Портал об образовании. Книги переводчик


55 книг для переводчика. Что и как читать для саморазвития?

55 книг для переводчика

Как и что читать для саморазвития?

Возвращаясь к публикациям после блогоотпуска, решила начать с чего-нибудь не слишком сложного, интересного и приятного. Например, с чтения и книг — полезных и не очень. Освобождаю место на своей «Книжной полке» для летней библиотеки переводчика.

Одним из своих достижений за последнюю пару лет считаю возвращение к активному и «осознанному» чтению. Да, из некоторых книг можно вынести лишь одну ценную мысль. Но разве это мало? Уж точно больше, чем ничего!

Где найти время

За прошедшие год–полтора с чтением у меня складывается гораздо лучше: помогли советы людей читающих, которые в свое время опубликовала в очередном выпуске дайджеста.

Что работает лично для меня?

1) Список.  Если раньше я читала почти бессистемно, то теперь начала с составления списка литературы: художественной и профессиональной. Вторым шагом была подготовка первой партии книг, поскольку именно тут чаще всего процесс имел обыкновение прерываться на неопределенное время. Теперь какое-то количество книг у меня уже стоит на тумбочке или загружено на нужном языке. Список книг поделен по языкам: на украинском читаю в основном переводы, на английском — художественную и деловую литературу. На русском читаю то, что не нашла на украинском и английском, плюс старые любимые книги.

2) Всеядность. На день у меня есть три издания в трех форматах: электронный, аудио и любимая бумага перед сном, когда экран уже утомил.

3) Непритязательность. Перестала ждать, пока найдется время «почитать со вкусом и размахом». Читаю за завтраком, слушаю книги со смартфона на улице: 15-20 минут кажутся чем-то несерьезным, а за месяц оборачиваются неплохим результатом.

4) Расписание. Каждой книге свое время и место. Стараюсь утром, днем и вечером читать (слушать) книги на разных языках — проще воспринимать. И еще мне помог совет начинать день с мотивирующей либо деловой литературы. И действительно, после этого зависать в Фейсбуке уже сложнее.

На самом деле, не все так прекрасно. Поняла, например, что пока совсем не получается читать литературу, связанную с языками переводами. Ничего страшного: поставлю в очередь после «бизнес-списка», который мне сейчас гораздо интереснее.

Где искать книги

В основу первоначальных планов легли многолетние заметки: собирала перекрестные ссылки на книги, просматривала списки самых-самых, подмечала в библиотеках друзей и знакомых. Оставалось все упорядочить.

Но составить список можно и без заметок. Если примерно представляете, о чем читать, отталкивайтесь от рекомендаций, которые легко найти в Интернете по самой разной литературе.

Вот, например, недавний список из 100 книг, которые изменили мир — по мнению писателей и переводчиков. Или «список Бродского». Список «переводческой литературы» от Анны Иванченко.

На своем опыте убедилась, что при выборе книг однозначно стоит выходить за рамки традиционных предпочтений. Если, конечно, среди целей есть саморазвитие, а не только стремление приятно провести время.

Как это сделать?

– В книжном магазине зайти в случайный отдел — из тех, что привыкли пропускать.

– Изучить собственные книжные полки и понять, чего там откровенно мало. Биографий? Критики? Авторов–женщин? Писателей из Азии? Вот и ответ.

– Сменить рекомендованные списки. Если есть любимые источники идей для чтения, попробовать нечто совсем другое. Вот, например, сводный обзор лучших книг 2017 г. по результатам разных публикаций.

– Спросить друзей. Например, книги, которые они бы вам не порекомендовали (поскольку считают, что такое не для вас). Или книги, которые их удивили.

– Пошпионить. Когда мы разглядываем полки в гостях у друзей, то сразу замечаем знакомые названия. А что если высматривать книги, которых не знаешь?

Что читать?

Да что угодно. Ок, что угодно, пока это написано (переведено) на достаточно высоком уровне.

Художественная литература поможет развить и поддержать чувство языка (как своего, так и рабочих). Мотивирующие книги станут источником вдохновения. Без профессиональной литературы не отточить мастерство. Чтение — это постоянное обучение, а не учиться в наше время — недопустимая роскошь.

In my whole life, I have known no wise people (over a broad subject matter area) who didn’t read all the time — none. Zero.— Charlie Munger, Self-made billionaire & Warren Buffett’s longtime business partner

Ниже перечислены некоторые из книг в моем текущем списке, прочитанные и пока нет. По мере прочтения список обновляется, и подготовленные файлы занимают свое место.

Мотивирующая и бизнес-литература

  • Глеб Архангельский, «Тайм-драйв»
  • Тони и Барри Бьюзен, «Суппермышление»
  • Эрни Зелински, «101 узелок на память»
  • Даниел Канеман. «Принятие решений в неопределенности: правила и предубеждения»
  • Стивен Кови, «7 навыков высокоэффективных людей»
  • Ричард Кох, «Принцип 80/20»
  • Джули Кэмерон, «Путь художника»
  • Майкл Микалко, «Игры для разума. Тренинг креативного мышления»
  • Ким Чан, Рене Моборн, «Стратегия голубого океана»
  • Уильямс Пенман, «Осознанность»
  • Том Питер, «Представьте себе»
  • Джордан Питерсон «Двенадцать правил жизни: противоядие от хаоса»
  • Кейт Ферацци, «Никогда не ешьте в одиночку»
  • Роберт Чалдини, «Психология влияния»
  • Роджер Фишер, Уильям Юри. «Путь  к  согласию»
  • Яна Франк, «Муза и Чудовище»
  • Уильям Юри, «Как преодолеть НЕТ: переговоры в трудных ситуациях» (просто обязательное чтение)

Дополнительный плюс подобных книг в том, что английский язык в них гораздо ближе к уровню, который необходим нам для профессиональных целей. С художественной литературой немного не так.

Да, в некоторых книгах одна и та же мысль жуется и пережевывается, и этом случае очень помогают аудиоверсии. Практика показывает, что в толстых книгах становится интересно после середины.

Но даже если вы почерпнете из книги одну мудрую мысль, оно того стоит. А запомнить новые принципы и закрепить полезные привычки зачастую совсем не так просто и быстро, как хотелось бы. Так что пусть жуют, не возражаю. Через определенное время сама возвращаюсь к книгам и выделяю самое главное, чтобы запомнить. Выглядит это примерно так: «7 навыков высокоэффективных людей».

Художественная литература

  • Дуглас Адамс, «Автостопом по Галактике»
  • Алессандро Барикко, «Новеченто или 1900-й»
  • Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка»
  • Нил Гейман, «Никогде» (понравилась аудиокнига в исполнении автора)
  • Герман Гессе, «Сиддхартха»
  • Витольд Гомбрович, «Порнография»
  • Роальд Даль, «Рассказы с неожиданным концом»
  • Джеймс Джойс, «Портрет художника в юности»
  • Альбер Камю, «Посторонний»
  • Кен Кизи, «Над кукушкиным гнездом»
  • Кормак Маккарти, «Дорога»
  • Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра»
  • Джордж Оруэлл, «Скотный двор», «1984»
  • Чак Паланик, «Бойцовский клуб»
  • Мариам Петросян, «Дом, в котором»
  • Льюис Клайв Стейплз, «Письма Баламута» (есть отличная аудиокнига на английском)
  • Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея»
  • Ричард Фейнман, «Не все ли равно, что думают другие», «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман»
  • Фрэнсис Скотт Фицджеральд, «Великий Гэтсби»
  • Макс Фрай, «Идеальный роман»
  • Стивен Фрай, «Гиппопотам»
  • Олдос Хаксли, «О, дивный, новый мир»

Никакой суперсистемы. 🙂 Что-то перечитываю по пятому разу, что-то читаю впервые. Тот случай, когда важен процесс, а не результат.

