Текст книги "Магеллан. Человек и его деяние". Магеллан книга


Читать книгу Фернандо Магеллан. Книга 1 Игоря Ноздрина : онлайн чтение

Игорь Валерьевич НоздринФернандо МагелланКнига 1

Господь дал маленькую землю для жизни португальцев, но весь мир – для смерти.

Старинная матросская пословица

Я буду следовать путем, который выбрал.

Ф. МАГЕЛЛАН

© И. Ноздрин, 2005

* * *
Глава IНа приеме у короля

Большие солнечные часы на зеленой клумбе перед дворцом показывали полдень. Дверь королевского кабинета приоткрылась, важный секретарь с видом советника кивком пригласил дожидавшегося в приемной широкоплечего низкорослого капитана. Простоявший более часа на ногах и уже проклинавший свое желание встретиться с правителем, тридцатипятилетний Фернандо де Магеллан грузно поклонился секретарю. Сильно прихрамывая на левую ногу, он прошел широким шагом в зал мимо одетых пестрыми петухами наемных швейцарских ландскнехтов с алебардами в руках. Заложив ногу на ногу и любуясь отблеском солнечных лучей в камнях туфельной пряжки, в кресле у окна сидел Мануэл. Две крупные английские собаки лежали перед ним.

С возрастом король располнел, лицо сделалось круглым, одутловатым, щеки набухли. Прямой нос повис над усами, скрывшими верхнюю губу. Чуть выпяченная нижняя губа слегка подрагивала, будто Мануэл собирался прикусить ее или сказать удивленно «хм». Густая борода прикрывала короткую неповоротливую шею. На лбу слиплись пряди ровно подстриженного чуба. Король начинал лысеть.

Он ждал, пока капитан приблизится на дозволенную дистанцию. Собаки зарычали. Монарх поднял глаза, остановил мужиковатого просителя. Магеллан снял бархатный берет, неуклюже описал им в воздухе полукруг. Выставил вперед больную ногу, низко поклонился. Желая поднять свое достоинство, выпрямился, откинул назад темную лохматую голову. Мясистые губы вынырнули из бороды. Правая рука уперлась в бедро, где висел короткий тонкий меч. В поросшей редкими черными волосками левой руке он держал бумаги.

– Слушаю вас, – устало и чуточку брезгливо процедил король.

Взволнованный офицер еще раз попытался поклониться, размазал в воздухе приветствие беретом, и лишь затем, резковато чеканя слова, по-солдатски просто, с обидой в голосе стал рассказывать, как его напрасно оговорили в Марокко, будто продал маврам отбитый у них скот, совершил преступление перед армией и королем.

Королевский двор монастыря Баталья

Мануэл наслаждался волнением просителя, слушал не перебивая, хотя прекрасно помнил курьезный случай. Год назад он отослал его с этой жалобой в Африку, поручил начальству разобраться во всем. Короля забавлял неуч-офицер, пятнадцать лет состоявший в свите королевы, но не освоивший дворцового этикета и немного раздражавший своею «невоспитанностью».

– Вы привезли оправдательные документы? – Мануэл перебил капитана.

– Вот они, – Магеллан протянул руку. Собаки зарычали, и он не двинулся с места.

– Не надо, – отмахнулся король. – Возьмите на память в знак положительного исхода дела. Вы поступили скверно. Вас полагалось разжаловать в рядовые, лишить пенсии за дезертирство, – как бы нехотя говорил король. – Первый раз вы покинули Марокко в трудный для армии момент, а сейчас, не уняв гордыни, потребовали отставки. Вы больны, вам нужно отдохнуть, но зачем ругать командиров? Ведь скот пропал? – усмехнулся Мануэл.

– Да.

– Я снисходителен к мелким шалостям, – продолжил король. – Вам назначено содержание, приличествующее положению ветерана, – скривил рот монарх, понимая, как обидно это слушать офицеру– У вас есть иные просьбы?

– Осмелюсь напомнить об увеличении пособия. Я служил пятнадцать лет, а получаю по второму придворному чину…

– В качестве оруженосца вам дают ежемесячно тысячу восемьсот пятьдесят рейс. Наша казна не бездонна, мы не кидаем деньги на ветер! – прервал Мануэл.

– Я прошу прибавки в полкрузадо, что соответствует следующему чину.

– Мы рассмотрим просьбу. Что еще?

– У меня есть секретное предложение, – офицер недовольно взглянул на стоящего рядом секретаря, попытался придвинуться к правителю, но проклятые собаки опять насторожились.

– Не доверяете графу де Огильи? – резко засмеялся король. – Он не участвовал в сражениях, но выиграл сотню ваших потасовок. Говорите, я приказываю!

Молодой симпатичный секретарь вежливо поклонился. Магеллан нерешительно переступил с ноги на ногу, сжал бумаги в кулак.

– Я хочу отыскать проход в южные моря через Атлантический океан.

– Что для этого необходимо?

– Три корабля.

– Титул адмирала и вице-короля? – издевался Мануэл. – Лучше я пошлю вас на юг искать страну золота Офир!

Магеллан молчал, острыми жесткими глазами покалывал неучтивого монарха.

– Старая затея, – стараясь угодить королю, промолвил де Огильи. – В 1500 году Кабрал случайно наткнулся на Землю Святого Креста (Бразилию). Наш главный пилот Америго Веспуччи первым вызвался исследовать ее. Через два года он проплыл вдоль материка на юг до пятьдесят второго градуса. В это трудно поверить, с тех пор никто не ходил ниже за экватор. Америго Веспуччи говорил, будто Земля Святого Креста, подобно Африке, сужается к югу, ее можно обогнуть с востока на запад! Через год он представил новый проект и получил суда для обнаружения дороги в Азию. Ему не удалось повторить путешествие вдоль голых мертвых берегов. Америго закупил бразильское дерево, вернулся в Лиссабон и с лихвой покрыл затраты на снаряжение кораблей. Вскоре он перешел на службу в Испанию, где надоел всем своими бредовыми идеями. Кастильцы искали проход в центре континента. Более двадцати лет итальянцы и англичане ищут пролив, потому что не имеют пути на восток. Там везде наши корабли, крепости, солдаты.

– Прямая дорога короче, – пояснил Магеллан. – Минуя Африку, где у мыса Доброй Надежды тонет каждое третье судно, я подойду к Малабарским островам. Вы станете в два раза богаче.

Ухмылка сошла с лица короля, секретарь насторожился.

– По Тордесильянскому соглашению там лежит испанская зона, – серьезно возразил Мануэл. – Предлагаете войну?

– Вы не нарушите договора, – успокоил капитан. – Мы пойдем через пролив к своим островам, а не испанским.

– Каким проливом? – заинтересовался король. – Вы знаете, где искать его?

– Да! – выпалил Магеллан.

