Писатель и самоубийство (книга). Книги самоубийство


Книги о самоубийстве — книги о суициде — 22 ответа



Книги о суициде

В разделе Литература на вопрос книги о суициде заданный автором Прославить лучший ответ это Григорий Чхартишвили - Писатель и самоубийствоНа сегодняшний день это лучшая русскоязычная книга на тему суицида. Григорий Чхартишвили, более известный под псевдонимом Борис Акунин, рассмотрел суицид с разных сторон. Это воистину беспристрастный обзор, почти лишенный оценок - и в книге нет традиционных "хорошо" - "плохо", "правильно" - "не правильно". В последнем издании книга вышла в двух томах. Том второй представляет собой энциклопедию, объединяющий 370 статей о писателях, которые покончили с собой.Григорий Чхартишвили - Писатель и самоубийство.Луначарский - Самоубийство и философияЭто не книга, а эссе, небольшое по объему. Ну что сказать - просто хорошо написано.Л. Трегубов, Ю. Вагин - Эстетика самоубийстваАвторы решили взглянуть на самоубийство с точки зрения эстетики. Довольно таки рискованный и весьма необычный подход - но на выходе получилась замечательная книга, к тому же написанная хорошим языком.Л. Трегубов, Ю. Вагин - Эстетика самоубийства.Ефремов - Основы суицидологииНе смотря на скучное академическое название, книга оказалась очень интересной. Автору удалось пройти по узкому мостику между сухим научным подходом, простотой изложения и образностью. Эту книгу можно назвать хорошим учебником по суицидологии. Большинство примеров взяты из личной практики автора, и это действительно чувствуется. Те, кто на дух не переносит сухой научный язык (как я, например) , может просто пропускать такие места - в книге и без этого много интересного. Страницы, где автор описывает развития рака и эвантазию Фрейда поражают.Ефремов - Основы суицидологии.Руководство по телефонному консультированиюРуководство по телефонному консультированию. Предотвращение самоубийствРуководство по телефонному консультированию для первого телефона доверия, который начал работать в 1958 году. На этом телефоне работали не непрофессионалы, а обыкновенные люди, обладающие желанием помочь и психологическим избытком. Это руководство может быть полезным для людей из "белой зоны" клуба Суицид.

Ответ от 22 ответа[гуру]

Привет! Вот подборка тем с ответами на Ваш вопрос: книги о суициде

Ответ от Дмитрий Ю[гуру]Детынька - тебе сюда ссылка

Ответ от Невропатолог[гуру]судя по аватару жить осталось не долго... зачем книги читать?

Ответ от Жизнеспособный[гуру]ссылка

Ответ от Ya Ya[активный]Пауло Коэльо ''Вероника решает умереть''

Ответ от Надежда[гуру]"Трагические самоубийства" Останиной Е. А.

Ответ от Zinaida[гуру]Франсуаза Саган, "Немного солнца в холодной воде. "Джек Лондон, "Мартин Иден".

Ответ от Елена Полякова[новичек]"50 дней до моего самоубийства"-Стейс Крамер

Ответ от Аркадий Саржин[новичек]и. а. Бунин " Кавказ"

Ответ от Гордое одиночество[гуру]ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я УПАДУ

Ответ от Ai Enma[активный]Роберт Льюис Стивенсон, "Клуб самоубийц".А. И. Куприн, "Гранатовый браслет".

Ответ от 2 ответа[гуру]

Привет! Вот еще темы с нужными ответами:

 

Ответить на вопрос:

22oa.ru

Читать книгу Самоубийство Марка Алданова : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

Марк АлдановСамоубийство

Часть первая
I

Чете Рихтеров был указан в Брюсселе сборный пункт: квартира Кольцова. Этот же адрес был дан и другим участникам съезда. Но консьержка, находившаяся со вчерашнего вечера в состоянии полного бешенства, объявила, что больше ни одного «саль рюсс»1   «Грязный русский» (франц. sale russe).

[Закрыть] в дом не пустит: пустила четырех, входят как к себе, шумят, кричат, довольно!

Хозяин квартиры был очень смущен и даже взволнован: боялся, что гость рассердится. Кольцов кричал, что этого так не оставит, что будет жаловаться властям (не сказал: полиции), что обратится к бельгийской социалистической партии. Однако Рихтер не рассердился и высказался против жалоб: он всю жизнь боялся консьержек; говорил, что быть с ними в добрых отношениях обязательно для каждого революционера.

– …Да ничегошеньки ваша бельгийская партия сделать не может, если б даже и согласилась. Нельзя ли нам приютиться в помещении съезда?

Кольцов развел руками еще более смущенно.

– Никак нельзя, Владимир Ильич. Это помещение просто амбар для муки! Им было очень, очень совестно, они страшно извинялись, но ничего другого не оказалось!

– Не оказалось? – с усмешкой спросил Рихтер. Это был невысокий, коренастый лысеющий человек с высоким лбом, с рыжеватыми усами и бородкой, в дешевом, чистом, без единого пятнышка синем костюме с темным галстухом, концы которого уходили под углы двойного воротничка. Глаза у него были чуть косые и странные. Он был всю жизнь окружен ненаблюдательными, ничего не замечавшими людьми, и ни одного хорошего описания его наружности они не оставили; впрочем, чуть ли не самое плохое из всех оставил его друг Максим Горький. И только другой, очень талантливый писатель, всего один раз в жизни его видевший, но обладавший необыкновенно зорким взглядом и безошибочной зрительной памятью, весело рассказывал о нем: «Странно, наружность самая обыкновенная и прозаическая, а вот глаза поразительные, я просто засмотрелся: узкие, красно-золотые, зрачки точно проколотые иголочкой, синие искорки. Такие глаза я видел в зоологическом саду у лемура, сходство необычайное. Говорил же он, по-моему, ерунду: спросил меня – это меня-то! – какой я «фХакции». Ленин сильно картавил, но не на придворный, не на французский, не на еврейский лад; почему-то его картавость удивляла всех, впервые с ним встречавшихся. – Что ж делать? Не оказалось. Утешимся же тем, что им очень, очень совестно. Ищите для нас, товарищ Кольцов, помещеньице в каком-либо отельчике подешевле, но в чистеньком. А консьержку оставьте в покое, не то она и вас выживет.

То, что гость не рассердился, успокоило Кольцова: он боялся Ленина еще больше, чем Ленин боялся консьержек. Кого-то отрядили караулить других участников съезда. Объявил, что все-таки позвонит по телефону, – назвал имя видного бельгийского социалиста:

– Он во всяком случае пригодится, очень любезный человек, – сказал Кольцов.

– Валяйте, звоните. Пусть устроил бы скидку. Но с первых слов успокойте его, а то сей субъект подумает, что мы у него просим денег.

Вид Надежды Константиновны показывал, что она недовольна: не для нее, конечно (о себе она редко думала), но для вождя партии могли обо всем позаботиться заранее и не заставлять его ждать с вещами на улице. Она вдобавок видела, что Володя устал и нездоров; еще не так давно в Лондоне его мучила «зона». «Неужто начнется опять!» – думала она с ужасом. Была и сама утомлена, однако это не имело никакого значения. Желчные шутники в партии, подражавшие Плеханову, говорили, что Ленин женился на ней из принципа «чем хуже, тем лучше», и называли ее «миногой». Впрочем, ее скорее любили: при несколько суровом и гордом виде, она была не зла, не тщеславна, ни к каким званиям и должностям не стремилась, хотя по своим заслугам на некоторые, не очень важные, звания имела бы права. «Коротки ноги у миноги, чтобы на небо лезть». – Надежда Константиновна никуда не лезла и никому не завидовала. Она была женой Ленина, и этого было достаточно. Во всем мире, кроме ближайших родных, одна она его называла Володей. Даже люди, бывшие с ним на «ты» (их всего было два или три человека), называли его «Владимир».

– Этот съезд очень важен… Он собственно представляет собой Учредительное собрание партии, Первый съезд не идет в счет, – сказала она второстепенному (только с «совещательным») делегату, занимавшему ее разговором.

Кольцов побежал в соседнюю лавку: «Не звонить же от этой злой бабы!»

– Подумайте, сам товарищ Ленин остался без пристанища! – сказал он по телефону. Бельгийский социалист не знал, кто такой Ленин, но отнесся вполне сочувственно. В первую минуту в самом деле опасался, что русские эмигранты, почти все бедняки, чего доброго попросят у него денег!

– Вот что, я сейчас же позвоню в «Кок д’Ор», – сказал он. – Хозяин этой гостиницы член партии и мой приятель, он верно сделает и скидку для русских товарищей. Вы можете туда прямо проехать с товарищем Лениным, которому, пожалуйста, передайте привет.

Кольцов вернулся и сообщил всем новый адрес. Ленин, как ему показалось, предпочел бы, чтобы другие участники съезда остановились не в той же гостинице, что он.

– Я вас провожу, Владимир Ильич.

Нанял извозчика. Ленин сказал было, что можно было бы поехать на трамвае. Кольцов объявил, что в трамвай такого чемодана не возьмут. Чемодан, видавший виды на долгом веку, был в самом деле объемистый. Ленин сам его дотащил до дрожек, хотя старался отобрать у него Кольцов.

– Почему же будете нести вы? Я покрепче вас, – сказал Ленин нетерпеливо, и, несмотря на все протесты Кольцова, сел на неудобную переднюю скамейку, предоставив ему место рядом с женой. Она была этим не очень довольна: «Володя уступает место Кольцову!» Кольцов же не мог не оценить: «Вот чего не сделал бы Плеханов!»

По дороге разговор не клеился. Надежда Константиновна еще гневалась, хотя и меньше.

– Судьбы нашей партии зависят от того, кто будет ее главным руководителем. И потому очень важен каждый голос на съезде, – сказала она.

Муж оглянулся на нее с неудовольствием. Предполагалось, что вопрос о руководителе не имеет никакого значения. Она тотчас это поняла и немного смутилась.

