Текст книги "Пациентка". Книги родриго кортес


Биография и книги автора Кортес Родриго

 
 

Кортес Родриго

Язык страницы автора: русский Пол: мужской ID: 11475
 

Об авторе

Родриго Кортес — один из наиболее загадочных авторов в современной литературе. Об этом писателе неизвестно практически ничего: ни дата рождения, ни место проживания, ни национальность. Литературные сайты и сетевые библиотеки пишут о биографии Родриго Кортес: нет сведений.Издатели (все книги Родриго Кортеса выходили в издательстве ЭКСМО) утверждают что Кортес доподлинно существует — просто ведет уединенный образ жизни, общается только со своим редактором, и они по контракту не имеют права давать о нем сведений.Ни один из сайтов испаноязычного интернета не сообщает ни слова о писателе Родриго Кортес.Существует версия, что «Родриго Кортес» является оригинальным проектом издательства ЭКСМО. Но кто конкретно скрывается под этим именем (или псевдонимом) доподлинно неизвестно. Интересно, что у всех книг Родриго Кортеса в выходных данных указан один и тот же переводчик с испанского — А. Степаненко.UPD: Лишь в 2012 году тайна была раскрыта: именно Андрей Георгиевич Степаненко и оказался настоящим автором книг Родриго Кортеса. 

Андрей Георгиевич Степаненко родился: 11 декабря 1959 г. Известен больше как переводчик «Родриго Кортеса»

 

Библиография2004 - Садовник 2005 - Кукольник 2006 - Пациентка 2006 - Часовщик 2007 - Толмач

Интересные фактыЖестокость в произведениях Родриго Кортеса вызвала резкий протест у неподготовленного читателя - издательство «Эксмо» получило некоторое количество писем с просьбой прекратить публикацию этого автора, дабы не спровоцировать волну убийств и насилия. «Эксмо» планирует в июле провести независимую экспертизу романов писателя силами крупнейших отечественных психологов, философов и литературоведов. Пока результаты исследования не обнародованы и книги еще продаются, всем поклонникам леденящего кровь жанра стоит воспользоваться возможностью и познать, что же такое настоящий страх.

Книги автора Кортес Родриго

Комментарии и оценки к книгам автора

Комментарий не найдено

Объявления

Где купить книги автора?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

 

www.rulit.me

Читать книгу Садовник Родриго Кортеса : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Родриго КортесСадовник

© ООО «Издательство «Эксмо», 2007

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес

Часть I

Яркий луч заходящего солнца высветил в полутьме усыпальницы семьи Эсперанса длинный ряд серых гробниц, мраморную фигуру Девы Марии со скорбно скрещенными на груди изящными кистями, поникшие от жары головки крупных, но слабых оранжерейных роз в огромных каменных вазах и бордовые, цвета запекшейся крови лепестки на белых шестиугольных плитах пола.

Себастьян Хосе снова и снова пытался сдвинуть крышку гробницы. Острые края каменной плиты врезались в ладони до боли, но массивная мраморная крышка гробницы сеньоры Долорес Эсперанса оставалась на месте. Она была слишком тяжелой для одиннадцатилетнего мальчика. Здесь, внутри фамильной усыпальницы семьи Эсперанса, подцепить плиту было нечем.

Мальчик тяжело вздохнул и подошел к окну. Ухватился за узорчатую решетку и замер – он умел ждать. Солнце клонилось к горизонту, а значит, совсем скоро падре Франсиско степенно выйдет из храма и направится в свой скромный одноэтажный дом в сотне шагов отсюда, а вслед за ним торопливо исчезнет за храмовой оградой и его помощник Хуан Хесус.

Время тянулось медленно. Так медленно, но зримо распускаются утром цветы на клумбах у парадного подъезда огромного дома семьи Эсперанса. За горой Хоробадо скрылось желтое солнце, на долину тихо опустились густые фиолетовые сумерки, и лишь тогда резная храмовая дверь протяжно заскрипела.

Себастьян встрепенулся и прижался к решетке лицом. Падре Франсиско медленно вышел во двор, властным жестом подозвал к себе Хуана Хесуса, отдал ему последние распоряжения и подчеркнуто неторопливо двинулся к воротам. Вышел, постоял, вспоминая сотворенные за день благодеяния, улыбнулся и двинулся по выложенной булыжником дороге.

Себастьян напрягся. Вот Хуан Хесус, припадая на одну ногу, быстро обошел свои владения и лично проверил, все ли в порядке. После чего быстро засеменил к воротам, вышел, аккуратно притворил их, несколько раз перекрестился на храм и скрылся в темноте. И только тогда Себастьян тихонько приоткрыл дверь усыпальницы и выскользнул наружу. Он бесшумно прокрался в длинную лавровую аллею и, пригибаясь, побежал к храму. Обогнул его и оказался возле небольшого сарайчика. Свой садовый инструмент Хуан Хесус всегда оставлял на ночь здесь.

Себастьян рванул дверь на себя и услышал, как тяжело брякнул в петлях огромный амбарный замок. Пригляделся и удовлетворенно улыбнулся. Он знал этот старый проржавевший замок еще с прошлого года, когда помогал Хуану Хесусу ухаживать за кладбищенскими розами. Ключ к нему был потерян много лет назад, но Хуан Хесус исправно каждый вечер вешал его на дверь, старательно заботясь, чтобы тот выглядел закрытым.

Себастьян дернул замок вниз и со скрежетом вытащил рыжую от ржавчины дужку из петель. Аккуратно положил замок на землю и нырнул в темноту сарая. Пошарил рукой в углу: грабли, лопата, еще лопата, кирка, лом… Себастьян подумал и взял кирку. Ощупал острый конец, затем второй – расплющенный, опробовал, насколько прочно сидит черенок, и выбрался наружу.

Цикады уже завели свою ежевечернюю песню и стрекотали так яростно и страстно, что на расстоянии нескольких шагов сказанное вполголоса слово никто бы не услышал.

Себастьян огляделся и, пригибаясь, помчался обратно к усыпальнице.

Теперь, когда солнце село, строгие геометрические формы гробницы сеньоры Долорес еле угадывались в темноте. Себастьян подошел к гробнице, примерился и ударил киркой, точно попав под крышку. Взялся поудобнее, налег на кирку, поднатужился, и крышка тихонько сдвинулась в сторону. Себастьян примерился и ударил еще раз. Затем он налег всем телом на крышку, и она отошла уже на значительное расстояние.

Изнутри отчетливо запахло гнилью. Сердце Себастьяна Хосе отчаянно заколотилось.

Он схватил кирку и, раз за разом втыкая ее в щель между крышкой и гробницей, сдвинул крышку со своего места на треть, а затем, забравшись наверх, уперся в каменный край гробницы босыми ступнями и, едва сдерживая охвативший его восторг, сбросил крышку на пол.

Стены усыпальницы содрогнулись от раздавшегося грохота. Себастьян испуганно сжался, но тут же сообразил, что никто этого грохота не услышит, и, прикусив от напряжения губу, опустился в гробницу.

Худенькое тело покойной сеньоры Долорес было здесь – он почти сразу коснулся его коленом. Некоторое время Себастьян собирался с духом, а затем осторожно провел по мертвому телу вспотевшей ладонью, и невидимое в темноте черное шелковое платье восхитительно ласково и нежно заскользило меж пальцев.

Себастьян вдруг нащупал уже начавший разлагаться колючий стебель оранжерейной розы, еще один и еще, и его передернуло от омерзения. Он принялся сгребать их в кучу и решительно вывалил сопревший за день букет наружу. Проверил, не осталось ли чего еще, и выбрал все до последнего стебелька. И лишь затем аккуратно прилег рядышком, положив пылающую голову на мягкий, прохладный живот сеньоры Долорес.

Она бы никогда не позволила ему сделать это при жизни, разве что разрешила бы немного посидеть у ее колен или подать веер или книгу. Но теперь сеньора Долорес была само терпение.

Она уже пахла несколько сильнее, чем при жизни, но этот запах был куда менее силен, чем запах полежавшей на солнце форели и уж точно ни в какое сравнение не шел с жутким запахом гнилых цветов.

Себастьян вдруг почувствовал, что его одежда снизу начала подмокать, и вспомнил красивые, отливающие радужными бликами кубики льда, которыми Хуанита и Кармен обкладывали тело сеньоры Долорес вплоть до похорон. Конечно, Себастьян не смел подойти и потрогать эти кубики, но ему уже доводилось держать лед в руках – в ту зиму, когда однажды оставленная в ведре вода замерзла, и он прекрасно помнил, что тот на ощупь скользкий, холодный и мокрый.

