Тилль Линдеманн: «Писать стихи начал по необходимости». Линдеманн тилль книга


Линдеманн Тилль. Messer (Нож. Лирика)

В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Линдеманн. Основная информация Имя при рождении Полное имя Дата рождения Место рождения Страна Профессии Инструменты Жанры Коллективы Сотрудничество Лейблы Награды rammstein.de
Тилль ЛиндеманнTill Lindemann
Тилль Линдеманн в 2010 году

Till Lindemann

Тилль Линдеманн

4 января 1963(1963-01-04) (49 лет)

Лейпциг, ГДР

 Германия

музыкант, пиротехник, актёр, поэт

вокал, ударные, бас-гитара, губная гармоника

Industrial Metal, Neue Deutsche Härte, Alternative Metal

RammsteinFirst Arsch

Apocalyptica, Puhdys, Nicole Scherzinger , Ramones , Knorkator

Motor MusicRepublicSlashUniversal Music Group

Echo 2005Echo 2010Echo 2012

Тилль Ли́ндеманн (нем. Till Lindemann; родился 4 января 1963, Лейпциг, ГДР) — вокалист и автор текстов песен культовой немецкой группы Rammstein. Принимал участие в записи некоторых песен групп Apocalyptica и Puhdys. Автор сборника стихов «Messer», снялся в 8 фильмах.

Биография

Тилль Линдеманн родился 4 января 1963 года в Лейпциге. Отец, Вернер Линдеманн — художник, писатель, поэт (написал 43 книги). В городе Росток в честь него была названа школа.[1] С отцом у Тилля были очень напряжённые отношения. В своей книге «Майк Олдфилд в кресле-качалке» («Mike Oldfield im Schaukelstuhl») Вернер Линдеманн, как в дневнике, описывает конфликт со своим 19-летним сыном Тиллем (правда, в книге героя зовут Тимм). Мать Тилля была журналисткой и в 1992-2002 годах работала на радио, кроме того, она неплохо рисовала.

Детские годы Тилль провёл в Шверине на северо-востоке Германии. Когда Тиллю было 12 лет, а его сестре — 6, родители развелись и мать вышла второй раз замуж за гражданина Соединённых Штатов Америки.[1]

Отец при жизни хотел, чтобы его сын стал поэтом, и, в сущности, так и произошло: вокалист не только является автором песен группы Rammstein, но и выпустил сборник своих стихов «Messer» («Нож»).

Проведя половину детства в деревне Вендиш-Рамбов, Тилль, естественно, не мог не освоить многие типично сельские профессии. Его рабоче-крестьянская карьера началась задолго до спортивной с изучения столярного дела, впоследствии он освоил специальности плотника и корзинщика.

С юных лет Тилль увлекался спортом, в частности занимался плаванием; в 10 лет поступил в спортивную школу, готовящую резерв для сборной ГДР, и блестяще закончил её в 1980 году. В 1978 году он был членом сборной ГДР на чемпионате Европы по плаванию среди юниоров. Он должен был выступать на Олимпиаде’80 в Москве, но это ему не удалось. Его карьера пловца закончилась вскоре после того, как, приехав в Италию на соревнования, он покинул гостиницу, в которой расположилась команда, вместе со своей знакомой девушкой с целью посмотреть столицу Италии — Рим, так как раньше Тилль не имел возможности свободно выезжать за границу. Однажды ночью он вышел по пожарной лестнице из отеля лишь для одной цели — секс-шоп. На следующий день он вернулся в гостиницу, но неприятностей избежать не удалось — его вызвали на допросы в Штази (служба безопасности ГДР).

Я получил тогда крупные неприятности! По возвращении меня вызвали в Штази на длительные допросы. То, что я совершил, для них было преступлением. В тот момент я впервые задумался над тем, в какой, всё-таки, несвободной стране со шпионской системой мы живём. После этой поездки у меня уже не было сомнений на этот счёт…

Но Тилль покинул плавание не только поэтому — основной причиной послужила травма мышц живота во время тренировки.[1] Тилль Линдеманн разведен, есть 2 дочери, Неле и Мария-Луиза. В 2007 году старшая дочь Неле подарила Тиллю внука, Фрица Фиделя.[источник не указан 960 дней] Отец Тилля умер в 1993 году, по слухам, от сильного перепоя. Причем произошло это, если верить тому же источнику, в церкви, и делаются предположения, что именно этому событию посвящена песня с первого альбома Rammstein «Heirate mich» (рус. Выходи за меня замуж).

В то время он общался со своим другом Рихардом Круспе. Именно Рихард и предложил Тиллю петь в новой группе, которую давно мечтал создать. Причём сам Тилль такой просьбе очень удивился, ведь он никогда не отмечал у себя особых вокальных способностей.

Однако Рихард заявил, что часто слышал, как Линдеманн поёт, плетя корзины, и уверен, что из него выйдет отличный вокалист. От предложения Тилль не отказался. Так он стал фронтменом новосозданной группы Rammstein. До этого Тилль играл на ударных в панк-рок группе First Arsch и приглашался в коллектив Feeling B. В конце сентября 2011 года снялся в клипе группы Knorkator — Du Nich.

Бизнес

Совладелец фирмы-производителя модной обуви «New Rock».

Фильмография

Дискография

В составе Rammstein В составе First Arsch

Примечания

  1. ↑ 1 2 3 Тати Ж. Rammstein: будет больно / Ж. Тати. — Спб.: Амфора, 2010. — С. 10-19. — 191 с. — (Дискография). — 4000 экз. — ISBN 978-5-367-01306-1

Ссылки

dic.academic.ru

Тилл Линдеманн - биография, список книг, отзывы читателей

дата рождения: 4 января 1963 г.

Биография писателя

Немецкий вокалист, автор текстов песен и фронтмен метал-групп Rammstein и Lindemann. Принимал участие в записи некоторых песен групп Apocalyptica и Puhdys. Автор сборников стихов, снялся в 8 фильмах. Имеет образование пиротехника.

Тилль Линдеманн родился 4 января 1963 года в Лейпциге. Отец, Вернер Линдеманн — художник, писатель детских сказок, поэт (написал 43 книги). В городе Росток в честь него была названа школа. С отцом у Тилля были очень напряжённые отношения. В своей книге «Майк Олдфилд в кресле-качалке» Вернер Линдеманн, как в дневнике, описывает конфликт со своим 19-летним сыном Тиллем (правда, в книге героя зовут Тимм). Мать Тилля была журналисткой и в 1992—2002 годах работала на радио, кроме того, она неплохо рисовала.

Детские годы Тилль провёл в Шверине на северо-востоке Германии. Когда Тиллю было 12 лет, а его сестре — 6, родители развелись и мать вышла второй раз замуж за гражданина Соединённых Штатов Америки.

Отец при жизни хотел, чтобы его сын стал поэтом, и, в сущности, так и произошло: вокалист не только является автором песен группы Rammstein, но и выпустил сборники своих стихов.

Проведя половину детства в деревне Вендиш-Рамбов, Тилль, естественно, не мог не освоить многие типично сельские профессии. Его рабоче-крестьянская карьера началась задолго до спортивной с изучения столярного дела, впоследствии он освоил специальности плотника и корзинщика.

С юных лет Тилль увлекался спортом, в частности занимался плаванием; в 10 лет поступил в спортивную школу, готовящую резерв для сборной ГДР, и блестяще закончил её в 1980 году. В 1978 году он был членом сборной ГДР на чемпионате Европы по плаванию среди юниоров. Он должен был выступать на Олимпиаде’80 в Москве, но это ему не удалось. Его карьера пловца закончилась вскоре после того, как, приехав в Италию на соревнования, он покинул гостиницу, в которой расположилась команда, вместе со своей знакомой девушкой с целью посмотреть столицу Италии — Рим, так как раньше Тилль не имел возможности свободно выезжать за границу. Однажды ночью он вышел по пожарной лестнице из отеля лишь для одной цели — секс-шоп. На следующий день он вернулся в гостиницу, но неприятностей избежать не удалось — его вызвали на допросы в Штази (служба безопасности ГДР).

Но Тилль покинул плавание не только поэтому — основной причиной послужила травма мышц живота во время тренировки. Тилль Линдеманн разведён, есть 2 дочери, Неле и Мария-Луиза. В 2007 году старшая дочь Неле родила Тиллю внука, Фрица Фиделя. Отец Тилля умер в 1993 году, по слухам, от сильного перепоя. Причем произошло это, если верить тому же источнику, в церкви, и делаются предположения, что именно этому событию посвящена песня с первого альбома Rammstein «Heirate mich».