«Профессиональная» литература

На ближайшие полгода–год отложила в сторону, но список на будущее веду. Тут всегда будет сборная солянка, зависящая от интересов, планов, специализации.

В целом, относящуюся к работе литературу уместно разделить на несколько категорий: о языках и профессии переводчика, о теоретических и практических аспектах перевода, о фрилансе как о бизнесе. А дальше — кому что. Приведенный промежуточный список отражает исключительно мои читательские предпочтения и не имеет отношения к учебной литературе.

О профессии и практике

  • Борис Климзо, «Ремесло технического переводчика»
  • Умберто Эко, «Сказать почти то же самое»
  • Сергей Влахов, Сидер Флорин,  «Непереводимое в переводе»
  • David Bellos, Is That a Fish in Your Ear?
  • Roger Chriss, Translation as a Profession
  • Morry Sofer, The Translator’s Handbook

Список художественных книг о профессии переводчика можно найти здесь: 11 Great Books About Translation.

Список рекомендованных книг для переводчика по версии Translation Journal.

Несколько изданий в PDF–формате по терминологии, переводам, лингвистике доступны в блоге Terminology Coordination Unit.

О языке

  • Максим Кронгауз, «Русский язык на грани нервного срыва»
  • Roy Peter Clark, Writing Tools: 55 Essential Strategies for Every Writer
  • Diana Hacker, A Pocket Style Manual
  • William Zinsser, On writing well
  • Lynne Truss, Eats, Shoots & Leaves: The Zero Tolerance Approach to Punctuation

О фрилансе для переводчиков

  • Judy and Dagmar Jenner, The Entrepreneurial Linguist
  • Chris Durban, Prosperous Translator
  • Mox’s Illustrated Guide to Freelance Translation

Пока все. А вас какие книги особенно впечатлили вас за последнее время? Будет очень интересно узнать. Делитесь! Или, возможно, у вас есть собственные секреты чтения?

Похожие заметки

ru.just-translate-it.com

Профессия: переводчик художественной литературы

«В юности я прочла «Страницу любви» Эмиля Золя и была неприятно поражена, каким примитивным, нескладным и, простите, убогим языком написан роман. Удивлялась, как настолько бездарный писатель полюбился всему миру. Теперь понимаю, что Золя гениален. Бездарным был переводчик, а вместе с ним редактор и издатель, которые позволили такому переводу увидеть свет».

О подводных камнях художественного перевода нам рассказала Анастасия Голубцова, преподаватель кафедры итальянского языка Московского государственного лингвистического университета им. Мориса Тореза, молодой ученый и профессиональный переводчик художественных текстов.

Где учатся будущие переводчики

Я окончила МГЛУ им. Мориса Тореза по специальности «перевод и переводоведение». В течение 5 лет мы подробно разбирали официально-деловые и научные тексты, оттачивали устный перевод, а вот художественную литературу затронули лишь вскользь. Мне же всегда хотелось переводить художественные тексты. Это привело меня в Литературный институт им. Горького. Здесь готовят не только писателей, но и переводчиков художественной литературы, поскольку между этими специальностями много общего.

Два года, помимо собственно перевода, мы изучали историю и теорию литературы, историю искусств, стилистику – все те практические и теоретические дисциплины, которые могут пригодиться в работе с художественными текстами, ведь в идеале переводчик должен уметь распознать и адекватно передать все реалии, отсылки, аллюзии, которые заложены в текст автором.

В Москве переводчиков художественной литературы готовят в Литературном институте им. А.М. Горького.

Основное высшее образование – 5 лет (на очном отделении) или 6 лет (на заочном отделении).

Обязательное условие при поступлении – участие в творческом конкурсе: перевод 20–25 машинописных страниц художественного текста с любого западноевропейского языка на русский.

Дополнительное профессиональное образование на базе высшего образования (Высшая школа художественного перевода при Высших литературных курсах) – 2 года.

Обязательное условие – прохождение творческого испытания: необходимо представить перевод 50 страниц оригинального художественного текста.

Об особенностях художественного перевода

Преподаватель по теории перевода часто рассказывал нам любопытные истории. Оказывается, Набоков не доверял переводчикам. Опасаясь, что они переврут и изуродуют его детище, писатель сам перевел «Лолиту» с английского языка на русский, даже не перевел, а заново написал русскую версию романа.

И это вполне объяснимо, ведь переводчик художественных текстов является связующим звеном между автором и читателем. Именно от него зависит, понравится ли читателю произведение, полюбят ли автора в чужой для него стране. Читатель воспринимает книгу через призму мыслей и эмоций переводчика. Таким образом, переводчик становится соавтором литературного произведения.

Просто хорошо знать иностранный язык – недостаточно. Необходимо в совершенстве владеть родным языком – разными слоями лексики. Преподаватели любили повторять нам: «Для переводчиков не существует запретных слов. Никто не призывает вас употреблять обсценную лексику в жизни, но знать и уметь переводить ее – ваша обязанность». И, бывало, подкидывали на перевод тексты, где встречались слова, которые культурный человек в приличном обществе не произносит.

Одна из моих первых опубликованных работ – перевод книги «Красотка на капоте» молодой итальянской писательницы Лучаны Литтиццетто. Эту книгу мы переводили всем курсом. Каждому студенту досталось несколько рассказов. Не совсем обычная книга – напоминает сборник заметок из «ЖЖ». Здесь встречаются и скользкие темы, и неприличные слова, и жесткие саркастические шутки. И все это мы обсуждали нашим дружным коллективом на занятиях, соревнуясь в придумывании эвфемизмов, поскольку итальянские ругательства по большей части гораздо мягче наших. Одно из самых распространенных ругательств cazzo обозначает мужской детородный орган и является аналогом нашего трехбуквенного слова, но cazzo запросто может появиться и в литературе, и в СМИ. А руководил нашим веселым бардаком 80-летний дедок – прекрасный переводчик, юморной и легкий человек. Работа шла бодро, с задором.

Возьмем, к примеру, заметку «Девчушка-потаскушка». В ней автор рассуждает на тему детской моды, порицая стремление производителей сделать одежду для детей по-взрослому сексуальной. В этом контексте встречается сразу несколько эвфемизмов, обозначающих причинное место у мужчин. Наше занятие вылилось в бурную дискуссию о том, какие в русском языке есть «детские» наименования этого органа. Все варианты казались неблагозвучными и грубоватыми. В итоге сошлись на «дыроколе», хотя решение, конечно, сомнительное: «Я своими глазами видела на витрине в торговом центре сарафан на девочку семи лет, на котором большими блестящими буквами было написано: Erotic Girl… Извините, я выступаю за равноправие. Почему мы не надеваем на мальчиков штанишки с надписью «дырокол»?

В том же рассказе встречаются имена гномов из «Белоснежки», вызывающие не самые приличные ассоциации. Но как звали этих гномов на самом деле, в России никто не знает. Пришлось придумывать, и вот что получилось: «Я видела футболки для пятидесятилетних с очаровательным рисунком – Гаечка из «Чип и Дейл спешат на помощь» в натуральную величину. И для комплекта прелестные пластмассовые сережки с Винтиком и Шпунтиком, чтобы Гаечка не скучала в одиночестве». Как бы и известные имена, и намек на то, что отношения героев вышли за рамки платонических. Хотя тоже есть что возразить, как в любом переводе.

Об эпосе и стихах

На мой взгляд, наибольшие трудности при переводе представляет фольклор. И вообще древние памятники литературы. Когда читаешь, например, переводы скандинавских саг или старинного эпоса, поражаешься, какую колоссальную работу проделал переводчик, чтобы передать дух времени, особенности языка и стиля и в то же время суметь приблизить тексты к современному читателю, сделать так, чтобы «преданья старины глубокой» обрели новую жизнь. Здесь особенно ярко проявляется извечная проблема художественного перевода – противоречие между точностью и красотой, «читаемостью» текста.

