Текст книги "Коко Шанель. Жизнь, рассказанная ею самой". Книги шанель


Книга Коко Шанель читать онлайн бесплатно, автор Николай Надеждин на Fictionbook

Вступление

Это лишь на первый взгляд кажется, будто Коко Шанель – давняя история. На самом деле она – самая что ни на есть современность. Достаточно присмотреться, во что одеваются наши женщины.

Влияние Коко Шанель не отрицают даже самые маститые кутюрье. И как отрицать, если она для них – великий учитель? Если она основоположник самой «науки красиво одеваться»?

Впрочем, открытия и изобретения Коко лишь одна сторона ее многогранной личности. Другая – путь к успеху. Стоит лишь задуматься: нищая девчонка без образования и профессии, с одними лишь амбициями в ветреной голове. А в конце пути – живой классик мировой моды, богатейшая женщина Франции, непререкаемый авторитет в своей профессии, эксперт высочайшего уровня.

Особый интерес всегда вызывает начало. Как удалось прорваться, устоять, выжить? Каким первоначальным капиталом она располагала? Кто ей помогал? Кто проталкивал безвестную белошвейку в мир высокой моды?

В том-то и парадокс, что никакого капитала не было. Помогать помогали, но лишь считая её интерес к шляпкам (а потом и к женскому платью) досужим увлечением. И никто её не проталкивал, сама пробилась. И секрет ее успеха – в целеустремлённости, упорстве, трудолюбии и, разумеется, в выдающемся таланте.

Миллионы женщин по всему миру берут в руки ножницы и иглу. Но лишь одной из них суждено было стать Коко Шанель.

1. Феномен Коко

Если попытаться вспомнить имена великих француженок, прославивших и себя, и свою родину, то в голову приходят самые разные имена. Здесь и писательница Шарлотта Бронте, и певица Эдит Пиаф, и женщина-учёный Мария Кюри. В этом довольно длинном списке имён найдётся место даже американской статуе Свободы и Эйфелевой башне, которые по происхождению самые что ни на есть «француженки»… Но самой знаменитой является всё-таки Коко Шанель.

Почему именно она? Потому что Шанель выпала честь создать образ современной женщины. Коко – автор знаменитого маленького чёрного платья, туфелек на высоком каблуке (придуманных ею именно к маленькому черному платью, чтобы подчеркнуть изящество и красоту женских ног), твидового и брючного костюмов. Она придумала первые в мире синтетические (то есть не повторяющие природный аромат цветов) духи – те самые, «Шанель № 5». Она ввела в моду бижутерию – украшения из простых и полудрагоценных материалов. Она разработала строгий деловой стиль и обогатила моду «законом» о единственной украшающей платье детали. Она стала в полном смысле реформатором европейской, а затем и мировой моды.

Но и это не главное… Гораздо важней образ самой Коко – возможно, наиболее выдающееся её изобретение. Образ хрупкой, но сильной; маленькой, но беспредельно стойкой; красивой, но деловой женщины. Образ той современной леди, который стал эталоном женственности в середине прошлого столетия.

Коко Шанель – национальное достояние Франции, её гордость и её реализованная мечта. Коко Шанель – подлинная драгоценность.

Несравненная Коко Шанель

2. Её корни

У Коко Шанель была очень непростая судьба… Будущая знаменитость появилась на свет 19 августа 1883 года в городке Сомюр, что расположен на южном берегу реки Луары, близ города Тур. Она родилась от внебрачного союза между Альбером Шанель и Жанной Деволь и получила имя Габриель (прозвище Коко пристало к ней в годы молодости, когда девушка устроилась на работу в кафешантан в качестве певички).

Её родители были молоды – отцу на момент рождения Габриель исполнилось 22 года, а матери 19 лет – и непростительно беспечны. Произведя на свет пятяро детей, они толком не могли их прокормить. Детство будущей Коко Шанель прошло в торговых рядах, где мать и отец продавали женское бельё.

Всю жизнь Коко Шанель стеснялась своего происхождения. Она была незаконнорождённым ребёнком, и это её угнетало. Ни разу не сказав о родителях дурного слова, Коко искренне гордилась далёкими предками. Её отец, Альбер, и дед Анри-Адриан, который ушёл из семьи, став рыночным торговцем дамскими шляпками, были «непутёвыми». Но прадед Жозеф Шанель был трактирщиком и крепким хозяином. Столы своего заведения он украшал буквами «СС», означавшими «Chanel Christ». Спустя много лет клеймо прадеда Коко примет в качестве фирменного знака.

До двенадцати лет Габриель жила в удручающей бедности, но под заботливым приглядом матушки. Своё раннее детство Шанель называла счастливым, хотя семье приходилось балансировать на грани выживания.

Одна из первых фотосессий Коко. 1907 год.

3. Альбер и Жанна

В жилах Габриель соединились лёд и пламя. Матушка – Жанна была рассудительной и осторожной женщиной. Она обладала талантом белошвейки – имела легкую руку, безупречный вкус и безошибочное чувство формы. От матушки этот дар унаследовала и Габриель…

А отец вёл своё происхождение из Севенн, горной области на юге Франции. Он был истинным южанином – темпераментный, любвеобильный, беспечный. Не мужчина – мальчишка, Альбер Шанель в полной мере соответствовал устоявшемуся образу молодого француза-шалопая, ищущего приключений и запутавшегося в многочисленных любовных интрижках.

Связь с Жанной Деволь тоже была мимолётным увлечением. Но Жанна забеременела. И семья Деволь отыскала сбежавшего Альбера, заставив жениться на будущей матери Габриель против его воли. Брак не был освящён Церковью, поскольку Альбер заупрямился. Но… должен же у ребёнка быть отец!

Нет никаких сомнений в том, что Жанна очень любила своего беспутного мужа. А тот изменял ей налево и направо, кутил, беспробудно пьянствовал, сбегал, возвращался, снова сбегал. И Жанна терпела, лишь бы не остаться соломенной вдовой с пятью детьми…

Она умерла внезапно, когда Габриель исполнилось всего 12 лет. Всё, чему она успела научить старшую дочь, – кроить и шить. Но это были главные познания, пригодившиеся Габриель во взрослой жизни.

Похоронив молодую жену, Альбер Шанель решил было взяться за воспитание осиротевших детей, но ничего не получилось. Он и себя-то содержал с большим трудом.

Вариант предыдущей фотографии. 1907 год.

4. В монашеском приюте

Однажды отец, как обычно накачавшись дешёвым вином, приказал старшей дочери одеться и собрать вещи. Девочка была голодна, но в доме не было ни крошки.

– Пойдём, – сказал отец. – Я отведу тебя туда, где тебя накормят.

Он привёл её к большому дому, напоминавшему мрачный средневековый замок. Оставил во дворе, сам надолго исчез. Потом появился в сопровождении пожилой монашки. Женщина приблизилась, погладила девочку по голове.

– Попрощайся, Габриель, с этим добрым человеком. Теперь твой дом – здесь. Альбер Шанель помахал рукой и быстро пошёл прочь.

– Прощай, папа, – тихо сказала Габриель.

– Папа? – удивилась монашка. – Так он твой отец? А сказал, что всего лишь приятель твоей покойной мамы… От чего умерла твоя мама, детка? И Габриель ответила:

– От голода. В последние недели они ничего не ела, всё отдавала нам.

Габриель Шанель старалась всегда говорить правду. Но о том, что незадолго до кончины матери отец их бросил, она умолчала. Он вышел из дома якобы за сигаретами и вернулся только к похоронам жены…

Удивительно, но Коко никогда и ни в чём не обвиняла отца. Напротив, она рассказывала о нём с нежностью, восхищаясь его любовью к несчастной матушке Жанне… Коко выстраивала легенду собственной судьбы? Да, разумеется. Но при этом она была не злопамятна. И больше жалела отца, которому пришлось коротать дни в одиночестве, чем таила обиду за своё несчастное детство.

Коко Шанель в 1907 году.

5. Свобода

В сиротском приюте при женском монастыре, а потом в интернате для девочек Габриель провела шесть лет… Она почти ничего не рассказывала об этом грустном времени своей жизни. Позже, уже став знаменитой и успешной, Коко придумала «другое детство». И католический монастырь в её рассказах превратился в двух строгих сестёр покойной матушки. Возможно, она стеснялась своего неблагополучного отрочества. На попытки взрослых её пожалеть она упрямо говорила, что не сирота и что отец её вовсе не бросил, а уехал на заработки в Америку. И по возвращению он обязательно купит большой дом и заберёт её из приюта…

Вообще, достоверных свидетельств детства и юности Габриель Шанель очень мало. Все документы, способные пролить свет на тот период её жизни, Коко уничтожила. Известно лишь, что она была не самой старательной ученицей и от прочих воспитанниц отличалась мечтательностью и свободолюбием. Во всяком случае, интернат она покинула едва ли ни на следующий после совершеннолетия день.

Она решила стать… артисткой. Уехала из предместья Парижа в Виши, где её ждала неудача. Потом – в Мулен. Устроилась в кафешантан… И это почти всё, что мы знаем о её жизни между 18 и 23 годами. Чем Габриель занималась в течение пяти лет, сказать трудно. Но вряд ли она проработала там более года. Шанель не принадлежала к артисткам первого плана и не могла сделать стройную карьеру. Пела она… так себе. Хотя посетителям нравилось.

Коко Шанель – одна из прекраснейших женщин ХХ века.

6. «Ротонда»

В небольшом кафешантане во французском городке Мулен летом 1906 года был постоянный аншлаг. Выступала красотка Зизи, полноватая дама со звонким голосом и озорными глазами. Вместе с ней – дюжина длинноногих танцовщиц в кокетливых кружевных панталончиках.

 

Зизи славилась на всю округу, что вполне устраивало владельца заведения мсье Рени, усатого пожилого человека, державшего кафешантан «Ротонда» вот уже третий десяток лет.

В перерывах между выступлениями местной звезды на сцену выходила молодёжь из подтанцовки, которой, если честно, до Зизи было ещё расти и расти, и начинающие певицы. Среди этих соискателей на зрительские аплодисменты была и худенькая девушка по имени Габриель. Она появлялась на подмостках каждый вечер и пела всего две песенки – про петушка и красотку Коко.

Голос у неё был слабый и не особенно выразительный. Но девушка была так хороша собой – кареглазая, темноволосая, упрямая, чем-то напоминающая Кармен, – что зрители прощали ей небольшие огрехи вокала. И встречали её ободряющими возгласами:

– Да это же Коко! Здравствуй, маленькая Коко! И она им немного смущённо улыбалась. И в который уж раз принималась петь свои нехитрые песенки.