– Где? – изумился король.

– Я сообщу, когда получу указ о моем назначении командиром эскадры.

Король удивленно посмотрел на секретаря, спрашивая, не сумасшедший ли перед ним? Тот пожал плечами.

– Откуда такая уверенность? – спросил Мануэл. – Кто видел проход?

– У меня есть карта, – торжественно сообщил капитан, – принадлежавшая утонувшему кормчему. Разбирая сундук с вещами, я случайно наткнулся на нее. Хозяин несколько лет плавал в Атлантическом океане.

– Почему он молчал?

– Вероятно, не успел зайти в Тезорариум. Корабль сел на мель и затонул во время шторма у берегов Индии. Мы возвращались с грузом в Африку подобрали часть команды. Спасенные моряки отдали мне вещи пилота в уплату за перевозку к материку.

– Какой он национальности?

– Итальянец.

– Назовите имя!

– Оно вам ничего не скажет.

– Вы сверяли контуры побережья с другими картами? – заволновался король.

– Да.

– Вам предоставят возможность сравнить ее с картами, находящимися в хранилище, – Мануэл посмотрел на секретаря, тот понимающе кивнул. – Вы не боитесь потерять карту? – недобро усмехнулся король.

– Она надежно спрятана. Кроме нас троих, – Магеллан выразительно посмотрел на графа, – о ней знает мой друг.

– Мы подумаем, – согласился король. – Занимайтесь своими делами и не вздумайте болтать о портулане! В противном случае, мы вылечим вашу ногу, – погрозил монарх.

Капитан помахал из стороны в сторону новеньким беретом, неуклюже поклонился. Не утруждаясь пятиться к двери, повернулся на правой ноге, направился к выходу. Взбешенный дерзостью просителя, король хотел прикрикнуть на хама, вообразившего о себе бог весть что, но сдержался.

– Невоспитанный мужлан! – громко сказал монарх секретарю, когда Магеллан подошел к двери.

В залах и коридорах переговаривались кучки пестро одетых придворных. Не замечая толпы, не отвечая на приветствия, ветеран Индийских морей, калека-пенсионер с мутными карими глазами, не надев берета на глубоко посаженную крупную голову, сутулясь, шел через залы, где пажом королевы мечтал о великих подвигах. Он просил аудиенции, намеревался очистить свое имя от сплетен, предложить королю богатства, но вместо благодарности получил незаслуженное унижение. Капитан свернул в пустую комнату, остановился у окна, взглянул на осенний сад.

«Колумб из третьего плавания вернулся в кандалах, – вспомнил Магеллан. – Хотя монархи оправдали его, Адмирал Моря-Океана" гордился цепями как величайшей наградой, лег с ними в могилу.

Неужели десять лет службы с первого похода Франсишку де Алмейды в Индию, когда он, сверхштатный младший офицер, спас эскадру, предупредил адмирала о готовящемся нападении султана в Малаккской гавани, прошли напрасно? И кроме трех ран, раба, черной девчонки да пенсии ничего не заслужил?»

От волнения и усталости заныло поврежденное копьем колено, боль в нерве прожгла ногу. Офицер грузно уперся в подоконник, склонил голову и чуть не застонал, так пакостно ныли тело и душа.

В шумящей зеленой массе сада он различил деревья, кусты, статуи, желтый песок, как в Африке, но холодный, сырой, и ему захотелось очутиться в Софале под палящим солнцем в маленькой крепости, где все просто и понятно. Где каждый стоит ровно столько, сколько стоят его голова и руки. Где нет скользящих по паркету женщин, где для удовлетворения страсти – загнанные в полутемные чуланы чернокожие рабыни. Не таким представлял Магеллан возвращение на родину, не такой желал награды за службу.

Что делать? Кому он нужен с больной ногой, простреленным плечом? Кто даст отряд или судно, если король не доверяет? Вместо рекомендательных бумаг – справки о том, будто не продал скот маврам, а в ночной неразберихе язычники угнали овец. «С таким прошлым даже в пастухи не возьмут», – грустно подумал Фернандо.

У него нет наследственных поместий. Дворянский герб причислен к последнему, четвертому разряду, дает лишь право ношения меча да посещения дворца. Трудно начинать жизнь сначала, когда твои знания и опыт никому не нужны.

Магеллан прислушивался к шуму за окном и затухающей боли в ноге. Ему не хотелось отходить от стекла, поворачиваться лицом к нарядной толпе, наверное, уже узнавшей об отставке увечного ветерана, одного из многих, ежедневно появлявшихся во дворце в надежде получить пенсион или доходное место. Фернандо вспомнил о ждущем за оградой Энрике и подумал, что надо растереть ногу. Он отвернулся от окна, направился к выходу.

В дверях стоял высокий мужчина в черном камзоле с золотой массивной цепью и крестом на груди, внимательно следивший за капитаном. Он перевел взгляд с глаз офицера на его аккуратно подстриженную квадратом, вороньего цвета бороду, высокий лоб, широкие виски.

Магеллан с трудом выпрямился на больной ноге, опустил руку на рукоять меча, с гордым видом спросил:

– Сеньор, вы давно здесь?

– Я искал встречи с вами.

Фернандо молча презрительно рассматривая штатского.

– Меня зовут Руй Фалейра, – представился тот. – Я королевский астролог, составляю гороскопы, предсказываю будущее. – Его сухощавая фигура вежливо изогнулась, крест сверкнул в складках одежды.

– Гадалка сделает это за мораведи, – возразил Магеллан, ожидая, когда ученый освободит дорогу.

Тот не обиделся, подошел ближе. На вид ему было лет сорок. Нервные горящие глазки на подвижном желтоватом лице ощупали офицера.

– Я изобрел новую систему вычисления долгот, способную в любой части Земли определить местонахождение судна, хочу поговорить с вами о ней, – сказал астроном.

– Я занят! – оборвал Фернандо и, приволакивая ногу, пошел прямо на него.

– Могу ли я надеяться? – отскочил в сторону мужчина.

– Надейтесь, – зло усмехнулся капитан. – Надежда ничего не стоит, а умирает последней. Поведайте о вашей системе Его Величеству!

– Я составил карту мира, рассчитал величину Южного моря… – торопливо сообщал Фалейра, но офицер не слушал и с неприступным видом, словно не отказ, а служебное повышение даровал ему король, проталкивался через толпу, никому не уступал дороги.