Ну и, конечно, стихи. Возможно, поэтому на Западе Толстой и Достоевский более популярны, чем Пушкин и Лермонтов. Наверное, не нашлось в Европе столь же гениальных поэтов-переводчиков.

Обычно я не занимаюсь переводом поэзии – для этого нужен особый талант. Но однажды мне все-таки пришлось перевести фрагмент комической поэмы XV века, который вошел в недавно опубликованный перевод книги Умберто Эко «История иллюзий» – культурологического исследования, рассказывающего о легендарных местах, землях и странах. На короткий отрывок из шести строф ушло больше недели, зато, как мне кажется, удалось сохранить и смысл, и форму стиха. Так я на себе испытала, какая это интересная и тяжелая работа – поэтический перевод.

«Алиска в Расчудесии»

Перевод имен собственных и окказионализмов (авторских неологизмов) – еще один подводный камень в нашем ремесле. В этом отношении очень показательны сказки Льюиса Кэрролла.

Первая русскоязычная версия «Приключений Алисы в Стране чудес», вышедшая в свет в далеком 1879 году, называлась «Соня в царстве дива». Довольно интересное решение, учитывая, что героиня свои приключения увидела во сне. В следующем переводе Алиса стала Аней. А Борис Заходер признался в предисловии к своему варианту книги, что охотно назвал бы сказку «Аленка в Вообразилии», «Аля в Удивляндии», «Алька в Чепухании» или «Алиска в Расчудесии».

Большинству из нас знаком герой «Алисы в Зазеркалье» Шалтай-Болтай (в оригинале – Humpty Dumpty). В переводе Л. Яхнина благодаря яйцеобразной форме он получил имя Желток-Белток. А вот немецкие и итальянские переводчики пошли другим путем – они вообще не стали переводить имя персонажа.

Книги про Алису – кладезь таких примеров. Это и Болванщик (он же Шляпник, Безумный Шляпник и Котелок), и Синяя Гусеница (она же Бабочкина Куколка), и Черепаха Квази (Лже-Черепаха, Черепаха Как бы). Переводчикам пришлось потрудиться! Шикарный языковой эксперимент!

Я по возможности стараюсь читать и оригинал, и переводную версию литературного произведения и всегда задаюсь вопросом: а как бы я перевела этот пассаж, эту метафору, эту игру слов?

Озарение – результат работы мысли

Перевод произведения я начинаю с того, что бегло пролистываю книжку и пытаюсь уловить, о чем речь. Потом сразу сажусь переводить и уже по ходу корректирую какие-то вещи, которые поначалу казались непонятными. В идеале, конечно, нужно прочитать книгу полностью и только после этого приниматься за перевод, но подобный подход экономически не оправдан. Да и сроки чаще всего не позволяют.

Название обычно переводят в последнюю очередь. Сначала создается рабочая версия, а уже в процессе перевода рождается окончательная. Бывает, что в названии присутствует игра слов или еще какие-то сложности, тогда работа над ним может растянуться на несколько дней: перебираешь варианты, ищешь нужные синонимы, и в итоге пазл складывается. Можно это назвать и озарением, но ему всегда предшествует некая работа мысли (думал-думал и вдруг придумал), на пустом месте ничего не возникает. А иногда издательство – например, для рекламно-маркетинговых целей – просит сразу быстро-быстро перевести название. Тогда читаешь книжку по диагонали, пытаясь сообразить, почему она названа так, а не иначе и что теперь с этим делать. Но это, конечно, неправильно. Ведь автор может зашифровать в названии некую мысль, разгадать которую удастся только после внимательного прочтения произведения. То же самое и с оглавлением: в идеале название главы переводится в последнюю очередь, но иногда в дело вступают требования рынка.

Переводы других произведений автора читать нужно и полезно, но не всегда получается. Иногда (увы, нечасто) это помогает справляться с терминологией или сложным авторским стилем: зачем изобретать велосипед, если твой коллега уже придумал удачный вариант? Если перевод есть, но в Сети его не найти, то в библиотеку я не пойду, потому что некогда.

О самосовершенствовании

Случается, что уже после сдачи перевода на ум приходит более удачный вариант, «идеальный» – тот, который в процессе работы долго блуждал где-то в подсознании, вертелся на языке, но так и не был сформирован. И вот тебя вдруг осенило, но уже поздно… Особенно часто такое бывает при переводе книг по искусству. В них много замысловатых описаний, вычурных прилагательных, постоянно приходится искать подходящие синонимы, и словари тут чаще всего не помогают. Если хороший вариант рождается слишком поздно, расстраиваюсь, конечно, но не сильно. Стараюсь мотать на ус, чтобы использовать в следующих переводах. У меня уже порядочная копилка таких удачных находок – что-то мое, что-то подсмотрено у коллег.

Немного о грустном

Переводила я как-то одну из первых своих серьезных работ – толстенную и очень занимательную книжку про Леонардо да Винчи. До этого я мало работала с книгами по искусству. К тому же пришлось восполнять пробелы в знаниях не только в живописи, но и в архитектуре, оптике, технике (ведь в портфолио Леонардо не один десяток изобретений). Кроме того, в произведении встречались фрагменты из писем и документов на латыни и средневековом итальянском. И сроки поджимали. В общем, было безумно сложно и страшно интересно. Планировалось, что это будет элитное подарочное издание: дорогое, изысканное и красивое. Я не спала ночами, но сдала перевод в срок. А его не опубликовали, потому что у издательства кончились деньги. Гонорар мне заплатили, я узнала много нового, но все равно было обидно.

О пользе скучных текстов

Хочешь подвергнуть испытанию свою выдержку и усидчивость – лучшего теста, чем перевод литературной критики, не найти. У некоторых итальянских критиков такой стиль, что пока до конца предложения дочитаешь, забудешь, что в начале было. Длинно, нудно и ни о чем. Иногда автора хочется придушить.

Детская литература тоже порой навевает тоску. Но в художественных произведениях все-таки легче найти что-то интересное для себя. В популярной итальянской серии книг для девочек «Клуб Винкс», например, мне нравится переводить диалоги, потому что это живая речь и приходится включать все свои умственные способности, чтобы на русском языке диалоги звучали не только грамотно, но и так же естественно и непринужденно, как в оригинале. Хорошее упражнение, особенно когда привыкаешь к умным, сложным текстам – полезно бывает сменить регистр. Поскольку трудностей с пониманием содержания здесь не возникает, можно полностью погрузиться в работу над стилем.

Вообще из любого перевода, даже скучного или глупого, стараюсь извлечь для себя пользу. В одном тексте упражняешься в наукообразии, в другом – узнаешь новые термины, в третьем – тренируешь разговорность.

Тандем редактора и переводчика

Конфликтов с редакторами припомнить, к счастью, не могу. У меня со всеми прекрасные отношения. Иначе не выжить. Издательский мир тесен. Если с кем поругаешься, можно и без работы остаться. А издательство соответственно потеряет переводчика. Поэтому все стараются вести себя по-человечески.

С редактурой я не всегда согласна, но отстаивать право перевода на существование мне не приходилось – после сдачи работы меня уже никто не спрашивает. А жаль. В идеале переводчик и редактор должны трудиться в тандеме. Но реалии рынка таковы, что надо радоваться уже самому факту наличия редактора. Последнее слово всегда остается за ним, поэтому стараюсь не читать свои переводы после публикации, чтобы зря не расстраиваться.

