике всё постельное белье. И если не будет новых простыней для детей и воспитателей, то я лично проверю, на каких простынях спит сам кастелян! А если я увижу, что они лучше тех тряпок, которые кастелян называет постельным бельём, то пусть пеняет на себя! Я собственноручно отстегаю его нагайкой по жирной жопе! Да что же это такое? Как можно, чтобы дети ходили в обносках и спали на тряпье? И не вздумайте отдать в питомник те продавленные матрасы, которые остались после гарема! От них воняет невыносимо!

Дверь раскрылась, и в проёме показался Фарид. Орхан закрыл глаза, ему стало интересно, что будет дальше. Омега снял с головы шейлу, и устало потер лицо ладонями. Вместе с ним пришел слуга в пестрой жилетке, который нёс кувшин и чашку.

– Я устал, Фати, разбуди меня через час, – омежка начал расстегивать абая и только потом заметил слугу Орхана. – Опять ты принялся за своё! Сколько можно тебе говорить, чтобы ты прекратил оплакивать эмира, как покойника! Он жив, понял! Он рано или поздно проснется, я уверен в этом. Ну вот, назови мне хоть одну причину, чтобы я и дальше терпел твою нудную рожу? Ведь от тебя толка никакого, один только вред! Вместо того, чтобы рыдать, лучше бы занялся делом. Гарем распущен почти месяц назад, а в комнатах до сих пор бардак и пыли на два пальца по углам! Я же сказал выкинуть все старые матрасы и подушки. А ты их просто перепрятал в кладовке! Ну, прямо, как ребенок, ты что думал, я их не найду? Или ты ждёшь, чтобы я лично вытащил мусор на свалку?

– Вы, молодой господин, разбазариваете хорошие вещи! – подал голос слуга, который при первых звуках голоса Фарида забился в угол. – Они ещё вполне могут послужить! А подушки и матрасы нечего выкидывать, достаточно просто сменить чехлы, и будут, как новенькие!

– Ты издеваешься или просто проверяешь, на сколько ещё хватит моего терпения? – поинтересовался Фарид. – От них смердит старьём! И вообще, весь дворец похож на лавку свихнувшегося старьёвщика! Все кладовки забиты рухлядью! Ну и что, что они из дерева? Они только на растопку годятся! А старая одежда наложников? Ты, что, надеешься, что я буду за ними донашивать? Ты издеваешься? Вон из спальни господина! Если через два часа я хоть в одной комнате гарема найду хоть одну старую подушку или тряпку, я тебя уволю! Я устал от того, что ты саботируешь любые мои просьбы! Столы, подносы, сундуки, этажерки, тумбочки снести во двор, я сам решу, что оставить, а что отправить на помойку. И смотри, если я найду их где-либо перепрятанными, ты вылетишь за ворота быстрее, чем произнесёшь «Аллах акбар»!

Слуга выскочил из комнаты, рыдая и причитая на ходу. Фарид, тяжело вздохнув, снял абая, оставшись в шелковой тунике и штанишках.

– Я посплю часок, Фати, а потом разбуди меня, – Фарид забрался на кровать, Орхан постарался дышать ровно, чтобы не выдать того, что он уже проснулся. – Вечером придет Алан, он обещал мне помочь со счетами и расходной книгой. Что-то в них не сходится. Похоже, не только один визирь воровал, и, похоже, что не один год. Понять бы, кто…

– Опять всю ночь просидишь над книгами? – отозвался слуга в пестрой жилетке. – Зачем тебе это? Эмир умрет, и твой оми опять заберет тебя домой под защиту отца и братьев.

– Мне интересно! Это так здорово! Я раньше не понимал, что интересного жада находит в ведении хозяйства. Нет, я слышал разговоры и Ясмина, и Шади, но я даже не предполагал, что это на самом деле интересно. Отдавать приказы и смотреть за их исполнением, контролировать работу других, выискивать ошибки и пресекать воровство. Мне нравится то, что я делаю!

За разговором Фарид забрался на кровать к самому альфе, а потом сделал то, что Орхан совсем не ожидал. Тонкие руки уверенно подхватили его за плечи и прижали к себе, как ребенка. А потом омега сделал глоток из чашки протянутой слугой и, склонившись, прижался к губам альфы. Он, бережно раздвинув его губы, стал поить его из своего рта. Альфа почувствовал, как в рот льётся молоко с медом. Он через закрытые ресницы наблюдал, как омега прижимается к его губам, закрыв глаза, как будто целуя и получая от всего этого удовольствие.