В то время он общался со своим другом Рихардом Круспе. Именно Рихард и предложил Тиллю петь в новой группе, которую давно мечтал создать. Причём сам Тилль такой просьбе очень удивился, ведь он никогда не отмечал у себя особых вокальных способностей, однако Рихард заявил, что часто слышал, как Линдеманн поёт, владеет музыкальными инструментами, и уверен, что из него выйдет отличный вокалист. От предложения Тилль не отказался. Так он стал фронтменом новосозданной группы Rammstein. До этого Тилль играл на ударных в панк-рок-группе First Arsch и приглашался в коллектив Feeling B. В конце сентября 2011 года снялся в клипе группы Knorkator — Du Nich.

С 2011 по 2015 встречался с Софией Томаллой.

readly.ru

Читать онлайн книгу Till Lindemann Messer (СИ)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Назад к карточке книги

Камедин Вячеслав ВладимировичTill Lindemann Messer Вячеслав Камедин и Наталья Мордвичева Нож Перевод на русский

Till Lindemann

Messer

Вячеслав Камедин и

Наталья Мордвичева

Нож

Перевод на русский

Messer

Нож

Мёртвое море в моём теле

родило гавань

в одно и то же время на умирающей галере

причаливает жаворонок

с белым хохолком, чтоб наказать меня

и лучше бы я умер смертью страшной,

но только бы она со мной была,

чей клювик, как у грифа крючковатый,

а когти так остры, как сталь ножа

Она поёт, бросая якорь тяжеленный,

кораблик из бумаги пополам

кромсает лезвиями драгоценными,

кричит в холодных водах декабря

кораблик тонет, и не слышно песни

и потому ножей страшусь я больше бездны

Кораблик кровоточит из грот-мачты,

в груди у бабушки, когда ей светит солнце

в ночи... Есть кто-то там, кто вместе с нею плачет

мы ж, глаз дрожащих холод,

дрейфуем с ликованием голодным

в тяжелых бочках, несчастны и безызвестны...

она же делает, чтоб съесть меня, надрез глубокий,

и потому ножей страшусь я больше бездны

И если даже ночью солнце светит,

нет никого, со мною кто поплачет

ни здесь, ни там... нигде на белом свете...

Ich habe dich im Traum gesehen

Я видел тебя во сне

в светлой ночи на постели жесткой

бежал, кошмар же мчал вдогонку

ступни тяжелы мои, словно свинец

и страх своей сущностью пророчил конец

и кликал в желании и звал я в бреду

всех женщин с твоим именем в этом аду

и – знаю я, боже! – больше я не проснусь

почему поддается земля? Не пойму...

пальцы корёжит от холода в тине

как он ногой тогда и поныне

сильно в лицо бьёт меня -

изнеможение – мои пальцы кричат

наступает ожесточённо страх мне на рёбра,

вырывает трепыхание из губ, и свободно

завязывает узлом остатки жизни,

бросает крохи сострадания на праздник сей тризны

как победитель встал страх надо мной,

смеялся и рассказывал о тебе молодой,

как ты на алтарь покорно взошла

объединилась с теми, чьи ласкали уста

спаривалась пред моим влажным взором

я думал, что ты меня подождешь... И с позором

ото сна пробуждаюсь, и я... не в себе.

все же лучше бы умер во сне...

Drei Wochen liegt sie ohne Redung

Лежит она без движения уже три недели

на моём столе в стиле барокко

колом разрываются в брачном стремлении

раздвинутые нежные бёдра

Бегать глаза мои заставляет она

и я не могу взгляд удержать

пытаюсь поясницу охладить и опять

лекарство снова даю ей я

Мои руки вспотели, сырые уже

закоченевшим кажется всё тело её

Моцарт ушам помогает вполне

ибо она только слышать может ещё

Дёргание из точёного колена:

я фрезеруюсь вверх, я продвигаюсь ввысь

пар устремится в рот мне – вот тогда держись...

бельё не менял я уж третью неделю

И в этом случае позволю ей я не страдать

и будет между ног у неё всё красным,

но не могу я чистое надеть опять

и она засыпает под трели флейты прекрасной

Tod nach Noten

Смерть по нотам

В бедности родился,

к соскам свиньи припав,

впитав судьбы гнилое молоко

обоими ушами,

чем социум гнобит, суёт под нос устав

уж лучше постарел бы в прошлом я:

вновьнерождённым кричать не суждено -

Слава смерти!

Нет, всё же мёртвые блаженны,

раз околели, нотами обведены...

остекленели маленькие мысли

копается на дне у каждого души

вальс идиотов сочинив

давно уж умерший маэстро,

где сердцебиение – такт и метроном

по нотам отбивающий, когда мы все умрём

ImmunschwДche sehr positiv

Положительный иммунодефицит

Ей середина сорока,

на животе имеет шрам

от одного мексиканского мачете

пообещал жениться ей... вообще-то

как двум другим ещё шалавам

Разорван её парус,

Грудь акула-стерва искромсала

одним мексиканским мачете

наш плот – труп не отпетый

её родимого братца

Убегаем от шторма

и не умрём в лодке

благодаря одному мексиканскому мачете

мы плывем с проститутками этими

к погибшим от одиночества полного...

Ich sehe eine Sternenschnuppe

Я вижу падающую звезду...

освобожу чёрный маленький волос

из стада на моём колене,

в свой суп я его положу

что здесь есть теперь и что здесь будет после...

нет, ничего не будет, как было это прежде

Хорошая кислота плеснула, ты

чуть изменилась как-то сразу:

и только жесты дикие, и только грубые черты...

моя любимая, моя ты дорогая,

я пыль с картины этой до конца впиваю

Разорванный старенький парус – твоя плоть

бедная душа в свободном парении

кожа – комья глубоко вспаханной земли бренной

ручки без ногтей на пальцах, засохшая кровь...

Что здесь было и что это дало? Без сомненья,

слишком поздно для жалобы смиренной

Viva Andromeda

Да здравствует Андромеда!

(1)

Моя армия стоит в сверкающих доспехах

ах, десять тысяч розовых, нежных грёз,

украшенных лентами, флажками. Сам на белой

я лошади отважный пилот,

пионер в рассвете славы,

не ведаю ей горизонта я.

Здесь флот мой ждёт сигнала

который дам я, пожалуй, для

того, чтоб осрамить заветного врага!

Всё завоёвываю без всякого разбора -

в сраженьях лишь победы скорые я множу!

все боги мне всегда покорны

и в бранных доблестях, и на любовном ложе.

Их эхо радостью гремит,

в полёте отнимаю у врага

всё нажитое им добро и даже жизнь,

чтоб одарить тебя богатством сим сполна...

Но только мне позволь, благослови на дерзкие дела.

И бился в жуткой схватке я с драконом,

и самые искристые у аспида были глаза

на тучной голове. Кольцом теперь нескромно

с его зрачком унизан палец у меня

как обещание, что будешь жить всегда

возможно под моею кровлей.

И только кровь его однажды тем была,

что запечатало твои уста, подобно крыльям

той стрекозы, для моего они ведь только рта!

Не стал купаться я в кишках его окаянных,

лишь после, словно бледное обернул полотно

искусно вокруг твоих бёдер стеклянных,

которым нужна так защита и ночью и днём,

и с каждым ударом томительным сердца

И я в одиночку в тебя направляю теперь

башню желания, камень за камнем, так нежно

страстных желаний земных до космоса вечных

Ты же позволь мне, любимая, только поверь.

Я могу тебя видеть, моя Андромеда!

Ты никогда не была так близка, как в эти лишь дни

Здесь и сейчас на моих глазах чудо рождалось и зрело,

и торжество праздника стремительно мчит!

Будет моею судьбою белая лошадь,

трубы гремят надо всеми шатрами полка,

провозглашают победу на все времена,

но снова пустуют и ярус и ложе.

Темнеет так быстро, хоть ночь ещё не пришла.

(2)

Остаётся один лишь мне год и только два дня,

чтоб описать, что со мною происходило

ничто не исцеляет боль обмана, и я

коварно зализываю на ранах нарывы

домой вот теперь тащусь, хоть нет мочи.

Небеса цвета коричневой ржавой брони...

Сломанные копья украшают, точно хохочат...

единственный трофей -

улыбка твоя в пыли...

И корона не может осветить уже путь

я так устал, как и моя незрячая вера

и все воины погибли мои. Не осталось ни чуть

сил собрать новую армию

на бранное дело

Zum Sein von schlechten Eltern

О плохих родителях

Я ненавижу твоего отца:

его толстый живот и пухлую рожу,

обвисшие, дряблые окорока,

твоей матери телеса тоже...

Вырвали терпение груди

в ночи, полной красной плоти,

опустились перед женитьбой и под

сухое шампанское зачали сыночка -

бесстыжих глаз и дым неймёт

Яичники мамаши и постель с клопами

залились спермой вмиг:

справляли грязный праздник папа с мамой,

невеста милая

и классный молодой жених...

Он корчился от боли в жирной грязи,

следы теряются его возле пруда,

Я видел, как несли его с лопатой дяди...

Мать заболела на стадии, когда

зверёныш поздно слишком отсосался

и брошен был пылинкой бытия.