– Я еще точно не знаю соотношения сил, – уклончиво ответил Кольцов. «Будет, конечно, голосовать с Мартовым!» – сердито подумал Ленин.

– Соотношение сил уже известно, – сказал он как бы равнодушно. – «Совещательные» не в счет, будет тридцать три делегата с одним голосом и девять двуруких. Из всей компании пять бундовцев, три рабочедельца, четыре южнорабоченца, шесть болота, остальные искряки.

– Искряки-то искряки, но вполне ли надежно их искрянство? – вставила Надежда Константиновна. – Ведь Мартов тоже искряк.

Ленин опять оглянулся на нее с досадой и что-то пробормотал.

– А какую позицию вы окончательно решили занять в отношении бундовцев? – поспешил перевести разговор Кольцов.

– Прямо в зубы их бить не буду, но отношение будет архихолоднейшее. Пусть Бунд, наконец, выявит свою личину! Во всяком случае в Феклу ни одного из этой компаньицы не возьмем, пусть идут к черту! Ту се ке вуле, мэ па де са2   Все, что хотите, только не это (франц. Tout се que vous voulez, mais pas de ça).

[Закрыть], – сказал Ленин. Он часто вставлял в разговор и в письма слова на неправильном французском, немецком или на латинском языке. «Феклой» называлась редакция «Искры».

– Они и не претендуют на это, – сказал Кольцов обиженно. Он смутно – и совершенно неосновательно – подозревал Ленина, как и Плеханова, в некотором скрытом антисемитизме. – Просто они маленькие люди с ограниченным кругозором. Я говорю только о тех, которые будут на съезде.

– Что маленькие, это не беда. («Ты сам гигант», – насмешливо подумал Ленин.) – Лучше маленькая рыбка, чем большой таракан. Но они хотят федерацийки, чтобы быть единственными представителями еврейского пролетариата. Фигу им под нос вместо федерации!

– А если они уйдут со съезда?

– Скатертью дорога, – сказал Ленин и подумал, что если бундовцы уйдут, то у Мартова будет пятью голосами меньше при выборе редакции «Искры». «Непременно раньше поставить вопрос о Бунде», – решил он.

Извозчик подъехал к гостинице. Кольцов хотел заплатить.

– У вас, Владимир Ильич, верно еще и нет бельгийских денег?

– Есть деньги, разменяли на вокзале, – сказал Ленин. Он жил скудно, берег каждую копейку, но не любил, чтобы за него платили другие, особенно бедные люди, как Кольцов.

Комнатка в гостинице оказалась недорогая (хозяин в самом деле сделал скидку) и довольно уютная. В ней были и письменный стол, и даже полка для книг, – очень полезные вещи: съезд должен был длиться не меньше месяца. На полке лежали разрозненные номера иллюстрированных журналов.

– Я разберу вещи. Да и работа есть, – сказала Надежда Константиновна, взглянув на Кольцова. Она знала, что мужу отравляют жизнь разговоры: он и в Мюнхене, и в Лондоне, и в Женеве просил товарищей приходить к нему пореже, если не было дела.

– А мне надо бежать, – поспешно сказал Кольцов, тоже не очень хотевший с ними разговаривать; разговор мог стать неприятным.

– Бегите, – с готовностью согласился Ленин. – Здесь как? Надо хозяину показать паспорта?

– Не надо, никакой прописки не требуется, – объявил Кольцов. Он хотел было добавить, что Бельгия почти такая же свободная страна, как Швейцария, но не добавил: это замечание не понравилось бы вождю партии. Многие находили, что Рихтер – он же Н. Ленин, Тулин, Петров, Ильин, Старик, Ульянов – уже важнейший из вождей. Еще недавно он был главой того, что называлось шутливо «Тройственным союзом»: Ленин – Мартов – Потресов. Такой же Тройственный союз был и в старшем поколении: Плеханов – Аксельрод – Засулич. Но, как ни у кого в Европе не было сомнений в том, что в настоящем Тройственном союзе всем руководит Германия, так и у социал-демократов признавалось, что главные среди шести – это Ленин и Плеханов. Остальные четверо, при всех их качествах, были как бы тайными советниками революции при двух действительных тайных. Впрочем, теперь положение изменилось: разделение шло по другой линии, борьба намечалась преимущественно между Лениным и Мартовым.

– Я значусь Рихтером, и письма к вам будут приходить на имя Рихтера. Все передавайте ей или мне, только, пожалуйста, без всякого замедления, – сказал Ленин. Несмотря на отсутствие в нем чванства, в его голосе послышался приказ. – А что, этот амбар отсюда далеко?

– Нет, недалеко, Владимир Ильич. Хотите взглянуть? Они мне дали ключ.

– Какие любезные! Если недалеко, пойдем. Ты ведь, Надя, тем временем разберешь вещи?

– У меня работы на час, если не больше. Можешь, Володя, не торопиться. И купи чего-нибудь к чаю, хлеба, ветчины. Сыр и сахар я привезла.

В амбаре было темновато и сыро. Когда они вошли, во все стороны рассыпались крысы. У стен лежали груды кулей с мукой. Впереди, против входа, стояли стол и за ним два стула, а перед ними несколько рядов некрашеных скамеек. Ленин вдруг расхохотался веселым заразительным смехом. Кольцов смотрел на него со сконфуженной улыбкой.

– Да, неказистый зал. Мы завтра все проветрим и постараемся достать хоть стулья. Что ж делать, ничего другого не оказалось.

– Для себя они, небось, нашли бы помещеньице получше, а? – говорил Ленин, продолжая хохотать. – А уж если б, скажем, международный конгресс, то сняли бы какой-нибудь отельчик вроде «Бристоля» или «Империала» или там «Континенталя». Это для дрекгеноссов-то, а? – Так он часто называл тех иностранных, особенно германских, социал-демократов, которых не любил. – За амбар гехеймраты3   Тайные советники (нем. Geheimrat).

[Закрыть] с Каутским им набили бы морду, а, Кольцов? И то сказать, оговорочка: гехеймраты всех стран платят чистыми деньжатами. Только с нами, с «саль рюсс», можно не считаться. – Он, наконец, перестал смеяться и вытер лоб чистым белым платком. – Ничего, товарищ Кольцов, со временем будут считаться и с нами, уж это я вам обещаю!.. А чей же это милый амбарчик? Мука с крысами, а? Мы крыс вывели бы, да заодно и таких хозяйчиков. Но вы не конфузьтесь, вы не виноваты, что нет деньжат. А вот товарища Плеханова предупредите, насчет крыс-то. А то он очень разгневается… Дайте, посидим, передохнем, – сказал он. Достал из кармана прочтенную в поезде аккуратно сложенную газету, накрыл ею скамейку и сел.

– Почему же именно Георгий Валентинович рассердится? Вы ведь не рассердились, Владимир Ильич, – сказал Кольцов, тоже садясь.

– Как же вы сравниваете, а? Во-первых, он председатель. Будет говорить торжественное слово, верно что-нибудь воскликнет, а тут вдруг пробежит крыса и испортит «восклицание», разве хорошо, а? Притом он смертельно боится крыс. Вообще слишком многого боится. А в-третьих, он генерал, из помещичьих сынков. Не весьма, впрочем, из важных. Вот Потресов тот действительно генеральский сын и давно забыл об этом, а у Георгия Валентиновича родной брат где-то исправником, не велика фря!.. Увидите, он явится на открытие съезда в визитке, или как у них там эта длиннополая штучка называется, – сказал Ленин и на всякий случай повторил ходивший в партии рассказ о том, как в свое время Плеханов, отправляясь в Лондоне на свидание с Энгельсом, купил и надел цилиндр.

Говорил он якобы благодушно. Когда-то был почти влюблен в ум, таланты и ученость Плеханова, затем разочаровался и разошелся с ним. Писали они друг другу то «дорогой», то «многоуважаемый», то без всякого обращения, очень сухо и враждебно. Недавно порвали было личные отношения, потом их возобновили. Теперь же должны были действовать заодно, в полном союзе. Все же при случае не мешало ввернуть словечко и о Плеханове. Перед этим съездом лучше было бы ввернуть что-либо о Мартове, но он не нашел ничего подходящего, хотя бы вроде визитки или цилиндра.

Кольцов слушал без улыбки. Он был очень корректен, не любил сплетен, да и не раз уже слышал рассказ о цилиндре Плеханова. В партии его уважали как полезного человека и старого революционера, – он был когда-то народовольцем, близко знал брата Ленина, затем в эмиграции стал социал-демократом, но выполнял преимущественно черную работу. Партию любил всей душой, почти как семью: в них, в семье и партии, был смысл его жизни. В вожди он не метил и нигде не назывался даже «видным» (а это было гораздо меньше, чем «известный»). Нежно любил Аксельрода, Веру Засулич, Мартова, Потресова и тщательно скрывал, даже от самого себя, нелюбовь к Плеханову и особенно к Ленину, которого он с ужасом считал человеком аморальным и способным решительно на все. Кольцов знал, что Ленин хочет стать партийным диктатором. Это было недопустимо, и он своего мнения не скрывал; но политических споров с Лениным в меру возможного избегал и при них съеживался: так на него действовали безграничная самоуверенность этого человека, его грубые отзывы о товарищах, его презрительный смешок и больше всего шедший от его глазок волевой поток. «Ох, дубина!» – подумал Ленин, внимательно на него глядя.

Он вдруг стал необычайно любезен. Одна из его особенностей заключалась в сочетании презрительного равнодушия к людям с умением их очаровывать в тех случаях, когда они были нужны ему или партии. Очень многие товарищи его обожали, искренно считали добрым, милым, благожелательным человеком. Он был «Ильич»; Плеханов никогда не был «Валентинычем».

Изменив тон, он стал называть Кольцова по имени-отчеству, спросил о семье, о делах, о планах. Затем перешел к съезду. Как ни незначителен был Кольцов, не мешало повлиять и на него. Иногда Ленин часами вдалбливал свои мысли в голову двадцатилетним малограмотным людям, особенно если они были рабочие, и делал это с большим успехом.