Гуру художественного перевода

Меня всегда вдохновлял пример переводчицы Елены Костюкович. Благодаря ей русские читатели смогли познакомиться с замечательным итальянским писателем Умберто Эко. Переводить романы Эко – тяжелый труд: язык, стилизованный под разные эпохи, обилие исторических реалий и аллюзий требуют от переводчика не только прекрасного владения иностранным и родным языком, но и огромной эрудиции.

howtolearn.ru

Переводчик в электронной книге: варианты

Эта статья была написана в ответ на письмо читательницы, интересовавшейся возможностью установить в электронную книгу программу-переводчик.

У меня вопрос: а программу «переводчик» (ну или словарь, не знаю как правильно) можно закачать в модели Digma e500 или Digma e601. Ну, или в какую-то другую модель читалки, в которой изначально переводчика не было. Ответьте, пожалуйста, очень интересно!

Давайте разберемся в этом вопросе, он более чем важен. Ведь книги на иностранных языках в бумажном виде найти далеко не всегда просто, так что зачастую волей-неволей приходится читать на букридере. Ясно, что хочется сделать этот процесс наиболее удобным. 

Можно ли установить переводчик в читалку, в которой изначально его не было?

В общем случае ответ — «нет». Дело в том, что пока рынок электронных книг слишком мал (по сравнению, например, с рынком мобильных телефонов). Страна уже давно не самая читающая, да и мало кто еще осознал превосходство автоматического транспорта над гужевым электронных книг над бумажными. Поэтому разработчики приложений (программ) пишут достаточно мало софта под букридеры. Дело еще и в том, что существует большое разнообразие разных книжек, они не унифицированы. Поэтому, как правило устройства для чтения книг поддерживают только те программы, что выпущены или адаптированы разработчиком.

С другой стороны, многие производители сейчас предусматривают возможность использования в читалке распространенных программ словарей. Подчеркиваю, не полноценных переводчиков, а именно словарей. Наиболее известный и распространенный вариант — StarDict.

Как установить словарь в Digma?

Да, в Digma e500 или Digma e601 можно установить словарь. Вот коротко о том, как это сделать:

Идем на сайт, предоставляющий СтарДикт: сюда. Выбираем нужный вариант, качаем.

1. Создаем в корне книжки папочку dict (через компьютер, конечно).

2. Закачиваем в нее файлы словаря 

3. В файле в файле с расширением . oft исправляем в строчке url=/usr/share/stardict/dic/ru/название словаря на латинице dic на dict. То есть должно получиться так: url=/usr/share/stardict/dict/ru/название словаря на латинице. Открывать файлик нужно в текстовом редакторе — хотя бы и Блокноте.

К слову, есть и готовые решения, например, в новинке от ONYX BOOX — устройстве марки ONYX BOOX M90. StarDict там уже установлен.

Есть ли другие варианты получить переводчик в свое устройство для чтения книг?

Да, есть. Вот они.

Во-первых, вы можете купить книжку на основе операционной системы Андроид, к примеру Archos 70b или PocketBook IQ 701. Под android пишется множество самых разных программ, так что скромный перевод получить можно 100%. В чем минус? В том, что на Андроиде работают почти исключительно ТФТ-читалки. А эта технология экрана совсем не так бережно относится к зрению, как e-ink.

Второй вариант — это купить устройство, оснащенное 3g модемом или способное подключаться по Wi-Fi. Тогда все просто — заходим на Гугл. Переводчик и без проблем получаем доступ к десяткам языков. Какие устройства способны соединяться с Сетью? Их много, но ищите наиболее современные, например, Qumo Libro II  или что-нибудь из последних Ониксов (ну, или Книдл — но тут возникают проблемы с покупкой). На слабом процессоре серфинг по Интернету с помощью e-ink книжки — то еще удовольствие. 

Успехов!