И воду мне в глаза, зим эдак двадцать

спустя, я отравляю тобой себя,

гнилой плод чресел пленённый

И день и ночь не ведаю покоя я,

ведь я лишён навеки избавленья...

Nebel

Туман

Когда туман поднимается с полей,

я кожу разрезаю себе,

две нити под ключицей, и вскоре

оставляю внутри белое море

Выкалываю глаза себе, и мой дом

совсем без окон,

и череп прекрасный я свой забиваю;

идёт тогда снег и мой мозг замерзает

И мелко я режу грудь для услады;

и дождик идёт, и сердце печально

становится мокрым, я толстые вены открываю свои,

букет красных слёз тебе подарив

Я режу, как лист бумаги, кусками

каждый день себя, создаю оригами:

кладу тебе часть на лоб, на лицо...

в мозгу твоём топлю её

пока я крошечный и совсем маленький

в теле твоём протягиваюсь

Я поднимусь на твою грудь из глубин

и мне самому покажется вид,

через губы, где должен ползать змеёй

чтобы мог целовать язык нежный твой...

Родимое пятнышко на ножке твоей

должно стать моим маленьким островом,

маленький шрам будет гнездом мне

я крепко держусь за твои, милая, волосы,

когда ты оденешь это бледное платье

и когда ты читаешь сказку эту, плачу я...

Meine Mutter ist blind

Моя мать слепа

Бежали рука об руку розацеа и акне

по коже нежной моей

по никем не тронутой стране,

уничтожая весело её в огне

Отец мой разговаривал со мной:

"ах, милое дитя, я полагаю, что

сейчас и здесь тебя возьмёт в мужья

уродливая женщина или совсем слепая"

И в зеркало я не смотрю,

я факел на лице ношу,

но не один я, хоть и одинок

акне и розацеа со мною весь мой срок...

Auf dem Friedhof

На кладбище

Когда отец мой ещё был жив,

рассказывал охотно он одну военную историю:

осколок гранаты через кафтан в его спине прошёл,

застряв меж дисков в позвоночнике

и не могли его никак оттуда удалить

шрапнель с годами меж плеч перекочевала,

мешком огромным гнойным обросла...

и я устал от поисков до тошноты,

но эту штуку до сих пор я не нашёл

Auf dem Friedhof (2)

На кладбище (2)

Нашёл

большой кусок металла

чёрный весь,

ножом перочинным из себя достать стараюсь,

чтоб снова стать хорошим человеком

Но вот рассказывали, вскрыли роженицы одной могилу

и ужаснулись, пришлось опять зарыть

Andacht

Благоговение

Кто на юг плюёт и свой плевок

созерцает точно Кандинского,

хочет море извергнуть наверняка затем,

тот ничтожен, но... не так, как вот я единственный,

что засовываю в рот кроткий свой язык

мягкий, нежный, словно грудь миленькой кормилицы

и луна бранит свой серп,

тихий свет, чей у жнеца обязан просто быть,

облако за облаком, когда туман спускается,

половина звёздочки в куске филейном ярость всю

держит и становится к ночи страстной пассией,

и густо-густо пахнет кормом вновь для кур

Durch dick und dЭnn

Сквозь огонь и воду

Дует любовный ветер слабый,

целует мужчина даже жирную бабу,

душа же в воде лежит глубоко,

и женщина отвоёвывает и берет всё

Ты молода

а я симпатичен,

у меня мягкая кровать до неприличия.

Нуждается в гавани корабль каждый;

почему со мной спать ты не жаждешь?

Я не молод

ты не мила;

я уродлив, а ты толста,

но все же в бурю любой будет хорош

завтра отлежишься, в норму придёшь...

Ich weiß

Я не знаю

почему я поздно встаю,

почему я так рано спать иду -

по приказу собственной души,

уединённый с усердием большим

так живу я уже много лет,

для носилок ещё ведь юнец,

хоть и сбродившее наполовину вино,

на одной ноге тяжелый я стол

и не рыба я и без водоема

молодую руку держу я охотно,

но юная кровь не заглядывается уж меня -

нет пули, мол, в стволе у ружья

довольствоваться старой плотью лишь должен -

изменять со своею жёнушкой пошлой

старость дремлет каргой на висках,

покупаю я счастье себе в приморских портах

не красив кто, тот должен красиво прожить,

красотою судьба меня не смогла наделить

HДßlich

Уродливый

Ох, не может видеть ни одна душа

за моим `не`ликом,

как шумит прекраснейшее сердце

Ах, ветер шквальный убери и дикий:

бесполым сотвори меня, безбрежной сделай плоть,

как море, в котором не ходил еще ни один корабль.

Коснись меня скорее! О, мой Господь!

своим плевком, божественным каскадом

на заколдованное моё лицо

я помолюсь Тебе, не смея к небу устремиться взглядом:

О, Господи! Красивым сделай Ты меня!

страницы Библии все обслюнявлю и оближу всех мух с креста

и нечистотами всех грязных ангелов я столоваться буду впредь.

Моя душа – Тебе мой скромный дар

за малость прелести на роже, чтоб иметь

возможность пользоваться ею ради наслажденья:

великолепных соблазнять красоток,

милых нимф,

которые касаются только им подобных...

Дай это мне, молю, и, Всеблагой, прости

мне то, что я хочу их всех без исключенья!

Endlich

Наконец-то

Через зной и горячку ливней

блестящий свет мне греет лоб

я вас нашёл, вы – благородные дарители,

протягивающие жезл мне царственных особ

Смеюсь теперь я, если вы изволите,

и ем, когда вы голодны,

и пью за ваше лишь здоровие

и сладко вам пою, как могут петь льстецы

И я такой, каким хотите видеть вы

Уж скоро я, как жаворонок, высоко

взлечу над полем чистым, над лугом поднимусь,

где разнотравье пряное живёт своей тревогой,

где влажными коленями трамбуют мягкий грунт

Большим серпом я пожинаю урожаи

и мёд струится под моей стопой,

чтоб голод утолить мой жадный,

крадущий на ходулях плод

Так поднимаюсь я, как жаворонок высоко

немного краски и бумаги лист,

и из кишки выскальзывает что-то

ты можешь все здесь замыслы постичь

и даже сострадание для честных идиотов

Карманы наполняю и желудок спешно,

освобождаю ваше бытие теперь

еще немножко, с каждым ударом сердца,

чтоб мог, как жаворонок взлететь

И наконец, готов я для того, что важно мне

и даже позабыться в величайшем сне

И я такой, каким хотите видеть вы

Ich will Meer

Я хочу море...

это были лучшие летние зори

мои. С проливными дождями и огромными лунами

с чёрным ковчегом со зверями разумными

и с одной девушкой. Улиток она

в свои бледные руки брала,

боялась падения листьев и шороха трав,

как брошенный щенок средь высоких дубрав,

подслушивала перекличку тревожно ветвей,

с опаской глядя на очаг болезни своей

Я извлекаю рак

из груди девушки этой и махом

сажаю его на спину свою

и мы с ним несёмся потоком в струю

крови, саркома время потеряла тотчас,

море же было дружелюбно для нас

и вещую вдруг узнал он звезду

И он лёг на гнилую пустошь,

чтоб умереть, и лисицу подобрал и бросил тут же

в небо, которая поблагодарила за это цветами

погоды, а волны несли песок на уста и

солнце остановилось, и руки держал он перед лицом.

Это было в ужаснейшем месте. Я полз

по грязной простыне русла реки

и желания цвет был добру вопреки,

потрескавшийся, как бабули ступня.

В благодарность девушка та... нет, не целовала меня,

но я нашел успокоение сна...

С моих глаз опустились бабочки-капустницы

в высоких колосьях сновидений искуснейших

ночное дитя принесло мне огня,

но сон мне прыгнул на плечо и о снах

безудержно мне рассказал,

как тогда я в море бежал.

В жизни моей это было самое долгое лето

я находил рыб в лужах солнцем прогретых

и относил их девушке нежной,

она раздевала их очень неспешно

и к другим аккуратно укладывала,

что не тонут в воде и не плавают...

Я хочу море

Tanzerin (2)

Танцовщица (2)

Весь танцзал её ароматом пропах

моё сердце пред ним смиренный лишь раб

ударило в голову, мутится мой мозг

и над своим лбом взметает даму танцор,

но вдруг – зал весь замер! – танцовщик упал...

и барышня та тотчас умерла

изящество сломано, как и головка её...

жаль, образа счастье было так коротко...

MДdchen tot

Мёртвая девушка

Здесь лежит она теперь

жёсткая, как доска

под кроватью, не оставив даже чемодан

лежит, такая холодная на краю леса

убитая собственноручно и без света

её прекрасные глаза

не будет снова ей семнадцать никогда

Sautod

Свинская смерть

Я в горячке уже несколько дней

охочусь на самку оленя, и мне

плевать, в засаде готов просидеть до утра,

чтоб под лопатку пуля вошла

А самка, запотевшая сильно, видать,

скоро отелится, и ей тяжко бежать...