Альфа сделал глоток, потом ещё и ещё. Вскоре слуга налил из графинчика еще молока, и омега поил его до тех пор, пока в чашке не осталось ни капли. После этого он отдал чашку слуге и, уложив бережно альфу на подушку, забрался к нему под одеяло. Слуга закрыл дверь, а Фарид прижался к альфе всем телом и, вздохнув, прошептал:

– Не умирай, пожалуйста, мне так нравится здесь! Я видел вдалеке горы, они такие красивые и высокие, совсем не такие как дома. Я хотел бы к ним съездить. И вообще, мне нравится, как люди слушаются меня. Не хочу к оми! Я его очень люблю, но он носится со мной, как с биби неразумным. А я уже взрослый!

Орхан улыбнулся уголком рта. Омежка повозился еще немного и вскоре уснул сном младенца. Альфа чуть не рассмеялся. Вот ведь хитрюля! Если они спят вместе, то на нём, конечно, есть его запах. Альфы чуют его, и естественно, не сомневаются в том, что омега говорит от лица их господина! Айюб прав, омеги всегда найдут выход из любой ситуации.

Альфа не мог уснуть, он чувствовал, как силы возвращаются к нему. Хотелось встать с постели, но не хотелось будить ребенка, который так мирно посапывал рядом. Орхан задумался о том, в каком, оказывается, плачевном состоянии был его дворец. И ему самому стало интересно, кто такой Алан и найдут ли они воришку. Вскоре в комнату зашел слуга в пестрой жилетке и тихонько потряс Фарида за плечо. Тот встрепенулся, такой заспанный и милый, а потом сладко зевнул, показав розовый язычок, как котёнок. От умиления Орхан чуть не выдал себя, ему так захотелось прижать к себе эту лапочку.

Омежка соскочил с кровати и помчался, по всей видимости, в хаммам умываться. В приоткрытую дверь просочился старый слуга, он вопросительно посмотрел на своего хозяина. Альфа нахмурился в ответ.

– Ты смеешь перечить моему супругу? – Орхан постарался говорить так, чтобы голос звучал грозно. – Да я с тебя живого шкуру спущу, если он хоть раз пожалуется на тебя! Ты меня понял?

Слуга испуганно моргнул и склонился в поклоне. Вскоре под окнами послышалась беготня слуг. Открыли все комнаты гарема, и всё, что было в них, вытаскивалось во двор. Снимали шторы, вытаскивали кровати, попутно находились потерянные шлёпки и шпильки. Вскоре послышался голосок Фарида, командовавшего, что следует немедленно вынести прочь. В соседней комнате мыли полы, везде открывали окна, пуская внутрь свежий воздух.

Вскоре в комнате эмира появился омега, он шепотом командовал слугами. Старые шторы сняли с окон, само окно приоткрыли, впуская свежий воздух. Омега забрался на кровать и сел рядом, касаясь бедром ноги альфы. Он сидел так, пока мыли полы и протирали пыль, а потом, легко поцеловав Орхана в щеку, убежал следом за слугами, чтобы убедиться, что все старые вещи будут вынесены из дворца, а не перепрятаны по углам.

Суета во дворе все ещё продолжалась, когда Фарид вернулся в соседнюю со спальней комнату. Пришло время ужина, и вскоре альфа услышал голос незнакомого мужчины. Это был, по всей видимости, Алан. Альфа прислушался, если судить по голосу и разговору, то тот был пожилым бетой. Он был другом семьи и доверенным человеком Ясмина ай Салах. Вскоре ужин закончился, и в комнате загорелся достаточно яркий свет. В приоткрытую дверь было прекрасно видно, как эти двое склонились над большими гроссбухами, что-то проверяя и пересчитывая. Вскоре Алан указал на какое-то несоответствие в расчетах. Омежка только вздохнул в ответ.

– Тяжело без толкового визиря, да и казначею веры нет. Он который раз пересчитывает казну эмира, и каждый раз у него получается новое число! Он не может сосчитать даже количество сундуков в сокровищнице! Я его там оставляю под конвоем альф, и каждый раз надеюсь, что он не вынес в карманах ничего ценного. Быстрей бы Орхан проснулся и назначил толкового человека!

– Ты думаешь, он проснется? – в голосе беты послышалось сомнение.