Поделиться

Твитнуть

Поделиться

Плюсануть

Класснуть

ebook-chitalka.ru

Книги на английском с параллельным переводом

Anyone else might have understood and relented, if only because of the perspiration beading Alvin's forehead and the droplets pooled in the hollow of his throat and the fact that he still wouldn't open his eyes. But not my uncle-he understands and doesn't relent. "And how come you didn't get left there? After pulling that stunt, how come they didn't just leave you to die?"Кто-нибудь другой понял бы его состояние — хотя бы из-за того, что лоб Элвина покрылся испариной, изо рта побежала слюна, да и сидел он, по-прежнему не открывая глаз. Понял бы — и повел себя соответственно. Но только не дядя Монти. Понять-то он понял, вот только вести себя соответственно не захотел.— А как получилось, что тебя вытащили? Что, поглядев на болтающуюся ногу, тебя не бросили умирать?
"There was mud everywhere" was Alvin's vacant reply. "The ground was mud. All I remember is that there was mud."— Повсюду была грязь, — не совсем впопад ответил Элвин. — Не земля, а грязь. Я ничего не помню, кроме грязи.
"Who saved you, misfit?"— Ну, а кто тебя, идиота такого, вытащил?
"They took me. I must have been out of it. Came and took me."— Не знаю. Я потерял сознание. Кто-то вытащил.
"I'm trying to picture your brain, Alvin, and I can't. Spits. He spits. And that's the story of how he loses a leg."— Я хочу понять тебя, Элвин, — и не могу. Он плюется! Плюется в лицо мертвецу! И теряет ногу.
"Some things you don't know why you do them." It was I who was speaking. What did I know? But I was telling my uncle, "You just do them, Uncle Monty. You can't not."— Иногда сам не знаешь, что делаешь и почему. — Сказал это я. Да что я понимал? Однако я возразил дяде Монти. — Не знаешь, почему, а все равно делаешь. Потому что не можешь иначе.
"You can't not, Phillie, when you're a professional misfit." To Alvin he said, "So now what? You going to lay there living off disability checks? You going to live like a sharpie off your luck? Or would you maybe consider supporting yourself like the rest of us dumb mortals do? There's a job at the market for you when you're up out of bed. You start at the bottom, hosing down the floor and grading tomatoes, you start at the bottom with the buggy-luggers and the schleppers, but there's a job there working for me, and a paycheck every week. You pocket half the take at the Esso station, but I'll go with you anyway because you're still Jack's kid, and for my brother Jack I do anything. I wouldn't be where I am without Jack. Jack taught me the produce business and then he died. Just like Steinheim wanted to teach you the building business. But nobody can teach you, misfit. Throws the keys in Steinheim's face. Too big for Abe Steinheim. Only Hitler is big enough for Alvin Roth."— Ты не можешь иначе, Фили, только если ты идиот. Только если ты стопроцентный идиот. — И дядя вновь обратился к Элвину. — Ну и что теперь? Так и будешь валяться здесь, потихоньку проедая пособие? Снайпер ты херов! Или, может, решишь все же позаботиться о себе, как поступаем мы все, несчастные смертные? Когда ты соизволишь подняться, для тебя найдется работа на рынке. Ты начнешь с самого низу, ты будешь мыть полы в сортире и сортировать помидоры, начнешь грузчиком и разнорабочим, но ты будешь работать на меня и получать жалованье каждую неделю. Проку от тебя будет немного, но я уж как-нибудь перетопчусь, потому что ты сын Джека, а ради моего брата Джека я готов на все. Не будь Джека, я бы не достиг того, что достиг. Джек научил меня делать бизнес, а потом он взял да помер. Штейнгейм хотел научить тебя делать свой бизнес — строительный. Штейнгейм хотел. Но тебя, идиота, научить нельзя. Ты швырнул ключи в лицо Штейнгейму. Эйб Штейнгейм для тебя — тьфу, плюнуть и растереть. Любой — тьфу, плюнуть и растереть, для Элвина Рота, — любой, кроме Гитлера.
In the kitchen, in a drawer with the potholders and the oven thermometer, my mother kept a long stiff needle and heavy thread to truss up the Thanksgiving turkey after it was stuffed. It was the only instrument of torture, aside from the wringer, that I could think of that we owned, and I wanted to go in and get it and use it to shut my uncle's mouth.На кухне, в одном ящике с ухватами и печным термометром, моя мать держала толстую и длинную иглу и суровую нитку, которой она зашивала на День благодарения праздничную индюшку, предварительно нафаршировав ее. Если не считать выжималки, эта игла была единственным предметом во всем доме, который можно было бы использовать как орудие пытки, и сейчас мне хотелось достать ее и зашить дяде Монти его грязный рот.
At the bedroom door, before leaving for the market, Monty turned back to summarize. Bullies love to summarize. The redundant upbraiding summary-nothing to equal it outside the old-fashioned flogging. "Your buddies risked everything to save you. Went in and dragged you out under fire. Didn't they? And for what? So you could spend the rest of your life shooting craps with Margulis? So you can play seven-card stud up at the schoolyard? So you can go back and pump gas and steal Simkowitz blind? You make every mistake in the book. Everything you do you do wrong. Even shooting Germans you do wrong. Why is that? Why do you throw keys at people? Why do you spit? Someone who is already dead-and you spit? Why? Because life wasn't handed to you on a silver platter like it was handed to the rest of the Roths? If it wasn't for Jack, Alvin, I wouldn't be standing here wasting my breath. There is nothing you have earned. Let's be clear about that. Nothing. For twenty-two years you have remained a disaster. I'm doing this for your father, sonny, not for you. I'm doing it for your grandmother. 'Help the boy,' she tells me, so I'm helping you. Once you figure out how you want to make your fortune, come around on your pegleg and we'll talk."Уже выходя из нашей комнаты и собираясь на рынок, дядя Монти еще раз повернулся к Элвину и подвел итог. Не столько подвел, сколько прорычал, хотя вроде бы и с любовью. Поразительный итог — в классическом ветхозаветном стиле.— Твои товарищи рискнули всем ради тебя. Полезли под огонь и вытащили с ничейной полосы. Не так ли? А, спрашивается, ради чего? Чтобы ты до конца дней играл в кости с Маргулисом? Чтобы резался в покер на пустыре за школой? Чтобы ты воровал бензин на заправке у Симковица? Ты совершил все ошибки, какие только бывают. Все, что ты делал, делалось неправильно. Даже в немцев ты стрелял неправильно. Почему так? Почему ты швыряешь людям в лицо ключи? Почему плюешься? В мертвеца — вон в кого ты ухитрился плюнуть! А почему? Неужели потому, что твою собственную жизнь тебе преподнесли на серебряной тарелочке, как, впрочем, и остальным Ротам? Не будь Джека, Элвин, я не стал бы тратить на тебя время. Потому что сам ты этого не заслуживаешь. Да и вообще ничего не заслуживаешь, если уж начистоту. Ни-че-го! К двадцати двум годам ты так и остался позором для всей семьи. И я делаю это, сынок, не ради тебя, а ради твоего отца. Я делаю это ради твоей бабушки, моей мамы. «Помоги этому мальчику», — сказала она мне, вот я и помогаю. Как только захочешь разбогатеть, ковыляй ко мне на своей деревянной ноге, и мы потолкуем.
Alvin didn't cry, didn't curse, didn't holler, even after Monty was out the back door and into his car and he could have unleashed his every evil thought. He was too far gone to roar that day. Or even to crack. Only I did, after he refused to open his eyes and look at me when I begged him to; only I cracked, alone later in the one place in our house where I knew I could go to be apart from the living and all that they cannot not do.5March 1942-June 1942Never BeforeHERE'S HOW Alvin came to have it in for Sandy.Before leaving him alone on the morning of his first Monday back, my mother had made Alvin promise to use his crutches to get around on until one of us was home to fetch for him. But Alvin so despised being on crutches that he refused even by himself to submit to the stability they provided. At night, when we were in our beds and the lights were out, Alvin would get me laughing by explaining why crutching wasn't so simple as my mother thought. "You go to the bathroom," Alvin said, "and they're always falling. They're always clattering. They're always making a fucking noise. You go to the bathroom, you've got these crutches, you try to get your cock, and you can't get your cock because your crutches are in the way. You gotta get rid of the crutches. Then you're standing on one leg. That's not so good. You lean one way or another, you splatter all over the place. Your father tells me to sit down to piss. Know what I say? 'I'll sit when you do, Herman.' Fucking crutches. Standing on one leg. Taking your dick out. Jesus. Pissing is hard enough to do as it is." I'm laughing uncontrollably now not only because the story is especially funny as he half whispers it in the darkened room, but because never before has a man revealed himself to me this way, using the prohibited words so freely and openly cracking toilet jokes. "Come on," Alvin says, "own up to it, kiddo-pissing's not something that's as easy as it looks."