– …Да, будет у нас здесь драчка, Борис Абрамович, – сказал он якобы с грустью. – Вначале дела пойдут менее важные: Бунд, равноправие языков, потом программа. Тут споры, конечно, будут, но сговоримся. Главное же, как вы понимаете, это устав и выборы, в частности выборы редакции «Искры».

– Я стою за прежнюю редакцию в ее полном составе из шести человек, – поспешно сказал Кольцов. Лицо у Ленина дернулось, но он тотчас сдержался и даже взял Кольцова за пуговицу. («Тоже никогда не сделал бы Плеханов».)

– Послушайте, Борис Абрамович, ведь вы разумный человек, – сказал он. Хотел было сказать: «вы умный человек», но язык не выговорил. – Разве можно работать при такой редакции? Ведь это не редакция, а какая-то семеечка! Вдобавок, почтеннейший Аксельрод за три года ни на одном ровнехонько заседании не был. Сей муж занят своим кефиром или кумысом или черт его знает, чем он занят. Из него, а паки из Засулич давно песок сыплется…

– Помилуйте, Владимир Ильич! Вере Ивановне всего пятьдесят два года!

– Неужели? Я думал, им по сто пятьдесят два. В «Искре» все делали Мартов и я, всю работу, и идейную, черную. Вы знаете, что мы теперь с Мартовым на ножах, но я предлагаю ему конкубинат4   Сожительство (лат. concubinatus).

[Закрыть]: он, Плеханов и я. Прелесть что за журнальчик создадим!

Кольцов печально покачал головой.

– Товарищ Мартов в трехчленную редакцию не войдет. Он считает, что это было бы неэтично в отношении трех остальных редакторов. И я с ним согласен… Вы большой человек, Владимир Ильич, но разрешите сказать вам, вы человек нетерпимый, – сказал он мягко. Лицо Ленина исказилось бешенством. У него покраснели скулы.

– Ну, еще бы! Это все у вас говорят: «Ленин-де нетерпимый». Ерунду говорите, товарищ Кольцов! И партия не дом терпимости!

– У нас может образоваться нечто вроде бюрократического централизма, а это очень нежелательно. Не скрою от вас, в партии уже говорят о вашем «кулаке», я, конечно, этого не думаю, но я…

«Но я болван», – мысленно закончил за него Ленин. Он действительно находил необходимым «кулак» и именно свой. Понимал, что Мартов в самом деле откажется, а Плеханов в работу вмешиваться не будет: будет только давать теоретические советы.

– Ваши «этические» соображения мне совершенно не нужны и не интересны! Вы можете оставить их при себе! – сказал он с яростью. Встал и быстро направился к выходу. Кольцов грустно поплелся за ним.

Надежда Константиновна сидела за единственным столиком комнаты на ее единственном стуле и что-то писала, морща лоб. Перед ней лежали листки бумаги. Она зашифровывала письмо. Всегда делала это добросовестно, усердно и даже, несмотря на привычку, восторженно-благоговейно. Теперь у нее были угрызения совести: в Женеве не успела зашифровать и отправить письмо, написанное Лениным позавчера одному кружку на Волге. Не было ни одной свободной минуты: надо было и накормить мужа, и купить билеты, и уложить вещи, книги, бумаги, и к кому-то с его поручениями забежать (она не просто ходила к людям, а всегда забегала). В поезде зашифровывать было очень неудобно, да и опасно: могли обратить внимание. Теперь оглянулась на мужа с виноватым видом.

– Я думала, Володя, что ты придешь позже. Я через пятнадцать минут кончу. Но могу и отложить, если тебе очень хочется чаю. Ты что купил?

– Пиши, я подожду, – сказал он, хмуро на нее взглянув. Письма нужно было зашифровать в Женеве, но если уж не успела, то можно было здесь и отложить на день, ничего в мире от этого не произошло бы. Впрочем, почти никогда на жену долго не сердился. Любил ее или, по крайней мере, очень к ней привык; быть может, только ей одной во всем свете верил вполне, во всем, без тени сомнения. Она была предана ему именно «беззаветно». Теперь ее усталое, рано поблекшее лицо, с бесцветными влажными глазами, с гладко зачесанными жидкими волосами, было особенно некрасиво. Он чуть вздохнул.

– Хороший амбар? Такое невнимание к тебе… К нашей партии! Хорош и Кольцов!

– Очень хорош. Лучше субъектов не бывает, на выставку послать! – сказал он сердито и осмотрелся в комнате. Она была чистая, рукомойник сносный, на подвижном шесте висели два полотенца. «У нас в Симбирске все было бы в таком отельчике загажено и проплевано». Умыться было невозможно: мыло было в чемодане. «Потом… Ох, устал, ничегошеньки не могу». Он и думал на странном языке, частью волжском, частью калужском, очень особом и чуть шутовском, с разными уменьшительными, уничижительными, грубо-насмешливыми словами. Взял с полки иллюстрированные журналы и прилег на кровать, неудобно свесив с нее ноги в залатанных, но чистых башмаках.

На обложке была изображена королева Виктория. Журнал весь был заполнен изображениями скончавшейся королевы, от ее детских лет до смертного одра. Королева на коленях молилась у гроба Наполеона I во Дворце Инвалидов; рядом, с взволнованными исторической сценой лицами, стояли ее муж, императрица Евгения и Наполеон III. В Лондоне герольды в пышных костюмах объявляли на площади о вступлении на престол нового короля. Плакали какие-то индусы в тюрбанах. Плакали английские социалисты. Плакал Сток-Эксчендж. Эдуард VII встречал на вокзале Вильгельма II. В фельдмаршальских мундирах, сплошь покрытых орденами, они ехали верхом за гробом. Были изображены разные покои Осборнского дворца, в котором королева скончалась. Дворец был не из великолепных, но роскошь покоев раздражала его еще больше, чем вид плачущих социалистов. «Ничего, дождутся! Все они дождутся!»

«Долгое царствование этой старейшей из коронованных особ Европы займет великое место в истории, – читал он. – Старик Дизраэли украсил ее корону новым драгоценным алмазом: британская королева стала императрицей Индии. Она очень дорожила этим своим титулом и даже среди своих служителей дала видное место индусам… Царствованием Виктории заканчивается в истории, по крайней мере, в Европейской, период бурь. Хотя из-за глубокого траура в Лондоне теперь не было политических бесед, все сошлись на том, что настал, наконец, для человечества период мира, общего благоденствия и прогресса на началах свободы. («Экое, однако, дурачье! Пора бы им в желтые домики», – думал он, читая с искренним наслаждением.) Лучше всего свидетельствует об этом общая скорбь Европы. Отметим, в частности, то, что германский император своим неподдельным горем на похоронах завоевал все английские сердца. Газеты сообщали, что при его отъезде к нему на вокзале подошел простой британский рабочий, поклонился и сказал «Thank you, Kaiser!»5   «Спасибо, император!» (англ., нем.)

[Закрыть] (Ленин непристойно выругался). Ничто не могло красноречивее передать чувства английского народа, чем эти простые слова простого человека. Стоявший рядом с императором король Эдуард VII так пояснил их своему коронованному гостю: «Так же, как он, думают они все, каждый англичанин. Они никогда не забудут твоего приезда на похороны моей матери». Оба монарха были глубоко растроганы. Скажем и от себя, что если в нашей маленькой стране сердца людей и не вибрировали совершенно в унисон с сердцами британскими, то все же Осборнская трагедия нашла и у…»

– Бундовцы уйдут, и черт с ними! – неожиданно сказал Ленин. Надежда Константиновна на него оглянулась, впрочем без особого удивления: знала его манеру думать вслух, вдобавок читая о совершенно другом.

– Разумеется, пусть уходят, хотя в принципе это и нежелательно. Ты не можешь… Партия не может согласиться на федеративное начало, в этом все искряки согласны, даже мартовцы согласны, – ответила она.

«Sans vibrer à l’unisson»6   «Не колеблясь в унисон» (франц.).

[Закрыть], – пробормотал он и опять уткнулся в журнал. Больше текста не было, а из иллюстраций только фотография композитора Верди, скончавшегося одновременно с Викторией, да еще две свадьбы: вышла замуж голландская королева Вильгельмина и женился Поль Дешанель. «Какой еще к черту Дешанель, будь он трижды проклят?» – подумал он. Впрочем, теперь бундовцев и мартовцев ненавидел, пожалуй, больше, чем Дешанеля и обеих королев.

У него был нехороший день, один из тех дней депрессии, изредка повторявшихся всю его жизнь. Он и в эти дни твердо верил в свои силы, которые считал огромными (в чем, к несчастью для мира, не ошибался), но думал, что до революции не доживет, «зона» давала себя чувствовать, нервы были расстроены, почти как в прошлом году в Лондоне; сам чувствовал на лице измученное выражение – на людях его снимал, товарищи не должны были считать его усталым человеком, но жена в счет не шла. Его всегда утомляла дорога, неприятная близость каких-то никому не нужных, неизвестно зачем живущих людей. Раздражали его и разные чудеса капиталистической техники, гигантские сооружения, вокзалы, подъемные краны, водокачки. Это была их техника, свидетельствовавшая о могуществе врагов. Все больше думал, что если они сами себе не перережут горла, то справиться с ними будет трудно, почти невозможно. Между тем шансов на войну было немного. «Не доживу! От какой-нибудь «зоны» могу околеть за год до революции». Из всех его мыслей эта была самой ужасной.