но должен ли я отступить?

В деревья нет смысла палить

Самка приходит на стройных ногах,

греется на солнце она в камышах,

оставляет хорошие следы в перелеске,

пятна на шкуре блестят... в прицеле

Хвостик вздрагивает, вертится ужом

Выпрыгивает из чехла вертикалка-ружьё,

но лишь мох сбиваю с рогов

Ровняю мушку и целюсь я вновь...

Почувствовала дульную силу тогда,

и красного пота из её колена струя...

я выхожу к месту для приманки,

трублю об окончании травли...

Из вульвы её капает жир

свиной, я трублю об окончании игр

брачных, отпихиваю в сторону с силой

и бью грубо по спине прикладом бокфлинта

3 x Fisch

3 x рыбы

Она была простою продавщицей рыбы,

а он не мог терпеть морепродукты,

но каждый день хотел её увидеть,

и кошку приобрел, чтоб рыбу покупать поштучно...

она смеялась, когда он бормотал о чем-то,

и шла... скорей всего из жалости к нему.

он замолкал. А дождь стучал об зонтик,

уныло предвещая тишину...

она рассказывала о своём больном папаше,

какие-то иглы там в черепе у него,

что скоро тот помрёт...

а он всё думал, как же

хорошо, что дождь идёт...

да, вот бы навестить жены могилку надо -

боялся, что водой зальет....

Она была простою продавщицей рыбы,

а он не мог терпеть морепродукты,

но всё таскался в магазин уныло,

чтоб кошку прокормить... И будто

к нему присматриваться женщина вдруг стала,

а он не верил... делал вид, не замечал...

поужинаем вместе, выпьем чаю? -

всё робко спрашивал... А дождь об зонт стучал.

она рассказывала о "своём великом горе":

что, мол, иметь детей не может...

а он всё думал, в супе не хватает соли...

да, вот как хорошо, что за окном сегодня дождик.

Она была простою продавщицей рыбы,

его уже тошнило от любых морепродуктов -

и кошка сдохла, и больше нет и смысла -

но каждый день он покупал, как-будто

был должен показаться на её глаза...

она о чём-то спрашивала по пути к нему.

а он молчал. А дождь об зонт стучал,

уныло предвещая тишину...

она рассказывала о престарелом муже,

мол, как у рыбы мягкие кости у того,

мол, что измучилась с ним жить – какой же ужас...

мол, развелась бы...

но тот владелец столярной мастерской...

Der alte Mann trДgt ein Brett

Старик несёт доску,

дружелюбно улыбаясь,

запирает комнатку,

свет и вентилятор выключает,

трещит какой-то незримый зверёк,

и так хорошо, хоть и дождик идёт

насекомые попрятались в щелях

и только всё видит один лишь сверчок.

старик думает, закрывает глаза

и нюхает её деревянное тело

он целует её,

свой нос под её подбородок суёт

она пахнет прелой

рыбой, супом, руками его...

её ягодицы обхватывает этот дед

он скрещивает руки...

долго её на руках качает

но уронить он может её,

ведь тяжела она для него,

сил не хватит чтоб удержать,

и ищет опору надёжную,

на что положить, чтоб опять проникать...

и темно, но увидеть возможно

очертание машины, подобной столу

он несет её в ту темноту осторожно

туда, ближе к сверчку, и бросает в углу

на холодный металл

он хочет за волосы её ухватить

сверчок истошно вопит

старик включает пилу и яркие лампы

и вдруг поднимается девицы рука

над столиком верстака...

и пахнет при этом,

рыбой пахнет

Ich hДtte Kerzen angebrannt

Я бы свечи зажёг,

но выронил из руки уголёк

и поднялось чудовищное пламя,

и волосы твои огнём объяло

лишь маленькая лодка в пылком море,

и нет пожарных и нет земли на окоёме...

Unter Vollmond und Girlanden

Под полнолунием и под гирляндами

галлюцинация взошла багряная,

выскочила из моего скальпа,

упала, хрюкающая на мою поясницу,

увязалась за мной...

и хочет со мною схватиться,

но бледнеет в своем же зловонии,

и сбрасываю я это хитросплетение агонии

наземь, пусть разобьётся, к чертям, вдребезги!

Нужно спешить – приложиться и вычистить

ртом эти осколки фантома,

плюну в лицо своё ими потом я,

чтобы умер тот, кто мне грезится...

Abgewiesen

Отвержен

Её зола в моей руке трепещет

по ветру сею на прекрасные луга

так бледно светит солнце нам ночное

и семя падает в траву моё густое

соединяясь с пылью её тлена, и она

моя теперь сейчас и навсегда

Großmutter

Бабушка

Я лежу возле тебя на ноге

в ковчеге смерти – на тахте

никак ты не успокоишься!

я вижу, ты почти уже покойница,

но меня трясет от скуки

я связываю бельевой веревкой тебе ноги-руки

я обязан любить тебя до самой смерти

должен жир твой наверх подвинуть прежде

потом я лягу на кожу твою

передразнивая в такт кричащую громко тахту

и затыкаю чрево скоро

плотно морщин горстью

в кровь стёрты копчик, спина

и что-то выпадает из твоего рта

никак ты не успокоишься!

зашиваю рот и глаза, как заправский закройщик я

нос, от дыхания сухой

закрывается прищепкою бельевой

тебе совсем ничего не осталось

ты вынуждена быстро умереть – такая лишь малость...

твоё сердце ударяет слабо

моё сердце ударяет громко

жизнь выпрыгивает из оболочки, как из обломков

таким образом, я хочу вплоть до могильной плиты

быть внуком послушным, любимым твоим

Guten Morgen

Доброе утро

Он с постели встал пораньше,

в ванную пошёл

долго в зеркало смотрелся

вены вскрыл потом

умирать под стол свалился...

Девушка сказала, слишком

стар он для неё

So hat das Kind in Not gelogen

Ребёнок вынужден был соврать,

но они переломали ему колени на куски

вырвали изо рта

с нёбом его язык

из пищевой дыры

выдрали и вокруг хребта

обмотали, чтобы за семью печатями был,

чтобы не мог мускулом этим болтать

Глянь, маленькая девочка на костылях

носит нарост на спине, на плечах,

цветущий розовым, как миндальное древо,

на нём кожица – слогов бранная пена

уж скоро измучают её юный рот

и голос в связках девичий умрёт

благо, искусство слов так обманно...

а ребёночек будет уж славным,

послушным, и бледными ручками

удавит себя, жутко мучая...

Fernweh

Страсть к путешествиям

Опилок пригоршня

и ворона на крышке

я сам себя выкопал

из глубокой могилки

Лепестков роз пригоршня

дождит в яму глубокую,

поют там: Ах! снова приди же!

совершенен приход мой

Орда обезьянок диких

на чётках неистово молится,

нож из ножен вытаскиваю с криком,

ибо жирная крыса жрёт меня

На плече с вороном чёрнокрылым,

поющим в крысином зобу,

у тебя от страха дрожат поджилки,

а я чавкая жру её требуху...

Nele

Неле

Не делай это!

не трогай то!

обжечься можно потому что

не делай этого!

ах! оставь!

это больно, ты будешь плакать

Пищу может есть,

которая испорчена

и не обращать внимание на плесень

и на вонь

и из треснувших ранок лижет огонь

и знаю ведь, что в конце концов заболеть может

уследи, пожалуй!

Ох! Не делай!

Ах! Оставь это тоже!

Боюсь за тебя до скрипа зубов,

Но родительский мой урок не идёт тебе впрок

и всё же, ржавчина на шкуре моей

для тебя пусть станет золотом и серебром

Моё дитя, чтоб не случилось никакое горе у тебя

я б жрал дерьмо

я пил бы гной

посеребрить позволил зад бы свой

тебе серебряных чтоб кукол покупать

Уследи, пожалуй!

Не делай это!

Ох! побудь на месте!

себя ты береги, не мёзни – знай:

болезнь придёт сама

только Господь лишь смеет коснуться тебя

и даже тогда я буду возле тебя

тогда я буду возле тебя

буду возле тебя

Nele (2)

Неле (2)

Любимое дитя, не плакать позволь мне,

прощаю своему я слабому рассудку,

который смеет сердцу вновь перечить,

что так хотело бы, чтобы сейчас была ты возле,

и целовал бы лоб твой чудный

моя любовь к тебе чиста и вечна

златую рыбу спрашивал в ручье я,

цветы на радужных лугах,

свободных птиц и сказочных жуков -

все обещали, обмануть не смея:

взойдём на небеса и для тебя

ярчайших тысячу свечей зажжём

и если жизнь твоя плоха, и если ты угрюма,

тебе необходимо лишь закрыть прекрасные глаза

я буду день и ночь, не прекращая, о тебя лишь думать,

чтоб уступала свету темнота всегда

Pappel

Тополь

Думал, что так будет всегда

я смогу облизывать твои листья

на коже твоей не замечать года

во множестве складок укрыться

Как в море летнего ветра кровь

твоя улыбка в голубом небе

не догадывался, что в миг тот

я в глаза беде глядел

Пробудила гром она,

и мы тайные знаки узнали

они ездят с распущенными волосами

верхом и метут по земле бородами

Из центра молния взвилась,

которая дважды тебя уж поражала,

язык вонзила в лоно так,

что вдруг оно сломалось

Ах, если б я имел топор

мы бы легко сбежали

ты ради меня пожертвовала собой

я знаю, они бы ведь меня поймали

Горе свирепствует. Как идиот

я слышу, как в лесу кричат они

Ах, что же я без тебя? – скажи

уж лето не наступит вновь

Я думал, что так будет всегда

твои облизывать листья

думал, так будет ныне и присно...