Зизи относилась к юной певичке снисходительно. Кому, как говорится, корзины цветов и бурные овации, а кому достаточно пяти франков в неделю и… удовольствия от выступления перед публикой.

Сцена из художественного фильма о Коко Шанель. Такими увидели Коко и Этьена Бальзана кинематографисты.

7. Этьен

В тот памятный августовский вечер Габриель спела свои песенки, поклонилась, её одарили аплодисментами. И она побежала в артистическую уборную – переодеваться к выходу Зизи. Место девушки было с левого края, где её постоянно заслонял занавес. Но Габриель это не волновало. Она была уверена – пройдёт время, и в подтанцовке окажется Зизи. А примой будет она, кареглазая Габриель Шанель…

– Послушай, Габри, там тебя дожидается мсье Бальзан, – сказала Зизи, ухмыляясь. – Я обещала ему отпустить тебя пораньше.

«Хоть бы сначала спросил, хочу ли я, чтобы меня отпускали пораньше», – подумала Габриель с раздражением.

Шанель вошла в тесную комнатушку за кулисами и ахнула. Вся уборная от стенки до стенки была усыпана алыми розами. Аромат стоял такой, что у неё закружилась голова. А посреди этого великолепия на колченогом стуле восседал Этьен Бальзан.

– Габриель, детка, вы просто чудо! – воскликнул он при её появлении. – Вы пели так, что я не мог удержаться…

– От чего? – засмеялась Габриель.

– От того, чтобы в вас не влюбиться.

Шанель скептически покачала головой. И Бальзан тут же добавил:

– Честное слово!.. Маленькая прелестница Коко… Я приглашаю вас в Руйао. Всего лишь дружеский визит, на несколько дней…

Но он мог и не уточнять. Габриель поняла всё без лишних слов. Богатый, щедрый, влюблённый… Почему бы и нет? Перед кем она обязана отчитываться?

И снова кинематографическое воплощение Коко. Такой она могла быть в 1913 году.

8. Путешествие в Руайо

Габриель сошла по ступенькам лестницы кафешантана в тёплую летнюю ночь. Возле парадного крыльца стоял большой чёрный автомобиль. Этьен распахнул перед ней дверцу. Сам сел на водительское сиденье.

– Милая Коко, сегодня вас ждёт восхитительный сюрприз, – сказал он, и машина тронулась с места.

– Интересно, какой?

– Немного терпения. Но обещаю, что приятный…

– Вам понравилось, как я пою? – спросила Габриель, когда они выехали за город и уже изрядно удалились от Мулена.

– Честно? Не очень, – ответил Этьен, полуобернувшись. – Вот как? – удивилась Габриэль. В её голосе зазвучали металлические нотки.

– Не сердитесь, Коко. Мне нравитесь вы сами. И это главное, – сказал Этьен. – И я очень хочу, чтобы вам не приходилось больше выступать у старого пройдохи Рени. Габриель промолчала. Ей и самой не очень-то нравилось выступать у мсье Рени. Но что делать, если тебя больше никуда не берут?

– Не хотите ли немного пожить в Руайо? – неожиданно предложил Бальзан. – Столько, сколько захотите.

– Вы серьёзно? – спросила Габриэль. – И в каком же качестве?

– В качестве моего лучшего друга, Коко!

– Неожиданное предложение, – сказала Габриэль после минутной паузы.

А сама подумала: «Всё-таки решился»…

Она была уверена, что ухаживания молодого офицера

приведут к подобному предложению. Только не знала, когда именно и как ей следует ответить, чтобы Бальзан не возомнил о себе лишнего.

А это уже реальная фотография Коко. 1920 год.

9. Сюрприз

Они подъехали к Руайо глубокой ночью. По дороге Габриель уснула. И Этьен, остановив автомобиль у крыльца дома, бережно взял девушку на руки и отнёс в дом. Он уложил её на кровать в спальне для гостей. Осторожно снял с ног туфельки. Накрыл Габриэль пледом. Потом тихонько поцеловал в губы и на цыпочках вышел.

А Габриель приоткрыла глаза, посмотрела ему вслед и улыбнулась… Кажется, он обещал приятный сюрприз? Но… разве это не сюрприз?..

Они были знакомы полгода. И полгода молодой офицер французской армии Этьен Бальзан ухаживал за девушкой, каждый вечер посещая «Ротонду». Хозяин, мсье Рени, не мог нарадоваться – наконец-то в его заведение стали приходить приличные люди.

Бальзан не жалел денег. Главное требование – чтобы Коко выступала каждый вечер и чтобы ей как следует аплодировали. За полфранка в день Рени нанял троих студентов, которые и заводили толпу, выкрикивая в нужный момент: «Здравствуй, маленькая Коко!»

Бальзан влюбился в певицу и даже мысли не мог допустить, что не овладеет ею. Если бы он умел читать мысли, то был бы немало удивлён. Коко думала примерно то же самое, досадуя лишь на его неуверенность и медлительность…

Утром он заглянул в спальню к Габриель. Обнажённая Коко сидела в сбитой постели, по восточному скрестив ноги. Этьен от неожиданности едва не выронил поднос с кофе.

Её часто и с большим удовольствием фотографировали. Середина 1930-х годов.

10. Капризы Габриель

Этьен осторожно вошёл в спальню, поставил серебряный поднос на постель и, наклонившись, поцеловал Коко.

– Где ты был? – капризно произнесла Габриель. – Я умираю с голоду!

– Коко, милая. – Этьен Бальзан задохнулся от нахлынувших чувств. – Как же я тебя люблю…

– И я тебя, – сообщила Коко, засунув в рот тёплую пышную булочку.

В это утро она решила, что с карьерой певицы покончено. Она больше не будет выступать в кафешантане, но… навек останется Коко.

Ей нравилось это смешное прозвище – Коко. В самом деле, почему бы и не Коко? Этьен зовёт её именно так. И она себя – чаще Коко, чем Габриель. К этому прозвищу она привыкла. И позже, подписывая бумаги, ставила подпись – Габриель «Коко» Шанель. Затем исчезло первое имя. Потом – кавычки…

Этьен лежал на спине, раскинув руки, и, блаженно улыбаясь, смотрел невидящими глазами в потолок. Коко, болтая ногами, спросила:

– Мы поедем в Виши?

– Ты хочешь в Виши? А почему бы не в Ниццу?

– В Ниццу потом, сначала – в Виши.

– Зачем?

– Хочу посмотреть на того дурака, что отказал мне в ангажементе. Мы подъедем в твоём роскошном «рено» к кабаре. И пусть он увидит, кого лишился!

Этьен повернулся на бок, подпёр голову рукой, серьёзно посмотрел на Коко и произнёс:

– Мы поедем куда захочешь. Весь мир у твоих ног, Коко.

Потому что… потому что я тебя люблю! Он привлёк её и поцеловал. А Коко сказала:

– Ладно, бог с ним, с Виши. И в Ниццу я не хочу. Покажи мне лучше свои владения, милый…

Коко Шанель. 1953 год.

11. Щебетание птахи

Эта маленькая красивая женщина обладала удивительным магнетизмом. Этьен Бальзан не узнавал сам себя. В свои 26 лет он уже пережил множество «сердечных приключений». Но ни одна из этих историй не длилась более полугода. Со своими пассиями он расставался легко и без особых переживаний. Эта же девчонка полностью завладела его сердцем. Да так завладела, что от мысли потерять её Этьена прошибал холодный пот, у него щемило в груди…

Но сама Коко не делала ровным счётом ничего, чтобы привязать к себе этого богатого повесу. Целыми днями она валялась в постели, читала бульварные романы и пила чашку за чашкой кофе с молоком. Спустя годы, когда Шанель уже стала богатой и знаменитой, Этьен Бальзан даже не мог вспомнить, о чём они говорили. Скорее всего, ни о чём. Беззаботное щебетанье весёлой пташки…

Коко моментально забыла о своей несостоявшейся сценической карьере. Нет, не забыла, конечно. Потом, придёт время, она обязательно вспомнит. Но – не сейчас, не сейчас…

Между тем Этьен поражался её безупречному вкусу. В магазине готового платья она безошибочно выбирала именно то, что шло ей более всего. Бальзан покупал ей головокружительно дорогие шляпки, самые модные в этом сезоне. А Коко, два или три раза махнув ножницами, ополовинивала шляпные украшения. И когда надевала обновлённый головной убор, Этьен смотрел на неё, не смея вымолвить ни слова. Шляпка превращалась в маленькое чудо, в подобие скромной оправы для небольшого бриллианта.

Она часто фотографировалась с сигаретой, но при этом… почти не курила.

12. Принцесса

Кстати, о бриллиантах. В первый же день их близости в замке Руайо Этьен преподнёс Коко роскошную брошь, усыпанную бриллиантами. Это и стал его обещанный сюрприз. Коко подержала в руках драгоценность, примерила так, сяк. И… спрятала её в коробочку. Этьен даже немного обиделся. Брошь стоила немало. Он специально заказал её за океаном, в Нью-Йорке – у Тиффани. И оказался несколько разочарован реакцией Коко… Но он бы простил бы ей всё, лишь бы она была рядом, лишь бы любила его.

Однако Коко об этой первой в своей жизни (первой!) драгоценной безделице вовсе не забыла. Просто она не могла пришпилить брошь к какому попало платью. Бриллианты требовали соответствующего обрамления.

И вот однажды, когда Этьен уговорил её отправиться с ним на светский раут (Бальзан хотел представить друзьям свою новую подругу, решив, что с ней-то он уж точно обскакал своих богатых приятелей), Коко вышла из спальни в простом тёмном платье. Тонкая шерсть. Абсолютно никаких украшений. Но на груди, слева от выреза, блистала та самая бриллиантовая брошь. И Этьен снова поразился. Как же точно она подобрала наряд! И как безошибочно поняла душу этих редких камней! Если, конечно, у бриллиантов есть душа…

В тот вечер Коко затмила всех. И друзья Этьена настойчиво интересовались титулами незнакомки. Графиня? Герцогиня? Леди… королевских кровей?! А Бальзан лишь хитро посмеивался и помалкивал.

Коко Шанель в период своей вселенской славы.

13. Габриель хочет стать самостоятельной

Всё в этой жизни рано или поздно заканчивается. Пришёл конец и горячечной, неистовой влюблённости Бальзана в своего изящного, капризного и такого ленивого «цыплёнка» («коко» по-французски как раз и означает «цыплёнок»). В отличие от Этьена Коко относилась к своему любовнику вполне трезво с самого начала. Но – решила пусть всё идёт само собой.

Её бездельные будни, когда Коко неделями не вылезала из постели, начали раздражать Бальзана. Во время одной из размолвок (а у кого их не бывает?) Этьен в сердцах сказал:

– Как тебе не скучно целыми днями заниматься всякой ерундой?!