Ему надо было еще поработать перед съездом, выправить приготовленные им проекты резолюций; но бумаги были в чемодане, жена продолжала занимать столик. Он с досадой взял другой номер журнала, с более свежей обложкой. На ней ему опять бросилось в глаза слово «Королева». – «Третья!.. Нет, это совсем не то!» – радостно подумал он. Толстая дама в светлом платье, с широкой совершенно плоской шляпой стояла под руку с опиравшимся на саблю коренастым усатым военным. Это были королева Драга и король Александр, совсем недавно убитые в Белграде. Позади них почтительно держалась свита. Фотография была снята за несколько дней до убийства. «Весь мир содрогнулся от ужаса, узнав о трагической кончине короля Александра и королевы Драги. Только сербы обрадовались этому убийству…» В свите были и люди, погибшие 11 июня с королем, и люди, принимавшие участие в убийстве. «Это так, это как водится… Все как на подбор, морды тупые и гордые, все опираются на саблю, как он». В краткой статье сообщалось, что темной ночью десятки офицеров ворвались в конак, вышибли топором двери, зачем-то бросили в первой комнате бомбу. От взрыва во дворце погасло электричество. При свете захваченных предусмотрительно огарков убийцы пробежали через ряд комнат, ворвались в спальню и там никого не нашли. «Полтора часа они по всему дворцу искали короля и королеву, заглядывали под диваны, все рубили топором и саблями. Александра и Драги не было! Наконец, первый адъютант короля, генерал Лазарь Петрович, указал им дверь в гардеробную комнату, где несчастные жертвы провели полтора часа в мучительной моральной агонии…»

Он разыскал на обложке Лазаря Петровича. «Ну, еще бы! На вид самый почтенный из всех, просто воплощение респектабельности! Такие и нужны». Затем внимательно просмотрел фотографии, дело было интересное. Были комнаты с опрокинутыми, изрубленными стульями, длинный тяжелый топор, гардеробный шкап с отворенными дверцами, с торчавшими платьями, окно, из которого было выброшено на цветник тело Драги. «Тяжело раненная королева вскочила с пола, рванулась к этому окну и закричала. Люди слышали только один крик, страшный, пронзительный крик! Убийцы бросились на нее». – «Так, так, тон гуманно-сочувственный, а дальше, верно, будут гадости об этой самой Драге», – подумал он и радостно засмеялся, убедившись, что угадал.

На другой фотографии был изображен конак (журнал, видимо, щеголял этим словом). Дворец был небольшой. «На Зимний не похож, да там и охрана не такая». Он не сочувствовал этим заговорщикам, которые убили одного короля, чтобы тотчас посадить на его место другого. Но многое в них ему нравилось, хотя социал-демократия не признавала террора. «Да, эти дали тон начавшемуся веку, а никак не то лондонское дурачье с кретином: рабочим. Не очень, видно, «заканчивается в истории период бурь». Он бросил журнал и вернулся к своему плану действий на съезде. Обдумывал, как шахматист, разные комбинации. Лучше всего было бы, конечно, если б единоличным редактором «Искры» стал он, а в Центральный Комитет вошли, кроме него, еще три-четыре человека из его подручных. У него всегда были «окольничьи», – люди, называвшиеся так потому, что на церемониях находились около московских царей. Но он знал, что это на съезде пройти не может. «Начнется вой: «диктатура!» Буду, разумеется, отрицать, с тремоло в голосе а ла Троцкий». Перебирал разных товарищей по съезду. Почти все были люди незначительные. Многие были хорошие люди, но это не имело никакого значения. Моральными качествами людей он интересовался мало; вдобавок, так называемый хороший человек не очень отличался от так называемого дурного. В своих письмах (раз сам назвал их «бешеными») осыпал грубой бранью и врагов, и единомышленников, и полуединомышленников, и бывших единомышленников, Струве называл «Иудой», Чернова «скотиной», Радека «нахальным наглым дураком», Троцкого «шельмецом», «негодяем», «сим мерзавцем»; «подлейшим карьеристом»; говорил о «трусливой измене» Плеханова, о «поганеньком, дряненьком и самодовольном лицемерии» Каутского, о «подлой трусости» своего друга Богданова, говорил даже о «подлостях» Мартова, недавно ближайшего из друзей; его в душе до конца жизни считал благородным человеком и даже по-своему «любил». В совокупности большая часть социал-демократов составляла его партийное хозяйство, и к своему хозяйству он относился заботливо, как владелец к предприятию. Из людей вообще когда-либо живших он боготворил Карла Маркса, которого никогда не видел; писал, что в Маркса влюблен и ни одного худого слова о нем спокойно не выносит. Позднее в Петербурге говорили, будто он «обожает» Максима Горького, – бывший Иегудиил Хламида очень этим гордился. Действительно, в своих письмах Ленин не называл его ни негодяем, ни мерзавцем: назвал только «теленком». Как «политического деятеля» ни в грош его не ставил. Книги же его хвалил, хотя и без горячности. Как-то в разговоре с ним, «прищурив глаза» (по-видимому, насмехаясь над творцом литературных босяков), восторгался Львом Толстым: «Вот это, батенька, художник! И знаете, что еще изумительно? До этого графа подлинного мужика в литературе не было».

Разумеется, главную свою задачу на съезде он видел в том, чтобы стать хозяином партии. Соперников в сущности не было. «Плеханов быть главой партии не может. Он примадонна, слишком тщеславен, слишком rechthaberisch7   Неуступчив (нем.).

[Закрыть], всего боится и во всем колеблется. Пусть открывает съезд, это с полным нашим удовольствием. Будет стоять на трибуне в длиннополом наряде, конечно, со скрещенными ручками, у него всегда скрещенные ручки, не то Наполеон, не то Чаадаев, – ох, надоело. Будет сыпать цитатами; и тебе Дидро, и тебе Ламеттри, и тебе Герцен. Никак не мог быть соперником и Мартов. «Слишком щепетилен, слишком нервен, вечно волнуется так, точно сейчас упадет в обморок, разве вожди бывают такие!» Об Аксельроде или Засулич и говорить серьезно не приходилось. В последнее время в партии начал выдвигаться молодой эмигрант Лев Бронштейн, обычно подписывавшийся «Н. Троцкий». В обычае было менять не только фамилии, но и имена. Так было и в литературе. Алексей Пешков уже прогремел в России под псевдонимом Максима Горького. Троцкий хлестко писал, прекрасно говорил, бросал чеканные восклицания не хуже, чем Плеханов, и явно старался выйти в вожди; однако у него не было армии, хотя бы полагавшегося минимума из трех-четырех человек. Его все терпеть не могли; от него не просто веяло тщеславием, как от Плеханова: он был весь воплощенное тщеславие. «Мартов ему покровительствует и хочет провести его в Феклу. Никогда не пройдет. Георгий Валентинович наложит вето, уж он-то его совершенно не выносит. И мне надоел со своим мефистофельским видом. Этот вид очень культивирует, особенно когда при деньжатах. А когда их нет, тотчас впадает в тоску…»

iknigi.net

Главная книга о самоубийстве.

В конце девятнадцатого века социология стремительно вошла в моду, а главным трендсеттером стал француз Эмиль Дюркгейм. Настроен он был радикально: не признавал в любимой науке никаких философских или психологических примесей. В 1897 году Дюркгейм издал монографию «Самоубийство», пытаясь заполучить для социологов место в высшей научной лиге. Он был уверен, что над человеком в момент принятия судьбоносного решения всегда стоит высшая духовная реальность — коллектив. Выводы, сделанные Дюркгеймом на основе смертельной статистики прошлых веков, перекликаются и с днём сегодняшним. Как общество может довести вас до суицида — рассказываем в нашем книжном обжоре.

 

 

ПРИЧИНЫ САМОУБИЙСТВА, КОТОРЫЕ НЕ ОПРАВДАЛИ СЕБЯ

 

При поиске причин добровольного ухода из жизни мы привыкли оценивать психическое состояние, вчитываться в предсмертные записки и искать смыслы между строк. Дюркгейм одним из первых оставляет индивидуальные мотивы тихо лежать в кладовке, открывая дверь причинам со стороны. Для начала он просто сравнил данные двух статистик: смертей и самоубийств. Первая постоянно менялась, вторая оставалась на месте из года в год, но при переходе из одной страны в другую могла увеличиться в несколько раз. То есть процент самоубийств гораздо более специфичен для каждой социальной группы, чем процент общей смертности.

 

 

 

МАКСИМАЛЬНОЕ ЧИСЛО САМОУБИЙСТВ ПРОИСХОДИТ ТЁПЛЫМ ЛЕТОМ

 

При этом среди факторов самоубийства социолога должны интересовать только те, которые действуют на целое общество. Например, списать всех самоубийц в сумасшедших — не выход. Все подобные случаи среди душевнобольных лишены всякого мотива, а если мотивы и есть, то они вымышленные. Вроде инопланетянина, поселившегося в голове, или рептилоида за стенкой. Алкоголь к числу самоубийц тоже не имеет никакого отношения. Наибольшее число трупов было среди людей из культурных и зажиточных классов, где пьянчугам не было места. К наследственности тоже не стоит относиться слишком серьёзно. Вот приводимая автором статистика по Парижу позапрошлого века: на двести шестьдесят пять умалишённых есть только одиннадцать случаев, то есть четыре процента больных, родители которых покончили с собой. А что насчёт погоды? Может быть, серые тучи — это не только к дождю, но и к прыжкам с моста? Беспощадная статистика Дюркгейма опровергла и эту идею. Максимальное число самоубийств происходит тёплым летом. Но объяснение здесь стоит искать не в температуре, а в интенсивности трудового дня. Если число добровольных смертей увеличивается с января по июль, то это происходит не потому, что жара губительно действует на человеческий организм, а в силу того, что пульс социальной жизни бьётся интенсивнее. Все эти пробки, дедлайны и званые ужины кого хочешь сведут в могилу.

 

 

РЕЛИГИЯ, СЕМЬЯ, РЕВОЛЮЦИЯ: ЧТО СКОРЕЙ ПРИВЕДЁТ К СМЕРТИ?