Себастьян вздохнул, ухватился за острый каменный край гробницы и приподнялся. Ласково провел ладонью по телу сеньоры Долорес, нащупал ее маленький острый подбородок, впалую щеку, лоб, погладил аккуратно притянутые к маленькому, почти детскому черепу волосы, развернулся, взял ее за плечи поудобнее и потянул на себя…

Больше получаса ушло у Себастьяна на то, чтобы вытащить труп из гроба, и вот наконец мальчик вместе с телом сеньоры Долорес Эсперанса оказался снаружи. Стояла душная апрельская ночь.

* * *

Несмотря на поздний час, в доме Эсперанса не спали. Необычная для столь ранней весны жара и долгий утомительный обряд похорон изрядно обессилили всех, но это оказалось только началом. Почти сразу пришлось принимать специально приехавшего из Сарагосы нотариуса и заслушивать длинное, на два с половиной часа, последнее послание сеньоры Долорес Эсперанса, в котором детально расписывалось, кого и за что она любит и кому что следует передать после ее смерти.

Наследство, заключавшееся в маленьком земельном наделе в далекой Галисии да предметах личного обихода, никого из выросших и давно вставших на ноги детей особенно не интересовало. И теперь, когда все слова скорби, любви и уважения были сказаны, молитвы неоднократно прочитаны, а имущество покойной нашло своих новых владельцев, оказалось, что говорить им друг с другом просто не о чем.

Только глава семейства семидесятичетырехлетний сеньор Хуан Диего Эсперанса, казалось, этого не замечал. Он сидел во главе длинного, уставленного снедью дубового стола, хмуро глядя на приехавших на похороны двух сыновей и среднюю по возрасту дочь.

– Как идет твоя служба, Гарсиа? – повернулся он к старшему сыну.

– Через месяц – на Балеарские острова, – сухо ответил сорокатрехлетний офицер и промокнул салфеткой пышные рыжие усы.

– А как же Лусия и Пабло? – озабоченно спросил старик. – Так и останутся в Танжере? Или, может, пусть у меня поживут, пока ты не устроишься?

– Я еще не решил, папа. Но можно и так.

– Ладно, это мы с тобой еще обсудим, – кивнул старик и, несколько посуровев, развернулся к младшему. – А как твоя учеба в Военной академии, Сесил?

– Хорошо, папа, – не поднимая головы, отозвался тот.

– А что это за история с дракой, о которой я узнал от Франсиско? Сколько можно за тебя хлопотать? Ты же не в борделе служишь – в армии…

Сесил густо покраснел.

– Генерал Франко… превосходный офицер, – с трудом выговорил он, – но, поверьте, папа, у меня были основания.

– И какие? – пронзительно, в упор посмотрел на сына старик.

– Эти… лавочники…

– Ну?

– Они оскорбили имя королевского дома.

Отставной полковник армии Его Величества сеньор Хуан Диего Эсперанса растерянно заморгал и откинулся на высокую резную спинку стула.

– Неслыханно! А Франсиско об этом знает?! Ты сказал ему?!

Сесил опустил голову еще ниже.

– Сеньор Франко не считает возможным попустительствовать нарушениям воинской дисциплины, вне зависимости от причин, – медленно проговорил он. – И я, как и все остальные курсанты нашей академии, его в этом поддерживаю.

Некоторое время старик думал, а потом снова нахмурился.

– И… что они… как они… оскорбили?..

Сесил поджал губы, а Гарсиа недовольно поморщился.

– Не надо, папа. Только не в нашем доме.

– Нет, я хочу знать! – Сеньор Эсперанса ударил кулаком по столу так, что задребезжала посуда. – Говори!

Сесил побледнел:

– Они сказали… сказали, что Его Величество король Альфонсо XIII… не годится даже на то, чтобы подавать покойному генералу Примо де Ривера домашние тапочки.

Старик побагровел, тяжело задышал, но взял себя в руки и только смущенно пробормотал:

– Неслыханно… И это – испанцы!

– Перестаньте, папа, – поморщилась сидящая в самом конце стола красивая женщина лет тридцати. – Все они хороши: что Ривера, что этот новый, Беренгер…

В доме стало еще тише. Некоторое время казалось, что грозы не миновать, но, вопреки ожиданиям, сеньор Эсперанса лишь горестно вздохнул.

– Ох, Тереса… – покачал он головой. – Хорошо еще, что мать твоя этого не слышит. Столичная жизнь тебя совсем испортила… Я вообще не понимаю, куда смотрит твой муж…

– На девок он смотрит, – откинула голову назад женщина.

– Тереса!

– А что, я не права? Но знаете, папа, меня это уже не касается…

Мужчины разом насторожились.

– Да-да… – Тереса резко бросила салфетку, встала из-за стола и под недоуменными взглядами братьев и отца пошла к дверям, но на пороге внезапно остановилась. – Мы больше не живем вместе.

– Как это? – опешил сеньор Эсперанса.

– Я решила развестись.

Раздался грохот, и выронившая поднос Хуанита бросилась собирать осколки.

Сеньор Эсперанса вскочил со стула, но схватился за сердце и буквально рухнул обратно.

– Гарсиа… – изменившимся голосом прохрипел он. – Ружье… Принеси мне ружье…

* * *

Себастьян избрал не самый короткий, но самый лучший и безопасный путь. Протащил сеньору Эсперанса вдоль целого ряда фамильных склепов знатных городских семей и продрался вместе с ней сквозь старые кусты шиповника к высокой церковной ограде, туда, где, как он давно заметил, один из прутьев был выломан.

Себастьян упорно тащил свой драгоценный груз вперед, и, когда из-за горы вышла полная луна, они с сеньорой Долорес были в каштановой роще, тянущейся вдоль реки. И только здесь Себастьян остановился.

Аккуратно, так, чтобы ей было удобно, он уложил сеньору Долорес под огромным старым каштаном и замер. Только теперь Себастьян всерьез задумался о том, что будет делать дальше.

Пожалуй, нужно было бы взять в каморке Хуана Хесуса садовую тачку, но мальчик вспомнил, как отчаянно громко она скрипит… А шуметь сейчас было совсем не с руки.

Серебряный блик лунного света, пробившийся сквозь плотную листву, упал на лицо покойной сеньоры, высветив отливающую серебром седину, глубокие морщины на лбу и слегка приоткрытый рот. Себастьян на секунду задумался, а затем расстегнул охватывавший талию сеньоры Долорес тонкий кожаный поясок. Потом он взялся за подол черного шелкового платья.

Платье с хрустом разошлось пополам, обнажив затянутые в длинные кружевные панталоны ноги сеньоры Долорес и закрывающий грудь плотный корсет.

Некоторое время Себастьян любовался красивыми заклепками и ровными швами корсета, но потом как очнулся и принялся быстро распускать платье на длинные тонкие полосы и не останавился, пока не порвал его целиком. Затем немного повозился и развязал шнурки корсета. Вытащил его из-под спины сеньоры, положил справа от безмолвного тела и подивился тому, до чего же сеньора Долорес Эсперанса на самом деле щуплая.

* * *

Известие о том, что Тереса наплевала на приличия и решилась пойти на развод, повергло мужчин дома Эсперанса в такой шок, что обо всем остальном, включая только что состоявшиеся похороны, просто забыли.

В семье Эсперанса давно знали, что брак Тересы и Луиса Марии Альдани с самого начала был не слишком удачным. Унаследовав от отца довольно крупное состояние – два больших магазина в Сарагосе и плодородные земли, Луис Мария предпочел оставить имущество на управляющего и жить и делать карьеру в Мадриде.

Молодой Альдани подавал блестящие надежды. Он вращался в высшем свете Мадрида, был принят при дворе, заводил важные знакомства среди влиятельных лиц в окружении самого Примо де Риверы. Такой образ жизни требовал денег. В конечном счете менее чем за десять лет Луис Мария умудрился прокутить все свое состояние. Казалось, Луис Мария совсем уже поставил на себе крест.

Трудно сказать, в чем тут дело: то ли Мадрид оказался беспощаднее, чем ожидалось, то ли сам Альдани упустил что-то важное… В любом случае его еще можно было как-то понять, но то, что собиралась выкинуть Тереса, уже не лезло ни в какие ворота.