– Я занимаюсь не ерундой, – спокойно ответила Коко.

– А чем же? Чем ты занята? В голосе Бальзана явно звучала ирония.

– Я думаю, Этьен.

– Тяжкое занятие для такой женщины, как ты, – съязвил Бальзан. – Но любопытно узнать, о чём именно ты думаешь.

– О будущем…

Она умолкла. Взгляд её карих глаз стал серьёзным и сосредоточенным.

– Я не хочу жить на содержании, – сказала она. – Я не хочу зависеть от кого бы то ни было, даже от тебя.

– Ну, извини, – пожал плечами Бальзан. – Здесь я ничего не могу изменить.

– Можешь. Помоги мне начать своё дело.

 

Весь скепсис Бальзана исчез в одну минуту. Он укоризненно посмотрел на Коко и с горечью произнёс:

– Тебе плохо у меня?

– Нет, – твёрдо ответила Коко. – Просто я не хочу быть куртизанкой. Я многое умею и многому хочу научиться. И мне совсем не хочется быть твоей игрушкой.

Коко Шанель представляет новое платье. Рекламная фотография.

fictionbook.ru

Читать книгу Коко Шанель. Жизнь, рассказанная ею самой Коко Шанеля : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Коко Шанель. Жизнь, рассказанная ею самой

Шанель № 1

Герцогинь много, а Шанель одна! – Такого ответа на предложение стать его супругой герцог Вестминстерский от меня явно не ожидал.

У него было все, и даже больше. Герцог и сам не ведал, сколько стоят его яхты, дворцы, замки, оранжереи, охотничьи угодья, лошади, бриллианты… Он не был снобом – обожал удобную одежду, плевал на множество правил и запретов и носил страшно стоптанные туфли, потому что ими не натрешь ноги. У нас нашлось много общего, даже прозвища: у меня Коко из-за песенки про петуха, у него Вендор по кличке любимой кобылы деда. А еще герцог дружил с Уинстоном Черчиллем, которого «странности» Вендора не шокировали и который звал его запросто: «Бенни».

Безумно богатый, прекрасный любовник и интересный человек, не испугавшийся моего происхождения, готов сделать меня, вчерашнюю швею, пусть и заработавшую целое состояние (но ведь заработавшую, а не получившую по наследству), герцогиней.

И вдруг отказ…

Когда-то первый герцог Вестминстерский, дед моего Вендора, в ответ на предложение американского миллиардера продать знаменитую лошадь, в честь которой назван внук, заявил:

– Всех денег Америки не хватит, чтобы купить это сокровище.

Я могла бы ответить похоже:

– Всех денег мира не хватит, чтобы купить Коко Шанель.

Оставить свое дело ради призрачного счастья зваться герцогиней?

Мне всегда приходилось выбирать между мужчинами и моей работой.

И я всегда выбирала работу, потому что без нее я просто Габриэль, а с ней – КОКО ШАНЕЛЬ, единственная и неповторимая.

Обазин

Детские обиды самые сильные и помнятся дольше других, потому что дети обижаются сердцем, а взрослые разумом. Разум способен победить обиду, сердце – нет, на нем остаются шрамы, которые не расправишь, как складки на ткани.

Наверное, надо по порядку? Попробую…

Из детства я хорошо помню отца и плохо мать. Не помню или не хочу помнить? Скорее второе.

Она часто кашляла и задыхалась. Позже мне стало казаться, что это была чахотка, наверняка это была чахотка. Мать – это бедность, страдания и ожидание. «Вот вернется отец…» Из ее рассказов получалось, что отец вернется из своих бесконечных вояжей по ярмаркам, и мы все уедем в какую-то лучшую жизнь, где нет холода, где всегда светло, тепло и сытно. А еще весело. Отец ассоциировался с этой жизнью и с надеждой.

Постепенно мне стало казаться, что именно мать виновата, что он не живет с нами, как другие отцы. Наверное, ему надоели болезни и нытье жены.

Однажды я поинтересовалась, почему же папа не забирает и нас в это прекрасное далёко? Может, у него там другая семья? Мать рассердилась и стала уезжать тоже. Она ездила за мужем следом и рожала детей. А потом умерла.

Пятерых детей надо куда-то девать, ведь отец так и не нашел благословенных земель. Однако родственники от нас отказались, у них не было возможности приютить сирот.

Сирота. Ненавижу это слово! Сирота – это когда ты никому не нужна, причем любой может ткнуть в тебя пальцем и объявить об этом во всеуслышание. Вы хотели бы вспоминать такое детство?

Казалось, мы с сестрами достаточно взрослые, чтобы искать эту самую красивую жизнь вместе с отцом, ведь колесила же с ним по дорогам мать. Но он считал иначе и отвез нас в приют в Обазине. «Я вернусь, я обязательно приеду за вами…»

– Когда найдешь красивую жизнь?

– Да, обязательно.

Я смотрела вслед отцу и понимала, что не вернется, что сиротство навсегда. Но разве можно поверить в ненужность, когда тебе двенадцатый год? На сердце уже был шрам, но оно еще предпочитало надеяться. Он так же обещал матери, и она так же ждала.

Я тоже ждала вопреки всему: здравому смыслу, оскорблениям, проходящим годам. До сих пор жду, вдруг он все же вернется?

Обазин… Обазин… Обазин…

Дался им этот Обазин! Ездят, копают, вынюхивают… Словно в моей жизни ничего более значительного и интересного, чем монастырский приют, не было.

Мне самой иногда кажется, что я родилась ПОСЛЕ Обазина. Какая разница, в каком возрасте меня туда определили и в каком выпустили?

– Я не нищая!

– А кто же ты, если за тебя не платят? Вы с сестрами самые что ни на есть нищие сироты.

– Неправда! Наш отец просто уехал!

– Куда?

– В… в Америку! Вот он вернется и заберет нас туда!

Я слышала разговоры о том, что в Америке люди живут очень богато, и тогда думала, что это где-то около Парижа просто потому, что Париж для всех был чем-то совершенно роскошным.

– Он прислал мне платье для первого причастия!

Отец и правда прислал белое платье с оборками, кружевами, пояском, на котором висела сумочка, и, наконец, венком из искусственных розочек. Мне казалось, что ничего красивей быть просто не может, потому что платье выбрал отец! Позже поняла, что оно удивительно безвкусное именно из-за обилия отделки, аляповатой и дешевой. Но тогда оборки выглядели верхом совершенства, ведь это подарок отца, отец не забыл, значит, он вернется!

Я не могла написать слов благодарности, потому что у отца не имелось постоянного адреса, но сколько раз мысленно сочиняла письма! Рассказывала ему обо всем, о том, что была самой красивой во время первого причастия, ведь остальные девочки надели чепчики, а у меня на голове венок. Это очень важно, вынужденная носить одинаковое со всеми, но куда более потрепанное форменное платье, я мечтала хоть чем-то отличаться.

Что я часто мою голову желтым мылом, помня, как он не любит запаха грязных волос, что я вообще моюсь при любой возможности. «Папа, от меня пахнет только чистотой!» Запах чистоты навсегда остался для меня самым желанным и важным.

Но главное, я рассказывала, как жду его и обязательно дождусь. Обязательно!

Как заклинание:

– Только вернись, только не обмани.

Я жаловалась, но не на обиды от девочек из состоятельных семей, дразнивших нас нищими сиротами, а на то, что мне не всегда удается хорошо выполнить работу, порученную сестрами обители, не хватает усидчивости и терпения. «Но я справлюсь, верь, папа, я справлюсь».

Казалось, стоит только мне стать самой старательной, самой искусной, самой усидчивой, и отец обязательно приедет. Конечно, он издалека почувствует, что монахиням есть за что похвалить его девочку, сказать, что у нее золотые руки, что она умница. Ему будет приятно слышать такое.

Только о покорности и готовности подчиняться правилам мыслей не было. Но я нутром чувствовала, что отец этого от меня не потребовал бы, он сам не подчинялся.

У меня красивый отец, очень красивый, все, что есть хорошего в моей внешности, – от него. Да, конечно, мои ровные белые зубы точно такие же, он всегда улыбался белозубой ровной улыбкой. И волосы густые тоже в него, и цвет глаз с искорками. А еще гордость, он никогда не плакал и нам не позволял.

– Эй, только не реветь! Гордые люди не плачут.

Я была гордой, стала усидчивой и искусной, меня было за что хвалить (кроме разве нежелания подчиняться общим правилам).

Я стала… Но отец не вернулся. Ни тогда, ни позже.

Но я все равно ждала его и любила.

В Обазине была лестница. Каменная, без перил, то есть с одной стороны она прилегала к стене, а другая словно повисала над пропастью. Причем получалось так, что спускаться можно безопасно вдоль стены, а подниматься приходилось осторожно. Обычно мы так и ходили: быстрее вниз и медленно вверх. Почему-то мне это казалось несправедливым, и когда никто не видел, я взлетала по лестнице наверх через ступеньку.

Однажды беготню случайно увидела противная Луиза из тех, за которых платили, потому что они были «из хороших семей». Я поняла, что она обязательно донесет настоятельнице, а потому пообещала:

– Скажешь кому хоть слово, я тебе… брови выщиплю!

Угроза глупая, потому что брови выщипывали многие, конечно, не воспитанницы приюта. Но я точно знала, что это больно, потому что пыталась сузить свои излишне густые черные брови. Почему-то Луиза испугалась угрозы (может, тоже пробовала выщипывать?), она прошипела:

– По тебе исправительный дом плачет.

– Ага, – согласилась я, прыгая через ступеньку.

Пусть жалуется!

Не донесла, испугалась за свои белесые полосочки над глазами.

Потом на своей вилле «Ла Пауза» я сделала такую же лестницу, нарочно отправив архитектора в Обазин, чтобы скопировал. У меня она называлась «Лестница монашек». И никто не мог понять, откуда столь странная прихоть. А это было всего лишь воспоминание о строгом детстве в обители.

На каникулы нас увозили к тете Луизе в Варенн, не потому что хотели видеть, а просто за компанию с ее дочерью Мартой. Сироток не слишком любили родственники, но я все равно ждала эти каникулы, просто на чердаке дома нашлось настоящее сокровище – дешевые слащавые романы. Их когда-то собрали по кусочкам из газет и сшили толстой нитью. Читать приходилось осторожно, пожелтевшие листы легко рвались, но какое я получала удовольствие! В романах совершенно другая жизнь, где героини, даже если оказывались бедны, как монастырские крысы, не ходили в одинаковых платьях и за обедом не брали ложки в руки по команде дежурной сестры, зато переживали неистовые страсти.