Глава IIРассказ моряка

Октябрь 1516 года выдался теплым и ласковым. Ветер с холмов приносил запахи разбросанных островками в лощинах вечнозеленых лесов, аромат эвкалиптов, пряной травы. Из гавани тянуло морской свежестью, рыбой, солониной, смолистыми бочками. На извилистых улочках Старого города, построенного у подножия древней арабской крепости, взметнувшей тупые прямоугольные стены и башни в голубое небо, пахло помоями. Португальцы назвали ее замком Сан-Жоржи. Приказы запрещали загрязнять тысячелетний город, но жители выливали нечистоты у домов. Лишь на площадях у церквей и соборов мостили камнем расползавшуюся после дождей коричневую почву. Вдоль змеившихся к холмам узких улиц стояли высокие ярко раскрашенные кирпичные дома с черепичными крышами. За обожжеными солнцем стенами в крохотных двориках теснились служебные пристройки. Несколько христианских церквей, готический собор XII столетия да мусульманская мечеть (наследство от мавров) украшали город.

В наспех бестолково застроенном купцами и мастеровыми Новом городе бурлила жизнь. Он вырос вдоль бухты реки Тежу. Отсюда в Индийские владения уходили суда, приносившие хозяевам сказочные богатства. Если возвращался один из трех кораблей, затраченные на экспедицию деньги окупались в двадцатикратном размере. Десять лет нескончаемым потоком сокровища текли в Лиссабон. Нажитое на торговле пряностями, слоновой костью, драгоценными камнями и тканями золото оседало в сундуках, королевской казне, перечислялось Церкви.

Денег было много, а талантливых строителей мало. Их приглашали из соседних стран. В Лиссабоне возник строительный бум, король надумал поразить европейские дворы роскошью столицы. За четверть столетия здесь родился самобытный стиль «мануэлино», воплотивший образы, навеянные впечатлениями от покоренных стран. На стенах домов, в убранстве церквей фантастически сочетались растения, водоросли, паруса, крокодилы, обезьяны, попугаи, якоря, канаты, нимфы, драконы, куроподобные ангелы, образы святых. Привычный мир средневекового человека изменился, сознание отказывалось верить в азиатскую нечисть, но корабли привозили чучела «реликтов», неопровержимо свидетельствовавших об истинности пьяных матросских бредней. В храмах возникли хохлатые птицы с женскими грудями, люди с песьими головами, гривастые львы, слоны с ушами в половину туловища, рыбы-острова.

Вокруг столицы бурно перестраивались дворцы, соединившие средневековую готику, мавританскую пластику, индийскую экзотику. Уже высятся стены монастыря Жеронимуш. Архитекторы Боитак и Каштилью показывают королю планы внутреннего оформления помещений, заканчивают церковь Санта-Мария ди Белен. Франсишку ди Арруда возводит сторожевую башню-маяк. Восемь лет назад во славу Господа и короля основан монастырь Мадри ди Дедуш. Строительство идет в Порту, Томаре, Эворе, Вьянаду-Алентежу, Элвашу, Гуарде, Сетубане. Города возводят люди, познавшие войну, способные ценить красоту. Арруда закладывает крепости в Северной Африке, Боитак – в Марокко.

Для росписи дворцов и церквей требовалось большое количество артелей. За пятнадцать лет в португальском искусстве сменилось три школы, три поколения художников.

Значительную долю богатств Мануэл отсылал в Рим, за это Папа дал ему титул «любимейшего чада», как наградил им Фердинанда испанского с женой Изабеллой. Во владениях «любимчика» религиозный фанатизм не принял крайних форм, народу были чужды религиозная экзальтация и аскетическое благочестие. Инквизиция работала не столь уверенно, как в Испании. Это не беспокоило Рим, золото рекой лилось в папскую казну. Зернышки благовоний подешевели. Минуя арабов-посредников, христианские суда привозили их из Аравии. Запах португальского ладана витал под куполами Ватикана.

* * *

От ходьбы боль усилилась. Магеллан с застывшим лицом пересек залы, спустился по лестнице, вышел на улицу. Во дворе ждал Энрике – молодой стройный малаец с темными до плеч волосами, плоским лицом, карими раскосыми глазами. Он подбежал к хозяину, заметил гневное болезненное выражение и замер в трех шагах. Фернандо жестом подозвал раба, привычно оперся на смуглую руку туземца, направился к воротам. В такие минуты Энрике не тревожил разговорами офицера. Они спустились по улочке в гавань, зашли в таверну.

Вдоль беленых стен, до высоты человеческого роста крытых деревом, стояли квадратные столы и скамейки. В глубине у закопченного камина женщины жарили на углях мясо. Пахло подгорелым жиром, луком, чесноком. У стены из грубо отесанных камней, стояли бочки с вином, висели ковши и кружки. Низкая дверь вела в хозяйственные помещения.

Пятеро пьяных матросов дожидались обеда, пили вино, закусывали хлебом с яйцами. Засунув под голову рукава замасленного кафтана, на скобленых досках спал старик.

Магеллан сел у двери спиной к окну, положил больную ногу на скамейку. Энрике принялся массировать колено, постепенно опускаться к ступне. Дверь с медными накладками открылась, вышел хозяин. На лбу полного лысеющего мужчины блестели капельки пота, от его широкой белой рубашки несло запахом кухни. Он почтительно согнулся:

– Что угодно сеньору?

– Горячего вина! – сморщился от боли Фернандо.

– Вам не скучно пить одному? – поинтересовался хозяин.

Капитан раздраженно посмотрел на него.

– Ты собираешься развлекать меня?

– У меня есть хорошие собеседники, – понизил голос мужчина. – Из Марокко привезли удивительный экземпляр! Кожа коричневая, как орех, волосы вьются проволокой, прикрывают стыд, а фигура… – трактирщик мечтательно покачал головой. – Я проведу вас на второй этаж.

– Не надо, – брезгливо отказался Магеллан.

– Тогда послушайте рассказ матроса о предивных странах и ужасных племенах, – предложил хозяин. – Он плавал с Васко да Гамой. В тропической Африке их чуть не съели одноглазые людоеды, а в Индийском море они попали на остров одиноких женщин. Хвала адмиралу, там народились португальцы! Эй, Себастьян, – позвал трактирщик старика, – офицер желает узнать о твоих приключениях!

Моряк поднял седую голову, протер кулаком заспанные подслеповатые глаза, пошатываясь, вышел из-за стола.

– На каком судне ты плавал? – спросил Фернандо.

– На «Берриу», ваша милость, остальные погибли.

– Верно, – согласился Магеллан. – Каким был твой капитан?

– Железным человеком с железными нервами, – привычно отчеканил старик, – непоколебимо верившим в Господа Бога, Деву Марию и нашу победу!

– Красив?

– Васко да Гама имел большие темные глаза, крупный прямой нос, казавшийся ночью еще длиннее. При звездах в черном камзоле адмирал походил на ворону или дрозда, а натянутая до кончиков ушей шапочка напоминала хохолок. Он подстригал бороду полукругом, носил на груди золотой крест величиною с ладонь, и нашивал второй из белого полотна на куртку под плащом.

– Адмирал был рыцарем ордена Христа, – вставил трактирщик.