Возбужденные голоса и даже крики доносились из столовой, где собрался семейный совет, до поздней ночи. Но к трем утра уставший за день сильнее других старик сдался и теперь сидел, скорбно подперев подбородок сухой желтой кистью. И только братья все еще пытались повлиять на упрямую Тересу.

– У тебя же дочь! – болезненно морщился младший брат Сесил. – Ты подумала, какой пример может подать ей такое распутное поведение?! Что бы сказала наша мама, если бы могла тебя слышать?

Слова сына заставили сеньора Хуана вновь вмешаться в затянувшийся спор.

– Все, Тереса! – стукнул он по столу. – Надоело! Ты сегодня же возвращаешься домой и миришься с мужем!

– Ни за что!

Сеньор Эсперанса выпрямился на стуле:

– Тогда останешься у меня. До тех пор, пока не передумаешь.

Тереса только гордо вскинула голову.

– А о том, что у меня в Мадриде работа, а у маленькой Долорес – школа, вы, папа, не подумали?

– Никакого тебе Мадрида, пока не одумаешься, – жестко ответил старик. – Уж я-то прослежу, чтобы ты не позорила мое честное имя! Еще не хватало, чтобы люди показывали мне вслед пальцем, а тебя, дочь Долорес Эсперанса, царствие ей небесное, называли падшей!

* * *

Чтобы вырубить подходящие жерди, Себастьяну пришлось возвращаться в усыпальницу за киркой. Он оставил сеньору Долорес, ее корсет, пояс и растерзанное платье под каштаном, продрался обратно сквозь шиповник, прошел мимо череды освещенных полной луной склепов, нырнул в темноту фамильной усыпальницы семьи Эсперанса и нащупал брошенную кирку. Прошел к ограде, перерубил сплющенной стороной кладбищенского инструмента два молодых ствола бузины, избавился от веток и бегом возвратился к оставленной в одиночестве даме. Быстро протянул узкий кожаный поясок сеньоры сквозь петли корсета, привязал концы пояса к жердям и натянул корсет на себя. Упряжь получилась, что надо, а жерди приходились чуть ниже подмышек.

Себастьян сбросил упряжь на землю и кинулся заплетать черные шелковые полосы в тонкие, но прочные косички. Натянул несколько штук между жердями и осторожно перевалил тело сеньоры на приготовленное ложе. Секунду подумал и крепко-накрепко притянул оставшимися шелковыми веревками узкие щиколотки и запястья сеньоры к жердям. Такая, распятая между жердями изготовленной им волокуши, она уже не могла свалиться по пути. Себастьян удовлетворенно качнул головой, впрягся в корсет, всем телом подался вперед и стронул поклажу с места.

* * *

Себастьян Хосе Эстебан родился в семье садовника. Садовником был его погибший от руки пьяного солдата прадед; лучшим в округе садовником считался его попавший под лошадь еще до рождения внука дед, садовником стал и отец. Матери Себастьян не помнил, но, как говорили, до того рокового дня, когда ее нашли в петле, она успела проявить изрядный вкус к фигурной стрижке кустов и формированию многоцветных и помпезных по моде того времени клумб. А потому вопроса, кем станет Себастьян Хосе Эстебан, попросту не существовало. Ни врожденная волчья пасть, ни его немота этой профессии не мешали.

В свои одиннадцать лет Себастьян мог часами разминать пальцами торф для грунта, знал, когда коровий навоз начинает созревать, разбирался в тонкостях обрезки кустов и был способен щелкать увесистыми садовыми ножницами от рассвета до полудня.

Пока он работал, его не били. Разумеется, от пятничной порки это не спасало, но именно к пятнице у отца, как правило, кончались деньги, поэтому в пятницу он чаще всего был трезв и относительно безопасен.

Бывало, что и в пятницу отец настолько увлекался, что Себастьяну приходилось спасаться бегством, но он знал опасные симптомы наизусть. Сначала отец порол его без всякого энтузиазма, исключительно для порядка, но когда на спине Себастьяна появлялась первая кровь, лицо отца краснело, становилось багровым, глаза все больше стекленели, а кончик языка высовывался изо рта. И вот тут приходилось держать ухо востро.

Избежать наказания было невозможно, а защищаться – слишком опасно. Себастьян на собственной шкуре проверял: если он сопротивляется, отец заводится гораздо быстрее. Но и чрезмерное терпение приводило к тому же результату, и вот тогда приходилось спасаться бегством.

Это тоже была целая наука, и Себастьян прекрасно знал, где расположены запретные территории. Нельзя было бежать в сторону господского дома, на кухню или на конюшню. До самого заката, пока сыновья местных лавочников и мясников ловили в ручье форель, нельзя было появляться и в каштановой роще. Семнадцатилетние переростки могли перещеголять в жестокости кого угодно. Но всего беспощадней наказывалась попытка вырваться в город.

После нескольких подобных попыток Себастьян поумнел и приспособился прятаться на крыше собственного дома. Если отец был достаточно пьян, то не мог забраться вслед, а если был еще слишком трезв, Себастьян всегда успевал спрыгнуть. В таком случае погоня приобретала совершенно безнадежный характер, а наказание переносилось на субботу.

Правда, совершенно неожиданно он получил изрядную передышку. По субботам, сразу после получения жалованья, в доме семьи Эсперанса стал появляться падре Франсиско.

Это означало, что вся дворня, включая отложивших еженедельные покупки кухарок и вынужденного оставаться трезвым отца, должна собраться на чудной зеленой лужайке возле конюшни и почти до самой вечерней службы слушать душеполезные рассуждения отца Франсиско о пользе труда в жизни земной и последующем вечном отдохновении в жизни небесной.

Это были, пожалуй, самые лучшие дни. Падре сажал его рядом с собой на маленькую деревянную скамеечку, называл образцом безгрешности и трудолюбия и беспрерывно гладил по голове, а позднее, когда все расходились, уводил по аллее в глубь сада и, в искреннем восхищении чистотой этого ребенка, начинал ласкать его все сильнее, а дышать все чаще, потом внезапно бурно краснел и дрогнувшим голосом отправлял прелестное дитя помогать своему родителю в его праведных и нелегких трудах.

Разговоры о боге нравились Себастьяну. Благодаря этому висящему на кресте, похожему на конюха Энрике голому мужчине он каждую неделю по нескольку часов был освобожден как от необходимости работать в саду, так и от пьяных воспитательных инициатив отца. Нет, конечно же, Себастьян знал, что его ждет, когда падре насытит свою жажду просвещения и мальчику придется вернуться в маленький домик под большим деревом в сотне метров от границы огромного господского сада, и все равно эти два часа его словно оберегал сам господь – бесконечно добрый и такой же ласковый, как падре.

Счастье длилось недолго. Старый сеньор Эсперанса поговорил с падре Франсиско, и вся его душеспасительная деятельность как-то быстро сошла на нет, а кухарки вернулись на кухню. Но кое-что полезное от этих недолгих прогулок по саду в обществе падре осталось. Отец вдруг стал прятать от сына глаза, а его воспитательные меры утратили былую масштабность. А однажды он продержался трезвым около двух месяцев и после очередного дня выплат исчез на сутки и вернулся с помятым латунным дистиллятором.

С этого дня он выпивал не чаще одного-двух раз в месяц, в основном когда возникала необходимость продегустировать прошедший через дистиллятор напиток, а к обязанностям Себастьяна прибавилась еще одна – по всему господскому саду собирать опавшие фрукты и корзинами приносить их в грот на самом краю огромного сада.

Отец все чаще стал исчезать по ночам, неплохо одевался и все больше и больше обязанностей по уходу за садом перекладывал на подрастающего сына. Себастьян же нет-нет да и сбегал в храм поглазеть на огромное распятие Христа. Теперь он точно знал, что этот деревянный бог, если захочет, может очень и очень многое.

* * *

Мужчины разошлись по своим спальням, а Тереса вышла на большую, нависающую над садом террасу. Она понимала, что не сможет объяснить отцу и братьям, что значит неделями ждать, когда муж соизволит снизойти до собственной жены, предпочитая пропадать у дешевых актрисок; что значит, когда тот, кому она поклялась в вечной верности у алтаря божьего храма, приходит пропахший тошнотворно сладкими духами, фальшиво целует ее в лоб и снова исчезает якобы в банк или к своему министерскому другу.

«Ложь, – думала она. – Вот что такое наш брак. Одна только ложь!» Теперь Тереса вовсе не была уверена в том, что Луис не лгал и у алтаря, и очень жалела, что ей не хватило отваги уйти раньше – раз и навсегда.