так много складок, чтобы укрыться

Mißfall

Выкидыш

Если покраснеют ореолы сосков,

то женщина станет ходить с мертвецом

половина зверёныша потонет в кишке,

другая, как обугленный комочек, в руке

врача, который сделав аборт,

вырвет этот нежеланный приплод,

отца, которого знают лишь братья -

по всему телу как зверёнок косматый,

лакомый кусочек для своры собачьей

Больная женщина плачет и плачет в ночи

этот мёртворожденный ребёнок третьим уж был,

уже разложившийся... О! Боже, как крик ужасен её!

Безжизненно упала на колени... Нашёл?

Нашёл своё небо под стылой дохлятиной

короткое счастье жратвой для дворняги быть

Больная женщина кричит и кричит в ночи,

сыновей зовёт в мёртвой тиши...

Absicht?

Умысел?

У меня есть ружьё

я его зярядил

один щелчок

и кровь из твоей головки ручьём

я увижу это сквозь дым

И вы постучите вдруг в дверь

меня поймаете, но что

могу поделать я теперь

оно же жахнуло само!

Da saß es

Там сидела

одна скотина на холодном песке

всё умирало, сама смерть была при смерти

мёртвый месяц глядел на воду в тоске

сам себя убивая медленно

свет ночной кричал в темноте

кипятил нептуновых отпрысков

Луна, заткнув отверстия все:

рот и нос, – так отвратительно

смотрится

Там сидела

та самая скотина с белой спиной,

охраняя последнюю воду

заполучила волосы и надежду... Песок

так был стар, как вселенная

она позволила любоваться собой,

подле лежать, стерегла всё, бессонная,

и ждала, не моргая, заалеет восток

с маяка сигнал подавая

возводила сады, отдавая порой

детские пальчики, да утопленных кошек хвосты,

что украсть не посмел ни один наглый вор,

увидев в лесу на стволе договор,

где она расписалась

за сводную сестру

TДnzerin

Танцовщица

Я видел прекрасную танцовщицу

её упругие бёдра продувал мистраль

ноги от ушей... нет, от ресниц и

для моей молитвы на ночь алтарь

Бёдра тяжелы, однако, без шкварок

задница упругая, как у коня,

могла подтолкнуть в высоту её жарко

и целовала серое небо тогда

Она сломала себе шею надвое

и на тысячу крошек сердце моё

последний вздох прощальный, жалобный

благоухал, как лес садовых цветов

Плечом к плечу пташки порхают

из этого леса в кромешной тьме,

последнюю песню спев, словно зная,

моё сердце заржавело на могильной плите

Её конечности скоро будут бледно-синими

но ещё робко дышит солнечный свет

пока тяжёлые бёдра ещё не остыли

любить и останки могу, отвергая запрет

BДume

Деревья

Что манит нас под дикими деревьями?

боль обитает под дубами там

держись подальше от их снов... вот, медленно

крадутся из-под корней всё ближе, ближе к нам

Лежит калека под плакучей ивою

обоих ног поломанные кости

ручей на пену ржавую глядит с обидою,

её подругой ледяною быть он хочет

Лесоруб лежит под белою берёзою

обоих ног поломанные кости

деревьями был слишком очарованный,

чтоб их рубить, поэтому ударил свои ноги

Подкидыш у старенькой ольхи лежит

обоих ног поломанные кости

упало деревце; прошелся жуткий вихрь

не одинок он больше

Под старой и подгнившей липою

моя любимая лежит

остановилось сердце под корою стылою

она уже почти что спит

Что манит нас под дикими деревьями?

подслушать можно говор птиц...

но там, позволено всё это где,

бьют ангелы крылами у границ

Fausthaus

Дом Фауста

В час заветный каждую ночь

касается мальчик сна

лошадку подводит к губам свою

и я за уздечку веду скакуна

Жеребчик ретивый, чистых кровей

как и хозяин его благороден

в лучшей конюшне ел корм из яслей

дрессурой своей бесподобен

Малец отвергает мою похвалу

разгоняет тихонько стыд по углам

срывает с этикетки за звездою звезду

и кидает их в скакуна

Передо мной конь встает на дыбы

мальчонку обуревает конфуз

и уж пена стекает по коже ноги

на конька верхом я сажусь

На боках румянец мартовский спит

его спутанная грива влечёт

показывает, что душа моя таит

там, куда женщинам закрыт вход

Ich legte meine Angst in Ketten und gab ihr den Brief

Я посадил свой страх на цепь и отдал ей письмо

она же усмехнулась томно,

показывая зубки.

Вишнёвое дерево цвело... она ушла... ушла назло...

и дни посыпались, как звёзды с небосклона.

А я смотрел во тьме,

я взглядом целовал,

но предо мной была лишь пустота.

Она с девчонками стояла в стороне...

созрели вишни на том дереве уже...

и жёг скворцов бумажных в ярости тогда.

И прыгнула в ладонь мою она и песнь прекрасную запела,

ужасен только был её припев:

"письмо я не хочу читать,

приятель твой красив лицом,

и так хочу о нём оговориться..."

Я света белого лишился тем же днём,

вдруг приоткрылись у меня глаза, и понял я, лишь только мнится,

что красота как-будто для таких как я...

И вычесал я ржавчину из реденьких волос,

её симпатия швырнула в душу якорь,

и снова потемнело,

и карлик появился и заговорил стихами:

Увы, но горю твоему не в силах я помочь,

я тоже был в ряду влюблённых дураков,

и вот скажу, она должна нести за это наказанье...

...по-настоящему радоваться больше не хочу...

Обязан ты принять мучения в огне,

чтобы ангелы восстали все из пепла

Я подошёл к зеркальному стеклу

и в отражении убил вдруг друга детства.

Затем засунул пальцы ей в глаза – я ждал три года и три дня,

и отдал ей письмо,

она вновь томно усмехнулась,

на ощупь мою руку в пустоте нашла

присела на нее, забился шёпот у моих небритых щёк:

ты прочитай его ещё, пожалуйста, разок...

Tot singt

Смерть поёт

Тихо-тихо буду я ширкать

о твои поры свою диадему

на кусочки разрезать хочу свою шишку

надетую на тонкую ветку

медленно пробуравить твою анальную дырку

тихо-тихо коршун уже отдирает

от своих когтей кожу мошонки

твои жирные яйца будут сейчас

висеть около моих ушей мёртвых

тихо-тихо холодный плод

сосок от груди отрывает

потом я потужусь, чтоб

прямо в глотку тебе нагадить

тихо-тихо рыдает дитя

покинув погребальное лоно мамаши

но если вы уже мертвяк,

быть трупом суждено и дальше...

Mein gutes Schiff

Мой славный корабль

в большом плавании

нашёл погибель свою

по воле случая штиль кораблю

не давал отвернуть от водоворота

к верху брюхом суждено ли мне роком?

и страх уже проникает везде

штуртросы и якорные порваны все

оснастка истерлась; давно

сбежали и крысы и вши. И матрос

один вздёрнулся на рее,

другой выпрыгнул за борт. Слабея,

выбрасываю я остатки надежд

изрезать себя, да жалко лезвия нет!

я бы мог разделить эту боль на куски...

но судьба оставляет себе ещё миг

и вокруг нет ни единого острова

на айсберг я встану до страшной поры

и погибну в страданиях вскоре я

Der Tod

Смерть

это король

могущественный и

единодержавный

с королевой

но без преданной стражи

и качается между ног

алебарда точно челнок

и если он дороги не ведает

вправо, влево

маятник указывает направление

ибо сам не может принять решение

Мое сердце – солдат

оно марширует в такт ударов собственного барабана

и целует разгул урагана

во владениях её Величества

королевы

нижняя земля была некогда государством

теперь же корона пустая монарха

король шепчет клинку об измене

маятник указывает направление

вправо, влево

ибо сам не могу принять я решение

Смерть – это король

могущественный и

единодержавный

резь в животе в нём на сносях

вскоре бросит мальчиков во время как в пашню

Назад к карточке книги "Till Lindemann Messer (СИ)"

itexts.net

Тилль Линдеманн: поэзия - то, что идет от сердца

Солист и автор текстов песен культовой немецкой метал-группы Rammstein Тилль Линдеманн прибыл в Москву, чтобы представить свой поэтический сборник "В тихой ночи" (издательство "Эксмо"). Книга, изданная на немецком и русском языках с маркировкой 18+, составлена из ранее непубликовавшихся стихотворений Линдеманна и проиллюстрирована художником Маттиасом Маттисом, другом автора. В интервью корреспонденту РИА Новости Валерии Высокосовой Линдеманн рассказал, как рождается вдохновение, объяснил, чем отличается работа над поэтическим текстом от работы над тестом песни, а также поделился секретами творческой мастерской группы Rammstein.