– Конечно, проснется! – беззаботно отмахнулся омега. – Он уже выглядит намного лучше, и у него даже запах появился. Я раньше боялся, что однажды проснусь в одной постели с покойником, а теперь просто жду, когда он откроет глаза. Он идет на поправку, я в этом уверен!

– Ну, хорошо, – согласился Алан. – Тогда может тебе вместо визиря взять толкового экономиста и еще пару бухгалтеров? У меня есть на примете толковые ребята! Давай, я пришлю тебе в помощь старшего брата моего младшего мужа Азиза? Вот такой мужик! – Алан энергично показал вверх большой палец руки. Орхан хмыкнул, тоже мне верительная грамота. – Он начинал у меня кладовщиком и дошел до моего зама. Он кристально честный и преданный человек. А ещё очень дотошный. Он быстро поможет казначею два плюс два сложить! А главное, при нём не забалуешь! Он умеет всех держать в ежовых рукавицах!

– Хочешь домой уехать и пытаешься откупиться замом? – омежка наклонил голову к плечу. – Алан, посмотри, какой бардак в бумагах! Ну, кто мне поможет, если не ты?

– Знаешь, пока эмир не проснется и даст допуск ко всем счетам, внутренним и внешним, все эти разборки бесполезны. Смотри сам, деньги переводятся то на одни счета, то на другие, а где эти счета и кто получатель, непонятно. Я могу отследить только счета Торговой федерации, они одни для всех эмиров, а вот остальные чьи? И все ли они принадлежат эмиру? Мы этого не узнаем, пока не будем обладать полной информацией. Давай сделаем так. Я поеду домой, до тех пор, пока эмир не проснется и не начнет внятно разговаривать. А тебе пришлю парочку толковых помощников. Ты с ними пока стулья с сундуками пересчитаешь, там, глядишь, и эмир очнется, вот тогда я приеду и помогу все свести под общий знаменатель, распутать все до конца и выяснить до последнего дихрама, кто и куда отправлял денежки.

– Скажи просто, что по своему младшему мужу соскучился! – ухмыльнулся омежка.

– А я и не скрывал никогда, – ухмыльнулся в ответ Алан. – Мою ехидину вредную, моего мальчика золотого лучше надолго не оставлять! Я здесь уже две недели околачиваюсь, даже страшно представить, что мой Азиз со мной сделает!

– Ладно, лети к своему милому, подкаблучник! – засмеялся Фарид. – Присылай своих «толковых», посмотрим, что можно еще спасти. Но только учти – как только, так сразу я тебя вызову!

– Как джинна из лампы! – засмеялся Алан и вскочил на ноги. – Я сразу явлюсь пред ясны очи! Пока, пока!

Алан убежал, как видно боясь, чтобы омега не передумал. А Фарид опять склонился над гроссбухом, он еще долго сидел, что-то выписывая на листочек и вздыхая. С минарета пропели азан, призывая правоверных на полночный намаз, когда в комнату просочился Фати с кувшином молока. Омега сразу поднялся и отправился в спальню поить альфу молоком и медом. Орхан опять смотрел сквозь ресницы, как омега склоняется к нему и, бережно подхватив за плечи, поит молоком. После того, как молоко было допито, супруг бережно уложил его на подушку и сразу вышел из комнаты. А в комнату просочился старый слуга с уткой в руках. Альфа вспыхнул от стыда. Ой, как неприятно-то!

Слуга подошел к господину и, убедившись, что тот не спит, помог ему справить нужду, после чего обтер его влажной тряпкой.

– И давно я «сплю»? – альфе вдруг стало стыдно перед молодым и красивым омегой за свою немощность.

– Две недели, господин, – слуга старался не поднимать глаз. – Мало кто верил, что вы проснетесь. Только ваш супруг без устали твердил, «все будет хорошо, муж скоро проснется», но ему мало кто верил. Ему вроде положено так говорить, кто же хочет остаться вдовцом в таком юном возрасте?

Альфа только хмыкнул. Слуга закончил ухаживать за господином. Орхан попытался подняться, но в руках по-прежнему не было силы. Его опять уложили и укрыли, как и раньше. Фарид заглянул в приоткрытую дверь и, убедившись, что альфа чист и укрыт, как положено, закрыл за слугой дверь. На окнах не было штор, и звездный свет проникал в комнату. Омежка сбросил с себя одежду и стал, не торопясь, надевать смешную пижамку, состоящую из коротких штанишек и легкой распашонки.