Ничто не могло оторвать меня от рассказов о внешности и страданиях романтических героинь, от сопереживания благородным разбойникам, которым непременно надо победить врагов и спасти очаровательную девушку, чтобы потом на ней жениться.

Никто не смог бы убедить меня, что описание накидок, манто или лиловых платьев страстных красавиц, падающих в обморок по любому поводу, но обязательно на руки своих спасителей; мускулистых торсов героев, видных сквозь порванные в жестоких боях рубашки (при этом тела героев оставались без единой царапины, а раны мгновенно превращались в красивые шрамы) и подобной сентиментальной чуши не есть настоящая литература.

Героини с томным вздохом лишались чувств, а открыв глаза, обязательно обнаруживали перед собой красивое, мужественное лицо спасителя и тут же понимали, что это любовь…

Благородные разбойники или бедные красавицы, которых они спасали (а часто и те, и другие), потом оказывались вовсе не бедными, но действительно благородными, из-за козней родственников вынужденные вести разбойную жизнь или с детства скитаться по приютам. Справедливость всегда торжествовала, мерзкие родственники бывали наказаны, а герои и героини возвращались в свои замки и жили с тех пор счастливо, купаясь в роскоши. Надо ли говорить, что такое чтиво к собственным родственникам любви не прибавляло…

Как бы ни было ужасно, но пристрастие к подобному мусору у меня сохранилось навсегда, а вот лиловый цвет я с тех пор ненавижу.

Конечно, встречалось и то, что стоило прочитать, даже обладая не стопками газетных вырезок, а большой библиотекой. Среди романчиков, годных только для растопки камина, нашлись книги Шарлотты Бронте. Сходство с ее героинями для меня было несомненным. «Грозовой перевал» – одна из любимых книг до сих пор, а тогда я ее просто обожала.

Взять романы с собой в монастырь я, конечно, не могла, но за каникулы прочитывала столько, что до следующих едва успевала переварить.

Может, мой отец тоже воюет с врагами, чтобы освободить прекрасную незнакомку? При мысли о незнакомке становилось не по себе. Ради какой-то чужой женщины забыть о дочерях?! Никакая самая замечательная красавица в роскошном наряде такого не стоила! Я стала приглядываться к женщинам: какая из них могла бы заставить отца поступить так, эта? Или вот эта? А может, та в роскошном лиловом платье и шляпе с большущими перьями? Ненавижу яркий розовый цвет!

Мы редко покидали стены обители, так что глазеть приходилось на каникулах. Но и тогда у меня имелось не слишком много возможностей, по Варенну не гуляли незнакомки в немыслимых нарядах, и благородные разбойники не водились тоже. Если и были, то совершенно неблагородные, грубые, дурно пахнущие и не в красивых кафтанах с позументом, а в лохмотьях, сквозь которые проглядывали вовсе не мускулистые торсы. А женщины ходили в выцветших от долгой носки шляпках с идиотскими букетами искусственных цветов, тоже блеклых и пыльных.

Только тетя Луиза, которую мы почему-то переименовали в Жюлию, умела переделывать свои шляпки так, чтобы они оказывались ни на чьи не похожи. В Варение подобный поступок выглядел дерзостью, но мы были счастливы, когда и нас привлекали к столь увлекательному занятию.

Творить… Неужели я научилась этому у тетки? Но все равно не любила ее, потому что после каникул приходилось возвращаться в приют, где нас снова звали сиротками!

Зато когда дед решал взять меня в Мулен, восторгам не было предела. Там совершенно другая жизнь, Мулен не Варенн, попить целебной водички летом съезжалось множество желающих, от созерцания которых пойти кругом голова могла у кого угодно, не только у меня. Послушать оркестр, играющий в парке мелодии из модных оперетт, полюбоваться необычными и элегантными нарядами дам, внимать иностранной речи… Когда не понимаешь, о чем говорят красиво одетые люди (тогда я думала, что они одеты красиво), кажется, попала в заколдованный мир.

Моим сестрам это не нужно, ни Жюлия, ни Антуанетта в Мулен не рвались. Но я не переживала, потому что со мной была Адриенна – тетя, младшая дочь моих деда и бабки, моя ровесница, ставшая подругой на всю жизнь. У бабушки с дедом родились девятнадцать детей, почти все они выжили и имели свои семьи, некоторые мотались по свету, как мой отец, но большинство сидели на месте. И ни у кого не нашлось в доме местечка для племянниц, нас брала к себе только Луиза и только на каникулы. Она на девятнадцать лет старше Адриенны, а потому Адриенна вместе со мной звала свою сестру тетей. А меня сестрой. Вот такие дела.

Конечно, нас никто не пускал в центр города, наверное, боялись, чтобы чем-то не соблазнились. Как жили на окраине, так и прогуливались там, но после Обазина и окраина маленького Мулена казалась почти Парижем.

Я пересказывала Адриенне прочитанные на чердаке книги, мы их горячо обсуждали и прикидывали, какая из увиденных женщин годилась бы на роль очередной героини. Это так занимательно…

Адриенна очень красивая, она осталась такой и сейчас. Моя тетя вполне могла бы стать таинственной незнакомкой из романов, но ее одевали немногим лучше нас, дед не слишком стремился тратить деньги на украшение своих женщин, считая, что красоту ни к чему выставлять напоказ, это до хорошего не доведет.

Там же я увидела нечто необычное. У бабушки были роскошные волосы, когда она их распускала, волосы покрывали густой волной всю спину. Дед до старости ревновал жену и терпеть не мог вида распущенных волос, все казалось, что пытается кого-то соблазнить. Однажды после безобразного выговора (далеко не кроткий нрав у меня от деда, он резок и несдержан на язык) бабушка отрезала свою косу и с тех пор постоянно ходила в чепчике.

Это был протест, бабушка очень обиделась на мужа. Через много лет я поступила так же, только чепчик надевать не стала, правда, очень часто, даже дома ходила в головных уборах. Как бабушка? Неужели мои родственники столь сильно повлияли на мою жизнь, сами того не желая? Глупо, лучше бы влияли в другом.

На вопрос, когда же вернется отец, дедушка только пожимал плечами, а бабушка отводила в сторону глаза. Я понимала, что они знают, где их сын, но предпочитала верить, что не знают. Правильно, что отводили; надеяться, что отец может хоть когда-нибудь вернуться, все же легче, чем точно знать, что тебя бросили.

Но дедушка с бабушкой и сами не сидели на месте, они тоже были рыночными торговцами и разъезжали по ярмаркам. Как при этом бабушка сумела родить и вырастить стольких детей, не представляю. Может, потому она презирала мою мать – слабую и никчемную, только и способную виснуть без толку у мужа на шее? Наверное, на мое отношение к памяти матери повлияло отношение бабушки.

Кстати, шляпка на голове дома – хороший способ намекнуть тем, с кем не слишком жаждешь общаться, что тебе некогда. Если в доме появляются нежеланные гости, я начинаю искать перчатки и сумку; выглядит так, словно собираюсь уходить. Друзья знают, что это блеф, но намек понимают все.

Мы с Адриенной стали настоящими сестрами и задушевными подругами, пронеся дружбу через всю жизнь. Хотя бывали годы, когда она предпочитала мне своего Мориса де Нексона. Вот до чего доводит любовь к мужчинам! Правда, когда Мориса не стало, Адриенна вернулась ко мне.

Тогда казалось, ничто не сможет разлучить нас. И вдруг…

Красавица Адриенна рыдала, уткнувшись в свою подушку.

– Что случилось? Кто тебя обидел?

Адриенна показала письмо:

– Отец. Смотри, что он пишет…

Я едва ни закричала, на мгновение показалось, что это письмо МОЕГО отца! Но нет, писал дед – отец Адриенны. Сообщал, что ей подыскали жениха, а потому этот год обучения в Обазине последний.

До меня не сразу дошло содержание, главное само письмо. Адриенне писал отец… Как бы я хотела получить хоть коротенькую записочку от своего! О чем угодно, только получить, чтобы знать, что он есть, что он помнит.

Но рыдания бедной Адриенны быстро привели в чувство.

– Почему ты плачешь, не хочешь замуж?

Я точно знала, что Адриенна хочет, она мечтала о хорошей, крепкой семье, детях, добром и обеспеченном муже.

– За Поля не хочу…

– Почему?

– Он старый и… плюгавый. – Несчастная Адриенна протянула карточку предполагаемого жениха.

Я согласилась с презрительным вердиктом. Конечно, старым Поль мог быть только с нашей точки зрения, но внешностью благородного разбойника жених Адриенны действительно не отличался, скорее наоборот.

– Мне уже сказали, что на следующей неделе нужно уезжать домой, чтобы выйти замуж…

Слезы снова полились ручьем.

– А ты?

– Я согласилась, что я могу?

– То есть тебя прямо отсюда и под венец?

– Да. Я лучше монахиней стану, чем за Поля.

– Вот еще! По-моему, лучше сбежать.

– Куда?

– Не знаю, мы же смогли заработать, продавая сладости, сможем и еще.

На каникулах нам действительно повезло, на несколько дней удалось заменить продавщицу сладостей с лотка и немного подзаработать. Эти деньги до сих пор лежали в кубышке, и о них никто не знал.

Мы сбежали. Более нелепый побег придумать невозможно. Кому нужны две мечтательницы-недотроги? Где работать и жить? Куда мы вообще бежали? Неважно, главное – из неволи!

Ума хватило только на то, чтобы согласно поведению героинь романов выбросить кое-какую одежду, свернутую в узел, в окошко, чтобы не шествовать с этими узлами у всех на виду. Дальше начался спор. Денег немного, на поезд купили билеты во второй класс, но я уперлась:

– Поедем первым!

Где еще мы могли встретить принца на белом коне? Неважно, что лошади, даже белые, в поездах не ездят, главное, первым классом ездят принцы, это я знала точно. Адриенна пыталась меня увещевать, но то ли делала это не слишком решительно, то ли мой напор оказался куда сильней, поехали мы с шиком (обшарпанный вагон первого класса тогда казался шиком, как же, в нем были диваны, обитые потертым бархатом, расцветка которого от ветхости не поддавалась определению!).

К нашему сожалению, ни принцев, ни даже их лошадей в вагоне, конечно, не обнаружилось, зато быстро появился строгий контролер, разжалобить которого не удалось. Плакали наши денежки, потому что, кроме доплаты от второго до первого класса, пришлось заплатить немалый штраф. На жизнь не осталось ничего, ни романтические герои, ни благородные разбойники выручать двух наивных дурочек не собирались. А неромантические, оглядывавшие нас маслеными глазками и отпускавшие гадкие шуточки, явно не подходили.