– Не спишь?

Она обернулась. Это был Сесил.

– Нет, Сесил, что-то не спится.

Он подошел и встал рядом. Цикады надрывались так яростно, словно пытались изобличить перед небесами всех и вся.

– Душно.

Она кивнула. Сесил всегда был ей ближе остальных, но даже он не решился бы поддержать сестру в такой ситуации.

– Знаешь, Тереса, я тебя в чем-то понимаю… – вздохнул он. – Но пойми и ты: даже если Его Святейшество разрешит тебе развод, а это почти невозможно… у тебя ведь есть маленькая Долорес. Как ты ей это объяснишь? А главное, как она это объяснит своим подругам?

Тереса задумалась. Она сама понимала, как сложно будет и ей, и ее десятилетней дочери. Рассчитывать на цивилизованное отношение к разводу, как во Франции или Германии, ни ей, ни ее дочери не приходилось. Да и не даст ей папа Пий развода, нечего и надеяться…

– Не знаю, – вздохнула она. – Если бы мама была жива, она бы что-нибудь подсказала…

* * *

Тащить тело сеньоры Эсперанса даже на волокушах было тяжело, а многочисленные подъемы и спуски отнимали слишком много сил. Себастьян стал все чаще останавливаться, и с каждой новой остановкой отдых становился все длиннее, а переходы все короче. Дважды он натыкался на парочки влюбленных, один раз ему встретился припозднившийся рыбак, и тогда он уходил с тропы и, поминутно спотыкаясь, тащил тяжелеющее час от часу тело по зарослям.

Но самое страшное произошло на последнем, пожалуй, самом крутом подъеме. Уже почти наверху изящный кожаный ремешок сеньоры Долорес лопнул, волокуши оторвались от корсета и вместе с телом резко съехали вниз, обо что-то зацепились, перевернулись и… покатились вниз по склону.

Себастьян бросился догонять мертвую сеньору, но куда там… Когда он все-таки спустился и осмотрел волокуши, то растерянно всхлипнул: порвался не только ремешок, лопнули несколько стягивавших жерди шелковых веревок, и найти им замену прямо сейчас было просто негде.

Стиснув зубы, Себастьян терпеливо связал порвавшиеся концы, впрягся в волокуши и, хватаясь за корни и невысокие жесткие кусты, начал подъем снова.

Он смертельно устал, тело сеньоры провисало между жердей, затем начало цеплять землю, мешая идти, и когда он поднялся на самый верх, то упал рядом с сеньорой Долорес, чувствуя, что не может двинуться.

Небо на востоке уже приобрело сиреневый цвет, и Себастьян знал: пройдет совсем немного времени, столько, сколько нужно, чтобы натаскать в африканскую оранжерею семьи Эсперанса десять-двенадцать ведер воды, и небо станет розовым. А потом поднимется солнце.

Он поднялся через силу и внимательно осмотрел груз. Само тело за время пути почти не пострадало, но вот кружев на подранном кореньями нижнем белье сеньоры Долорес практически не осталось, как не было и обеих туфель на маленьких сухих ножках, а на шее – жемчужного ожерелья.

Себастьян взглянул вниз и увидел его. Порванное попавшимся на пути корешком ожерелье лежало совсем рядом, всего-то шагах в двадцати. Он посмотрел на уже розовеющее небо, затем – на волокуши с телом сеньоры Долорес, вздохнул и все-таки заставил себя спуститься. Осторожно снял ожерелье с корешка, оскальзываясь на сыпучем склоне, вернулся наверх, секунду размышлял, а затем сунул его за воротник белой нижней рубашки сеньоры и снова влез в свою упряжь.

* * *

Сразу не скажешь, что было тому причиной – слишком уж напряженный, суматошный день или на редкость душная ночь, но спал падре Франсиско ужасно. Раз шесть он поднимался, чтобы выпить воды, и даже облился ведром омерзительно теплой, почти горячей воды из дубовой кадки, а в четыре утра понял, что больше не может.

Он поднялся, надел новое тонкое, сшитое на заказ в Мадриде, белье, затем – сутану и торопливо, радуясь тому, что попадет в божественную прохладу самого высокого и просторного городского здания еще до восхода солнца, побрел к храму. Миновал ворота и, подчиняясь многолетней привычке, двинулся вкруг двора посмотреть, все ли в порядке. И, едва сделав первый поворот, остолбенел. Дверь в сарай с садовым инструментом была распахнута настежь!

– Ну, я ему покажу… – пробормотал падре Франсиско. – Сколько раз ведь говорил, что все должно быть в идеальном порядке! А вдруг ему завтра придется предстать перед господом?

Он сокрушенно покачал головой и встревоженно взглянул на восток. Обещающая скорое наступление жары тонкая розовая полоска восхода ширилась на глазах.

Падре Франсиско стремительно пошел мимо посаженной по его инициативе молодой лавровой аллеи, ведущей к фамильным склепам первых семей города, и мысленно похвалил себя за эту дельную мысль – аллея смотрелась превосходно. Скользнул взглядом по склепу семейства Эсперанса и застыл от удивления: дверь склепа была открыта.

«Может, старик? – подумал он. – Молодые – вряд ли. Хуан тоже без моего указания убирать не пойдет… Да и второй ключ только у меня…»

Падре Франсиско хмыкнул и, придав себе подобающий – торжественный и одновременно скорбный – вид, направился по аллее к склепу. Прокашлялся перед входом, с удовлетворением отметил торчащий из замочной скважины ключ и степенно шагнул внутрь.

– Сеньор Эсперанса… – тихо позвал он. – Это вы бодрствуете у ложа вечного покоя рабы божией Долорес?

Никто не ответил.

Падре Франсиско прошел дальше, несколько раз зажмурился, чтобы глаза быстрее привыкли к темноте, и приблизился к гробнице. Нащупал ее край, наклонив голову долу, возложил на него свою ладонь и почувствовал, что пальцы провалились.

Он приблизил глаза к гробнице, и сердце его зашлось и ухнуло куда-то вниз…

Гробница была пуста.

* * *

Сначала падре Франсиско попытался убедить себя, что это сон. Он быстро ущипнул себя за руку, но уже и так понял, что все происходит наяву.

– Бог мой! За что?! – жалобно – даже не взмолился – заскулил он.

Он уже знал: ему предстоят крупные неприятности. Учитывая общественное положение семьи Эсперанса, очень крупные.

Падре шумно вздохнул. Если это грабители, тело сеньоры Долорес наверняка еще здесь, и его можно вернуть обратно и тихо, еще до начала утренней службы, все восстановить…

Он кинулся обыскивать склеп, но внезапно споткнулся, рухнул на пол и замер. Прямо под его ладонями прощупывались крупные колотые куски мрамора.

«Крышка! – понял он. – Вдребезги. Господи! За что?!»

Падре Франсиско вскочил и, поскуливая от ужаса, обежал склеп. Заглянул за каждую усыпальницу, обошел кругом статую Пречистой Девы Марии, судорожно обыскал пространство за высокими каменными вазами – пусто!

– Не может быть! – пробормотал он и уже тщательнее, заставляя себя обращать внимание на каждую деталь, осмотрел склеп еще раз.

Тела покойной сеньоры Долорес не было.

Падре снова заглянул в гробницу, ощупал ее рукой изнутри, с непонятной даже ему самому надеждой потрогал снаружи и, скрипнув зубами, выскочил из усыпальницы. Обежал все склепы, осмотрел каждый лавровый куст, побежал вдоль ограды и здесь как споткнулся. Один из увенчанных копьевидным наконечником прутьев был выломан.

Падре Франсиско бросился к проему в ограде и тут же увидел на ветке шиповника тоненькую черную ленточку. Схватил ее, потер между пальцами… все-таки понюхал и, ощутив еле уловимый запах гнилых цветов, сел на землю и заплакал. Прямо за оградой, метрах в тридцати, простиралась огромная каштановая роща – там даже табун лошадей не найти, не то что маленькую, хрупкую покойную сеньору.

«Господи! Как же я им скажу?!»

* * *

Себастьян тянул свою ношу сколько мог, но, когда спустился со склона к мосту через реку, понял, что пора остановиться. Небо уже стало голубым, а вершины далеких гор были ярко освещены стремительно поднимающимся из-за горизонта светилом.

Там впереди, за дорогой, и справа и слева от моста простирались голые, покрытые редкой травой сопки, – ни спрятаться, ни укрыться, а пройдет не более часа, и по ведущей в Сарагосу дороге потянутся караваны подвод и редкие, но крайне шустрые автомобили крупного городского начальства.