Элвин не заплакал, не выругался даже, после того как дядя вышел, сел в машину и уехал. Даже когда дверь за дядей Монти захлопнулась, и он, казалось бы, мог дать волю накопившемуся гневу. Он впал в ступор — и ни слез, ни слов у него не нашлось. Нашлись они у меня, когда в ответ на все мои мольбы он так и не открыл глаз и не посмотрел на меня, — слова и слезы, которые хлынули ручьем, едва я остался в единственном месте во всем доме, где, как я знал, меня не потревожат, не осудят и не утешат.Март 1942 — июнь 1942ВПЕРВЫЕВот как Элвин понял, кем стал Сэнди.В первый понедельник по приезде Элвина, когда ему предстояло остаться одному, моя мать взяла с него клятвенное обещание не делать ни шагу без костылей, пока кто-нибудь из нас не вернется домой. Но Элвин настолько ненавидел костыли, что не желал пользоваться ими, даже когда никто не мог застать его за этим «позорным» занятием. Ночью, когда мы лежали в темноте на соседних кроватях, он с горьким смехом объяснил мне, что ходить на костылях не так-то просто, как это представляется моей матери.— Идешь в ванную, — начал Элвин, — а они падают. И всегда с грохотом. Всегда с чудовищным грохотом. Зайдешь в ванную, тебе надо взять в руку член, а ты не можешь, потому что костыли мешают. В конце концов избавляешься от них и стоишь на одной ноге. А это не есть здорово. Тебе приходится к чему-нибудь прислониться, не влево, так вправо, а в результате промахиваешься мимо очка. Твой отец сказал мне, чтобы я писал сидя. Знаешь, что я ему ответил? «Только вместе с тобой, Герман!» Чертовы костыли. Стоишь на одной ноге. Держишь чертов член. Господи! Поссать-то и на двух ногах трудно.
So it happened that on that first Monday morning alone, when the amputation was still a limitless loss that he assumed would impede and torment him forever, he took the fall that no one in the family knew about other than me. He was standing braced against the kitchen sink, where, without the aid of his crutches, he'd gone for a glass of water. When he turned to start back to the bedroom he forgot (for all possible reasons) that he had just the one leg and, instead of hopping, did what everyone else did in our house-began to walk and of course toppled over. The pain shooting up from the butt end of his stump was worse than the pain in the missing segment of his leg-pain, Alvin explained to me after I first watched him succumb to a siege in the bed beside me, "that grabs you and won't let you go," though no limb is left to cause it. "There's pain where you are," Alvin said when the time had come to reassure me with some kind of comical remark, "and there's pain where you ain't. I wonder who thought that up."Я не смог удержаться от хохота. Не только потому, что рассказ Элвина вышел вдвойне смешным из-за того, что прозвучал в полной тьме, но и потому, что мужчины еще никогда не делились со мной столь сокровенным, вовсю используя при этом слова, которые мне запрещалось употреблять, и не брезгуя сортирным юмором.— Что ты смеешься? — удивился Элвин. — Я правду говорю: поссать не так просто, как кажется.
The English hospital gave the amputees morphine to control the pain. "You're always calling for it," Alvin told me. "And whenever you do they give it to you. You push a button for the nurse and when she gets to you, you tell her, 'Morphine, morphine,' and then you're pretty much out of it." "How much did it hurt in the hospital?" I asked him. "It was no fun, kiddo." "Was that the worst pain you ever had?" "Worst pain I ever had," he replied, "was when my father closed the door of the car on my finger when I was six years old." He laughed, and so I laughed. "My father said-when he saw me crying like hell, this little stinker about that high-my father said, 'Stop crying, that doesn't do any good.'" Quietly laughing again, Alvin said, "And that was probably worse than the pain. My last memory of him, too. Later that day he keeled over and died."И вот в первый понедельник у нас, оставшись в одиночестве и пребывая в уверенности, что ампутация представляет собой невосполнимую потерю и что собственная ущербность будет мучить его до смерти, Элвин умудрился упасть, причем никто в семье так и не узнал об этом, кроме меня. Перед тем как упасть, он стоял на кухне, привалившись к раковине, и наполнял водой стакан; стоял, естественно, не на костылях. А когда повернулся, чтобы возвратиться в комнату, просто-напросто позабыл о том, что у него всего одна нога, и, вместо того чтобы «поскакать», сделал нормальный шаг — и, понятно, повалился на пол. Боль в едва зарубцевавшейся культе оказалась еще сильнее фантомной — о которой Элвин рассказал мне позже, когда я увидел, как он ни с того ни с сего корчится в постели, — ноги нет, а то место, где ей надо быть, болит, да еще как!— И где есть, болит, и где нет, болит, — постарался пошутить он, когда пришло время меня успокоить. — Хотел бы я посмотреть на того, кто все это придумал!В английском госпитале кололи морфий.— Ты все время просишь укол, — рассказал мне Элвин, — и только допросишься, его тебе делают. Нажимаешь на кнопку, приходит сестра, ты говоришь ей: «Морфий! Морфий!» — и чуть ли не моментально вырубаешься.— А сильно болело в госпитале, — спросил я у него.— Можешь не сомневаться!— А когда было больнее всего?— Больнее всего? — повторил он. — Больнее всего было, когда папа прищемил мне палец автомобильной дверцей, а было мне тогда шесть лет от роду. — Он рассмеялся, поэтому и я рассмеялся. — А папа и говорит, когда я разревелся, а ростику я был во-от такого: «Прекрати, слезами горю не поможешь». — Все еще — но уже беззвучно — смеясь, Элвин продолжил: — Но хуже, чем боль, другое. Это ведь мое последнее воспоминание о нем. Позже в тот же день он просто упал и умер.
Writhing on the kitchen linoleum, Alvin had no one to call for help, let alone for a shot of morphine; everybody was off either at school or at work, and so, in time, it was necessary to grope his way across the kitchen and the foyer to his bed. But just as he was positioning himself to push up from the floor, he spotted Sandy's art portfolio. Sandy still used the portfolio to preserve his large pencil and charcoal drawings between tracing paper and to carry them with him when he had to take the drawings somewhere to show. It was too large to store in the sun parlor, and so he'd left it behind in our room. Mere curiosity impelled Alvin to fish the portfolio out a ways from beneath the bed, but because he was unable right off to determine its purpose-and because all he really wanted was to be back under the covers-he was ready to forget about it when he noticed the ribbon that held the two halves together. Existence was worthless, living was unendurable, he still throbbed with pain from the mindless accident at the kitchen sink, and so for no reason other than that he felt himself powerless to carry off a physical task any more formidable, he fiddled with the ribbons until he undid the bow.Борясь с мучительной болью на кухонном линолеуме, Элвину некого было позвать на помощь, не говоря уж о том, чтобы попросить укол морфия; одни были на работе, другие — в школе; ему предстояло пробраться через всю кухню и коридор к нам в комнату, а затем и к себе в постель; правда, чего-чего, а времени у него было предостаточно. И уже на самом финише, собравшись совершить последний бросок с пола на кровать, он увидел под нею надежно припрятанный альбом с рисунками Сэнди. Тот все еще держал в этом альбоме крупные карандашные рисунки и наброски углем, переложив их папиросной бумагой, и вынимал, только когда требовалось их кому-нибудь показать. Альбом был слишком большим, чтобы хранить его на веранде, вот Сэнди и оставил его в нашей комнате. Из чистого любопытства Элвин извлек альбом из-под кровати, и поскольку предназначение этой вещи оставалось для него загадкой, а больше всего ему хотелось вернуться в постель, — скорее всего просто-напросто запихнул бы его на место, если бы не одно обстоятельство: ленточки альбома были завязаны каким-то замысловатым узлом. Жизнь не имела смысла, бесцельное существование было нестерпимо, боль, начавшаяся в момент нелепого падения на кухне, никак не отпускала, — и вот, чтобы хоть чем-то заняться, а значит, и отвлечься, Элвин принялся возиться с узлом и наконец развязал его.
What he found inside were the three portraits of Charles A. Lindbergh as an aviator that Sandy had told my parents he'd destroyed two years back as well as those that he'd drawn at the behest of Aunt Evelyn once Lindbergh became president. I'd only seen the new ones myself when Aunt Evelyn took me along to New Brunswick to hear Sandy give his Just Folks recruitment speech in the synagogue basement. "This shows President Lindbergh signing into law the Universal Conscription Act, designed to keep America at peace by teaching our youth the skills necessary to protect and defend the nation. This one shows the president at a draftsman's drawing board, adding his aeronautical suggestions to the design for the nation's newest fighter-bomber. Here I show President Lindbergh relaxing at the White House with the family dog."Под обложкой он обнаружил три портрета Чарлза Э. Линдберга в летной форме, про которые Сэнди сказал родителям, будто уничтожил их еще два года назад, а также несколько новых, написанных по настоянию тети Эвелин уже после того, как авиатора избрали президентом. Эти — новые — я и сам видел лишь однажды, когда тетя Эвелин взяла меня в Нью-Брансуик, на первый этаж синагоги, послушать, как Сэнди рекрутирует новобранцев в программу «С простым народом».— На этом рисунке президент Линдберг своей подписью скрепляет Закон об обязательном призыве на срочную военную службу, направленный на обучение мобилизованных навыкам, необходимым для защиты отечества. А на этом президент изображен в конструкторском бюро, где он делится с авиаконструкторами своими соображениями по поводу проекта новейшего истребителя-бомбардировщика. А на этом президент Линдберг отдыхает в Белом доме, играя со своей собакой…