— Кто ваш любимый поэт? Кто вдохновляет вас на творчество?

— Не могу сказать, что у меня есть определенный любимый поэт. Я люблю Готфрида Бенна например. Вдохновение рождается не из произведений других поэтов, а скорее из опыта, который я накопил, из детских воспоминаний и личных переживаний.

— Какие изменения со временем претерпел ваш лирический герой?

— Я стал сочинять стихи по необходимости: мы начали играть музыку, а для музыки нашей группе нужны были тексты. Мой отец писал детские книги, а также стихотворения для взрослых. Я просматривал их, но тогда они мне не очень нравились. Я говорил ему: "Если в жизни что-то пойдет не так, если зайду в тупик и не буду знать, что делать, я всегда смогу стать поэтом" (смеется). Его это расстраивало, потому что так я сводил ценность его профессии к минимуму. Тем не менее я взял у него очень много в плане подхода к работе над стихотворением — как он подбирал слова, как работал со словарем синонимов.

Презентация книги солиста группы Rammstein Тилля Линдеманна "В тихой ночи. Лирика" в торговом центре "Колумбус" в Москве

— Есть ли какое-то принципиальное отличие стихотворений, которые лягут на музыку, от обычных поэтических произведений?

— Подход к написанию текстов совсем другой. В случае с текстами песен работают совсем другие механизмы: очередность слов выбирается совершенно иначе, слова подбираются тщательно, потому что всегда надо обращать внимание на музыкальный ритм. Обычная поэзия дает возможность выбирать практически из любых слов. Главное, чтобы это шло от души. Текст песен — это больше работа головой. Поэзия — то, что идет от сердца.

— Общались ли вы с русским переводчиком книги "В тихой ночи"?

— Мне было очень приятно познакомиться с ними в Москве (В Москве Тилль Линдеманн познакомился с переводчиками Вячеславом Камединым и Натальей Мордвичевой — ред.), но нет, тогда мы не общались. Я был наслышан, что Вячеслав знал моего отца.

— Получается, это работа, основанная на доверии? Вы же не могли оценить русскоязычную версию сборника?

— В офисе Rammstein работает девушка по имени Анна, русская немка. Она владеет русским языком, много читает, разбирается в литературе и обладает прекрасным вкусом. Она постоянно говорила мне, что перевод отличный. Плюс репутация переводчика блестящая.

— На каком еще языке появится сборник?

— Он уже переведен на английский, голландский, польский, скоро появится на шведском. В следующем году появится французский перевод и, надеюсь, будет испанская версия.

— На этих языках сборник тоже двуязычный?

— До сих пор книги выходили только на одном языке. Такая форма появилась впервые.

Солист Rammstein Тилль Линдеманн представил свою книгу в Москве

— Первый сборник ваших произведений "Нож" был написан в 2002 году и не был переведен на русский язык. Может, теперь появится и он?

— Я так пониманию, что книга "В тихой ночи. Лирика" пользуется популярностью, чуть ли не весь тираж продан. Издательство ("Эксмо" — ред.) сработало очень хорошо. В случае с первым сборником возникли правовые сложности, поскольку мы работали с другим издательством. Но я надеюсь, что и первая книга скоро будет издана.

— Как вы относитесь к тому, что Нобелевскую премию по литературе получил в этом году Боб Дилан?

— У меня двоякое отношение к этому. С другой стороны, меня это не сильно удивляет: американским президентом стал маклер, который занимается недвижимостью. Много странного происходит в наши дни… Нобелевская премия действительно высокий знак отличия. Я не могу сказать, что Боб Дилан не достоин ее, но, как мне кажется, в этом мире есть люди, которые, возможно, достойны этой премии чуть больше. Все ведь зависит от того, какое влияние оказывает автор на общество. Посмертно вполне можно было бы вручить премию Джону Леннону за то, какое влияние оказали его стихи на общество. Или Леонарду Коэну, или Умберто Эко, которые тоже умерли в этом году. Если сравнить литературный масштаб Умберто Эко и Боба Дилана, то разница вполне заметна.

— Кто из писателей вам нравится, кого перечитываете?

— Генри Миллер и Чарльз Буковски, я перечитываю их.

— Хотели бы со временем и сами перейти в прозу?

— Тогда мне придется начинать все с начала! Я 20 лет занимался стихосложением. Не думаю, что я хорош в прозе. Я написал 10-15 коротких историй, они будут изданы в 2018 году. Надеюсь, тогда я приеду снова и вы мне скажете, хороши они или нет.

Презентация книги солиста группы Rammstein Тилля Линдеманна "В тихой ночи. Лирика" в торговом центре "Колумбус" в Москве

— Поклонники вашей группы и поклонники ваших стихотворных произведений как-то отличаются друг от друга?

— По большей части это одни и те же люди. Очень часто они просят, чтобы мои стихи тоже легли на музыку. Но есть и другая аудитория, которая музыку Rammstein не очень-то жалует. Скажем так, это образованный пласт населения, который к хэви-металлу не чувствует склонности. Они могут чуть-чуть манерно говорить: "Музыка ужасна, но очень милые тексты" (смеется).

— Поклонники вашего творчества изменились за время существования Rammstein?

— Раньше люди покупали CD-диски в специализированных магазинах, которые тогда назывались магазинами грампластинок. Фанат того времени покупал диск, шел на концерт, покупал майку — таким образом он демонстрировал принадлежность к этой музыке. Сегодня жизнь стала гораздо быстрее: человек слушает музыку, которая нравится ему, потом слушает другую музыку. Но наша аудитория поклонников пополняется молодежью, чему мы очень рады. Кстати, особенно в России.

— В одном из интервью, примерно год назад, вы говорили, что соберетесь и обсудите планы группы Rammstein с участниками, начнете подготовку к новому альбому. Встреча состоялась?

— Да, сейчас мы работаем в репетиционной, готовим программу для следующей пластинки.

— Какой она будет?

— Сейчас в разработке от четырех до восьми песен. У нас есть большое панно, где можно увидеть песни, которые находятся в стадии доработки, песни, к которым уже пишутся тексты, и песни, которые находятся в стадии финального монтажа. Если день задался, то мы стираем несколько слов в одном столбце и записываем что-то в другом. Все как в детском саду! (смеется) Такие уж мы инфантильные.

Презентация книги солиста группы Rammstein Тилля Линдеманна "В тихой ночи. Лирика" в торговом центре "Колумбус" в Москве

— К этой работе вы подходите очень серьезно и структурированно?

— Да! Как и все в Германии.

— Когда можно ждать новой пластинки?

— Я думаю, осенью следующего года.

— Приедете в Россию с туром?

— Конечно.

— Многие группы делают совместные треки с другими исполнителями. С кем бы вам хотелось поработать?

— Мы провели вместе уже 25 лет. Хорошо, когда мы друг с другом уживаемся! Вводить сюда дополнительные элементы просто опасно. Представьте, как будто вы с кем-то в браке, но только в этом браке вас сразу пятеро. Мы спорим, обижаемся… Допустим, мы собираемся на репетицию, кто-то из нас заходит в комнату и мы все понимаем, что сегодня работы не будет. По первому взгляду, по тому, как он зашел и посмотрел, становится понятно, что в этом настроении результата не получится. Эту стадию наших отношений можно описать такими словами: "Мы узнаем носки друг друга, даже не нюхая".

— Кому из именитых режиссеров вы бы доверили снять свой следующий клип?

— Мы как раз ищем. Но, во-первых, не всегда ясно, какая песня пойдет в ротацию, потому что решение принимается после выхода пластинки, становится понятно, какая из песен вызовет больше резонанса. У нас всех разные мнения, плюс мнение студии звукозаписи. На этой фазе принимается решение, а дальше все делается довольно быстро. Проблема в том, что хорошие режиссеры забронированы на годы вперед. Очень сложно уговорить кого-то прервать работу и прийти к нам. До сих пор нам удавалось так делать с Юнасом Окерлундом (режиссер клипов Mann gegen Mann, Pussy, Ich tu dir weh — ред.).

— А кто ваш любимый кинорежиссер?

— Вернер Херцог. Правда, последний его фильм я еще не видел, приберег на потом.