 

Когда Дюркгейм взглянул на европейскую картину самоубийств, то первое, что он увидел — живучих католиков. Например, в Италии добровольно расставаться с жизнью согласны единицы. Протестанты — это совсем другое дело. И те, и другие в одинаковой степени запрещают самоубийство. Но наклонность протестантов к убийству самих себя находится в прямой зависимости от духа свободомыслия, которым проникнута их религия. И к этой свободе, по мнению автора, покорных протестантов ведёт упадок традиционных верований. Их духовные скрепы слишком расшатаны, чтобы противостоять критике. Вот так и получается, что перевес на стороне протестантизма по числу самоубийств обязан не слишком целостной структуре церкви. Дюркгейм уверен: где ослабевает социальный инстинкт, там стоит ждать не обузданной коллективом беды.

 

 

"МУЖЧИНЫ, У КОТОРЫХ ЕСТЬ СЕМЬЯ И НЕСКОЛЬКО ДЕТЕЙ В ПРИДАЧУ — САМАЯ ЗАЩИЩЁННАЯ ОТ САМОУБИЙСТВ КАТЕГОРИЯ"

 

Мужчины, у которых есть семья и несколько детей в придачу — самая защищённая от самоубийств категория. Вдовцы убивают себя чаще, чем люди, состоящие в браке, но реже, чем совсем безбрачные. С женщинами всё наоборот: в браке их смертность резко возрастает. Моногамия для них — это строжайшее обязательство, беречь честь приходится круглосуточно. С другой стороны, брак не нужен им как способ ограничить плотские желания — он только мешает изменить жизнь, когда она становится нестерпимой. Так что развод по собственному желанию может только улучшить положение женщины. Для большинства мужчин же свобода, от которой они отказываются во имя брака, на самом деле является синонимом мучения. Постоянная битва за звание настоящего самца не даёт покоя. У женщины до замужества не было таких сложностей, и потому, подчиняясь этим правилам, жертву в браке приносит именно она, а не мужчина. 

 

Если не слишком вдаваться в подробности, может показаться, что великие политические перевороты умножают число самоубийств. У Дюркгейма другое мнение: все революции, имевшие место во Франции в течение XIX века, уменьшили количество самоубийств в тот период времени, когда совершались. Виноват, опять же, коллективный дух: великие социальные перевороты и национальные войны оживляют коллективные чувства, партийность и патриотизм, устремляя индивидуальную энергию на осуществление одной общей цели. Борьба сближает людей перед лицом опасности, каждый начинает меньше думать о себе и больше — об общем деле.

 

 

ТРИ ГЛАВНЫХ ТИПА САМОУБИЙСТВА ДЮРКГЕЙМА

 

Чем сильнее ослабевают внутренние связи в семье, церкви или партии, тем стремительней путь к заряженному ружью. Когда индивидуальное «я» затмевает «я» социальное, рождается эгоистический тип самоубийства. Вырвавшаяся из ослабевшего общества индивидуальная воля, словно беспокойное привидение, будет метаться из угла в угол, пока наконец не найдёт угол поострее. В церковном кружке или за семейным очагом человек не принадлежит себе, он скован обязательствами, то есть тяга к самоубийству минимальна. Добровольная смерть является здесь изменой общему долгу. Но если человеческое сознание поворачивается лицом только к самому себе, то в конечном счёте все усилия оказываются бесплодными. Грядущее уничтожение без какого-либо остатка ужасает человека до смерти.

 

 

"СОЦИАЛЬНОЙ СРЕДОЙ С САМЫМ ВЫСОКИМ ПРОЦЕНТОМ АЛЬТРУИСТИЧЕСКИХ САМОУБИЙСТВ МОЖЕТ СЧИТАТЬСЯ И АРМИЯ"

 

Крайний альтруизм не менее опасен. Альтруистический тип самоубийства — продукт абсолютной зависимости личности от общества. И распространён он был с давних времён. У древних народов самоубийство было очень частым явлением, но при этом имело отличительные особенности: из жизни уходили старики, жёны после смерти мужей, рабы после смерти хозяев. Во всех этих случаях человек лишал себя жизни не потому, что он сам хотел этого, а потому что должен был так сделать. При уклонении — бесчестье и изгнание. Социальной средой с самым высоким процентом альтруистических самоубийств может считаться и армия. Во всех европейских странах склонность у военных к самоубийству значительно интенсивнее, чем у гражданских: разница колеблется от 25 до 900 %. А всё потому, что правила поведения солдата лежат вне его личности, что характерно для альтруизма. 

 

Но общество является не только тем объектом, на который с различной интенсивностью направляются чувства и дела людей — оно представляет собой и управляющую ими силу. Мы не раз читали в новостях, как очередной разорившийся банкир покончил с собой. К добровольной смерти толкают не только изменения со знаком «минус», но и со знаком «плюс». Экономическое бедствие или торжество существенно путает карты. Тот, кто раньше был на вершине, стремительно летит вниз. Люди не понимают, что ценно теперь, и какая деятельность приведёт к успеху. Для того чтобы люди и вещи заняли в общественном сознании подобающее им место, нужны годы. 

 

Исключительный иммунитет к подобному финансовому переполоху находится в руках у бедняков. «Чем меньшим обладает человек, тем меньше у него соблазна безгранично расширять круг своих потребностей. Разумный человек умеет найти удовлетворение в том, чего ему удалось достигнуть, и не испытывает неустанной жажды погони за чем-либо большим, и потому в момент несчастного стечения обстоятельств он не склоняется под ударами судьбы и не падает духом».

 

 

КАК УМЕНЬШИТЬ ЧИСЛО СМЕРТЕЙ ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ?

 

Главной причиной самоубийств Дюркгейм считает не увеличение интенсивности объективных причин страданий и не экономическую нужду, а голод моральный. Французскому социологу не чужды классические коммунистические идеи о равенстве и братстве, где человек способен привязаться к высшим целям и подчинить себя дисциплине. И главное условие благостной жизни — чувствовать связь с другими. 

 

Но ключ к счастливой жизни не принадлежит ни семейному, ни религиозному, ни политическому обществу. Профессиональная группа или корпорация — вот за ними будущее. Именно в профессиональной среде Дюркгейм видит те черты, что способны закрыть двери перед моральным одиночеством человека. Ведь работа влияет на людей без перерыва, следует за ними повсюду. Главная роль корпорации в будущем — направлять не только на правильный духовный путь, но и регулировать социальные функции, главным образом экономические. «Будучи группой, она тем самым достаточно возвышается над индивидами, чтобы налагать узду на их аппетиты; и в то же время она слишком живёт их жизнью, чтобы не сочувствовать их нуждам». Наверное, Дюркгейм бы расплакался, увидев офис Google в Нью-Йорке. Оттуда ведь реально не хочется уходить. 

 

tabula-rasa24.ru

Читать онлайн книгу Самоубийство и душа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Назад к карточке книги

ХИЛЛМАН Джеймс«САМОУБИЙСТВО И ДУША»

Вступление
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ (1964)

Рассмотрение вопросов смерти и самоубийства означает нарушение табу. Вскрытие давно умалчиваемых тем требует немалых усилий, и чем надежнее запоры, укрывающие их от взыскующего разума, тем настойчивее приходится действовать. Автор этой небольшой книги предлагает собственный подход к данному вопросу. Он исследует не возможности предотвращения самоубийства, а переживания смерти и подходит к проблеме самоубийства не с точек зрения жизни, общества и «умственного здоровья», а с позиции отношения человека к смерти и душе. Он рассматривает самоубийство не только как уход из жизни, но и как вхождение в смерть. Такой подход к проблеме самоубийства подрывает официальные установки, особенно принятые в медицине, – жизнь во что бы то ни стало. Поэтому следует подвергнуть медицину «испытанию на прочность» и помочь неклиническому анализу обрести свежее представление о психологии. Такая совершенно новая точка зрения возникает из специфики самих изысканий в области самоубийства как явления, переживаемого через видение смерти в душе.

Все, что говорится о человеческой душе, вне зависимости от того, как глубоко бы мы ни проникали в суть вопроса, всегда и правильно, и неправильно. Психологический материал настолько сложен, что каждое утверждение оказывается неадекватным истине. Мы можем отступиться от психического и рассматривать его объективно только в отстраненности от себя. Если индивид и представляет нечто, то уж непременно он является носителем психического. А так как бессознательное делает из каждого сознательного утверждения нечто относительное, добавляя к нему противоположное, но столь же обоснованное заявление, то ни одно психологическое утверждение не следует рассматривать как достоверное. Сама истина остается неопределенной, так как смерть – единственная определенность – не открывает своей истины. Болезненная хрупкость и бренность человека нигде не создали такого множества препон и ограничений для исследователя, как в психологии. Нам остается только один выбор: или сохранять мудрое молчание, или открыто высказываться, осознавая свое право на ошибку. Эта книга – результат выбора второго варианта.

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ ко ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Переиздание позволяет внести определенные дополнения. Например, высказаться по поводу теневых аспектов проблемы самоубийства: агрессии, мести, шантажа, садомазохизма, ненависти к своему телу. Суицидальные побуждения наводят нас на след нашего «внутреннего убийцы», являющегося собственной тенью человека, и позволяют понять, чего он хочет. В связи с тем, что суицидальные побуждения демонстрируют эту тень, используя тело как инструмент для конкретных целей (месть, ненависть и т. п.), возникают глубокие вопросы, касающиеся отношений между суицидальными попытками и попытками буква-лизировать*(Буквализация реальности – понятие архетипической психологии, заключающееся в том, что человек не чувствует разницы между означающим и означаемым и действует в пользу мира событий, а не вербального мира, то есть не на уровне воображения, а на уровне конкретного действия) реальность средствами самого тела.