Себастьян сжал жерди как можно крепче и на нетвердых, подгибающихся ногах побрел вместе с волокушами вниз, под мост. Съехал по осыпи, в последний миг удержался, чтобы не покатиться вниз на торчащие из бурлящей воды камни, и из последних сил затащил тело сеньоры Эсперанса под упирающийся в берег пролет моста. И тут же солнце вырвалось из-за темно-синей горы.

Себастьян зажмурился, отвернулся и внезапно заметил на щеках и скулах сеньоры Долорес крупные капли пота. Он наклонился над морщинистым желтым лицом и осторожно коснулся одной из капель пальцем. Та оказалась холодной как лед. Попробовал – несоленая.

iknigi.net

Читать онлайн книгу Пациентка - Родриго Кортес бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Назад к карточке книги

Родриго КортесПациентка

***

Салли не везло уже второй месяц. С середины февраля 1968 года он каждый божий день аккуратно перепроверял все свое снаряжение – шило, тщательно отточенную опасную бритву из хорошей немецкой стали, кусок скользкой нейлоновой веревки с крупными узлами на концах, прочный полиэтиленовый пакет – и старательно укладывал все на свои места: шило под сиденье водительского кресла, веревку и пакет в бардачок, а бритву под старый резиновый коврик с пассажирской стороны автомобиля. Его пусть и небогатый, но впечатляющий опыт говорил, что ангел мщения должен быть готовым ко всему.

Эти шлюхи и впрямь порой вытворяли такое, что расскажи кому – не поверят. Уже самая первая его… еще дома, в Миннесоте, – Салли болезненно крякнул, таким ярким было воспоминание, – даже она – пьяная вдрызг, едва до нее дошло, что греха между ними не будет и вот-вот придется платить по счетам, мгновенно протрезвела, разбила пивную бутылку и совсем коротким – не больше трех дюймов – горлышком порезала Салли и грудь, и руки, да так основательно, что врачам пришлось наложить восемнадцать швов.

– Шлюха вавилонская… – пробормотал Салли и промокнул рукавом взмокший лоб.

Он потом специально ездил на это место, но понять, обо что эта тварь умудрилась разбить крепкую, как деревянная колотушка, бутылку, так и не сумел. Куда ни пойди, всюду земля на веселенькой, густо заросшей цветами поляне была удивительно мягкой, без единого камня или корня.

Вторая, – а это было в Нью-Джерси, – уже с шилом в спине и полиэтиленовым пакетом на голове, как-то успела заехать ему ногтем в правый глаз, и с тех самых пор глаз постоянно слезился и болел.

И только с третьей, уже в Канзасе, господь вмешался и явил свою силу. И вот тогда все прошло как надо. Салли настолько заморочил ей голову, что даже когда он вытащил эту дуру из машины и бросил на четвереньки, она все еще думала, что это – продолжение игры.

Нет, потом, конечно, были и слезы, и крики, но наступил миг, и даже этой глупенькой шлюхе стало понятно, с кем она имеет дело… И вот тогда она сделала все, что он только мог вообразить: выла на луну, изображала из себя маленькую, но очень резвую пони и даже лизала ему ботинки – лишь бы пожить еще…

Салли прищурился и затаил дыхание, удерживая вспыхнувшую перед его мысленным взором картинку, но сзади отчаянно прогудел грузовик, и он вздрогнул, резко вывернул руль и прижал автофургон к обочине.

После этой третьей – самой лучшей – везение как отрезало! Салли ничего не понимал, господь словно потерял к нему всякий интерес, и бабы не только отказывались садиться в его машину, они даже не подходили к нему! Стоило Салли ущипнуть какую-нибудь девку за попку или сказать подходящий случаю комплимент, как она или закатывала истерику, или, еще хуже, окидывала сверху вниз таким уничижающим взглядом, что ему становилось нехорошо.

Салли был терпелив и настойчив. Он долго и упорно молился, а затем переехал в Хьюстон, штат Техас, и устроился на работу на самое лучшее место, какое нашел, – на автозаправку.

Здесь этих чертовых шлюх останавливалось без счета – выбирай любую! Да и хозяин, молчаливый, коричневый от загара грек, против регулярных вечерних отлучек самого безотказного своего работника не возражал. Но масть не шла – этих блудливых девок буквально выворачивало наизнанку после первого же его слова.

Но и тогда Салли не сдался. Он аккуратно записал за механиками и наизусть выучил восемь самых интересных анекдотов – почти на каждый случай. Он выбегал к каждой останавливающейся на заправке машине, успевая и протереть стекло, и подкачать спустившее колесо, и принести из хозяйского магазинчика заказ – вдвое быстрее, чем кто-либо еще. Он вызывался лично и совершенно бесплатно показывать дорогу заплутавшим. Он выучился надежно прятать свои истинные чувства и выглядеть таким, как надо, – хоть вежливым, хоть развязным… и даже крутым, – они ведь любят крутых. Без толку!

Он опустился до того, что часами мотался по дорогам, забирался аж в Сан-Атонио и даже еще дальше и все свободное время дежурил возле тамошней кондитерской фабрики, выглядывая тех, кто опоздал на автобус, или задержавшихся на извечной сверхурочной работе колумбиек и пуэрториканок. И все равно, каждый раз, едва очередная девка, отозвавшись на его зазывную шутку, заглядывала вначале в машину, а затем в его глаза, происходило одно и то же: дверка захлопывалась, а проклятая шлюха презрительно разворачивалась к нему своим грешным задом.

Второй месяц! Бог мой! Уже второй месяц подряд господь не посылал ему ни одной чертовой шлюхи…

***

Автофургон заверещал шинами по бетонке и ткнулся колесами в бордюр – так резко, что Нэнси едва успела отскочить.

– Садись, крошка, подвезу!

Нэнси вспыхнула, презрительно фыркнула, но на всякий случай огляделась по сторонам, и, само собой, кроме себя – крашеной блондинки тридцати двух лет, – ни единой «крошки» в пределах видимости не обнаружила.

Дверца фургона заскрежетала и распахнулась.

– Ну? Прыгай!

Голос был ненатурально жизнерадостный и какой-то натужный. Нэнси секунду помедлила, с независимым видом тряхнула волосами и все-таки склонилась к приоткрытой дверце. Водитель оказался грузным, рыхлым парнем с беспрерывно бегающими водянистыми глазами и странными шрамами на обеих кистях. По спине у Нэнси пробежал противный холодок.

– Вы – меня?..

Водитель дружелюбно, как для фотографии, оскалился и хитро подмигнул.

– А кого еще здесь можно… подвезти?

В лицо Нэнси бросилась кровь. Бог – свидетель, ей это практически непристойное лихачество в мужчинах никогда не нравилось. Она снова огляделась по сторонам. Белое в сиреневых весенних сумерках шоссе было пустынным.

– Давай, крошка, садись, лучше меня все равно не найдешь! – то ли прогоготал, то ли прокудахтал водитель и два-три раза призывно газанул.

Нэнси поджала губы, прижала сумочку к животу и все-таки втиснулась в пыльный салон. До следующего автобуса оставалось еще часа полтора, и торчать на остановке все это время не хотелось.

Парень кинул на нее быстрый оценивающий взгляд, клацнул рукоятью передач и сразу же утопил педаль газа до упора. Машина рванулась вперед, Нэнси вжало в сиденье, а в ее животе возник маленький горячий комок, – она уже чувствовала, насколько гадкие ощущения вызывает эта ковбойская манера езды.

– А я тебя здесь раньше не видел! – перекрывая рев старого двигателя, почти прокричал водитель. – Где работаешь? На кондитерской?

Нэнси, уклоняясь от ответа, мотнула головой и с тревогой прислушалась к себе. Внутри все буквально пульсировало от нехороших предчувствий.

– Я-то здешних всех знаю! Особенно таких, как ты, – блондиночек! – вновь прокричал водитель и плотоядно усмехнулся. – И с кондитерской, и с табачной! Меня Салли зовут, а тебя?

Нэнси отвернулась и, чтобы не видеть этой мерзкой усмешки, прикусив губу, уставилась в окно. Мимо неслась бескрайняя, покрытая редкими пятнами весенней травы равнина.

– Чего такая злая?! – все с тем же натужным ухарством поинтересовался водитель, на секунду задумался и словно вспомнил, что нужно сказать: – Или муж давно не залазил? Го-го-го!