Он так буднично откинул край одеяла и привычно забрался под бок к альфе, что без слов было понятно, что он так спит уже не первую ночь и ничуть не боится. Он отвёл руку альфы немного в сторону и лег, прижавшись всем телом к его боку. Повозившись ещё немного, он быстро заснул, будто спал не с альфой, а с большим плюшевым медведем. Орхан попытался подвинуть ближе руку, и у него получилось положить ее на узкие омежьи бедра. Альфа втянул с надеждой воздух, но ничего не почувствовал! Его ум может и проснулся, а вот тело так и продолжало «спать»…

========== Пробуждение ==========

Орхан проснулся от того, что кто-то зашевелился под боком. Странно, он уже давно не оставлял наложников подле себя до утра, обычно отправляя их к себе сразу после того, как мог отдышаться после секса. Но, оказывается, очень приятно проснуться утром не одному. Ему на грудь упала омежья рука с тяжелым браслетом на запястье. Ох! Как он мог забыть? У него же теперь супруг есть!

Омежка тем временем уперся ему руками в бок и сладко потянулся. Орхан решил сохранить свое пробуждение в секрете, очень хотелось подсмотреть за пробуждением милого котёнка. Альфа сквозь ресницы смотрел, как его супруг выбирался из кровати, на ходу зевая и потягиваясь то руками, то ногами. Ну, точно котёнок! Орхан, глядя, как котенок выгибает спинку, понял, что совсем не прочь побыть для него когтеточкой. А омежка тем временем скинул пижамку и стоя голышом у шкафа, задумчиво перебирал одежду. Он то доставал платье, то вешал обратно, достал тунику, зачем-то понюхал её и сразу же отбросил на пол, после этого опять замер перед тяжелым выбором.

Альфа облизывал его взглядом: нежные плечи, изящный стан с тонкой талией, высокие упругие ягодицы с милой родинкой слева, длинные сильные ноги, какие бывают у наездников…. Орхан так засмотрелся, что чуть не попался. Омежка резко развернулся и пристально посмотрел на альфу. Эмир быстренько прикрыл глаза, чтобы случайным блеском не выдать себя. Его спасло лишь то, что в дверь тихо постучали и попросили разрешения войти. Фарид, быстренько натянув первые попавшиеся тунику и штанишки, разрешил войти.

Это был Фати с кувшином молока и чашкой. Сегодня утром должны были приехать какие-то люди, и Фарид собирался с ними встретиться. Омега ловко забрался на кровать и, как вчера, бережно и крепко подхватил его за плечи. Попробовав молоко, он сказал, что мёда мало, и отправил Фати добавить сладкого в кувшинчик. Когда слуга вышел, Фарид вместо того, чтобы уложить альфу на подушку, вдруг стал гладить его лицо тонкими пальчиками, как будто изучая. Орхан закрыл глаза и отдался наивной ласке. Пальчик пробежался по лбу, бровям, скользнул по носу и обвел губы.

От такой нежности щемило в груди. Фати примчался веселый и задорный, как спаниель, и стал рассказывать о чём-то произошедшем на кухне, но Орхан его не слушал, он прислушивался, как бьется под ухом маленькое сердечко. Фарид засмеялся от рассказа друга, и альфа понял, что отдал бы год жизни, лишь бы увидеть, как смеётся его супруг. Хотя, о чем это он говорит? Он уже был мертв, а сейчас его бренные останки пытается поддержать милый ребёнок.

Грустные мысли альфы прервали нежные губы, которые прижались, делясь жизнью, нежностью и надеждой вместе с приторно-сладким молоком. Орхан, не сопротивляясь, выпил всё, что давали эти нежные губы, наслаждаясь теми мгновениями, когда они прижимались к нему. Он без раздумий и сожалений бы выпил из этих уст даже яд, лишь бы ещё раз прикоснуться к ним.

Но вскоре молоко закончилось, а Фати сказал, что завтрак дожидается Фарида в гостиной. Омега уложил мужа на подушки и почти слез с кровати, чтобы пойти следом за Фати. Но в последний момент вернулся и, схватив Орхана за голову, с напором поцеловал. Орхан с ухмылкой подумал, что его супруг совершенно не умеет целоваться, надо будет его научить!

Назад к карточке книги "Редкая драгоценность (СИ)"

itexts.net