Each of the new Lindbergh portraits exhibited as a prelude to Sandy's New Brunswick talk Alvin examined on the bedroom floor. Then, despite the destructive urge aroused by his registering the skill so meticulously expended on these beautiful likenesses, he placed them between the leaves of tracing paper and shoved the portfolio back under the bed.Каждый из новых рисунков, посвященных Линдбергу, Элвин тщательно рассмотрел, разложив их на полу в нашей комнате. А затем, вопреки желанию немедленно уничтожить их, только усиленному тем, что Сэнди несомненно удалось добиться изумительного портретного сходства, переложил их папиросной бумагой, вернул в альбом и отправил его под кровать.
Once Alvin was out and around in the neighborhood, he hadn't to rely only on Sandy's Lindbergh drawings to realize that, while he'd been making raids on ammo depots in France, Roosevelt's Republican successor had come to be, if not entirely trusted by the Jews, accepted as tolerable for the time being even among those of our neighbors who had started out hating him as passionately as my father did. Walter Winchell persisted in attacking the president on his Sunday-night radio show, and everybody on the block devotedly tuned him in to give credence, while they listened, to his alarming interpretations of the president's policies, but as nothing that they feared had come to pass since the inauguration, our neighbors slowly began putting more faith in Rabbi Bengelsdorf's optimistic assurances than in Winchell's dire prophecies. And not just the neighbors but Jewish leaders all over the country began openly to acknowledge that Newark's Lionel Bengelsdorf, far from having betrayed them by endorsing Lindy in the 1940 election, had been prescient enough to see where the nation was headed and that his elevation to the directorship of the Office of American Absorption-and the administration's foremost adviser on Jewish affairs-was the direct result of his having cleverly gained Lindbergh's confidence as an early supporter. If the president's anti-Semitism had somehow been neutralized (or, more remarkably, eradicated), Jews were willing to attribute the miracle to the influence of the venerable rabbi who was soon to become-another miracle-an uncle by marriage to Sandy and me.Стоило Элвину выйти на улицу и немного по ней пройтись — ему без всяких рисунков стало ясно, что, пока он совершал налеты на немецкие арсеналы во Франции, республиканец, изгнавший Рузвельта из Белого дома, если еще и не заручился полной поддержкой еврейства, то начал рассматриваться нашими соплеменниками как вполне приемлемый по нынешним временам президент. Причем так думали и люди, сперва возненавидевшие его столь же сильно и страстно, как мой отец. Уолтер Уинчелл продолжал атаковать Отца нации в своих ежевоскресных вечерних радиопередачах, и все в нашей округе в обязательном порядке включали приемники, чтобы послушать его будоражащую интерпретацию каждого нового витка президентской политики, но поскольку после инаугурации не произошло ровным счетом ничего из тех несчастий, которых они на самом деле страшились, люди постепенно привыкли относиться с большим доверием к оптимистической трактовке событий в изложении рабби Бенгельсдорфа, нежели к пессимистическим пророчествам Уинчелла. И не только наши соседи, но и еврейские авторитеты по всей стране больше не чурались в открытую говорить о том, что Лайонел Бенгельсдорф из Ньюарка вовсе не предал их интересы, поддержав Линди на выборах 1940 года, а, напротив, проявил ум, выдержку и дальновидность, поэтому и его назначение главой департамента по делам нацменьшинств, то есть главным ходатаем по еврейским делам, стало закономерным и заслуженным результатом поддержки, оказанной им Линдбергу еще на ранней стадии восхождения к власти. И если антисемитизм президента оказался нейтрализован (или, что еще поразительнее, полностью искоренен), евреи были склонны благодарить за это чудо достопочтенного раввина, который — и это было еще одним чудом — скоро должен был стать нашим с Сэнди дядей благодаря женитьбе на тете Эвелин.
One day early in March I wandered over, uninvited, to the dead-end street backing onto the school playground where Alvin had begun shooting craps and playing stud poker if the afternoon was warm enough and it wasn't raining. He was rarely in the house anymore when I got home after school, and though generally he made it back by five-thirty for dinner, after dessert he'd head out to the hotdog hangout a block from our house to meet up with his old high school friends, a few of whom used to pump gas at the Esso station owned by Simkowitz and had been fired along with him for stealing from the boss. I'd be asleep by the time he got in for the night, and only when he removed his leg and began hopping to and from the bathroom did I open my eyes and mumble his name before falling back to sleep. Some seven weeks after he'd moved into the bed beside mine, I ceased to be indispensable and abruptly found myself bereft of the mesmeric surrogate he'd been for Sandy, vanished now from my side into the stardom masterminded for him by Aunt Evelyn. The maimed and suffering American pariah who had come to loom larger for me than any man I'd ever known, including my father, whose passionate struggles had become my own, whose future I fretted over when I should have been listening to the teacher in class, had begun to buddy up with the same good-for-nothings who'd helped turn him into a petty thief at sixteen. What he appeared to have lost in combat, along with his leg, was every decent habit inculcated in him when he was living as my parents' ward. Nor did he display any interest in the fight against fascism, which, two years earlier, no one could restrain him from joining. In fact, why he went scooting out of the house on his artificial leg every night was, at the beginning anyway, largely to avoid having to sit in the living room while my father read the war news aloud from the paper.Однажды в самом начале марта я без приглашения отправился на пустырь за школьным двором, где Элвин теперь поигрывал в кости и в покер. Происходило это во второй половине дня, когда уже пригревало солнышко и, естественно, не было дождя. Теперь, возвращаясь после уроков, я почти никогда не заставал его дома, и хотя как правило, он возвращался домой к полшестого на семейный ужин, — но тоже ненадолго: едва управившись со сладким, он вновь выскакивал из дому и мчался на угол, к киоску с хот-догами, на встречу с бывшими одноклассниками, кое-кто из которых, подобно ему самому, успел поработать на заправке у Симковица и тоже был уволен за воровство. К тому времени, как он возвращался окончательно, я уже спал — и только когда он, сняв протез, на одной ноге скакал в ванную и обратно, я открывал глаза и проборматывал его имя, прежде чем вновь провалиться в сон. Примерно через семь недель после его вселения в нашу комнату я перестал быть для него незаменимым помощником и резко почувствовал себя обделенным — ведь он успел полностью вытеснить из моего сознания родного брата, который, в свою очередь, отдалился от меня, вступив на звездное поприще, подготовленное для него тетей Эвелин. Искалеченный и жестоко страдающий американский изгой, который успел стать для меня самым родным и главным человеком — роднее и главнее моего родного отца, — который сумел сделать свою борьбу с человечеством моею, над будущим которого я трепетно задумывался даже на уроках, вновь закорешился с теми же шалопаями, которые подбили его на воровство еще в шестнадцатилетнем возрасте. Судя по всему, вместе с ногой он лишился всех навыков нормального поведения, привитых ему моими родителями, пока он жил в нашем доме под их опекой. И борьба с фашизмом, желание принять участие в которой два года назад подвигло его записаться в канадскую армию, теперь ничуть не интересовала Элвина. Строго говоря, он и из дому-то сбегал по вечерам (по крайней мере, поначалу) главным образом для того, чтобы не сидеть в гостиной с моим отцом, зачитывающим вслух новости из газет.