«Кретин!» – стараясь не слушать неприятный кудахчущий смех, подумала Нэнси.

– А ножки-то у тебя ничего!

Нэнси вздрогнула, оторвалась от созерцания вида за окном и уставилась на свои бледные подрагивающие от напряжения колени. Она изо всех сил старалась не вникать в то, что почти безостановочно говорит водитель, но сама же понимала, что этим от его навязчивого внимания не отделаться. А он все говорил и говорил. Рассказал такой же мерзкий, как он сам, анекдот, затем поведал о том успехе, которым он пользуется, и в конце концов парня окончательно понесло.

– Мне бабы так и говорят, у тебя, Салли, инструмент – дай бог каждому! – как сквозь туман донеслось до нее. – Кто раз попробует, уже другого не захочет!

Нэнси вжалась в сиденье. Горячий комок переместился вверх, в самый центр груди, а сердце колотилось, как маленький отбойный молоточек.

– Ни одна в претензии не осталась!

Нэнси сжала сумочку еще крепче, так, что побелели пальцы, как вдруг машина подпрыгнула и нырнула в кювет, Нэнси прижало к грязной, залапанной дверце, а линия горизонта накренилась и поползла влево и вверх.

– Тебе понравится! – пересиливая грохот мчащегося по бездорожью старого металла, возбужденно хохотнул водитель. – Обещаю!

По спине у Нэнси промчалась мощная ледяная волна, и нервный озноб заполонил ее всю – от взмокшего под линией прически лба до кончиков пальцев на ногах. А потом съехавший с дороги автофургон резко встал, и наступила такая тишина, что Нэнси отчетливо услышала ворчание перегретой воды в старом радиаторе – там, впереди – и биение крови в своих висках.

Парень издал мерзкий чмокающий звук, щелкнул ключом зажигания, и в кабине воцарилась тьма.

– Ну что, позабавимся? – властно положил он руку на ее колено.

Во рту у Нэнси моментально пересохло, а держащие сумочку руки мелко затряслись.

– Иди ко мне… – пододвинулся парень. – Тебе понравится.

Нэнси покрылась испариной, а по всему телу – снизу вверх – промчался горячий пульсирующий вал. Она с усилием глотнула и, уже чувствуя шарящие под юбкой большие влажные ладони, вдруг вспомнила свою давнюю подругу Бетси.

В голове сразу прояснилось. Нэнси сунула руку в сумочку, нащупала металлический футляр губной помады, судорожно выдернула его и сунула парню под ребра.

– Не стоит, Салли… пристрелю.

Парень приостановился и недоуменно хмыкнул.

– Не понял. Ты чего?.. Чего это?

«Неужели поверит?»

Нэнси облизнула пересохшие губы и медленно, почти по слогам произнесла:

– Это «беретта», Салли… И я скажу… что это… была самооборона. Ты все понял?

Кромешная тьма не позволяла ей увидеть его лицо, но запущенные под юбку большие сильные руки мгновенно отдернулись назад.

– Ты чего, совсем, что ли, спятила? – осипшим от испуга голосом спросил парень. – Уж и пошутить нельзя? – Нэнси дождалась, когда он отодвинется, быстро сунула руку в сумочку и развернулась к нему вполоборота – так, чтобы донышко спрятанной внутрь сумочки губной помады смотрело прямо ему в бок.

– Заводи машину, Салли.

Водитель щелкнул ключом зажигания, в кабине вспыхнул неяркий свет, и Нэнси увидела, как по его одутловатым, а теперь еще и белым как снег щекам градом катится пот.

– Вот ненормальная… шуток не понимает…

– Выезжай на дорогу и вперед, – хрипло распорядилась Нэнси.

Парень бросил в сторону сумочки панический взгляд, по-детски обиженно шмыгнул носом, клацнул рукояткой передач, и машина вздрогнула и поползла обратно к дорожному полотну. А Нэнси прислушалась к себе и отметила, что охватившее все ее существо торнадо эмоций стремительно сворачивается до размеров уходящей из умывальника водяной воронки.

«И что теперь? Сдать в участок? – пронеслось в голове. Она исподтишка глянула на водителя; тот все еще был напуган и вращал баранкой с отчаянием обреченного на казнь. – Нет, пожалуй, не стоит…»

Автофургон с ворчанием выбрался на дорогу и, дребезжа старым разболтанным железом, помчался вперед. Нэнси тихонько вздохнула и украдкой смахнула нежданно-негаданно выступившую слезу.

***

Впервые она попала в подобную ситуацию как раз вместе с Бетси – еще когда училась в старших классах, в 1953 году. Ей тогда было семнадцать, ее подруге – на полгода больше, но сообразить, что садиться в машину к двум празднующим свое возвращение с далекой корейской войны сержантам не стоит, ни той, ни другой ума не хватило. Они казались такими… надежными.

Ребята и впрямь выглядели старше и серьезнее своих сверстников, а поблескивающие на мундирах одинаковые медали и вовсе ставили их в один ряд с героями Гражданской войны и прочими отцами нации. Но когда вино было выпито, бутерброды съедены, а увезенные к реке девочки, тем не менее, к большему, чем флирт, оказались не готовы, все переменилось – в один миг.

– Сука! – озверел тот, что выбрал себе Бетси, и сердце у Нэнси сжалось. – Шлюха! А ну-ка иди сюда, дрянь!

Бетси сопротивлялась, и он с размаху ударил ее растопыренной ладонью в лицо, схватил за треснувшую на спине блузку и волоком потащил прочь, к зарослям терна. Нэнси удивленно моргнула, проводила их недоумевающим взглядом и резко развернулась к «своему»:

– Майк! Ты чего сидишь?! Смотри, что он делает!

– Сами разберутся, – недобро усмехнулся Майк, и до Нэнси вдруг дошло, что и ее ждет то же самое.

Кожа на ее голых по весеннему времени руках покрылась мурашками, мелкие светлые волоски поднялись дыбом, и едва она осознала, что абсолютно не понимает, что следует делать, как заросли терновника дрогнули, и оттуда появилась Бетси… и ее «ухажер».

Крепкий, как дерево, коричневый от корейского солнца ветеран двигался к ним… на коленях – шаг за шагом… шаг за шагом. А залитая текущей из разбитого носа кровью Бетси одной рукой держала его за выгоревший чуб, а второй плотно прижимала к веку чайную ложечку – ту самую, которой только что ела десерт.

– Ключи! – срывающимся на плач истерическим голосом потребовала Бетси. – Быстро! Отдай моей подруге ключи!

– Ты чего, сдурела? – привстал Майк. – А ну, отпусти его!

Бетси стиснула зубы и легонько нажала ложкой на веко.

– А-а-а! С-стерва! – заорал заложник. – Отдай ей ключи, идиот! Ты чего, не видишь?!

Майк судорожно полез в карман. Вытащил ключи от машины и швырнул их на расстеленное на траве покрывало.

– Нэнси! Хватай ключи и быстро в машину! – визгливо приказала Бетси и зло пихнула заложника в спину коленом. – А ты только дернись, гад!

– Отпусти-и, стерва! – застонал тот. Нэнси схватила ключи, метнулась к машине, дважды упала и все-таки забралась внутрь. Трясущимися руками завела, настежь распахнула вторую дверцу для Бетси и, едва та отпихнула от себя парня и запрыгнула на сиденье, отпустила тормоз.

– Сте-ервы! – заорал им вслед сержант. – Я вас из-под земли достану, шлюхи-и…

Нэнси показалось, что ее сердце колотится где-то в горле.

Лишь когда они отъехали мили на полторы, она поверила, что все закончилось. Остановила машину возле моста, и вот тогда начался «акт второй». Лихорадочно дрожащая Бетси пошарила в бардачке, отыскала огромную тяжелую отвертку, мстительно вырвала из панели роскошный радиоприемник, а затем начала терзать и крушить все вокруг – от кожаных сидений до лобового стекла.

– Будут знать, с кем связались, недоноски! – сквозь зубы процедила она. – Они меня еще попомнят!

А потом крушить стало нечего, и Бетси выронила отвертку и заплакала, а Нэнси поймала себя на странном, двойственном ощущении – глубокой благодарности этой сумасшедшей девчонке и необъяснимого сожаления, какое бывает, когда тебя вытаскивают из зала посреди сеанса невероятно захватывающего кинофильма.