– Я знал его, – кивнул Фернандо. – Двенадцать лет назад он провожал нас в Индию. Тот день я запомнил на всю жизнь. Это было грандиозное зрелище! Двадцать кораблей отправлялись с вице-королем Франсишку де Алмейдой изгнать мусульман с Востока, разрушить торговые города язычников, построить крепости, завоевать проливы от Гибралтара до Сингапура, пресечь торговлю арабов, восславить Всевышнего на новых землях. Полторы тысячи воинов, двести канониров, сотни матросов, монахи, мастера фортификации, строители судов. Немногие вернулись на родину, да и вице-король через три года погиб на пути в Португалию.

– Вам будет неинтересно слушать сказки, – возразил старик.

– А ты не выдумывай небылицы, рассказывай правду! – велел офицер и положил на стол десяток медных мораведи.

Хозяин сгреб деньги, подтолкнул старика к скамейке и убежал на кухню.

– Нас пошло полторы сотни человек, – медленно начал Себастьян. – Каждому обещали столько золота, что его хватит на всю жизнь. Многие согласились отправиться в океан только после того, как король выпросил у Папы для команды прощение грехов, а некоторых силой привели из тюрьмы, держали в кандалах. Король торопил экспедицию. Испанцы нашли путь в Индию через Атлантический океан. В то время все сошли с ума, считали Эспаньолу Колумба чем-то вроде Сипанго (Японии). Мы не сомневались, что кастильцы опередили нас, мечтали найти свою дорогу к восточным землям.

Адмирал выбрал три маленьких пузатых каравеллы с высокими бортами. Под ветром они ходили до пяти узлов, зато в шторм покачивались на волнах, словно чайки. Мы не спешили в Преисподнюю, последний бродяга цеплялся за жизнь.

8 июля 1497 года флотилия поплыла на юг. Мы шли к Гибралтару. На судах говорили, будто Васко плывет по карте Бартоломеу Диаша. Тому не повезло: одиннадцать лет назад он достиг южной оконечности Африки и назвал ее мысом Бурь. Там бушуют ураганы, море бешено клокочет. Опасаясь суеверия моряков, король переименовал его в мыс Доброй Надежды. Диаш победил океан, увидел восточный берег Африки, но команда взбунтовалась, потребовала возвращения домой. Пришлось повернуть паруса на север. Они возвратились разбитыми, больными; никто не осмеливался повторить подвиг Диаша. Старики рассказывали, как один вид его судна, с разорванными парусами и сломанной мачтой, приводил моряков в ужас. Раньше почти не верили в существование прохода между Африкой и Южным континентом. Думали, – там конец Земли. Диаш до казал возможность похода в Индию.

Первый месяц мы несли обычную службу, мечтали о том, как израсходуем вознаграждение. Колодники смеялись над товарищами, не пожелавшими сменить тюремное заточение на путешествие. Вскоре жара усилилась, продукты испортились. Через месяц они сгнили, духота измотала нервы. Капитаны урезали дневные рационы. Течения и ветры вынесли нас в океан, нельзя было подойти к берегу, восполнить запасы еды. По кораблям поползли слухи, будто адское пекло обратит нас в негров. Одни робко возражали: «Диаш вернулся в Португалию христианином», другие утверждали, будто лишь заступничество Девы Марии спасло капитана от позорного превращения. Разговоры дошли до адмирала. Он поклялся именем Спасителя доплыть до Индии, а смутьянов утопить и посмотреть, кем они станут. Бунта не последовало. Недовольных матросов гнали плеткой на ванты, привязывали к мачтам, волокли за кормой на веревках. После купания душа смирялась. Но люди боялись, по утрам внимательно разглядывали соседей, не почернели ли они? В Индийском океане мы поняли, откуда взялось заблуждение. От скорбута (цинги) темнеют десны, потом человек.

Страшно вспомнить о подходе к мысу Бурь. Суда чуть не потеряли друг друга. Адмирал приказал по ночам зажигать фонари на мачтах и корме каравелл. Ощущение единства придавало силы.

После тропической жары наступили холода, руки на реях не повиновались, коченели. Люди падали за борт, их уносило в бездну, никто не спасал несчастных. За судами тянулись канаты. Если сорвавшийся матрос не успевал подплыть к ним, то погибал мучительной смертью. Задержать корабль в море – нельзя.

Хозяин харчевни принес подогретое вино с оловянными кружками. Фернандо выпил, велел налить старику. Душистая пряная жидкость теплом разлилась по телу, боль начала утихать. Матрос залпом выпил бокал, помутившимся взором взглянул на донышко, словно увидел на нем свою юность.

– Мы измотались до ужаса, исхудали наполовину. Теперь колодники завидовали оставшимся на родине дружкам. Да что колодники! Мы все проклинали день выхода в море. Каких обетов не дали! Если сложить обещанные паломничества к святым реликвиям, можно по земле пройти в Индию!

Мыс Бурь подтвердил свое название. После семи попыток мы обогнули Африку, пошли на северо-восток, нанесли на карту побережье. Жители встречали нас стрелами и фруктами. Заметив селение, офицеры не знали, к чему готовиться. Свежая вода и провизия спасли больных от смерти. Через два месяца корабли приплыли в Индию, бросили якоря в Калькутте на Малабарском берегу. Мы долго отдыхали, чинили суда, обменивали товары на пряности. Капитаны заключали с правителями соглашения. Васко да Гама основал факторию.

Потом мы поругались с заморином, поплыли домой. На прощание разгромили туземный флот, взяли в плен пару судов у зеленого острова с голыми женщинами. Счастливая судьба задула в паруса. И тут «Сан-Рафаэль» сел на мель, проломил обшивку днища. Команда пыталась освободить трюм, снять корабль с мелководья, заделать пробоину. Волны били в борта, раскачивали каравеллу на распоротом брюхе, отчего доски сломались, развалился остов. У побережья Африки нас вновь настигли штормы. От шквальных ветров на «Сан-Габриэле» сломались мачты, снасти улетели в море, в чреве корабля появилась вода. Судно дотянуло до гавани Зеленого Мыса и застряло в порту с частью команды.

В сентябре 1499 года после двухлетних скитаний «Берриу» вернулся на родину. Две трети бродяг погибли в море, затерялись на чужом берегу. Адмирала чествовали как королевского родственника. Еще бы, он открыл путь к пряностям! Нам дали много золота, никого не обидели. Деньги быстро исчезли, моряки ушли в океан, а я сижу на земле, – грустно закончил старик. – Боль в суставах и пояснице приковала к дому, зубы выпали в Индии. За ночлег и еду развлекаю матросов, – он кивнул на пьяную компанию, – вспоминаю о китах, одноглазых великанах. Людям нравятся сказки больше правдивых историй. На кораблях они встречали вещи страшнее.

iknigi.net

Читать Путь Магеллана - Бойцов Михаил Анатольевич - Страница 1

ПУТЬ МАГЕЛЛАНА

КАПИТАН ФЕРНАНДО

20 сентября 1519 года (а значит, почти полтысячи лет назад) отошли от испанских берегов пять кораблей под командой португальского капитана Фернандо Магеллана. Он бывалый моряк: плавал в Африку и Индию, в боях получил много ран, тонул со своим кораблём, погибал от голода и жажды, сражался с акулами. А теперь отважился на такое, о чём и помыслить-то страшно — проплыть вокруг всей Земли.