There was no campaign against the Axis powers that my father didn't agonize about, particularly when things went badly for the Soviet Union and Great Britain and it was clear how urgently they needed the U.S. arms embargoed by Lindbergh and the Republican Congress. By this time my father could deploy the terminology of a war strategist quite proficiently when he expatiated on the need for the British, Australians, and Dutch to prevent the Japanese-who, in sweeping across Southeast Asia, exhibited all the righteous cruelty of the racially superior-from proceeding westward into India and southward into New Zealand and on to Australia. In the early months of 1942 the Pacific war news that he read to us was uniformly bad: there was the successful Japanese drive into Burma, the Japanese capture of Malaya, the Japanese bombing of New Guinea, and, after devastating attacks from the sea and air and the capturing of tens of thousands of British and Dutch troops on the ground, the fall of Singapore, Borneo, Sumatra, and Java. But it was the progress of the Russian campaign that upset my father most. The year before, when the Germans appeared to be on the verge of overrunning every major city in the western half of the Soviet Union (including Kiev, from whose environs my maternal grandparents had emigrated to America in the 1890s), the names of even lesser Russian cities, like Petrozavodsk, Novgorod, Dnepropetrovsk, and Taganrog, had become as familiar to me as the capitals of the forty-eight states. In the winter of 1941-42 the Russians had staged the impossible counterattacks that broke the sieges of Leningrad, Moscow, and Stalingrad, but by March the Germans had regrouped from their winter catastrophe and, as demonstrated by the troop movements mapped out in the Newark News, were reinforcing for a spring offensive to conquer the Caucasus. My father explained that what made the prospect of a Russian collapse so awful was that it would represent to the world the invincibility of the German war machine. The vast natural resources of the Soviet Union would fall into German hands and the Russian people would be forced to serve the Third Reich. Worst of all "for us" was that with Germany's eastward advance millions and millions of Russian Jews would come under the control of an occupying army equipped in every way to implement Hitler's messianic program to deliver humanity from the clutches of the Jews.Меж тем мой отец не обделил вниманием ни одну битву со странами Оси — особенно когда дела Советского Союза и Великобритании пошли совсем плохо и стало ясно, как остро они нуждаются в американском оружии, эмбарго на поставки которого наложили президент Линдберг и Конгресс, где нынче хороводили республиканцы. К этому времени отец вполне освоил терминологию истинного стратега и безошибочно указывал на принципиальную необходимость отражения японской агрессии в тихоокеанском регионе совместными усилиями англичан, австралийцев и голландцев. Японцы меж тем, преисполненные сознанием расового превосходства и потому особенно жестокие и безжалостные, рвались на юго-запад в Индию, на юг в Новую Зеландию и в Австралию. В первые месяцы 1942 года сводки с Востока и с Юга, которые он нам зачитывал, были одинаково неутешительными: японцы успешно вторглись в Бирму, японцы захватили столицу Малайзии, японцы подвергли бомбардировке Новую Гвинею и, одновременно напав с моря и с воздуха и захватив при этом в плен десятки тысяч англичан и голландцев, взяли Сингапур, оккупировали Борнео, Суматру и Яву. Больше всего, однако же, моего отца угнетал ход кампании на территории России. Год назад, когда немцы захватили чуть ли не все крупные города в западной части СССР (включая Киев, из окрестностей которого в 1890-е годы эмигрировала в Америку моя бабушка с материнской стороны), такие вроде бы не слишком значительные названия, как Петрозаводск, Новгород, Днепропетровск или Таганрог, звучали у нас в доме так часто, что я зазубрил их не хуже, чем названия столиц сорока восьми штатов Америки. Зимой 1941–1942 русским удалось провести казавшееся совершенно невозможным контрнаступление, в результате которого немцев остановили под Ленинградом, Москвой и Сталинградом, но уже в марте, перегруппировавшись и, главное, оправившись от январской катастрофы, немцы вновь перешли в наступление, причем, как было видно по стрелкам на карте, напечатанной в «Ньюарк ньюс», на этот раз они вознамерились захватить Кавказ. Отец говорил, что поражение русских будет иметь особенно чудовищные последствия, потому что окончательно докажет миру несокрушимость немецкой военной машины. При этом неистощимые природные ресурсы СССР окажутся в руках у немцев, а русским придется служить дальнейшему упрочению могущества Третьего рейха. «Для нас же, — подчеркивал он, — хуже всего будет то, что по мере продвижения вермахта на восток под власть к фашистам попадут миллионы русских евреев, которых в этом случае ожидает судьба, предначертанная мессианской программой Гитлера избавить род людской от еврейства как такового».
According to my father, the brutal triumph of antidemocratic militarism was imminent just about everywhere, the massacre of Russian Jewry, including members of my mother's extended family, was all but at hand, and Alvin didn't care one bit. No longer was he burdened by concern for anyone's suffering other than his own.По словам моего отца, жестокий триумф антидемократического милитаризма следовало ожидать повсеместно, истребление российских евреев, включая наших оставшихся на Украине родственников по материнской линии, было предрешено, а Элвину — все как с гуся вода. Собственных страданий ему хватило для того, чтобы перестать волноваться из-за чужих.
I found Alvin down on the good knee of the real leg, dice in hand and the pile of bills beside him secured by a jagged chunk of cement. With the prosthetic leg jutting straight out in front of him, he looked like a squatting Russian dancing one of those crazy Slavic jigs. There were six other gamblers tightly encircling him, three still in the game, clutching what was left of their dough, two who were broke and just standing around-whom I vaguely recognized as ex-Weequahic washouts now in their twenties-and the long-legged guy hovering over him, Alvin's "partner," as it turned out, Shushy Margulis, a skinny zoot-suiter with a sinewy build and a gliding gait, the hanger-on from Alvin's gas station days whom my father most despised. Shushy was known to us kids as the Pinball King because a racketeer uncle whom he boasted about was the pinball king-and king as well of all illegal slots down in Philadelphia, where he reigned-and also because of the hours he spent racking up scores by banging away at the pinball machines in the neighborhood candy stores, shoving the machine, cursing it, violently shaking it from side to side until play was terminated either by the colored lights flashing "Tilt" or by the store owner chasing him out. Shushy was the famous comedian who entertained his admirers by gleefully tossing lit matches into the mouth of the big green mailbox across from the high school, and who had once eaten a live praying mantis on a bet, and who, during his short-lived academic career, liked to hand the crowd a laugh outside the hotdog hangout by limping across Chancellor Avenue with one hand raised to stop the oncoming traffic-limping badly, tragically, though nothing was wrong with him. By this time he was already into his thirties and still living with his seamstress mother in one of the little flats at the top of a two-and-a-half-family house next door to the synagogue on Wainwright Street. It was to Shushy's mother, known sympathetically to one and all as "poor Mrs. Margulis," that my mother had taken Alvin's pants to have the zippers sewn in-poor Mrs. Margulis not merely because she survived as a widow by doing piecework at slave wages for a Down Neck dress manufacturer but because her sharpie son seemed never to have held a job other than as a runner for the bookie who worked out of the poolroom around the corner from their house and just down the street from the Catholic orphanage on Lyons Avenue.Элвина я обнаружил на пустыре: коленом здоровой ноги он упирался в землю, в руке у него были игральные кости, а на земле рядышком, придавленная кирпичом, лежала приличная пачка мелких купюр. Выставив ногу с протезом прямо перед собой, он походил на русского танцора, исполняющего безумную славянскую пляску.Его обступили еще шестеро игроков: трое еще «упирались», перебирая оставшиеся у них бумажки, двое, уже проигравшись, просто глазели (я смутно опознал их как прежних одноклассников Элвина, но сейчас им всем было за двадцать), а шестым — тощим, но жилистым длинноногим парнем с явно хулиганскими повадками — оказался Шуши Маргулис; самый отъявленный, на взгляд моего отца, из той шпаны, что крутилась когда-то на бензоколонке, он сейчас играл с моим кузеном «на одну руку». Шуши мы, мальчики моего возраста, называли королем «одноруких бандитов», потому что королем «одноруких бандитов» был его дядя-рэкетир из Филадельфии — королем «одноруких бандитов» и всех прочих преступных промыслов в этом большом городе, — а еще потому что он сам на долгие часы зависал возле игральных автоматов в окрестных магазинах, дергая за ручки, неистово тряся и осыпая страшными проклятьями очередную машину, пока на табло не зажигались слова «Игра окончена» или владелец заведения не вышвыривал его на улицу. Еще Шуши был большим шутником: он потешал публику, засовывая зажженные спички в большой почтовый ящик через дорогу от школы, на пари поедая живьем богомолов или выскакивая на дорогу из закусочной остановить транспорт с поднятой рукой и отчаянно, непоправимо хромая, хотя обе ноги были у него, разумеется, совершенно здоровыми. Сейчас Шуши уже разменял тридцатник, но жил по-прежнему вдвоем с матерью-швеей на маленькой мансарде на Уэйнрайт-стрит, рядом с синагогой. Именно этой швее, более известной в округе как «бедняжка миссис Маргулис», моя мать отдала брюки Элвина, чтобы та вшила в них молнии. «Бедняжкой» ее звали не только потому, что, будучи вдовой, она работала по нищенским расценкам на портного, специализирующегося на вечерних платьях, но и потому, что ее бойкий сынок никогда нигде не работал, разве что был на подхвате у букмекера, держащего нелегальную контору в бильярдной на Лайонс-авеню, прямо за углом от дома, где жили Маргулисы, если пройти мимо католического приюта для сирот.

www.parallango.com