Также есть возможность сказать нечто большее о буквализме, или конкретности, самоубийства, ибо опасность заключается не в фантазии о смерти, а в ее буквализации, то есть конкретном осуществлении. Так что суицидальный буквализм можно воспринять и в его противоположном значении: буквализм сам по себе суициден. Хотя восприятие смерти как метафоры и взгляд на самоубийство как на попытку реализации этой метафоры пронизывают всю книгу, следует сказать об архетипической предыстории этого устремления к смерти особо. С 1964 года я занимаюсь исследованием именно данной темы и предлагаю читателям, желающим подробнее изучить вопросы, поднятые в этой книге, просмотреть мои сочинения об архетипе сенекса (старца), о патологизации (Под патологизацией Хиллман понимает способность души создавать болезнь, артикулировать болезненные состояния, расстройства, аномалии и страдания в различных аспектах душевного переживания, а также испытывать и представлять жизнь сквозь эту деформированную, пораженную заболеванием перспективу), буквализме и метафоре – понятиях, рассматриваемых в «Пересмотре психологии» («Re-Visioning Psychology»), а также в лекциях, прочитанных в Эраносе в 1973 и 1974 годах, – «Сновидения и подземный мир» («The Dream and the Underworld») и «О необходимости патопсихологии» («On the Necessity of Abnormal Psychology»). Данная книга предваряла появление этих более поздних эссе о мраке бессознательной жизни, в который погружен человек.

Как и прежде, я хочу выразить благодарность людям, тем или иным образом способствовавшим появлению этой книги: пациентам, с которыми я работал, и тем, кто упоминался в первом издании, – Элинор Маттерн, Адольфу Гуггенбюлю, Карлосу Дрэйку, Робину Деннистону, А. К. До-нахью, Элизабет Пепплер, Дэвиду Коксу, Марвину Шпи-гельману, Джону Маттерну и Катарине Хиллман.

Посвящается Эстер Штраус

Часть первая. Самоубийство и анализ

«Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема – проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, – значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Все остальное… второстепенно Таковы условия игры: прежде всего нужно дать ответ».

Алъбер Камю. Миф о Сизифе, 1942

«Вопреки очевидному, установление порядка и разрушение установленного ранее находятся в глубинах, неподвластных человеческому контролю. Тайна состоит в том, что только то, что может разрушать себя самое, воистину является живым».

Карл Густав Юнг. Психология и алхимия, 1944

«Разве не мы сами должны признаться в том, что в своем цивилизованном отношении к смерти психологически также живем не по средствам и должны измениться и воздать истине должное? Не лучше ли было бы отвести смерти то место в реальности и в наших мыслях, которое по праву ей принадлежит, и воздать немного больше тому бессознательному отношению к смерти, которое мы по настоящее время так заботливо вытесняем?.. Si vis vilam, para mortem. Если ты согласен выносить жизнь, готовься к смерти».

Зигмунд Фрейд. Мысли о войне и смерти, 1915

«О построй свой корабль смерти, о построй его вовремя и с любовью и вложи его в ладони своей души»

Дэвид Герберт Лоурепс. Корабль смерти

«Вещи, естественные для вида, не всегда являются таковыми для индивида».

Джон Донн

Глава 1. Постановка проблемы

Biathanatos:Провозглашение парадоксаили тезиса о том, что самоубийство – не столько естественный грех, сколько то, что оно и не может быть ничем другим (1644)

Любое внимательное рассмотрение жизненно важных вопросов влечет за собой размышления о смерти, а столкновение с действительностью приводит к осознанию бренности человеческого существования. Мы не сможем стать полноправными хозяевами своей жизни и понять ее, пока не будем готовы к схватке со смертью. Нам не нужно ни постулировать стремление к смерти, ни размышлять о ней или о ее месте в системе земных явлений для того, чтобы прийти к простой мысли: любая сильная тревога независимо от того, касается ли она нас самих или кого-то другого, заключает в себе проблему смерти. А проблема смерти максимально выражена в самоубийстве. Ни в каком другом явлении смерть не оказывается столь близкой. Если мы хотим продвигаться в самопознании и переживании реальности, то исследование проблемы самоубийства должно стать первым шагом в этом движении.

Именно потому, что анализ занят весьма тщательным рассмотрением жизни, он глубоко погружен и в изучение вопросов смерти. Анализ обеспечивает возникновение и поддержание человеческой ситуации, сосредоточивающей внимание на существенных жизненных вопросах, в ряду которых формируется та или иная парадигма жизни. В интимной замкнутой обстановке небольшого консультационного кабинета между двумя людьми обнажаются все самые скрытые переживания. Дурные и мрачные мысли присутствуют здесь уже в силу самой специфики аналитических отношений, ибо анализ связан с различного рода внешними табу и устанавливает свои собственные.

Задачу приспособления к общественным правилам можно образно отнести к деятельности правой руки – сознательного советчика и консультанта. Но анализ предполагает также и работу левой руки, то есть раскрытие низменной ипостаси человека, в которой он выступает нескладным, дурным и зловещим и где вопрос самоубийства обретает реальный смысл. Анализ дает возможность левой руке прожить свою жизнь сознательно в отсутствие правой руки, как бы берущей на себя роль судьи, знающего все, что происходит. Правая рука может никогда и не узнать левую руку, она способна лишь толковать происходящее и в случае необходимости брать на себя роль левой руки.

Следовательно, анализируя проблему самоубийства, мы обретаем возможность познания, которой не дают ни статистика, ни изучение историй болезни или работа с литературой – методы, изобретенные правой рукой. Ибо анализ – это рассмотрение жизни в микрокосме (не в ее биологическом видовом аспекте), в частности, теневой стороны жизни; то, что обнаруживается в ней, вполне применимо при изучении других затруднительных положений личности, когда обращение к разуму оказывается недостаточным. Эти глубинно-психологические – личностные – открытия можно переносить и на проблему самоубийства, которая возникает в самых разных жизненных обстоятельствах.

Ведь именно в жизни и существует проблема самоубийства. Вопреки распространенным представлениям самоубийство с большей вероятностью может случиться в доме, чем в приюте для бездомных или психиатрической клинике. Оно совершается знаменитостями, о которых мы читали, или жильцом за соседней дверью, которого мы знали лично, или членом семьи, или кем-то из нас самих. Как и в любом повороте фортуны – любви, трагедии, славе, проблема самоубийства должна занимать психиатра только тогда, когда оно носит искаженный характер, то есть когда оно образует часть психотического синдрома. Само по себе самоубийство ни синдромом, ни симптомом не является. В связи с этим обстоятельством его расследование может быть и неспециализированным; вместо детального изучения самоубийство можно рассматривать в рамках анализа, то есть так, как оно способно произойти и происходит в рамках обычного течения любой человеческой жизни.

Самоубийство – наиболее тревожащая людей проблема жизни. Как может человек к нему приготовиться? Как может его понять? Почему один совершает самоубийство? Почему другой не совершает его? Оно кажется непоправимо разрушительным, оставляя за собой вину, стыд и безнадежное удивление. То же происходит и в анализе, ибо для аналитика оно является даже более сложным, чем психоз, сексуальное искушение или физическое насилие, так как самоубийство – итог или олицетворение той ответственности, которую аналитик несет за своего пациента. Более того, оно фундаментально неразрешимо, так как является не проблемой жизни, а проблемой жизни и смерти, принося с собой все непреодолимые последствия смерти. Рассмотрение самоубийства влечет за собой также рассмотрение его конечных целей. Определяя свое отношение к этой проблеме, аналитик формирует и свою установку, касающуюся жизненных ценностей и критериев, придавая форму самому сосуду своего призвания и оттачивая ее.

Мнения аналитика в отношении религии, воспитания, политики, прелюбодеяния и развода, а также отпусков, пьянства, курения или диеты не должны оказывать влияния на его работу. Во время своего обучения он приходит к пониманию того, что его собственные верования или убеждения, привычки и нравственные нормы ни в коей мере не должны оказывать влияния на другую личность. В силу того, что личная точка зрения как таковая еще не может быть основой адекватной реакции при решении проблем, обсуждающихся в ходе аналитической сессии, подготовка аналитика нацелена на развитие его объективности. Когда предметом аналитического обсуждения оказывается самоубийство, от аналитика следует ожидать, что он достигает сознательной точки зрения на эту проблему, выходя за пределы своего субъективного отношения к ней. Но каким образом аналитик может развить в себе объективное отношение к проблеме самоубийства?

Объективность означает искренность и непредубежденность; но непредубежденность в отношении к самоубийству выработать не так-то легко. Закон считает самоубийство преступлением, религия называет его грехом, а общество просто отворачивается в сторону. Издавна в разных культурах сохраняется неписаное правило или обычай замалчивать самоубийство либо оправдывать его безумием или невменяемостью самоубийцы по аналогии с антиобщественным поступком, вызванным умопомрачением или заблуждением. Объективность тотчас же выбрасывает человека из коллективного круга. Непредвзятое отношение к самоубийству – это не просто противопоставление индивидуальной позиции коллективному мнению. Объективное расследование в этой области тем или иным образом выступает как «предательство» по отношению к жизненному импульсу. Сам вопрос, поднимаемый в подобном расследовании, непременно ведет за пределы соприкосновения с жизнью. Но только смерть находится за такими пределами, так что непредвзятость в отношении к самоубийству означает в первую очередь приближение к рассмотрению смерти, непредубежденное и не внушающее ужаса (замечание Павла Флоренского: «Жизнь – это упражнение в смерти. И тот, кто плохо упражняется, умирает неудачно).

Вопрос о смерти имеет глубоко практическое значение. У вас появляется новая пациентка, и вы замечаете шрамы на ее запястье. В течение первых интервью выясняется, что несколько лет назад она предприняла две попытки самоубийства, тайные и чуть было не оказавшиеся успешными. Эта женщина желает работать только с вами, так как ее друг рекомендовал ей обратиться к вам, и она не может заставить себя довериться кому-либо другому. Принимая эту пациентку, вы берете на себя риск, что во время следующего кризиса она снова может предпринять попытку самоубийства, но теперь это ваша задача – поддерживать в ней аналитическую напряженность, в результате которой ваша подопечная не станет уклоняться от кризисов.