Ещё в Древней Греции учёные люди — астрономы и математики — догадывались о том, что Земля — шар. Но им не очень-то верили — ведь Земля кажется нам плоской.

— Что-о? Проплыть вокруг Земли? — Португальский король Мануэл только посмеялся над Магелланом, словно над несмышлёным мальчишкой.

— Насмешек не потерплю даже от своего короля! — сказал гордый капитан и уехал в Испанию.

И вот он снова на мостике корабля. Свежий ветер надул паруса каравелл, и исчезла за кормой земля. Что-то ждёт впереди?

КУДА ПЛЫТЬ?

Цель экспедиции — далёкие острова, где можно за бесценок купить редчайшие товары. В Европе они дороже золота. Острова эти лежат на Востоке — на самом краю Азии, а Магеллан приказывает держать курс на Запад — к берегам недавно открытой Америки.

— Мы обогнём Америку с Юга. Там должен быть пролив между Атлантическим океаном и тем морем, где лежат сказочные острова, — из месяца в месяц убеждал Магеллан советников испанского короля Карла. — Мы приплывём туда с другой стороны, ведь Земля круглая. А вдруг такой путь короче?

Королевские советники кряхтели да время тянули: «Казна не бездонная. Кто знает наверняка, есть там пролив, как говорит этот португалец, или нет, круглая эта Земля или не совсем…»

Сколько было хлопот! Но теперь эти мытарства позади. Впереди — путь, которым никто ещё не проходил. Свежий ветер в парусах, и солёные брызги в лицо!

АМЕРИКА

Команда у Магеллана большая — две с половиной сотни человек Но оказались среди них такие, которым капитан с самого начала не очень доверял. Не хотел он их с собой брать, да спорить с королевскими чиновниками уже сил не было. А теперь, не успели ещё отплыть, как эти горе-моряки уже нос повесили и по углам шепчутся:

— Плывём куда-то на край света, где воды океанские с рёвом падают в бездну. Ой, погибнем мы все, ни один не вернётся!

Магеллан делает вид, что ничего не замечает. Каравеллы на всех парусах мчатся к Америке, даже летучих рыб по пути обгоняют.

Как ярко светит солнце у бразильских берегов! Как весело искрится океан! Солнечные зайчики прыгают по палубе от носа до кормы и даже на паруса забираются. В тропической зелени на берегу попугаи и обезьяны передразнивают друг друга. Гомон стоит!..

Но пора плыть дальше. За Бразилией кончались известные европейцам земли. Тут и погода испортилась. Шторм за штормом. Во время одной страшной бури в полном мраке на кончиках всех мачт и рей каравелл разом вспыхнули огоньки, похожие на язычки холодного голубоватого пламени.

— Глядите, огни святого Эльма! — кричали моряки.

Одни совсем понурились:

— Огни святого Эльма — это знак верной гибели…

Другие стали спорить, доказывать, что такие огоньки — примета спасения. Как бы то ни было, на этот раз всё обошлось.

В ПОИСКАХ ПРОЛИВА

Чем дальше на юг, тем холоднее становилось. Берега —  хмурые, безжизненные. Неделя шла за неделей, а пролива всё нет.

Очень редко на берегу видели людей. Они были высокого роста да ещё в накидках с капюшоном из шкур, отчего казались ещё выше. Моряки называли их «патагонес» — большеногими, а страну — Патагонией.

Путешествие длилось уже полгода. Люди устали, многие потеряли веру в успех. Тогда недовольные Магелланом подняли бунт. Они захватили три корабля.

— Магеллан — предатель! — кричали они. — Он задумал нас погубить! Смерть Магеллану!

Но капитан действовал хитро и быстро. Зачинщиков мигом схватили. Одних казнили, других высадили на пустынный берег, но большинство простили.

Прошло ещё полгода. Пролива нет по-прежнему. К тому же один корабль разбился о скалы. Магеллан хмур, как небо над Патагонией. И вдруг, осматривая очередную бухту, матросы разглядели между скалами узкий извилистый проход Он вёл всё дальше и дальше в глубь материка  —  на Запад. Неужели?!

Осторожно, словно ощупью, в эту щель вошёл корабль Магеллана, за ним ещё две каравеллы. Четвёртая немного отстала, и, пока её не было видно с остальных кораблей, недавно прощённые заговорщики накинулись на своего капитана. Они бросили его в цепях в трюм и захватили корабль.

— Матросы! Разве вы не поняли, что это не канал, а вход в преисподнюю! Видите, как течение тащит нас прямиком в пасть дьяволу! Магеллан уже погиб, а мы ещё можем спастись, бежим, пока не поздно! — И каравелла повернула в Испанию.

Об этой измене Магеллан так и не узнал. Он подумал, что четвёртая каравелла разбилась о скалы.

ВСТРЕЧА С ВЕЛИКИМ ОКЕАНОМ

Полтора месяца плыли в проливе три каравеллы. Оба берега были мрачны и пустынны. Никого, но всё время где-то далеко слева поднимаются в небо столбы дымов. Короткими бледными ночами видны костры. Словно какие-то невидимые люди передают друг другу: «Вот плывут чужаки» Глядя на эти странные костры, Магеллан назвал здешний край Землёй огней, или Огненной землёй.

Встречный ветер словно не хотел пускать путешественников дальше. Временами скалы, покрытые ледниками, сдвигались так тесно, что каравеллы, казалось, плыли по дну ущелья. Многим было не по себе.

Но вот 28 ноября 1520 года, обогнув маленький островок, Магеллан увидел вместо привычных угрюмых скал — море. Море до самого горизонта! Пролив, который с тех пор на всех картах зовётся Магелланов, пройден!

Скоро Магеллану пришлось убедиться, что он попал не в море, а в огромный океан. Погода прекрасная. Попутный ветер стремительно мчит каравеллы месяц за месяцем, а земли нет. Еда и пресная вода кончились. Съели всех крыс, моряки жуют древесные опилки, размачивают в морской воде и сосут воловьи кожи. Начались тяжёлые болезни. Люди умирают каждый день. Магеллан сам еле стоит на ногах, но бодр как всегда. Должна же когда-нибудь появиться земля!

СПАСЕНЫ!