Пришлось возвращаться. Только куда, не в Обазин же?

Тетю Луизу в Варение едва не хватил удар, когда она поняла, что мы натворили.

– Как вы будете смотреть в глаза своим воспитательницам?!

Очень хотелось ответить, что спокойно, но смотреть не пришлось. Нас категорически отказались принять в Обазине. Кому нужны столь непутевые воспитанницы? Если честно, то я никаких угрызений совести не испытывала. Разве может страдать пойманный узник при воспоминании о своей тюрьме?

Но нас ждала другая тюрьма. Забота и милосердие сестер не оставляет тех, кто попал в их сети. Так заботливый хозяин, погладив пса, обязательно проверит, крепка ли цепь, чтобы тот случайно не оборвал привязь, держащую его в принудительном раю. И хозяина мало беспокоит, что псу хотелось бы побегать на воле, пусть даже впроголодь. Он создал все условия, пес должен быть благодарен.

Нас не вернули в Обазин, а поместили в пансион института Богоматери в Мулене. Снова бесплатно, снова в качестве обузы и приживалок. Ну и что, что это Мулен, а не Обазин? На два года тюрьма, потому что выходить за ограду нельзя, ничего нельзя. Можно только молиться и учиться шить – должна же быть у нас какая-то профессия, которая поможет заработать на пропитание.

Когда однажды через много лет мне пригрозили тюрьмой, я ответила, что свое уже отсидела. Тот, кто спрашивал, не понял, о чем я, широко раскрылись глаза:

– Вы, мадемуазель? За что?!

– За инакомыслие.

Разве тюрьма – только где решетки на окнах? Нет, это там, где зарешечены возможности.

iknigi.net

Читать онлайн книгу «Коко Шанель» бесплатно — Страница 1

Анри Гидель

Коко Шанель

Это одна из самых умных и приятных женщин и самая сильная женщина, с которой мне когда-либо приходилось иметь дело.

Уинстон Черчилль

Ее элегантность потрясает воображение даже непосвященных!

Кристиан Диор

Коко Шанель говорила мне: «Человек-легенда обречен растворить себя в мифе – и тем самым укрепить миф». Сама она так и поступила. Выдумала себе все – семью, биографию, дату рождения и даже имя.

Сальвадор Дали

Все в наших руках, поэтому не стоит их опускать!

Бедность – не противоположность роскоши.

Истинная элегантность предполагает беспрепятственную свободу движения. Элегантность не в том, чтобы надеть новое платье. Элегантна – потому что элегантна, новое платье тут ни при чем. Можно быть элегантной в юбке и в хорошо подобранной фуфайке. Было бы несчастьем, если надо было бы одеваться у Шанель, чтобы быть элегантной. Это так ограничивает!

Чтобы великолепно выглядеть, необязательно быть молодой и красивой.

Своей манерой одеваться я вызывала насмешки окружающих, но в этом и состоял секрет моего успеха. Я выглядела не так, как все.

Коко Шанель

ПРЕЛЮДИЯ

…Март 1895 года. Петляя, взбирается на холм дорога из Брива в Туль. Она узка, эта дорога, гораздо уже, чем в наши дни. Кое-где по вершинам соседних холмов еще белеют пятна снега, которые зимнему солнцу было не под силу растопить. Вихляя из стороны в сторону, в гору с трудом взбирается влекомая жалкой клячонкой двуколка под серым брезентом. Возница – одетый в складчатую рубаху красивый черноусый брюнет лет сорока. В немудреном экипаже сидят, прижимаясь друг к другу, три девчушки с худыми грустными личиками; их головки повязаны бахромчатыми платками.

Час спустя двуколка останавливается перед сиротским приютом в Обазене. Заведение помещается в старинном аббатстве, вокруг которого сгрудились городские домишки. Здесь заканчивается путь трех юных пассажирок. Привязанная за недоуздок к одному из платанов, служащих украшением площади, кляча ржет и фыркает в ожидании хозяина.

Вскоре массивная, обитая гвоздями дверь отворяется, и возница выходит один. Шаг его непринужден; похоже, он даже слегка улыбается.

Возницу зовут Альберт Шанель, он ярмарочный торговец. Три девчушки, отданные им в приют, – его собственные дочери. Несколько дней назад они потеряли мать, и родной отец решил избавиться от них. Никогда больше им не суждено его увидеть…

Старшую из юных барышень зовут Джулия, ей тринадцать лет; среднюю – Габриель, ей двенадцать; и наконец, младшей, Антуанетте, всего восемь.

Двадцать лет спустя о Габриель – под именем Коко Шанель – узнает весь мир.

1

СЕМЬЯ ЯРМАРОЧНЫХ ТОРГОВЦЕВ

Отец Габриель увидел свет в Ниме, она сама – в Сомюре, и тем не менее всегда невозмутимо твердила: «Я из Оверни!» И этот парадокс – еще не самый существенный из тех, что можно было слышать из уст Габриель! В действительности же все гораздо сложнее.

Корни семьи Шанель следует искать в севеннской земле, на севере департамента Гар. Здесь, в деревушке Понтейль, затерявшейся среди суровых, подолгу укутанных зимними снегами земель, можно выйти на след предков Коко. Источником существования местным жителям служил главным образом сбор каштанов, которые они продавали осенью на ярмарке; но в ту эпоху, в начале XIX века, каштаны значили для них нечто большее, чем просто хлеб насущный. Они любили собираться по вечерам, и по воскресеньям, засиживаясь допоздна, в единственном на всю округу кабачке – здесь пили, ели, рассказывали старинные местные легенды и обменивались свежими сплетнями. Кабачок располагался в бывшей ферме – солидной каменной постройке с толстыми стенами и узкими, словно бойницы, окнами. Казалось, будто это сооружение само выросло из севеннской земли, богатой древними корнями и преданиями, о которых шепчутся вековые каштаны, тысячами произрастающие на окрестных холмах, уходящих в бесконечность.

Владельцем кабачка, утолявшим жажду местных пейзан, наполняя им кувшинчики кисловатым вином (каковое их вполне удовлетворяло, ибо лучшего им ни при какой погоде не доводилось пробовать), был не кто иной, как прадед Габриель, Жозеф Шанель, родившийся в этой же деревне в эпоху Революции, в 1792 году. Кроме сего местного деликатеса, Жозеф и его благоверная продавали своим клиентам водку, вызывавшую пожар в глотке, превосходный домашний хлеб, выпеченный в печи, выходящей прямо в общий зал, а также масло и чесночную колбасу, вызывавшую всеобщее одобрение.

Но было бы напрасным думать, что хозяйство процветало. Семья Шанель была только нанимателем части дома, примыкавшей к общему залу (где и принимали клиентов), – там были камин с прокопченной чугунной доской, кровать за занавеской да свисавшая с потолка шарообразная керосиновая лампа. Также имелась плохо освещенная комнатка, где на соломенных тюфяках спала детвора, да погреб, своды которого блестели от сырости.

Жозеф собственноручно соорудил сундук, в котором его половина держала белье и одежду. Им же были изготовлены длинный стол и стулья для посетителей кабачка. Исполненный наивной гордости за свое столярное мастерство, образцом которому послужили творения краснодеревщиков минувшего столетия, он не колеблясь ставил собственное клеймо на своих скромных произведениях. Но, как добрый католик, он почитал бы святотатством ставить инициалы «J.C.» (совпадающие с инициалами господа нашего Иисуса Христа!), и потому он вырезал просто двойное «С» (разве мог он тогда знать, что в будущем этому знаку уготована удивительная, славная судьба!).

С 1830 по 1842 год Жозеф Шанель произвел на свет пятерых детей, из них одну дочь. Что касается сыновей, то нас интересует второй, Анри-Адриен Шанель, дедушка Габриель. Родился он в 1832 году, в начале правления Луи-Филиппа. Но чем он, «ле Шанель», как уважительно называли его местные пейзане, будет существовать впоследствии? Доходами от кабачка? Об этом не могло быть и речи: традиция обязывала, чтобы коммерческое предприятие наследовал старший сын в семье. Что ж! Как и остальные братья, он станет сельскохозяйственным рабочим, поденщиком, будет продавать крестьянам свою силу, свои руки, свой опыт, которые нынче так ценятся! Землю он знает хорошо. Жаль только, что не обучен ничему другому…

К несчастью, в 1850-е годы на регион обрушился суровый кризис: каштаны, служившие местным жителям источником существования, оказались поражены некоей серьезной болезнью, иссушавшей их стволы и листву. Представьте же себе тысячи умирающих деревьев, в агонии простерших к небу свои оголенные ветви! Каких агрономов заинтересовала бы эта несчастная земля? А может, зло пройдет само собою, как дурной сон? Напрасная надежда! Люди устраивали крестные шествия, призывая на помощь всех святых… Все вотще! Небо оставалось глухо к их мольбам.

И начался массовый исход.

Первыми уезжали молодые. Жозеф остался при своем кабачке, а вот сыновья покинули здешние леса и горы в поисках работы. Анри-Адриен снялся с места в 1854 году. Ему было тогда двадцать два. Но город пугал его: в местечке Алес, что в семи-восьми часах езды от родной деревушки, требовались рабочие для угольных шахт, однако ехать туда он не решился. Лучше уж устроиться где-нибудь поближе, в Сен-Жан-де-Валерискле. Он нанялся в питомник шелковичных червей, который держала семья Фурнье, отдавая свою заботу шелковицам, червям, коконам. Ему по нраву этот труд, вполне соответствующий его нехитрой крестьянской выучке, а хозяин не мог нарадоваться такому ревностному работнику. Так бы все шло и дальше, да вот беда: приглянулась новому работнику хозяйская дочь, юная Виржини-Анжелина, которой едва исполнилось шестнадцать лет. Опасная связь раскрылась очень скоро; бедная Анжелина, скомпрометированная в глазах сельчан, рисковала навсегда остаться без жениха. И главное, кто соблазнитель – бродяга, оборванец, все добро которого помешается в котомке из серого сукна, которую он принес с собою! Вот это бесило чету Фурнье более всего. Неважно, пусть он покроет грех! Родители соблазненной девушки так и объявили виновнику: если он откажется на ней жениться, то его тут же передадут в руки жандармов: ведь девушка не достигла совершеннолетия. Молодых поспешно обвенчали в маленькой деревушке Ганьер близ Бесежа; случилось это все в том же, 1854 году.

Но оставаться в краю, где пересуды и не думали утихать и где все показывали на них пальцем, молодые не могли. Решили – самым правильным будет податься в Ним, в пятнадцати лье к югу отсюда, и обосноваться там. В конце концов, большой город, где их никто не знает и легко затеряться. Прошения четы Фурнье не следует ждать ни сейчас, ни в будущем, отношения с ними разорваны навеки. Таковы были суровые нравы в крестьянской среде.