Другой пациент болен раком и испытывает приступы жестокой боли, которая постепенно нарастает. По семейным и финансовым соображениям он считает, что должен умереть сейчас, а не мучиться до конца и заставлять страдать свою семью до последних стадий предсказанного врачами течения болезни. Он также не хочет умереть в сознании, помраченном наркотиками, облегчающими боль и обманывающими его смертное переживание. Следуя состоянию своего ума, сновидениям и религиозным убеждениям, он обрел уверенность в том, что существует время смерти и оно уже наступило. Он достиг философской точки зрения и не хочет растрачивать свои силы в спорах. Он ждет от вас сострадания и нуждается в руководстве во время совершения своего последнего шага.

Молодой человек едва избежал гибели в автомобильной аварии. Ему снится, что он переживает свою смерть как самоубийство, но пока не должен рассматривать эту проблему, так как все еще недостаточно окреп, чтобы ее разрешить. Он тревожится, поскольку не может войти в контакт со сновидением, но каким-то образом знает, что находится в опасности. Он хочет разобраться в ситуации вместе с вами. Если вы проследите за его сновидением, но не рассмотрите вместе с ним его проблему, он может снова попасть в катастрофу – замену самоубийства. Если вы разделите его тревоги и просто последуете за ним с его внутренней проблемой самоубийства, то он может не справиться с ней, и сновидение окажется «истинным».

Четвертый пациент получает жуткие послания от боготворимого им умершего родителя, совершившего самоубийство, следуя своеобразной семейной традиции. Он чувствует, что существует непреодолимое побуждение ответить на зов предков; обаяние смерти возрастает. Кроме того, в сновидениях ему являются искалеченные или умирающие люди, что вызывает у него психологическое удовлетворение, которое, войдя в сознание, может парализовать побуждение к жизни, как бы исполняя волю судьбы.

Лэй-психоаналитик, или аналитик без медицинского образования (как его еще иногда называют), совершенно одинок при принятии таких решений: у него нет заранее подготовленной позиции и нет общественной организации, которая помогла бы ему справляться с такими опасностями. У него завязываются уникальные взаимоотношения с другой личностью, взаимоотношения, накладывающие большую ответственность за судьбу другого человека в момент кризиса, чем та, которую несет муж за жену, сын за родителя или братья друг за друга, прежде всего потому, что аналитик особым образом причастен к разуму и сердцу этого человека. Он не только знает то, чего не знают другие, но сама аналитическая ситуация превращает его в арбитра судьбы. Это уникальное взаимоотношение со всеми содержащимися в нем сложными упованиями и ожиданиями в контексте общности судьбы получило название переноса. Посредством переноса аналитик оказывается так вовлечен в жизнь другого человека, как никто другой. Перенос – это союз двух человек и в горе, и в радости, а временами и против всех остальных. Такой скрытый союз принципиален для анализа. Он подобен взаимоотношению адвоката с клиентом, врача с пациентом, духовника с кающимся грешником. Однако в других профессиях эта доверительная связь является вспомогательной в совместной работе. Она чрезвычайно важна, но, как мы увидим из дальнейшего, от нее приходится отказываться в случаях крайней необходимости, когда она вступает в конфликт с фундаментальными принципами этих профессий. Но перенос составляет основу анализа; им нельзя пренебречь ради других принципов, не разбив при этом самого психотерапевтического сосуда. Это живой символ лечебного процесса, он выражает постоянно меняющийся и властвующий эрос анализа.

Вследствие своей сложности, эмоциональности и таинственности перенос не поддается объяснениям. Этот термин различные аналитики используют по-разному. Возможно, его можно было бы лучше понять при сравнении с моделями таинства, молчания и переживания состояния «против всех остальных» («мы» и «они»), которые задействованы в других глубоких душевных упражнениях—в создании произведений искусства, в религиозных мистериях, в страстной любви. Участники этого уникального взаимоотношения, именуемого анализом, разделяют общую тайну, как это происходит с любовниками, исследователями, посвященными, которые совместно столкнулись с общими переживаниями. Участники этого via sini– Stra (Зловещего пути лат). – сообщники; самоубийство одного означает по крайней мере соучастие другого.

Совсем по-иному складывается ситуация для психиатра. Он прошел медицинское обучение, и нам потребуется время, чтобы оценить результаты его действий в контексте совместной работы. В данном случае мы можем сказать лишь следующее: у психиатра есть хорошо подготовленная позиция, с которой он может встретить угрозу самоубийства. Он не настолько одинок, как аналитик, так как оказывается не вполне открытым и непредубежденным. Его взгляды на перенос имеют другие основания, и поэтому он иначе участвует в лечебном процессе. Кроме того, психиатр заранее знает свою задачу в случае угрозы самоубийства: необходимо сохранить жизнь. Он располагает определенными средствами для немедленного выполнения этой задачи, например, использование физических методов лечения (шок, инъекции, таблетки). Он обладает полномочиями, различающимися в разных странах, – передать пациента (по крайней мере, временно) в психиатрическую больницу с целью предотвращения самоубийства. Как и в профессии солдата, полицейского или судьи, смерть пребывает в кругу должностных обязанностей для медика. Его не считают ответственным за случившееся, за исключением случаев небрежного отношения или необычных ситуаций. На его стороне профессиональное мнение, если при разбирательстве дела обнаружена какая-либо ошибка. Его никто не воспринимает как «не имеющего врачебного образования». Защищенность профессией и тем фактом, что он считается основным специалистом в оценке вопросов подобного рода, обеспечивает психиатру негласную общественную поддержку при принятии решений и спокойствие его совести.

Более того, медицинские ошибки являются частью медицинской работы. Существуют ошибки в хирургии, акушерстве, анестезии, в диагностике и лекарственном лечении. Никто не требует от медицины совершенства. В борьбе со смертью от врача ожидают, что он будет сражаться неустанно, но не побеждать всякий раз. Врач до какой-то степени должен привыкать к смерти своих больных, так как физическая смерть становится его ежедневным спутником уже в начале обучения анатомическому препарированию.

У психиатра меньше шансов совершать драматичные ошибки, чем у терапевта или хирурга. У него меньше вероятность потерять пациента в результате его смерти, за исключением самоубийства. В связи с тем, что смерть – наиболее явная «ошибка» для человека с медицинским образованием, психиатр может относиться к самоубийству так же, как хирург к неудачной операции.

Ошибки аналитика рассматриваются под другим углом зрения. Больше всего его беспокоит здоровье души, и потому его стандарты оценок связаны с психологической, а не физической жизнью. Мы поймем далее, что психическое здоровье не должно проявляться во внешнем физическом поведении; следовательно, распознать и оценить ошибки аналитика оказывается гораздо труднее. Душевные шрамы и увечья проявляются иначе. Ожидания в аналитической работе также более сложны, чем в медицине, и границы между успехом и неудачей в анализе проявляются не столь отчетливо.

Кроме того, так как аналитическая работа является взаимоотношением, требующим определенных обязательств от личности аналитика, он всегда вовлекается в каждое событие. Подобное вовлечение выходит за пределы медицинской ответственности за пациента; скорее, это такое участие в делах другого человека, в котором аналитик задействован непосредственно, личностно. Таким образом, смерть пациента для аналитика – всегда его собственная смерть, его собственное самоубийство, его собственное поражение. Аналитик, вступающий снова и снова в отношения с людьми с суицидальными настроениями, вынужден прорабатывать свою собственную смерть и собственные просчеты, так как люди, обращающиеся к нему для лечения, вызывают к жизни и собственные проблемы аналитика. Такое отношение отличается от установки врача, не рассматривающего болезни и жалобы, с которыми к нему приходят пациенты, как нечто принадлежащее также и ему самому. Уникальные взаимоотношения, устанавливающиеся у аналитика с другим человеком, в то же самое время не позволяют кому-либо еще участвовать в данном случае с подобной степенью вовлеченности, так что аналитик переживает каждую смерть в одиночестве.

Обучение недостаточно хорошо подготовило аналитика к таким переживаниям. Он сталкивается со смертью, не имея непосредственного доступа к мертвому и умирающему—той возможности, которой располагает врач еще в процессе обучения. Путь аналитика к такому пациенту оказывается психологическим, то есть он проходит через смертное переживание в своей собственной психике. Его личный (обучающий) анализ на этапе подготовки включает инициацию в психологическую смерть. Однако инициация – это только начало. Аналитик рискует остаться несведущим специалистом, если в этой наиболее критической области своей деятельности не будет противостоять психологической смерти с таким же постоянством, с каким врач встречает физическую смерть. Вырабатывая свое отношение к самоубийству, аналитик движется в сторону такого противостояния. Оно помогает ему приблизиться к смертному переживанию, развивая в себе непредвзятость и способность встречать смерть, психологически сравнимую со способностью врача встречать смерть физическую.

Если бы психиатр одновременно был аналитиком, мы, кажется, нашли бы идеальное решение – медицинский анализ. В этом случае он, с одной стороны, мог бы работать как психолог, вступая в уникальные взаимоотношения с пациентом, а с другой – располагал бы арсеналом медицинских средств, из которых можно было бы выбрать необходимый для данного случая инструмент при первом появлении смутных очертаний грядущего самоубийства. Таков сегодня общий стереотип или паттерн. (И аналитики-медики, и аналитики без медицинского образования стремятся выступать в качестве психологов в вопросах о самоубийстве, поскольку и те, и другие сохраняют при этом и медицинскую точку зрения на проблему.) Вряд ли существовала бы причина продолжать эту дискуссию, если бы перед нами не стоял основной вопрос: а не оказывается ли медицинский анализ идеализированным решением, ведь в действительности он содержит в себе еще больше проблем, чем медицина или анализ, действующие раздельно?