— Земля! — закричал матрос с верхушки мачты. — Вижу землю!

От острова навстречу каравеллам заскользили десятки крошечных судёнышек под треугольными парусами из пальмовых листьев. Европейцы не успели глазом моргнуть, как смуглые юркие люди вскарабкались по канатам на палубу и стали с невероятной быстротой хватать всё, что попадалось под руку, и тащить в свои лодчонки. Матросы сначала пытались как-то успокоить странных гостей, но когда те ухитрились стянуть даже лодку, терпение Магеллана лопнуло. Он приказал вернуть захваченное силой. Теперь уже нечего было и думать передохнуть на этих разбойничьих островах. Пришлось плыть дальше.

Но даже у Великого океана есть край! Вконец измученные моряки пристали к чудесному острову — одному из нынешних Филиппинских. Шорох пальм над головой, множество бананов, кокосовых орехов и ещё каких-то фруктов, о которых европейцы даже не слыхивали. За кормой остался самый большой океан на Земле. Магеллан назвал его Тихим — за четыре месяца ни одной бури. Магеллану сказочно повезло. Обычно в тех краях гуляют такие штормы, которые его потрёпанные каравеллы с ослабевшими моряками наверняка не выдержали бы.

online-knigi.com

Читать книгу Магеллан. Человек и его деяние Стефана Цвейга : онлайн чтение

Стефан ЦВЕЙГ

МАГЕЛЛАН

Человек и его деяние

...
Печатается по изданию «Молодой гвардии» 1947 г.

ПОВЕСТЬ СТЕФАНА ЦВЕЙГА О МАГЕЛЛАНЕ

К началу XVI века маленькая гористая Португалия – до этого бедный и ничем не замечательный уголок Европы – становится могущественной колониальной державой. Богатства ее монархов, пышность и блеск их двора вызывают удивление иностранцев. От Бразилии до Молуккских островов в Тихом океане и от Лиссабона до мыса Доброй Надежды протянулись необъятные владения новой империи. На африканском побережье и у входа в Персидский залив, на берегах Индии и на Малаккском полуострове высились португальские крепости, со всех концов света стремились в португальскую столицу парусные суда.

В те дни блеск Лиссабона видел знаменитый «алжирский пленник» Сервантес. Автор «Дон Кихота» писал, что «Лиссабон – величайший город Европы, где богатства Востока разгружаются для распределения по всему миру».

Не случайно именно среди португальцев нашлись люди, чьи имена навсегда вошли в историю великих географических открытий. Их страна ближе других стран Европы лежала к африканскому побережью Атлантики, Только минуя португальские берега, могли проходить из Средиземного моря в Атлантический океан итальянские и испанские корабли, и потому португальские моряки могли продвинуться вдоль африканского побережья, значительно опередив своих соперников.

Страна рыбаков, нищих рыцарей-идальго и свирепых морских разбойников-корсаров дала миру людей, которым суждено было превратить свою родину в обширную империю, на один лишь краткий миг в истории ставшую самой могущественной в мире и раскинувшуюся в четырех частях света.

Одновременно с испанцами, усиленно колонизирующими Южную Америку, португальцы устанавливают связи со всеми странами мира. Золото и серебро широкой рекой полились в Европу из испанских и португальских колоний. Несметный клад был найден – он таился не только в недрах вновь открытых земель, но и в поте и крови миллионов жертв, в разнузданности, с какой европейские колонизаторы принялись грабить, обращать в рабство и уничтожать целые племена и народы, до этого не знакомые с боевыми качествами выплавляемого в Европе металла.

Но значение открытия Америки и морского пути в Индию было гораздо шире. В недрах феодального общества созревали условия для развития мировой торговли и перехода ремесла в мануфактуру. Начинался процесс, который позднее завершился созданием крупной современной промышленности.

«Открытие Америки и морского пути вокруг Африки создало новое поприще для растущей буржуазии. Ост-индский и китайский рынки, колонизация Америки, обмен с колониями, увеличение количества орудий обращения и вообще товаров дали неслыханный до тех пор толчок торговле, мореплаванию, промышленности и тем значительно ускорили развитие революционного элемента в разлагавшемся феодальном обществе».[1]

Утверждаясь в Европе, капитализм сосредоточил здесь огромные ценности, плоды труда народов, ограбленных колонизаторами в четырех частях света.

* * *

Представьте себе молодого человека той далекой от нас поры, когда в городах Португалии, в замках сеньоров и в королевских дворцах появились ковры и тонкие ткани, а на столе – заморские пряности и специи, до того почти не известные в суровом быту феодальной Европы. Представьте себе, какие мысли бродили в головах людей, впервые услышавших о том, что есть за морем далекие страны, где цветут невиданные цветы, где неведомые плоды свешиваются с отягченных веток, а золотой песок и слоновую кость чуть ли не гребут лопатами. В классическом труде Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» мы находим яркую характеристику того брожения, которое охватило умы молодых людей, впервые увидевших, что мир совсем не так тесен и замкнут, как этому учили в средневековых школах.

«Мир сразу сделался почти в десять раз больше; вместо четвертой части полушария теперь весь земной шар лежал перед взором западно-европейцев, которые спешили завладеть остальными семью восьмыми. И вместе со старинными тесными границами родины пали также и тысячелетние рамки предписанного средневекового мышления. Внешнему и внутреннему взору человека открылся бесконечно более широкий горизонт. Какое значение могли иметь репутация порядочности и унаследованные от ряда поколений почетные цеховые привилегии для молодого человека, которого манили к себе богатства Индии, золотые и серебряные рудники Мексики и Потози? То было для буржуазии время странствующего рыцарства; она переживала также свою романтику и свои любовные мечтания, но по-буржуазному преследуя в конечном счете буржуазные цели».[2]

Но если заветной целью каждого завоевателя, каждого конквистадора было личное обогащение и власть над вновь открытыми землями, в конечном счете расчищавшие дорогу капитализму, то в достижении этой цели наиболее выдающиеся из них не раз проявляли замечательные человеческие качества: широту ума, несгибаемую волю к победе, личную храбрость и физическую выносливость.

Требовалось великое мужество, чтобы, вопреки сопротивлению косных людей и невежд, вопреки домыслам многочисленных и сильных врагов, выйти в неведомый океан, не имея не только надежных карт, но и сколько-нибудь ясного представления о том, что ждет впереди. Требовались незаурядная решительность и твердость характера, чтобы в трудном пути поднять на борьбу со стихией нестойких и колеблющихся. Неудивительно поэтому, что подвиги людей, возглавивших это движение за океан, надолго сохранились в памяти человечества.

Три имени выделяются в этой длинной веренице завоевателей: Колумб, Васко да Гама, Магеллан.