Однако вопрос, на какие средства кормить Анжелину, оставался открытым. Город Ним был выбран нашим героем еще и вот по какой причине: он рассчитывал встретить там многих своих односельчан, ранее бежавших сюда от нищеты и сумевших устроиться. Как, например, родной брат Эрнест, сделавшийся торговцем рыбой. Наверняка не без его помощи Анри-Адриен поселился в старой части города, на улице Ба д'Аржан, неподалеку от самого крупного в Ниме рынка, где надеялся преуспеть в роли торговца. Но вскоре его постигло разочарование. Выходец из крестьянской среды, он не умел продавать горожанам разные там галстуки, шарфы, береты и рабочую одежду – все это беспорядочно грудилось у него на прилавке: он был далек от тонкостей и навыков, которых требовала профессия. Лучше уж он сделается торговцем вразнос, возя свой товар по всему краю от ярмарки к ярмарке – туда по крайней мере съезжаются крестьяне, с которыми он сумеет найти общий язык. И что же? Очень быстро оказалось, что выбор сделан верный и это ремесло сможет его прокормить. К тому же оно как нельзя лучше соответствовало его бродяжнической натуре – ему по сердцу странствовать, спасаясь от монотонности бытия. И вот его можно встретить на всех ярмарках департамента – в Сен-Жан-дю-Гар, в Андузе, в Ремулене, в Юзее, не говоря уже о Пон-Сент-Эспри или Эг-Морте. Его тряскую тележку узнают на всех дорогах Гара – то она пересекает пустошь, прокладывая колею, то взбирается по петляющим тропам на холмы Эгюйя. В любую пору катит тележка – то под знойным полуденным солнцем макушки лета, то среди пушистых снегов долгих севеннских зим.

Шатаясь по городам и весям, Анри-Адриен умудрился обзавестись многоголосой оравой детей – общим числом девятнадцать, если быть точным. Тогда, в XIX столетии, столь многочисленные семьи не были таким, как сейчас, исключением – взять хотя бы Адольфа Тьера, который сам был девятнадцатым ребенком у своего отца. Первенец Анри-Адриена, появившийся на свет в 1856 году, был не кто иной, как Альберт, будущий отец Габриель. Его мать Анжелина, которой едва исполнилось девятнадцать, одна отправилась в нимский родильный приют – муж задержался на ярмарке, опасаясь, что прогорит, и не приехал поддержать свою супругу. Также не пришел поддержать роженицу никто из остальных членов семьи – такие нравы царили в этой среде, и правило «каждый сам за себя» никого не шокировало.

Среди многочисленных братишек и сестренок (почти все из которых появлялись на свет волею случая, от ярмарки к ярмарке) Альберт оказывал некоторое предпочтение родившейся в 1863 году крошке Луизе, будущей тетушке Габриель. Оба ребенка вместе вносили свой вклад в прокорм семьи: родители сдавали их «напрокат» крестьянам на время сенокоса и сбора винограда. Очень часто им также приходилось переносить на голове до рынка тяжелые тюки предназначенного для продажи белья и одежды.

Вполне естественно, будущий отец Габриель унаследовал от отца профессию, позволявшую избежать нищеты. Отслужив положенный срок в армии, Альберт еще несколько лет жил бок о бок с родителями, осваивая ремесло торговца вразнос. Словоохотливый Альберт всегда привлекал публику неистощимым красноречием, и потому дела у него неизменно шли на лад. И вот в один прекрасный день он решил расправить собственные крылья и посвятить себя бродячей жизни, как и его родители.

Обладая более дерзким, чем у отца, темпераментом, Альберт отваживался выезжать с товаром и в соседние департаменты – он торговал, помимо всего прочего, также и галантереей, сладостями, пряниками и даже вином. Предлагая покупателю в качестве «приложения», скажем, к розовому платью стаканчик гарского вина с колечком колбасы и краюхою хлеба, он нередко вдохновлял его на приобретение нескольких бутылок, а то и бочонка.

Однажды, в ноябре 1881 года, когда устраивается сен-мартенская ярмарка, Альберт слез со своей двуколки и установил лотки на площади маленького городка Курпьер,[1] что на севере департамента Пюи-де-Дом, невдалеке от Тьера, овернского центра по изготовлению ножей. Курпьер, который в описываемую эпоху насчитывал едва 2000 жителей, возвышался над долиной чудесной и богатой рыбой реки Доу,[2] куда по воскресеньям со всей округи радиусом в пять-шесть лье съезжались любители поудить форель. В центре городка высилась возведенная еще в каролингскую эпоху церковь Св. Мартина, вокруг которой теснились многочисленные средневековые домишки, образуя узкие и извилистые улочки. Население городка составляли крестьяне, ремесленники (гончары, портные, сапожники, мастера по изготовлению деревянных сабо и разные прочие), а также коммерсанты – свидетельством их высокой активности служили несколько рынков, расположенных в центре города. Помимо традиционных торговых рядов, здесь имелись также рынок каштанов, рынок пряжи, гончарный рынок и даже рынок деревянных сабо…

Видя, что жизнь здесь бьет полным ключом, Альберт поддался искушению спокойно переждать здесь мертвый сезон. Остановился он у некоего Марена Деволя, потомственного плотника и сироты с малых лет. Этот молодой человек пользовался столь серьезной репутацией, что ему было доверено попечительство над младшей сестрой Жанной, 19 лет. Она обучалась ремеслу швеи и жила у своего дядюшки – местного виноградаря по имени Огюстен Шардон, который тринадцать лет назад, по смерти матери девочки, взял ее к себе.

Нетрудно догадаться, что сердцееду Альберту, любившему быстрые приключения без продолжений, не стоило ни малейшего труда совратить юную сестру своего хозяина. Неопытная в науке жизни девушка, которой не случалось бывать даже в Клермон-Ферране, не говоря уже о Тьере или Риоме, была так обольщена ласковыми речами, что частенько оказывалась у двери соседнего амбара и одним прыжком ныряла в мягкий, душистый сеновал, где балдахином служила густая паутина. Кстати сказать, это была не единственная женщина, соблазненная нашим ловеласом в Курпьере; но она оказалась единственной, имевшей несчастье забеременеть.

Дни текли за днями, Жанна лила потоки слез и задавала себе вопросы: что ждет ее, как отреагирует брат, когда узнает? Но и для Альберта ситуация выглядела достаточно сложной. Конечно, это был далеко не первый случай подобных «подвигов» бродячего торговца во время поездок по ярмаркам. Но будем смотреть на вещи просто! На этот случай нашему герою был ведом только один выход, столь же эффективный, сколь и неджентльменский – бежать, бежать без оглядки! И в будущем исключить Курпьер из своих маршрутов. Вот и все.

Однажды июльским утром 1832 года ничего не подозревавший Марен постучал в дверь к своему постояльцу и обнаружил, что комната пуста. Кровать была застелена, а комната тщательно убрана. Марен стал теряться в догадках, что же послужило причиной такого необъяснимого бегства. Прошло еще несколько недель, и дядюшка Огюстен Шардон заметил, как у его племянницы округлился стан. Какой скандал! Рыдая, бедняжка созналась во всем, но дядюшка был неумолим: сама согрешила, сама и отвечай! Безжалостно изгнанная из дядюшкиного дома, несчастная Жанна нашла пристанище у брата. Семья Деволь была крайне возмущена поведением Альберта – это ему, негодяю, с рук не сойдет, его найдут во что бы то ни стало! На поиски беглеца устремился весь клан Деволь; на помощь пришел мэр городка Виктор Шамерла, как если бы была задета честь не только семьи, но и всего Курпьера! Но отыскать Альберта оказалось не так-то просто: всякий знает, бродячий торговец нынче здесь, а завтра там. После нескольких месяцев расспросов удалось вычислить местопребывание родителей Альберта: Анри-Адриена и его жены Анжелины, временно проживавших в Клермоне, в полусотне километров от Курпьера. Напуганные угрозами, которые во множестве обрушили на них члены семьи Деволь, они выдали адрес, по которому скрывался их отпрыск: Обен, департамент Ардеш. Жанна не колебалась ни мгновения. Хотя беременность уже была на последнем сроке, она одна, без спутников, отважно пустилась в путь до Обена. Там она узнала, что Альберт поселился в местной гостинице на правах пансионера и живет припеваючи: сладко ест, сладко пьет и охотно принимает деловых партнеров из разных мест.

Представьте же себе смятение Альберта, когда он увидел на пороге гостиницы отнюдь не тонкий силуэт той, которую он соблазнил несколько месяцев назад! Для него это была уже история минувших дней. Но реальность предстала перед ним во всей своей суровости. Как принял вошедшую ярмарочный торговец? Об этом мы никогда не узнаем. Известно только, что вечером следующего дня Жанна разрешилась от бремени в скромной комнате все той же гостиницы, где ей непрерывно приносили тазы с горячей водой и меняли белье. Теперь уж Альберту потруднее будет смыться, избежав скандала! Имевшееся-таки у него понятие о приличии да крохи совестливости довершили дело – молодой папаша согласился признать свою плоть и кровь, крошку Джулию, которая только что появилась на свет.

Джулия будет старшей сестрой Габриель. Но связать себя с Жанной брачными узами – это совсем другая история. В глазах Альберта это значило повязать себя по рукам и ногам на всю жизнь – ведь развода тогда еще не существовало.[3] При одной мысли неисправимого 26-летнего бродягу прошибал холодный пот. Тем не менее мэрия, чтобы спасти честь мундира, записала крохотную Джулию «рожденной от родителей, состоящих в законном браке». Обенский трактирщик, неспособный отказать в просьбе даже такому клиенту, как вертопрах Альберт, скрепил своею подписью эту ложь во спасение.

Теперь молодой чете требовалось выбрать для себя место жительства. Альберт не такой человек, чтобы подчиниться мнению подруги или хотя бы прислушаться к нему, – он все будет решать сам! Остаться в Ардеше? Об этом не может быть и речи: край беден, клиенты редки и не внушают доверия. В любом случае нужно искать счастья где-нибудь в другом месте. Но где? В Курпьере? Под бдительным оком клана Деволь? Нет, боже упаси! Равным образом следует избегать Оверни, где жили его родители: такая близость заставит его почувствовать себя скованным. Начнут еще читать мораль… Нет, лучше держаться от них подальше! Он выбрал Сомюр. Жанна последовала за ним. А что еще она могла сделать, кстати сказать? Но почему выбор Альберта пал на Сомюр? Возможно, ему пришло на ум, что богатые урожаи винограда, которым славится эта местность, позволят ему целиком посвятить себя высокодоходной торговле престижными марками вин. Ведь случалось же ему, торгуя трикотажем, продать бочонок-другой севеннского кислого винишка! Этот прожект еще долго будет будоражить его мысли…

В январе 1883 года Альберт, Жанна и Джулия прибыли в Сомюр. Стоит ли удивляться, что не прошло и трех месяцев после рождения первой дочери бродячего торговца, а его подруга снова понесла под сердцем ребенка?