— Продолжаете ли вы работу над проектом Lindemann?

— (Говорит по-русски)…спит. Мой коллега Петер Тэгтгрен работает со своей группой Pain, сейчас находится в турне, я работаю с Rammstein.

Посмотрим, что будет через два-три года.

ria.ru

Эксклюзив! Фронтмен Rammstein Тилль Линдеманн написал книгу стихов — читай их первым!

Писать стихи Тилль начал еще в детстве. Его отец — известный детский писатель Вернер Линдеманн — даже включил одно из стихотворений девятилетнего сына в свой автобиографический роман. Линдеманн-старший всегда мечтал, чтобы Линдеманн-младший стал поэтом. Сын превзошел его ожидания (наверное), став фронтменом самой великой немецкой рок-группы.

«В тихой ночи. Лирика» собрала нигде ранее не публиковавшиеся произведения. Тексты дублируются на немецком и русском языках, а провокационные иллюстрации нарисовал друг Линдеманна — художник Маттиас Маттис.

MAXIM на эксклюзивной основе публикует отрывки введения к книге, а также три стихотворения: «Странно», «Искусство» и «В деревне». Наслаждайся!

Эксклюзив! Фронтмен Rammstein Тилль Линдеманн написал книгу стихов — читай их первым!

Введение

Несколько лет назад я спросил Тилля, пишет ли он по-прежнему стихи, помимо своих текстов для Rammstein? «Щелкунчик» девятилетнего поэта («Он щелкает каждый орех / просто очень он должен / даже если не хочет». — Прим. ред.), который произвел на меня неизгладимое впечатление, напомнил мне лирический сборник Messer («Нож») 2005 года, в котором я тогда нашел неподдельное сокровище: тонкую связь, наподобие пуповины, между внешним и внутренним бытием обожаемого всеми поклонниками фронтмена и пиротехника. Я, собственно, никогда не считал Rammstein только рок-группой, для меня их песни — «произведение искусства», а поэтический язык Тилля — словно огнемет, извергающий пламя радости, ярости и музыки.

И сама музыка часто сопровождается лирическими перевитыми узорами. Если вы видели выступление Rammstein в Париже или Хьюстоне, если вы видели, как многие тысячи людей показывают на Тилля и ревут на немецком «Du hasst mich», то перед вами возникал вопрос некоего особого универсального языка. Какой еще немецкий художник слова способен изобрести в наше время лирику, которую понимают люди в Мюнхене и Берлине так же, как и в России, Мексике, Франции или США?

Прежде чем мы встретились в Берлине, папка со стихами Тилля лежала на моей кровати в отеле. Он доверил мне их, чтобы я прочитал. И я читал. И читал. И читал. Мы тогда не обмолвились ни словом об этих стихах. Тилль часто обращается к теме природы, на которой он вырос и в чей покой он убегает. Он находит там, в тишине лесов и озер, особый язык, слова которого тут же хочется записать, красоту которого так хочется присвоить себе…

Собранные здесь стихи звенят, как царапание по льду в холодной ночи. При этом здесь есть настоящие монстры, комическая бойня, множество скверных вещей, немного резни — и потом снова ласковые миниатюры. Ласковые? Смеем ли мы употреблять это слово после “Zärtliche Cousinen, Teil III”? Поэзия Тилля, однако, проявляется как в ярких, так и в тихих моментах, буйных, только кажущихся неловкими, негибкими, после которых вдруг льются равномерные строки лирики, становясь ясными, педантично отточенными:

В безмолвной ночи человек плачет, потому что у него есть память

Нет, менять здесь нечего. Но, естественно, мы вместе работали над стихами, это была в каждом случае лишь самая малость — пропуски, новые заголовки. Я провел с Rammstein несколько недель летом 2002 года — они были с туром в США — и сделал репортаж для SZMagazins. Я вспоминал, наряду со знойно-горячими концертами, прежде всего патологическую робость Тилля, когда поклонники бежали к нему сломя голову. А также его настоящую панику, когда журналисты бежали за ним…

Последний этап подготовки к печати происходил в начале лета 2013 года на кухне в Мюнхене-Швабинге. Там сидели Тилль, его многолетний друг — художник Маттиас Маттис и я. Было выпито несколько литров кофе, кругом лежали листы со стихотворениями Тилля, на каждом — стихи уже в более укороченном, измененном варианте. И лежали черные как смоль рисунки Маттиса. Эти рисунки ни в коем случае не комментируют стихи Тилля, они снабжают эти стихотворения скорее какой-то тайной, вычерчивают вторую мелодию.

Мне приходит на ум этот финал в Мюнхене как реприза нашего первого вечера в Берлине годом ранее. Скромная картонная коробка с текстами Тилля, стоявшая на моей берлинской кровати в отеле, которую прилив выбросил на сушу: поэзия великого кораблекрушения наших дней.

Александр ГорковМюнхен, лето 2013 года

«Странно»

Как странно проносится деньВот вопрос: живешь ты чем?Странно проносится ночь,Унося хорошее между нами прочь.

В вечерней заре умывается сегодняшний день.Убей себя утром среди мертвых людей,Для того чтобы никогда не забыл сброд,Кто из нас двоих уже не живет.

«Искусство»

Это очень, очень хорошо,когда кто-то понимает твое искусство.

«В деревне»

Ее тело избрало холодную кровь,И было у нас так много с ней времени.У белой сирени нас касалась любовь.Одиночество — было моим вечным бременем.

Я соглашался с собой: она ведь все та же,Как в детстве сбегали на пастбища мы.Пусть кожа в морщинах уже и стала чуть дрябше,Бока зажирели, и ноги немного хромы

Так тихо,Если сердце разбито.Я думал, была ли любовь…Ее вовсе не было.Теперь же так стыдно,Желаньем волнуем я вновь.Так яростно тихо,Если сердце жалит огонь…

Зарылся, спасаясь, в ее я загривке.По вкусу была бы земля, если я пропаду.Как много волос в тайниках моей Сивки!Ах, как же рано идет ночь к концу…

Не только в моей резвилась уздечке,Хоть мне обещанье давала свое…В пространстве одном бились наши сердечки,Как кость, было твердым желанье мое

Так тихо,Если сердце разбито.Нужно просто любить,Даже если вообще не хочу.Я думал, была ли любовь…Но ее вовсе не было…Тихо!Так мучительно тихо,Если сердце жалит огонь…

www.maximonline.ru

«Писать стихи начал по необходимости»

Вокалист и автор текстов культовой немецкой группы Rammstein презентовал сборник стихов «В тихой ночи». О том, почему он мечтал издаться в России и стоит ли бояться в поэзии крепких выражений, музыкант Тилль Линдеманн рассказал в интервью Metro.

Ты пишешь 12 строф, которые получаются неким сухим остатком, но если их положить на музыку, то они расцветают, начинают жить новой жизнью.

Многие музыканты, пишущие лирику в своих группах, не любят, когда их называют поэтами. Мол, звучит слишком высокопарно. Вы всё-таки поэт или автор тестов?Тилль Линдеманн: Я не знаю (отвечает по-русски. – Прим. Metro). Думаю, во мне сочетается и то и другое. В принципе, моя лирика может быть как самостоятельной, так и существовать в рамках творческого пространства Rammstein. Ты пишешь 12 строф, которые получаются неким сухим остатком, но если их положить на музыку, то они расцветают, начинают жить новой жизнью. Именно это имел в виду актёр Маттиас Брандт, цитата которого приводится в книге. Когда он прочитал стихи, сказал, что они напоминают лирику Rammstein, положенную под цветочный пресс. Гербарий!

Вы мечтали издать стихи в России. Здесь аудитория какая-то особенная?Тилль Линдеманн: Тут сложилась особая литературная традиция, а стихотворная культура всегда очень высоко ценилась. Такого, как мне кажется, больше нет нигде в мире, за исключением, пожалуй, Франции. Я знаю об этом не понаслышке, поскольку мои школьные годы прошли в ГДР. Мы проходили на уроках в том числе русских поэтов и писателей. И я привык, что русские умеют ценить поэзию.

А там, в свою очередь, на уроках учили ценить поэзию немецкую. Почему она вдруг оказалась неинтересной в собственной стране?Тилль Линдеманн: Всё разделилось на до и после падения Берлинской стены. Когда Германия наконец объединилась, западногерманская культурная традиция поглотила ту, что существовала на востоке. Это коснулось и системы образования. Постепенно интерес к немецкой литературе – в частности, поэзии – в стране стал падать. Даже в школе нет такого предмета. Помню, в то время мы сидели в прекрасном ресторане в Праге. В какой-то момент заиграла мелодия известного чешского композитора Берджиха Сметаны. И мы её подхватили, начали подпевать. Но рядом сидели немцы из Западной Германии. И они с удивлением на нас смотрели. Они просто не знали этих произведений, которые для нас, восточных немцев, были абсолютно естественными.