Подвиг Колумба заключался в том, что он первым из мореплавателей пересек Атлантический океан и достиг берегов Америки. Как известно, Колумб искал морской путь в Индию и до конца своих дней был убежден, что побывал не на новом материке, а где-то недалеко от устья Ганга.

Васко да Гама первым отважился отойти от традиционного маршрута португальцев вокруг африканского побережья и предпринял путешествие в восточном направлении, посреди безбрежного и неизведанного океана, к индийским берегам.

Фернандо Магеллан разрешил задачу еще более сложную, по тому времени казавшуюся фантастической. Он нашел в южной оконечности американского материка пролив, с тех пор носящий его имя, впервые в истории переплыл Тихий океан и открыл Филиппинские острова, совершив, таким образом, первое кругосветное путешествие. Своим плаванием Магеллан дал окончательное и неопровержимое доказательство шарообразности Земли и нанес этим убийственный удар по многовековым заблуждениям человечества.

Значение дела, совершенного Магелланом, хорошо выразил его сподвижник Пигафетта, чьи путевые записки служат основным источником для всех биографов мореплавателя: «Он выказывал всегда непоколебимую настойчивость среди самых больших бедствий. На море он сам подвергал себя большим лишениям, чем остальной экипаж. Сведущий, как никто, в чтении морских карт, он владел в совершенстве искусством кораблевождения, и это он доказал своим путешествием вокруг света, на что никто другой не отважился до него».[3]

* * *

«Подвиг Магеллана» – одна из лучших книг Стефана Цвейга, этого большого художника, хорошо известного советским читателям.

Друг А. М. Горького и Ромэна Роллана, гуманист, проникнутый состраданием к человеку, изуродованному страшной действительностью капиталистического общества, Цвейг, однако, не мог подняться до понимания истинных причин социального зла. В ряде произведений, отличающихся высоким мастерством анализа, Цвейг воспроизвел трагедию одиночек, напрасно мечущихся в поисках выхода из тупика. Этого выхода не знал и сам писатель, слишком далекий от понимания законов общественного развития. Жизнь Цвейг изображал как столкновение характеров. Не социальные противоречия, а противоречия между человеческими индивидуальностями стояли в центре его внимания.

После первой мировой войны, которую писатель пережил как личную катастрофу, Цвейг не мог больше оставаться «над схваткой». В Советской России писатель-гуманист видел маяк, освещающий человечеству путь к счастью и справедливости. В 1929 году Стефан Цвейг побывал в СССР. Впоследствии он писал, что эта поездка была самым сильным впечатлением, которое останется у него на всю жизнь.

Именно в этот период между мировыми войнами Цвейг обращается к изображению реальных деятелей прошлого. Героями Цвейга становятся те, кто представлялся воображению писателя истинными «строителями мира». Такого человека хотелось ему видеть и в Магеллане.

Знаменитый португалец привлек писателя своей жизненной силой, твердостью воли, непоколебимой верой в задуманное им дело.

Цвейг рисует своего героя суровым, но справедливым и мудрым, неспособным к бесполезному пролитию крови, просвещенным и трудолюбивым.

Верный своим ошибочным представлениям о роковом предопределяющем значении врожденных качеств человека, Цвейг и личную участь Магеллана, и весь ход его жизни, и чуть ли даже не трагический его конец приписывает влиянию «рока», «судьбы», заложенных в особенностях человеческого характера. Вместе с тем, изображая Магеллана только как прогрессивного деятеля и смелого искателя новых путей, Стефан Цвейг неверно оценивает и эпоху великих географических открытий, затушевывая противоречия этой эпохи, замалчивая те чудовищные преступления, которые совершал капитализм уже при самом своем рождении.

* * *

Идеализм писателя, мешающий ему видеть вещи в истинном свете, сильнее всего сказывается там, где он пытается окружить ореолом романтики прозу захватнических действий Португалии XVI века, из «Золушки Европы» внезапно превратившейся в «стража нового мира». Таковы, например, рассуждения Цвейга о том, что «героическое всегда иррационально», что захватническая политика португальцев была «видом донкихотства». Писатель усиленно подчеркивает, что для великого человека не существует общепринятых норм поведения, и потому «Магеллан… поступил бы весьма глупо, если бы он вздумал считаться с соображениями морального порядка». Стремясь всячески обелить своего героя, жестоко расправившегося с восставшими испанцами, Цвейг с сочувствием приводит цитату из реакционного немецкого писателя Геббеля: «Истории безразлично, как совершаются события. Она становится на сторону тех, кто творит великие дела и достигает великих целей». Цвейг неправ и в тех случаях, когда, вступая в противоречия с самим собой, он называет своего героя «заклятым врагом ненужного кровопролития, антиподом воинственных конквистадоров». Мы-то знаем, что хотя Магеллану и не пришлось огнем и мечом покорять народы в завоеванных царствах, но по пути, им проложенному, пришли европейские колонизаторы, варварскими методами расправлявшиеся с местным населением.

Цвейг идеализирует не только своего героя, но и отдельных его предшественников и современников. Подчеркивая прогрессивную роль португальского принца Энрике, прозванного Мореплавателем, Цвейг и в нем видит не предприимчивого колонизатора, охотника за золотым песком, слоновой костью и черными рабами, а мудрого государственного деятеля, далекого от погони за личными выгодами.

«Подлинно высокое значение инфанта Энрике, – пишет Цвейг, – в том, что одновременно с величием цели он осознал и трудность ее достижения: благородное смирение заставило его понять, что сам он не увидит, как сбудется его мечта, ибо срок больший, чем человеческая жизнь, потребуется для подготовки такого гигантского предприятия».

В действительности, конечно, не «величие цели», не цивилизаторская миссия, а жажда обогащения толкала даже передовых представителей португальского общества на расширение своих колониальных владений. Еще в XVIII веке французский историк аббат Рейналь гораздо яснее, чем Цвейг, понимал причины небывалого рвения капитанов инфанта Энрике: «Нетрудно было им, – писал ученый аббат, – производить завоевания и иметь выгодный торг в сих странах: малые народы, в оных обитающие, разделены будучи друг от друга непроходимыми степями, не знали ни цены своему богатству, ни искусства защищаться…»

* * *

Создавая вокруг своего героя атмосферу искусственной приподнятости, наделяя его несвойственными эпохе возвышенными чувствами, Цвейг дает, однако, убедительную и исторически правдивую картину той суровой борьбы, которую пришлось повести португальскому мореплавателю для осуществления своей цели.

Глубоко изучив документы эпохи, Стефан Цвейг, знаток человеческой души, заставляет читателя сочувствовать успехам и поражениям своего героя, с волнением следить за взлетами и падениями, постоянно чередующимися на жизненном пути непреклонного исследователя и мужественного мореплавателя.