Вопросы, требующие разрешения в медицине и в анализе, трудно объединить. Может ли человек практиковать анализ и в то же время придерживаться точки зрения современной научной медицины? Или может ли человек воспринять полностью точку зрения глубинной психологии, торжественно заявляющей о главенстве души, и практиковать в ортодоксальной медицине? Мы увидим в последующих частях книги, что душа и тело могут выставлять совершенно противоположные требования. Случаются ситуации, когда права на жизнь требуют, чтобы душевные ценности отвергались. Если человек защищает жизнь, как и обязан поступать врач, психологические соображения должны отойти на второй план. Примеры подобных ситуаций можно найти в любой больнице для душевнобольных, где во имя защиты жизни и предотвращения самоубийства используются разнообразные способы яростного психологического оскорбления для «нормализации» страдающей души. Фактически каждая предосторожность, каждое предписание, каждый метод лечения в современной медицине содержат в себе антипсихологический компонент в виде транквилизаторов (что наиболее очевидно) или просто в форме перевязки или наложенной шины, которые кажутся только техническими средствами. Лечение тела воздействует не только на тело. Нечто при этом воздействует также и на душу, и это «нечто» может быть вполне позитивным, хотя, бесспорно, окажется негативным, если воздействия на душу отвергаются или не принимаются во внимание. Всякий раз, когда лечение откровенно пренебрегает подобным переживанием и спешит уменьшить или преодолеть его, оно в определенном смысле вредит душе. Ибо переживание – единственная пища души.

Если человек отстаивает психологическую жизнь, как следует поступать и аналитику, физическая жизнь может пойти вразрез с ней и остаться незавершенной во имя исполнения требований души, ее настойчивых тревог о спасении своих ценностей. Казалось бы, такая ситуация должна идти против всех соображений здравого смысла, всей медицинской практики и всей рациональной философии metis sana in corpore sano1. И все же жизненный опыт постоянно подбрасывает нам примеры, в которых тело только вторично, и каждый невроз демонстрирует приоритет психического над соматическим.

Существующая напряженность во взаимоотношениях между телом и душой наиболее отчетливо кристаллизуется в проблеме самоубийства. Здесь тело может быть разрушено «просто фантазией». Ни один другой вопрос не заставляет нас так остро вглядываться в психическую реальность как в реальность, равнозначную телу. И поскольку всякий анализ вращается вокруг оси психической реальности, самоубийство становится парадигматическим переживанием всякого анализа, а возможно, и всякой жизни.

Назад к карточке книги "Самоубийство и душа"

itexts.net

Писатель и самоубийство (книга) - это... Что такое Писатель и самоубийство (книга)?

«Писатель и самоубийство» — книга Григория Чхартишвили, впервые опубликованная в 1999 году, состоящая из двух томов: I часть — «Человек и самоубийство»; II часть — «Энциклопедия литературицида».

Книга представляет собой исследование о самоубийстве как явлении, а также рассматривает его через писательские судьбы. Автор проанализировал судьбы более трёхсот литераторов, покончивших собой. Причины самоубийств рассматриваются с религиозных, социологических, философских, географических и профессиональных аспектов. Писательство как таковое признаётся автором опасной профессией. Обобщив философские и искусствоведческие и литературоведческие изыскания Ф. Ницше, Н. Бердяева, В. Даля, Ф. Кафки, М. Бланшо и других, Чхартишвили выделяет[1] несколько феноменов творчества, которые так или иначе могут объяснить причины самоубийства.

  • Творчество даёт творящему ощущение высшей свободы;
  • Творчество примиряет человека с несимпатичными аспектами бытия;
  • Творчество — это попытка смертного победить смерть;
  • Творчество — это попытка сделать эфемерное вечным;
  • Творчество — это картина, написанная собственной кровью.

Структура книги

Первый том книги, Человек и самоубийство, содержит несколько эссе. Книга подразделяется на две части («Человек и самоубийство» и «Писатель и самоубийство»), каждая из которых в свою очередь подразделяется на несколько разделов.

Второй том, Энциклопедия литературицида, представляет собой справочник с биографическими данными писателей и поэтов, добровольно ушедших из жизни. В большинстве случаев автор приводит возможные причины самоубийства. Сам термин литературицид был введён Артюром Рембо (фр. litteraturecide буквально означает самоубийство посредством литературы).

Автор о своей книге

«Перед вами не научный трактат, а эссе, то есть сочинение исключительно приватное, никоим образом не пытающееся занять место первого русского всеобъемлющего труда по суицидологии».

— Григорий Чхартишвили[2]

Примечания

  1. ↑ Г. Чхартишвили Писатель и самоубийство / И.Е. Богат. — 2 изд.. — М.: Захаров, 2008. — Т. 1. — С. 300-303. — 463 с. — 3000 экз. — ISBN 978-5-8159-0880-2
  2. ↑ Г. Чхартишвили Писатель и самоубийство / И.Е. Богат. — 2 изд.. — М.: Захаров, 2008. — Т. 1. — С. 8. — 463 с. — 3000 экз. — ISBN 978-5-8159-0880-2

dic.academic.ru

Писатель и самоубийство (книга) - это... Что такое Писатель и самоубийство (книга)?

«Писатель и самоубийство» — книга Григория Чхартишвили, впервые опубликованная в 1999 году, состоящая из двух томов: I часть — «Человек и самоубийство»; II часть — «Энциклопедия литературицида».

Книга представляет собой исследование о самоубийстве как явлении, а также рассматривает его через писательские судьбы. Автор проанализировал судьбы более трёхсот литераторов, покончивших собой. Причины самоубийств рассматриваются с религиозных, социологических, философских, географических и профессиональных аспектов. Писательство как таковое признаётся автором опасной профессией. Обобщив философские и искусствоведческие и литературоведческие изыскания Ф. Ницше, Н. Бердяева, В. Даля, Ф. Кафки, М. Бланшо и других, Чхартишвили выделяет[1] несколько феноменов творчества, которые так или иначе могут объяснить причины самоубийства.

  • Творчество даёт творящему ощущение высшей свободы;
  • Творчество примиряет человека с несимпатичными аспектами бытия;
  • Творчество — это попытка смертного победить смерть;
  • Творчество — это попытка сделать эфемерное вечным;
  • Творчество — это картина, написанная собственной кровью.

Структура книги

Первый том книги, Человек и самоубийство, содержит несколько эссе. Книга подразделяется на две части («Человек и самоубийство» и «Писатель и самоубийство»), каждая из которых в свою очередь подразделяется на несколько разделов.

Второй том, Энциклопедия литературицида, представляет собой справочник с биографическими данными писателей и поэтов, добровольно ушедших из жизни. В большинстве случаев автор приводит возможные причины самоубийства. Сам термин литературицид был введён Артюром Рембо (фр. litteraturecide буквально означает самоубийство посредством литературы).

Автор о своей книге

«Перед вами не научный трактат, а эссе, то есть сочинение исключительно приватное, никоим образом не пытающееся занять место первого русского всеобъемлющего труда по суицидологии».

— Григорий Чхартишвили[2]

Примечания

  1. ↑ Г. Чхартишвили Писатель и самоубийство / И.Е. Богат. — 2 изд.. — М.: Захаров, 2008. — Т. 1. — С. 300-303. — 463 с. — 3000 экз. — ISBN 978-5-8159-0880-2
  2. ↑ Г. Чхартишвили Писатель и самоубийство / И.Е. Богат. — 2 изд.. — М.: Захаров, 2008. — Т. 1. — С. 8. — 463 с. — 3000 экз. — ISBN 978-5-8159-0880-2

veter.academic.ru

Писатель и самоубийство (книга) - это... Что такое Писатель и самоубийство (книга)?

«Писатель и самоубийство» — книга Григория Чхартишвили, впервые опубликованная в 1999 году, состоящая из двух томов: I часть — «Человек и самоубийство»; II часть — «Энциклопедия литературицида».

Книга представляет собой исследование о самоубийстве как явлении, а также рассматривает его через писательские судьбы. Автор проанализировал судьбы более трёхсот литераторов, покончивших собой. Причины самоубийств рассматриваются с религиозных, социологических, философских, географических и профессиональных аспектов. Писательство как таковое признаётся автором опасной профессией. Обобщив философские и искусствоведческие и литературоведческие изыскания Ф. Ницше, Н. Бердяева, В. Даля, Ф. Кафки, М. Бланшо и других, Чхартишвили выделяет[1] несколько феноменов творчества, которые так или иначе могут объяснить причины самоубийства.

  • Творчество даёт творящему ощущение высшей свободы;
  • Творчество примиряет человека с несимпатичными аспектами бытия;
  • Творчество — это попытка смертного победить смерть;
  • Творчество — это попытка сделать эфемерное вечным;
  • Творчество — это картина, написанная собственной кровью.

Структура книги

Первый том книги, Человек и самоубийство, содержит несколько эссе. Книга подразделяется на две части («Человек и самоубийство» и «Писатель и самоубийство»), каждая из которых в свою очередь подразделяется на несколько разделов.

Второй том, Энциклопедия литературицида, представляет собой справочник с биографическими данными писателей и поэтов, добровольно ушедших из жизни. В большинстве случаев автор приводит возможные причины самоубийства. Сам термин литературицид был введён Артюром Рембо (фр. litteraturecide буквально означает самоубийство посредством литературы).

Автор о своей книге

«Перед вами не научный трактат, а эссе, то есть сочинение исключительно приватное, никоим образом не пытающееся занять место первого русского всеобъемлющего труда по суицидологии».

— Григорий Чхартишвили[2]

Примечания

  1. ↑ Г. Чхартишвили Писатель и самоубийство / И.Е. Богат. — 2 изд.. — М.: Захаров, 2008. — Т. 1. — С. 300-303. — 463 с. — 3000 экз. — ISBN 978-5-8159-0880-2
  2. ↑ Г. Чхартишвили Писатель и самоубийство / И.Е. Богат. — 2 изд.. — М.: Захаров, 2008. — Т. 1. — С. 8. — 463 с. — 3000 экз. — ISBN 978-5-8159-0880-2

med.academic.ru