На вашей книге стоит пометка «18+». Есть нецензурная лексика. Насколько её использование в поэзии оправданно?Тилль Линдеманн: Вполне. Эти слова не просто так существуют, а с определённой целью. Помните, как Мартин Лютер спрашивал гостей: мол, что вы не рыгаете, вам было невкусно? Также и в поэзии. Когда существуют заряженная ситуация, агрессия, гнев, не использовать естественную лексику – значит, не выпустить пар.

Мой отец был детским писателем, и он просто заставил меня написать их для одного из литературных конкурсов.

В книге приводятся несколько стихотворных строк, которые вы написали в 9 лет.Тилль Линдеманн: На самом деле те строки не были вызваны вдохновением. Мой отец был детским писателем, и он просто заставил меня написать их для одного из литературных конкурсов. Но в дальнейшем я не поддавался. И писать стихи начал только через 20 лет, да и то по необходимости: тексты на английском, которые писал басист, были ужасны.

«В тихой ночи» — не первый ваш сборник стихов. В 2002 году в Германии уже выходила книга «Нож». Чем она отличается от этой?Тилль Линдеманн: Первый сборник получился более естественным. Стихи были лёгкими, наивными. В новой книге произведения более зрелые, продуманные, выстраданные. В них очень силён внутренний, интертекстуальный контекст (наличие связей между текстами — прим. Metro). Читатели смогут в этом убедиться.

Помимо этого какие у вас литературные планы?Тилль Линдеманн: В планах — книга для детей и сборник рассказов. В первом случае мы пока в процессе поиска издателя в Германии. Дело в том, что все произведения там достаточно специфические, такие злые, острые. А в стране очень жёсткие законы, касающиеся детей. Со сборником рассказов всё ещё сложнее. Он находится в процессе работы. Для полноценной книги пока мало материала. Также в издательстве National Geographic выходит книга о моём путешествии на каноэ по реке Юкон в Канаде. Там в том числе будут стихи.

В мире есть стереотипы о немцах в виде пиво-футбол. Но я слышал, что футбол вы как раз не любите. Радуетесь, когда идёт матч – улицы пустеют.Тилль Линдеманн: В Германии есть знаменитый Октоберфест, где все пьют пиво огромными кружками и предаются чрево­угодию. Я всегда держался от этого в стороне. Но однажды друг уговорил меня туда сходить, и я понял, как это круто! И огромные пивные кружки, и еда, и веселье. Может быть, просто и на футбол нужно начать ходить? (Смеётся.)

О Тилле ЛиндеманнеРодился в 1963 году в Лейпциге (ГДР). За свою жизнь освоил профессии плотника, корзинщика, пиротехника. Был членом сборной ГДР по плаванию среди юниоров, имел шанс выступить на Олимпиаде в Москве. В музыке начинал с ударных. У Линдеманна вышли два сборника стихов – «Нож» (2002) и «В тихой ночи» (2013). Также в работе книга для детей и сборник рассказов.

Святослав Тарасенко, Metro

yagazeta.com

жестокий и романс « Год Литературы 2018

Лидер группы Rammstein представит в Москве 18 ноября книгу своих стихов «В тихой ночи»

Текст: Александр БеляевФото обложки предоставлено издательством ЭКСМО

Выход книги стихов — не текстов песен, а именно стихов — Тиля Линдеманна любопытен сразу по нескольким причинам. Во-первых, современная немецкая поэзия — не частый гость ни в редакционных портфелях крупных российских издательств, ни, соответственно, на книжных прилавках; во-вторых, поэтические книги-билингвы — еще бòльшая редкость. Ну и самое главное — Нобелевская премия Боба Дилана заставляет попристальнее приглядеться к сочинителям, выбравшим в качестве места приложения своих талантов не страницы литературных журналов, а сцены клубов и стадионов. Тиль Линдеманн — как раз из таких. Можно ли его, правда, при этом считать поэтом — вопрос открытый. На него пытается ответить Александр Беляев — музыкальный критик, литературный переводчик и знаток северных языков.

Русские люди обожают Rammstein. Это давно уже русская народная группа, реально, по всем показателям: аншлаговые концерты, интернет-прослушки и скàчки, и даже — приличный уровень продаж старорежимных CD и виниловых пластинок. Давно существуют фан-сайты с переводом лирики и бесконечным уточнением реалий, понятий и сущностей, которыми оперирует немецкий артист. И это справедливо. Тексты Тиля Линдеманна — такая же важная часть Rammstein, как и шоу, и саунд. Немецкий язык в России не главный иностранный, и те, кто слушает Rammstein просто как драйвовую музыку, много чего теряют. Теперь, благодаря сборнику «В тихой ночи» российский читатель-слушатель может, наконец, прочувствовать глубину поэтического дара немецкого рокера.В предисловии к сборнику стихов составитель и переводчик Александр Горков предупреждает, что мы найдём здесь «ломаные схемы рифм, ломаный ритм, ту или иную как будто непроизвольную перестановку звуков. А по существу: сексуальная эксплуатация, дискриминация по возрасту… лирическое Я в этих часто неистовых текстах, обращенных как к читательницам, так и к читателям в каждой строке, всё же, прежде всего, подает на подносе собственное, нежное сердце». Про сердце на подносе — это вам кажется, что пошлость. Ничего подобного: помимо явной аллюзии к песне ‘Mein Herz brennt’ это — про тексты Линдемана в частности и группу Rammstein вообще. Эстеты воротят нос от Rammstein и, в общем, понятно, почему. С музыкальной точки зрения это — коммерческий индастриал, заигрывающий с восточноевропейской тоталитарной тематикой. Подобным занимались ещё в 80-е словенцы Laibach (снова онемеченный славянский топоним — Любляны), немцы Einstuerzende Neubauten и советские граждане «Авиа» и «НОМ».И, в общем, чего греха таить — всё это не вполне музыка, точнее, не только музыка. Но и не только шоу. А синтез. У вышеперечисленных групп подход и результат более андеграундный, рукотворный, дадаистский. Их потомки Rammstein сразу всё поставили на широкую ногу шоу-бизнеса, как положено группе стадионного уровня. Собственно, поначалу из-за всех этих факельных огней, маршевого ритма и железного скрежета Rammstein у нас воспринимали чуть ли не как нечто пронацистское. Помнится, после первого московского концерта в прессе (тогда ещё безоглядной) появились совершенно простодушные замечания, что-де некоторые малолетние зрители отвечали любимым артистам высоко поднятой правой рукой, «кидали зигу» проще говоря. А сам тур Rammstein по российским городам не стеснялись окрестить то ли «нашествием», то ли «походом». Ну, идиоты, разумеется, есть среди любой публики, но тут, наверное, всё-таки некая аберрация восприятия — ну какая «зига» у смешной группы? А они именно что смешные. Это китч, кэмп, пародия, детские страшилки — что угодно.И книга «В тихой ночи» даст это, наконец, понять. Издание-билингва содержит около двух сотен стихотворений. Коротких, редко длиннее страницы («Когда мама поздно идёт на работу», «День отца»), иногда и вовсе дву- или трёхстишья. Некоторые напоминают куплеты из неизвестных песен. Простые рифмы, рубленые ритмы, мрачное содержание — прямо как в детском фольклоре, всплывшем на поверхность в эпоху перестройки: «Мальчик в деревне нашёл пулемёт…» Немецкий юмор русские люди считают грубым и пошлым, но вот в «чернухе» мы явно близки. Как и в «порнухе». А она, то есть «брутальная эротика» тут, прямо сказать, тоже присутствует.Иногда, впрочем, Линдеманн отходит от всего этого и сочиняет нечто милое… но в странной форме. Вот, например, псевдо-хайку с простым названием «Я тебя люблю» (‘Ich liebe dich’):

Как только ты придёшь во сне,Тебе я говорюО том, о чём едва я думать смею…

Немного жеманно, а в оригинале вторая и третья строка рифмуются, и вообще всё проще и прямее:Wie kommst du nur im traum daraufDass ich dir sageWoran ich kaum zu denken wage.

Красота — как у Рильке. Посему, кстати, очень жаль, что переводчик, заботясь о содержании, переводит почти всё белым стихом, иногда даже не соблюдая ритма. Конечно, линдеманновский чёрный юмор от этого мало страдает, но превращать лидера Rammstein в эдакого жестокого Вертинского тоже не стоило. Но, возможно, «страшные» картинки художника Маттиаса Маттиса это компенсируют. Ведь хорошо изданная книга — это настолько же больше, чем просто набор текстов, как шоу Rammstein — больше нотных тетрадок.

18 ноября Тилль Линдеманн встретится с поклонниками и подпишет книгу в магазине «Читай-город» в ТРЦ «Колумбус» по адресу: г. Москва, ул. Кировоградская, д. 13А. Начало встречи в 16:00.

Просмотры: 1214

17.11.2016

godliteratury.ru