***

На подъезде к маленькому городку со странным названием Сегин водитель начал помаленьку сбрасывать скорость и – Нэнси видела это – стал понемногу отходить. Толстые волосатые пальцы уже не сжимали руль до побеления костяшек, а на лбу даже появились напряженные, выражающие сосредоточенность морщины. Но главное, он уже два или три раза порывался нарушить молчание… и каждый раз не решался.

«Да, я тогда здорово сожалела… – снова вспомнила свои чувства пятнадцатилетней давности Нэнси и едва удержала мечтательную улыбку. – Все, Нэнси! Хватит! Не заводись! Как бы о чем другом пожалеть не пришлось…»

Она отметила взглядом первые уличные фонари, затем – первую городскую заправку, а когда впереди показались первые дома, подрагивающей от напряжения рукой развернула зеркальце заднего вида к себе и все-таки достала из сумочки зажатую в пальцах губную помаду.

Боковым зрением Нэнси видела, как он дернулся, когда она стала вытягивать спрятанную в сумочке руку… и это было необыкновенно приятно. Едва коснувшись губ и сделав вид, что на этом ее макияж закончен, Нэнси с удовольствием отметила, что впереди показался полицейский пост, повернулась к водителю и, едва сдерживая чувственную дрожь в голосе, через силу улыбнулась.

– Что, испугался, Салли?

Водитель поджал губы и, сосредоточенно глядя вперед и как бы ничего не слыша, моргнул.

– Не было никакого пистолета, Салли, – набравшись духа и как можно язвительнее улыбнувшись, покачала она головой. – А ты… сразу назад… Разве так можно?

Салли еще раз моргнул, а потом как-то весь, от шеи до педали газа, напрягся и начал быстро наливаться кровью. Но выдавить слова из себя пока не мог.

– Правильно, Салли, – удовлетворенно кивнула Нэнси. – Я бы на твоем месте тоже помалкивала. Обделался, как мальчишка!

Салли невнятно рыкнул и тут же смолк и густо покрылся бисеринками пота. Он тоже увидел дорожный полицейский пост впереди и мгновенно сообразил, что сейчас не место и не время обижаться. Тем более что полицейский уже властно поднял жезл, приказывая остановиться.

– И твоя судьба, Салли, в моих руках… – деловито, но без тени угрозы в голосе, завершила Нэнси.

– Ты ничего не докажешь, – процедил сквозь зубы водитель, и было видно, как все его существо противится этой невозможной, противоестественной для парня ситуации.

Автофургон встал, Салли заглушил мотор и дрожащими руками полез в нагрудный карман за документами.

– Ваши права, – деловито наклонился патрульный.

– Д-держите, офицер.

– А кто это с вами?

– П-попутчица, – дернул кадыком Салли.

Нэнси чувствовала его страх всем своим существом. Он возникал там, внизу, и медленно двигался вверх, опьяняя разум и почти лишая дара речи. Она представила, как бы он перепугался, случись ей заявить свои претензии прямо сейчас; как бы кинулся все отрицать, а потом, возможно, даже стал бы на нее орать или совать деньги… но нет, ей это было не нужно.

– Проезжайте, – вернул права полицейский. – Доброго пути.

– Спасибо, офицер, – вместо Салли улыбнулась Нэнси. – Вы очень любезны.

Водитель скосил на нее затравленный взгляд и, дождавшись, когда полицейский отвернется, потихоньку тронулся вперед. Он был буквально раздавлен страхом.

«Сейчас… – думала Нэнси, мысленно оценивая, на сколько десятков футов они отъехали от поста. – Еще немного, и можно будет начать… еще совсем немного… еще… немного еще… Пора!»

– Да-а… – словно что-то вспомнив, развернулась она к мокрому от пота водителю. – Ты же меня не дослушал…

Тот судорожно утерся рукавом. Нэнси собралась в комок.

– На самом деле мне очень жаль, что у нас ничего не получилось.

Шины отчаянно заверещали, и Нэнси бросило вперед, а фургон встал как вкопанный. Но в ее сторону водитель смотреть пока не рисковал.

– Н-не понял, – уставясь прямо перед собой, недоуменно произнес он. – А ну-ка, повтори…

Нэнси бросила на парня быстрый оценивающий взгляд и, с трудом преодолевая сладострастные позывы изнутри, как бы смущенно склонила голову.

– Скажи, Салли, а это правда?

– Что правда? – непонимающе моргнул парень и медленно повернулся к ней.

– Ну-у… то, что ты говорил про свой… ну… инструмент…

Салли тряхнул головой и откинулся на спинку сиденья.

– Слушай, ты! У тебя с головой все в порядке?

– А ты как хотел? – почти искренне обиделась Нэнси и вдруг мгновенно ощутила всю силу своей власти. – Как корову? Я не знаю, как там эти соплячки с кондитерской, а лично я так не могу! Даже если парень мне понравился.

Салли сосредоточился. Нэнси буквально видела, как за толстыми черепными костями медленно шевелятся его незатейливые похотливые мысли.

– И что теперь? – напряженно развернулся он к попутчице всем корпусом. Если бы не желание распять ее на пыльных сиденьях, он бы сломал ей челюсть. Точно.

Нэнси замерла. Шквал эмоций снова заполонил ее всю – от копчика до кончиков наманикюренных ногтей, а сердце заколотилось так сильно, что казалось, еще немного, и оно разобьется о грудную клетку.

– У тебя резинка-то есть? – облизнула она пересохшие, отдающие карамелью губы.

«Господи! Хоть бы не было!» Салли растерянно моргнул. Похоже, этот вопрос застал его врасплох.

– Тогда – в аптеку, – преодолевая клацанье зубов, жестко распорядилась она. – И побыстрее! Ты и так слишком долго соображаешь!

Водитель заиграл мощными желваками и тряхнул головой.

– Ну ты и шлюха!

«Пронесло!» – поняла Нэнси и победно усмехнулась.

– Поэтому со мной и слаще.

Салли некоторое время молчал, затем в сотый раз, наверное, за поездку по-детски обиженно шмыгнул носом и воровски оглянулся – на полицейских. Завел машину, тронулся и, лишь потеряв дорожный патруль из виду, добавил газа и помчался по улицам, выглядывая неоновую вывеску с нужной надписью. Через три квартала увидел, резко затормозил и снова развернулся к ней.

– Ты это как… правда?

– А ты как думаешь? – уже окончательно взяв себя в руки и войдя в роль, зло бросила она. – Давай, Салли, быстрее! Я ведь тоже не железная!

Он замер, и внутри у Нэнси словно брызнул и заискрился всеми цветами радуги фейерверк. Азарт и доводящее почти до безумия желание поскорее довести игру до ее наивысшей точки захлестывали Нэнси с головой.

– Я сейчас, – насупившись, буркнул Салли и выскочил на дорогу. Он метнулся к аптеке и влетел в светящуюся неоном стеклянную дверь.

И тогда Нэнси шумно выдохнула и стремительно перебралась на водительское место. Призывая Иисуса в помощники, клацнула ключом зажигания и через пару невероятно долгих секунд утопила педаль газа до упора.

***

Она заглушила двигатель на следующей автостанции. Тщательно осмотрела бардачок, обшарила брошенную на заднем сиденье куртку и с удовлетворением выгребла из карманов пятьдесят четыре доллара и семьдесят пять центов. Заглянула в кузов и с удивлением отметила, что он доверху забит стопками карманных, скорее всего, сворованных этим недоноском Библий. Закрыла дверцы на ключ, зашвырнула ключ в кусты и, стуча каблуками, побежала в кассу покупать билет на автобус. Сегодня мужу выпало дежурство в управлении городской полиции, а значит, не позже чем в одиннадцать вечера он появится дома – злой и голодный.

***

Когда Салли, почуяв неладное, выскочил из аптеки, его машина уже выруливала на западное шоссе. Он ошеломленно проводил дребезжащий металлом фургон взглядом и, все еще не веря в то, что произошло, сделал несколько шагов и замер.

– Подожди… – растерянно пробормотал он. – Как же так?.. – И вдруг озверился: – Шлюха! Тварь!

Сердце мучительно закололо, перед глазами поплыли яркие разноцветные круги, и Салли застонал и тяжело осел на ближайшую скамейку. Терпеливо переждал приступ и лишь тогда заметил, что так и держит в руках купленную исключительно для того, чтобы успокоить эту стерву, пачку презервативов. Зло швырнул ее в урну, стиснул зубы и закрыл руками лицо. С минуту посидел и как-то исподволь осознал, что никогда и никого не хотел наказать так сильно, как эту блондинку. Никогда и никого!