Сомюр произвел на Альберта и Жанну благоприятное впечатление. Над городом, раскинувшимся по берегам величественно-широкой в этом месте Луары, вознесся массивный замок, возведенный на вершине нависшего над рекой утеса; уже много веков он смотрел с высоты на людскую суету; а жизнь в городе в описываемый период била ключом, хотя население не превышало шестнадцати тысяч. Такое оживление было обязано главным образом наличию в городе появившейся еще в эпоху Реставрации знаменитой Школы кавалерии. Любо-дорого было смотреть на учащихся и их наставников, на строгую элегантность униформ – кепи, венгерки с бранденбурами,[4] скроенные по фигуре, изящно облегающие, украшенные золочеными пуговицами, стеки с серебряными ручками. Воспитанники щеголяли с бахвальством денди… Апофеоз наступал в августе – на площади Шардонне устраивались конные состязания, привлекавшие толпы людей. Здесь, в городе, где царила лошадь, собиралась обосноваться семья Шанель. Как обычно, Альберт избрал местом проживания старинный квартал в непосредственной близости от того места, где он намеревался начать свою коммерцию. В данном случае это был старинный, XVI века дом с узким фасадом по адресу: улица Сен-Жан, 29. На этой улице было множество лавок, и находилась она по соседству с двумя рынками – на площади Биланж, обращенной к мосту Пон-Кассар, и на площади Сен-Пьер. Но, понятное дело, он часто покидает Сомюр, разъезжая по ярмаркам в таких местах, как Анжу или Турен. Однако, несмотря на все усилия, дела у него шли явно не блестяще – он снимал лишь убогую комнатенку в мансарде – здесь, в этой пропахшей сыростью берлоге, в тесноте и большой обиде приютилась его еще покуда маленькая семья.

В этих условиях Альберт дает понять Жанне, что пора и ей самой заняться делом и зарабатывать себе на жизнь. Но где работать? На рынках? Беременность уже не позволяла ей этого. Что ж, будет заниматься чем бог пошлет: будет гладильщицей, судомойкой в отеле «Бельведер» или даже горничной в одном из тех домов, которые, как заметил Гитри, всегда на замке, ибо их хозяйки не отличаются особой приветливостью. И так до самого срока родин бегала по городу бедняжка Жанна, предлагая свои услуги по хозяйству – то обходя дом за домом в кварталах близ набережной, где над Луарой выгнулись в дугу мосты, то взбираясь по крутизне ведущих к замку мощенных грубым камнем переулков, неизменно таская на руках старшего ребенка, которого не с кем было оставить.

Тогда, в 1883 году, уклад жизни в старых кварталах Сомюра, по которым в поисках куска хлеба ходила изнуренная, осунувшаяся Жанна, мало чем отличался от эпохи Бальзака, который поселил в этих же кварталах меланхоличную Эжени Гранде.

2

ДЕТСТВО И ОТРОЧЕСТВО ГАБРИЕЛЬ

Сомюр. 19 августа 1883 года. Четыре часа пополудни. У входа в приют, возле треугольного, как у античного здания, портала останавливается молоденькая женщина. Ей не более двадцати лет от роду, и с первого взгляда ясно, что она на сносях. Она звонит в большую дверь, обитую огромными гвоздями. На звук колокольчика дверь отворяется и впускает поникшую гостью. Это не кто иная, как Жанна. Здесь, окруженной заботами сестер Провидения, чьим рукам вверено попечительство над приютом, ей предстояло родить.

Новорожденную нарекли Габриель – просто Габриель Шанель, никаких других имен ей не давали.

А что же отец? Возможно, дела задержали его где-нибудь вдалеке от Сомюра, и он просто не мог приехать поддержать свою подругу? Этого нам узнать не дано. Во всяком случае, на следующий день, когда нужно было зарегистрировать рождение ребенка в мэрии, отец опять-таки отсутствовал. За него это сделали три пожилые служительницы приюта, внеся в казну несколько грошей. Как и в предыдущем случае, удалось схитрить – Жанна была записана как «проживающая со своим мужем», хотя Альберт прихо-дился ей всего лишь сожителем, а в графе «род занятий» было отмечено «купчиха», каковою она к тому моменту не являлась, но, очевидно, это звание представлялось более почетным, нежели титул «приходящая домашняя прислуга», куда точнее соответствовавший действительности.

21 августа состоялось крещение Габриель. Таинство было совершено в приютской капелле; никто из родственников на церемонии не присутствовал. Альберт, понятное дело, обретался неведомо где.

Еще для ритуала требовались крестные мать и отец. Их отыскали тут же, на месте, и, естественно, ни он, ни она не были знакомы с родителями крестницы. Отслужив маленький обряд, о котором их попросили, восприемники бесследно исчезли.

В течение еще нескольких месяцев семья Шанель жила в Сомюре, но Альберт, как известно, не любил подолгу засиживаться на одном месте. Больше того, мечты о торговле винами, которая должна была принести ему состояние, со временем улетучились у него из головы. Мало-помалу даже сам Сомюр стал приводить его в ужас – не оттого ли, что постоянно напоминал ему о неудачах в делах? Итак, неисправимый бродяга Альберт снова позвал семью в дорогу. Семья Шанель миновала Шательро, ненадолго задержалась в Бурганёфе и Эгюранде, провела несколько месяцев в городе Пюи-де-Дом. Известно, что на ярмарках и рынках лучше всего сознаешь, сколь тесен мир – в одном из таких мест случай столкнул его с членами семейств Деволь и Шардон. Сперва, как водится, минутное замешательство, затем по кружке красного – и мало-помалу атмосфера разрядилась, и стороны примирились. В конце концов, разве Альберт, пусть и под некоторым нажимом, не проявил добрую волю, признав детей? И все-таки очаровательные крошки! Почему бы Шанелям не приехать в Курпьер? Кстати сказать, тетушку и дядюшку Шардон постигло несчастье – у них умерла любимая дочь, а было ей всего двадцать один год. Опустел их дом теперь… Почему бы семье Шанель там не поселиться? Альберт и Жанна согласились, это их вполне устраивало, но семья Жанны поставила условием: пусть Альберт сочетается со своей спутницей законным браком. Скрепя сердце Альберт согласился и 20 мая 1884 года известил мэрию о смене местожительства.

В июле были опубликованы оглашения о предстоящей свадьбе. Но последовал акт, достойный театральной сцены. В последний момент жених, напуганный перспективой брака, заартачился, как упрямый мул: никакая сила не могла затащить его в мэрию. Невеста проливала потоки слез. Скандал разразился грандиозный: никогда еще Курпьер не видывал ничего подобного! И тогда Альберт, преследуемый родней Жанны, требовавшей от него сдержать слово, измученный оскорблениями и угрозами, решил бежать. Видимо, заварушка надолго запечатлелась в сознании горожан – и сейчас еще, столетие с лишком спустя, предание о ней переходит в Курпьере из уст в уста.

Но всякой войне приходит конец. После шести месяцев перипетий удалось разрешить и этот конфликт, правда, главную роль сыграли деньги. По результатам многочисленных сделок было достигнуто соглашение о нижеследующем: Альберт заключает брачный союз с Жанной при условии, что та принесет ему – и это в дополнение к своим личным вещам и мебели – приданое в размере 5000 франков. Сумма эта, равняющаяся 80 тысячам франков нынешних, была весьма существенной для весьма скромной здешней среды, и семья Жанны устроила складчину, чтобы купить ей мужа… При этом была сделана существенная оговорка, внесенная в заверенный нотариусом документ: Альберт не прикоснется к этим деньгам, пока брак не будет оформлен должным образом.

Церемония состоялась 17 ноября 1884 года… Оба супруга официально признали рождение у них двоих детей – Джулии и Габриель. Присутствовали дядюшка Шардон, брат Жанны Марен Деволь и даже родители Альберта – Адриен и Виржини, которые не очень-то и стремились встретиться со своим повесой после тех хлопот и невзгод, которые он им доставил. Пользуясь случаем, Адриен объявил молодожену, что у него родилась сестренка Адриенна, девятнадцатый ребенок в семье.

Итак, Габриель Шанель оказалась старше своей тетушки, которая впоследствии станет ее лучшей подругой…

Имея в руках капитал в пять тысяч франков, принесенных ему семейством Деволь, Альберт, не оставлявший мечтаний поправить свое положение, вознамерился приобрести пакет торговых акций на юге Франции – в департаменте Тарн-и-Гаронн, а точнее – в Монтобане. Для начала он заказал в типографии свою коммерческую афишу, на которой, помимо имени и будущего адреса (Рыночная площадь, 4), значился и будущий род деятельности: «Торговля различными видами трикотажа и белья». Но, увы, это оказалось не более чем химерой: операция так и не состоялась, и следует предположить, что деньги Альберта растаяли, как снег на солнце, растраченные на малоприглядные спекулятивные сделки, а то и на женщин…

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

www.litlib.net

Шанель, Коко. Так говорила Шанель. 100 афоризмов великой женщины

Коко́ Шане́ль (фр. Coco Chanel, настоящее имя Габриэ́ль Бонёр Шане́ль, фр. Gabrielle Bonheur Chanel; 19 августа 1883, Сомюр — 10 января 1971, Париж) — французская женщина-модельер, чей модернизм, вдохновлённость мужской модой и следование дорогой простоте в создаваемой одежде сделали из неё, возможно, самую важную фигуру в истории моды XX столетия. Шанель принесла в женскую моду приталенный жакет и маленькое чёрное платье. Влияние Коко на высокую моду было настолько сильным, что её — единственную из истории моды — журнал «Тайм» внёс в список ста самых влиятельных людей XX века. Также известна своими фирменными аксессуарами и парфюмерной продукцией.

Биография

Родилась в Сомюре в 1883 году, хотя утверждала, что появилась на свет в 1893 году в Оверни. Мать умерла, когда Габриель едва исполнилось двенадцать, позже её с четырьмя родными братьями и сестрами оставил отец; дети Шанель были тогда на попечении родственников и провели некоторое время в приюте. В 18 лет Габриель устроилась продавцом в магазин одежды, а в свободное время пела в кабаре. Любимыми песнями девушки были «Ko Ko Ri Ko» и «Qui qua vu Coco», за что ей и дали прозвище — Коко. Габриель не преуспела в качестве певицы, однако во время одного из её выступлений офицер Этьен Бальзан (англ. Etienne Balsan) был очарован ею. Она переехала жить к нему в Париж, но вскоре ушла к английскому промышленнику Артуру Кепелу (Arthur Capel). Свой первый магазин она открыла в Париже в 1910, продавая дамские шляпы, и в течение года дом моды переместился на улицу Шамбон, 31, где и находится по сей день, как раз напротив отеля «Риц».

Одна из первых шляпок Коко Шанель

Сумка 2.55

«Я устала носить ридикюли в руках, к тому же я их вечно теряю», — заявила в 1954 году Коко Шанель. А в феврале 1955 года мадемуазель Шанель представила небольшую сумочку в форме прямоугольника на длинной цепочке. Женщины впервые смогли носить сумку удобно: просто повесить на плечо и совершенно о ней забыть.

Духи Chanel No. 5

Духи

В 1921 году появились знаменитые духи «Chanel № 5». Их авторство, однако, принадлежит русскому парфюмеру-эмигранту Эрнесту Бо. До Шанель женские духи не обладали сложными запахами; это были моноароматы. Шанель выступила новатором, предложив женщинам первый, синтезированный парфюм, не повторяющий запах какого-нибудь одного цветка.

Коко Шанель и Хью Гросвенор, герцог Вестминистерский, 1920-ые гг.

Маленькое чёрное платье

Коко Шанель также популяризировала маленькое чёрное платье, которое можно было носить в течение дня и вечера в зависимости от того, как оно дополнено аксессуарами. В 1926 году американский журнал Vogue приравнял по универсальности и популярности «маленькое чёрное платье» к автомобилю «Ford».

Антракт

Несмотря на огромный успех моделей Шанель, в 1939 году Коко закрыла все бутики и дом моды, потому что началась Вторая мировая война. Многие кутюрье уезжали из страны. Коко покинула Париж в 1939 году на 14 лет, жила в Швейцарии и на юге Франции.

В июне 1940 года её племянник Андре Паласе был взят в плен немцами. В попытке вернуть племянника из неволи, Коко обратилась к немецкому дипломату, барону Гансу Гюнтеру фон Динклаге, с которым давно была знакома. Родился последний в Ганновере в 1896 году. Мать его была англичанка, он получил прекрасное образование и одинаково блестяще разговаривал на английском и французском языках. Живой и остроумный, страстный любитель музыки, он к тому же был ещё и красавцем. Друзья прозвали его «Шпатц», что по-немецки значит «воробей», за ту легкость, с которой он порхал по жизни и влетал в сердца самых красивых женщин. Галантный немец пообещал похлопотать, и Андре Палас в итоге был освобожден. Нужно ли говорить, что Коко испытывала бесконечную благодарность Шпатцу за оказанную услугу и её привязанность к нему от этого только возросла, он стал её возлюбленным на последующие годы; ей было на тот момент 56 лет.

В тягостный период бездействия, начавшийся после закрытия ателье, Габриель, будучи одержима мечтой положить конец войне, в ноябре 1943 года хотела встретиться со своим другом Уинстоном Черчиллем, чтобы попытаться убедить его согласиться с принципами секретных англо-германских переговоров. Габриэль изложила свой план Теодору Момму, отвечающему в оккупационном правительстве за французскую текстильную промышленность, с которым её познакомил Шпатц. Теодор Момм передал предложение в Берлине Вальтеру Шелленбергу, который руководил Шестым управлением, контролировавшим службу внешней разведки. Против ожидания Момма, Шелленберг счел его предложение интересным, и была достигнута договоренность об операции «Модельхут» — «Модная шляпа». Впрочем, «операция» — слишком громко сказано: речь шла всего-навсего о том, чтобы разрешить Габриэль поездку в Испанию с пропуском, действительным в течение каких-нибудь нескольких дней, чтобы встретиться там с Черчиллем.

Габриэль едет в Мадрид, однако встреча не состоялась, так как Черчилль был болен, и она вернулась в Париж, удручённая провалом своей миссии. И, хотя вела она себя там явно нейтрально, все её контакты с немцами были замечены, и по окончании войны на неё навесили ярлык пособницы фашистов, обвинили в коллаборационизме и даже посадили ненадолго за решётку. Сам Уинстон Черчилль в 1944 году вступился за неё и договорился с новыми властями Франции о том, чтобы мадемуазель отпустили, но французы были настолько агрессивно настроены против своей, некогда любимой «кутюрье», что её выпустили только с условием, что она покинет Францию.

Шпатцу к этому времени удалось покинуть Париж, но Габриэль не имела никаких известий о нём. Она снова осталась одна. Стареющая, разлучённая с любимым делом и на грани депрессии, Габриэль отправилась на несколько лет в Швейцарию.

Один из фирменных магазинов Шанель

Возвращение в мир моды

В 1954 году 71-летняя Габриэль вернулась в мир моды и представила свою новую коллекцию. Однако былой славы и уважения она добилась лишь спустя три сезона. Коко усовершенствовала свои классические модели, в результате самые богатые и знаменитые женщины стали постоянными посетительницами её показов. Костюм «от Шанель» стал символом статуса нового поколения: изготовленный из твида, с узкой юбкой, жакетом без воротника, обшитым тесьмой, золотистыми пуговицами и накладными карманами. Также Коко вновь представила дамские сумочки, ювелирные изделия и обувь, которые впоследствии имели ошеломительный успех.

В 1950—1960-е годы Коко сотрудничала с различными голливудскими студиями, одевала таких звезд, как Одри Хепберн и Лиз Тэйлор. В 1969 году легендарная актриса Кэтрин Хепберн исполнила роль Шанель в бродвейском мюзикле «Коко».

10 января 1971 года в возрасте 87 лет Габриэль скончалась от сердечного приступа в отеле Риц; похоронена в Лозанне в Швейцарии; на верхней части надгробия её могилы изображены пять львов.

Преемник

С 1983 года Карл Лагерфельд принял руководство домом моды Шанель и стал его главным дизайнером.

В кинематографе

Интересные факты

  • В честь 125-летия со дня рождения Коко Шанель глава Модного дома Chanel Карл Лагерфельд представил уникальный дизайн юбилейной монеты номиналом в 5 евро с изображением легенды мировой моды. Золотая монета (тираж 99 штук) оценена в 5900 евро, а одну из 11000 серебряных монет можно приобрести за 45 евро[4].
  • В книге историка Хэла Вогана «В постели с врагом: тайная война Коко Шанель» (Sleeping with the Enemy: Coco Chanel’s Secret War) рассказывается, что знаменитая модельер сотрудничала с германским правительством во время Второй мировой войны. По словам историка, Коко Шанель не просто «сливала» нацистам инсайдерскую информацию из Франции, но и официально числилась в немецкой разведке. На счету Шанель более десятка успешно выполненных шпионских миссий.

Хэл Воган пишет также, что одна из самых знаковых фигур в мире моды XX века была любовницей немца Ганса Гюнтера фон Диклаге. Это достаточно известный факт, и до недавнего времени историки не придавали ему особого значения. Однако, как пишет историк, согласно рассекреченным недавно документам из швейцарских военных архивов, Гюнтер фон Диклаге был на хорошем счету у германской разведки и лично переписывался с Гитлером и Геббельсом. Интересно, что историки, которые часто любят противоречить друг другу, в случае с Коко Шанель пришли к редкому согласию.[5]

Примечания

Литература

  • Гидель А. Коко Шанель = Coco Chanel / Анри Гидель; [пер. с фр. С. Лосева]. — М.: Эксмо, 2008. — 445, [2] с. — (Женщина-Богиня). ISBN 978-5-699-18625-9
  • Делэ К. Одинокая Chanel / Клод Делэ; пер. [с фр.] Нины Кулиш. — М.: Слово, 2010. — 291, [4] с. ISBN 978-5-387-00142-0
  • Карбо К. Коко Шанель. Шик и элегантность навсегда [Текст] / Карен Карбо; [пер. с англ. Е. Карманова]. — Москва [и др.]: Питер, 2010. — 238, [2] с. ISBN 978-5-498-07823-6 (Karbo, Karen The gospel according to Coco Chanel)
  • Коко Шанель. Жизнь, рассказанная ею самой / Пер. с фр. Н. Павлищевой. — М.: Яуза-пресс, 2011. — 312 с. — (Уникальная автобиография женщины-эпохи). — 10000 экз. ISBN 978-5-9955-0355-2
  • Коко Шанель. Основательница Дома моды Chanel [Текст] / [сост. С. Фоменко]. — Москва, 2010. — 21 с. — (Серия «Путь к успеху») (Библиотека генерального директора. Путь к успеху; Дайджест к т. 9 (21)).
  • Надеждин Н. Я. Коко Шанель: «Мода проходит — стиль остается» / Николай Надеждин. — М.: Майор : Изд. Осипенко А. И., 2008. — 191 с. — (Неформальные биографии). ISBN 978-5-98551-035-5
  • Санчес-Андраде К. Коко Шанель / Кристина Санчес Андраде; [пер. с исп. Ю. В. Шабала]. — М.: Мир кн., 2009. — 331, [1] с. — (Женские лики — символы веков). ISBN 978-5-486-02813-7
  • Шанель. По законам искусства = Chanel. L’art comme univers. — М.: Гос. музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, [2007]. — 316 с.
  • Шарль-Ру Э. Непостижимая Шанель = L’Irreguliere ou mon itineraire Chanel. / [Пер. с фр. С. Г. Ломидзе]. — М.: Прогресс ; Смоленск: Литера, Б. г. [1997] — 493, [2] с. — (Женщина-миф).
    • Непутевая Шанель / Эдмонда Шарль-Ру; [пер. с фр. Л. Г. Ломидзе]. — М.: АСТ ; Владимир: Астрель ; 2009. — 620, [1] с. ISBN 978-5-17-062752-3 (АСТ)
  • Эдрих М. Загадочная Коко Шанель / Марсель Эдрих; пер. с фр. Н. Тодрия. — М.: Альпина нон-фикшн : Глагол, 2008. — 406, [1] с. — (Le Temps des Modes). ISBN 978-5-9614-0736-5
  • Charles-Roux E. Chanel / Edmonde Charles-Roux; Transl. from the French by Nancy Amphoux. — London: Harvill press, 1995. — XVIII, 380, XII p. — (Harvill paperbacks; 37). ISBN 1-86046-056-9
  • Kennett F. Coco: The life a. loves of Gabrielle Chanel / Frances Kennett; Ill. by Natacha Ledwidge. — London: Gollancz, 1989. — 160 p. ISBN 0-575-04595-7

Ссылки

dic.academic.ru