Салли вздохнул, откинулся на спинку скамьи и принялся усиленно вспоминать, как у него все прошло с третьей, там, в Канзасе. Обычно это помогало успокоиться. Но, странное дело, теперь все, бывшее прежде, казалось ему пустой тратой времени – как будто не жил.

– Чертова шлюха… – болезненно пробормотал он и вдруг ясно осознал, что это наверняка произошло неспроста, и господь, скорее всего, специально испытывает его, как испытывал, например, проданного братьями в рабство Иосифа. Возможно, лишь для того, чтобы указать новый, более правильный путь…

Салли тяжело поднялся со скамьи, добрел до угла, завернул и тронулся прямо по западному шоссе – все быстрее и быстрее. Он знал, что эта стерва все равно понесет заслуженное возмездие – раньше или позже. Но для этого они сначала должны были встретиться. Пусть через неделю, через две или даже через месяц.

***

Нэнси успела домой в последний миг. Едва она сунула цыпленка в духовку и, отогнав детей от телевизора, настрогала салата, как появился Джимми.

– Бергман снова давит, – мрачно сообщил он прямо с порога и бросил форменную полицейскую куртку на кресло. – Замучил уже, старый пень.

Нэнси стремительно поставила на стол тарелку с салатом, уложила рядом вилку, ложку и блюдце с двумя кусочками хлеба и села с торца стола – слушать.

– Я ему и говорю: а что я могу? – Джимми вразвалочку подошел к раковине и сполоснул руки. – Если эти лоботрясы хотят колоться, они и будут колоться – хоть что с ними делай!

– Садись, кушай, – кивнула Нэнси в сторону тарелки с салатом.

– А он мне: если еще хоть одна жалоба от родителей поступит, выгоню из полиции к чертовой матери…

Нэнси вздохнула. Эта история тянулась уже года два, с тех самых пор, как Джимми и его напарнице Роуз достался шестой участок. Нет, наркотиками школьники баловались давненько, особенно старшеклассники, но лишь когда на участок поставили Джимми, эти переростки совершенно обнаглели. Джимми досматривал школьные туалеты по три-четыре раза на день, все время добивался проведения крупных полицейских операций, но хвастать было нечем. Копы так и не сумели никого взять с поличным – карманы находящихся под действием наркотиков подростков оказывались пусты, и кто и когда пронес в школу эту дрянь, так и оставалось загадкой.

– Что делать думаешь? – осторожно поинтересовалась Нэнси.

– А что я могу поделать? – расстроенно бросил вилку муж и глянул в сторону духовки. – Выгнать я себя, конечно, не дам – не те времена! Но помучить он меня еще помучает…

Нэнси сокрушенно покачала головой и поднялась, чтобы вытащить цыпленка. Начальник здешней полиции – крупный обстоятельный мужчина сорока шести лет по фамилии Бергман ей нравился. На Нэнси он производил впечатление человека надежного и житейски мудрого, но если у Джимми начнутся проблемы с работой… она вздохнула и вытащила противень со шкворчащим цыпленком… если у Джимми начнутся проблемы, семье придется туго.

Нэнси переложила цыпленка на тарелку и добавила к нему зеленого горошка и лука. Она категорически не представляла Джимми – полицейского в третьем поколении – ни шофером, ни автомастером, ни тем более продавцом пылесосов – не та закваска.

– Ну а ты как съездила? – прервал молчание Джимми. – Как там эта твоя Бетси?

Нэнси зарделась и стремительно отвернулась, чтобы вытащить из шкафчика кетчуп. Джимми совсем не обязательно было знать, что на самом деле она ездила в Хьюстон вовсе не к старой подруге.

– Хорошо, – едва управившись с охватившим ее волнением, кивнула она и возблагодарила Иисуса за то, что муж на нее не смотрит. – Дети учатся, муж работает… Посидели, поболтали…

Джимми понимающе кивнул и принялся за цыпленка. Несколько раз повернул тарелку, выбирая, с какого края начать на этот раз, а затем взял вилку и принялся сосредоточенно ковырять птицу, отдирая и отправляя в рот маленькие белые кусочки мяса. Нэнси еще с полминуты постояла и медленно вышла – укладывать детей спать. Когда Джимми ел цыпленка, мешать ему было нельзя.

***

Она ждала мужа в постели. Нэнси знала, что, поев, он примет теплый душ, а затем наденет старый махровый халат с гербом и девизом любимой бейсбольной команды, выйдет на террасу, усядется в глубокое кресло и просидит, уставясь в темноту южной ночи, от получаса до сорока минут – в зависимости от настроения. И лишь потом придет и, дыша запахом пива и сигарет, навалится на нее – минуты на две. Большего ждать не приходилось.

«Нет, даже с этим паршивцем Салли было куда как интереснее!» – невесело усмехнулась Нэнси. С тем, по крайней мере, за каких-нибудь полчаса она дважды почти умерла от страха, дважды пережила ни с чем не сравнимый восторг победы и дважды вернулась в мир, чувствуя, как пульсирует в ней бьющая через край жизнь.

Пахнуло теплым воздухом, и Нэнси увидела, как приоткрылась дверь в спальню, а на пороге появился муж. Некоторое время он размышлял, а потом тихонько обошел кровать и, стараясь не скрипеть пружинами, улегся на своей половине.

Нэнси облегченно вздохнула и прикрыла глаза. Джимми чего-то боялся – это она видела давно. Страх жил в нем, словно солитер в поросенке, высасывая все соки и подтачивая жизненные силы – день ото дня все сильнее.

На их семейной жизни это сказывалось самым прямым образом. Сначала Джимми совсем перестал играть с детьми, затем уменьшил свое участие в семейном досуге до еженедельных походов на речку, а теперь и вовсе предпочитал сидеть на веранде с потухшей сигаретой между пальцев и таким же потухшим, безжизненным взглядом.

Нет, Нэнси не сдавалась. Оставлять его в таком полумертвом состоянии означало запустить ситуацию и однажды увидеть, что ты давно уже делишь постель с ходячим трупом. Она несколько раз воровски забиралась к нему в ванную, чтобы через пару минут устроить там шумную – с брызгами и воплями – возню. Она дважды вывозила его в пустыню, и эти черные звездные ночи посреди мелких барханов, ступенчатых каменистых утесов и поющих свои тоскливые песни койотов до сих пор занимали высшие призовые места в «золотой коллекции» ее личных воспоминаний. Она даже спровоцировала его на секс во время дежурства, в самом сердце города – прямо в кабинете мэра Хьюго Тревиса!

Нэнси тихонько рассмеялась. Они в ту ночь перепробовали все, на что хватило фантазии, – и огромный полированный стол, и высокое восхитительно мягкое кресло – и так увлеклись, что Джимми ненароком зацепил коленом спрятанную под столом главы города «тревожную» кнопку.

Понятно, что в считанные минуты муниципалитет с воем полицейских сирен оцепили все патрульные машины города… Господи! Какой прекрасной оказалась эта ночь!

И все равно толку не было. Джимми так и не сумел вернуть себе прежнее состояние духа и продолжал жить, словно и родился таким – почти мертвым.

Нэнси вздохнула и повернулась на бочок, спиной к мужу. Она была совсем другой и умела получать удовольствие почти от всего, но это и стало главной ее проблемой, настолько серьезной, что даже потребовало вмешательства специалиста. Нэнси еще раз глубоко вздохнула, мысленно вернулась к событиям сегодняшнего дня и медленно, тщательно смакуя немногие, но яркие удовольствия, пролистала их все – с самого утра.

***

Сначала она наслаждалась тем тонким удовольствием, которое приносит рискованная ложь. У Джимми был записан хьюстонский телефонный номер Бетси, и, кстати, взбреди ему в голову проверить, чем она занимается в Хьюстоне, и даже просто пожелай он убедиться, что жена благополучно доехала до места, вранье мгновенно вылезло бы наружу.

Затем она выслушала очередную жалобу Энни – своей младшенькой – на то, что к ней снова приставали мальчишки, и с четверть часа тренировала ее использовать колено в извечной борьбе с противоположным полом.

А потом началось главное. Всю дорогу до Хьюстона, куда она почему-то решила отправиться не на своей машине, а на автобусе, все четыре часа пути она представляла, какой будет ее первая встреча с дипломированным городским психоаналитиком – мистером Скоттом Левадовски. И сердце екало и падало вниз, ибо исповедаться мужчине, не облеченному саном священника, было и сладко и грешно одновременно.

Назад к карточке книги "Пациентка"

itexts.net