Уже то, что вся первая половина книги посвящена истории подготовки и сложной дипломатической игры вокруг задуманной экспедиции, помогает читателю наглядно и живо представить себе действительный объем той напряженной, безмерно трудной работы, которую совершил Магеллан еще задолго до того, как его флотилия вышла в море. Португалец, вынужденный служить испанскому монарху, мелкий идальго среди родовитых испанских дворян, – какой несгибаемой волей должен был обладать этот человек, чтобы завоевать самое право на совершение подвига! Зная, как никто другой, тончайшие пружины, движущие людьми в мире наживы, Цвейг достигает замечательной реалистической силы в изображении поступков и чувств людей, окружающих Магеллана. Читатель запомнит и алчного астролога Фалейро, своими знаниями картографии способствовавшего разработке идеи кругосветного плавания, и лукавого царедворца Хуана де Аранду, использовавшего свои придворные связи для помощи (конечно, не бескорыстной) настойчивому португальцу. Глубокое впечатление оставляют такие эпизоды повести, как сражение при Малакке, тщетные поиски прохода в заливе Ла-Платы, мучительная зимовка в бухте Сан-Хулиан, наконец, беспримерный по трудности стодневный переход через Тихий океан, когда сбылось мрачное пророчество Магеллана и морякам пришлось питаться воловьей кожей, предохраняющей снасти от перетирания. Во всех этих решающих моментах повествования писатель достигает высокого драматизма и жизненной правды. Нельзя без волнения читать рассказ о том, как Магеллан, этот железный человек, холодный, расчетливый, замкнутый и нелюдимый, заплакал горячими слезами радости, когда проход был, наконец, открыт, ибо «он первый и единственный осуществил то, о чем до него мечтали тысячи людей: он нашел путь в другое, неведомое море».

Высокого мастерства достигает Стефан Цвейг и в географических описаниях. Есть какой-то особенный секрет художника в том искусстве, с каким он воссоздает перед нашими глазами давно ушедшее прошлое – быт португальских моряков, торговлю пряностями, пестрый и многоцветный мир экзотического Востока. Морские пейзажи Цвейга полны жизни и своеобразия, а мрачные картины Магелланова пролива, где в зловещей тишине между черными берегами и покрытыми снегом вершинами скользят четыре корабля, впервые проникшие в этот призрачный мир, принадлежат к ярчайшим страницам географической литературы.

«Подвиг Магеллана» – это плод не только художественного творчества, но кропотливого исследовательского труда историка и географа.

* * *

В той части света, куда когда-то, презрев голод и бури, пришли Магеллан и его мужественные спутники, ныне занялась заря новой жизни. Позорная система колониализма приходит к концу. Борясь за лучшую, свободную жизнь для своих народов, обрели, наконец, государственную независимость Индия, Индонезия, Бирма.

Освобожденное человечество не забудет Магеллана, хотя по стопам первооткрывателя двинулись в свой кровавый путь не люди подвига, а хищники и лицемеры. В летописи великих географических открытий, оказавших могучее воздействие на весь ход мировой истории, навсегда записаны имя и дело Фернандо Магеллана, которому суждено было первому совершить кругосветное путешествие и открыть западный путь в Индию.

Вот почему талантливая повесть С. Цвейга о Фернандо Магеллане представляет ценность и интерес для самых широких кругов советских читателей, в особенности для молодежи.

...И. Иноземцев

ОТ АВТОРА

Книги зарождаются из разнородных чувств. На создание книги может толкнуть и вдохновение и чувство благодарности; в такой же мере способны разжечь духовную страсть досада, гнев, огорчение. Иной раз побудительной причиной становится любопытство, психологическая потребность в процессе писания уяснить себе самому людей и события. Но и мотивы сомнительного свойства: тщеславие, алчность, самолюбование – часто, слишком часто побуждают нас к творчеству; поэтому автору, собственно, каждый раз следовало бы отдавать себе отчет, из каких чувств, в силу какого влечения выбрал он свой сюжет. Внутренний источник данной книги мне совершенно ясен. Она возникла из несколько необычного, но весьма настойчивого чувства – пристыженности.

Было это так. В прошлом году мне впервые представился долгожданный случай поехать в Южную Америку. Я знал, что в Бразилии меня ждут прекраснейшие места на земле, а в Аргентине – ни с чем не сравнимое наслаждение: встреча с собратьями по духу. Уже одно предвкушение этого делало поездку чудесной, а в дороге присоединилось все, что только может быть приятного: спокойное море, полное отдохновение на быстроходном и поместительном судне, отрешенность от всех обязательств и повседневных забот. Безмерно наслаждался я райскими днями этого путешествия. Но внезапно, на седьмой или восьмой день, я поймал себя на чувстве какого-то досадливого нетерпения. Все то же синее небо, все та же синяя безмятежная гладь! Слишком долгими показались мне в эту минуту внезапного раздражения часы путешествия. В душе я уже хотел быть у цели, меня радовало, что стрелка часов каждый день неустанно продвигается вперед. Ленивое, расслабленное наслаждение ничем как-то вдруг стало угнетать меня. Одни и те же лица все тех же людей казались утомительными, монотонная жизнь на корабле раздражала нервы именно своим равномерно пульсирующим спокойствием. Лишь бы вперед, вперед, скорей, как можно скорей! И сразу этот прекрасный, уютный, комфортабельный, быстроходный пароход стал для меня недостаточно быстрым.

Может быть, какая-то секунда понадобилась мне, чтобы осознать свое нетерпение и устыдиться. «Ведь ты, – гневно сказал я себе, – совершаешь чудесное путешествие на безопаснейшем из судов, любая роскошь, о которой только можно помыслить, к твоим услугам. Если вечером в твоей каюте слишком прохладно, тебе стоит только двумя пальцами повернуть регулятор – и воздух нагрелся. Полуденное солнце экватора кажется тебе несносным – что же, в двух шагах от тебя находится помещение с охлаждающими вентиляторами, а чуть подальше тебя уже ждет бассейн для плавания. За столом в этой роскошнейшей из гостиниц ты можешь заказать любое блюдо, любой напиток – все появится в мгновение ока, словно принесенное легкокрылыми ангелами, и притом в изобилии. Ты можешь уединиться и читать книги или же сколько душе угодно развлекаться играми, музыкой, обществом. Тебе предоставлены все удобства и все гарантии безопасности. Ты знаешь, куда едешь, точно знаешь час своего прибытия и знаешь, что тебя ждет дружеская встреча. Так же и в Лондоне, Буэнос-Айресе, Париже и Нью-Йорке ежечасно знают, в какой точке вселенной находится твое судно. Тебе нужно только подняться на несколько ступенек по маленькой лесенке, и послушная искра беспроволочного телеграфа тотчас отделится от аппарата и понесет твой вопрос, твой привет в любой уголок земного шара, и через час тебе уже откликнутся с любого конца света. Вспомни же, нетерпеливый, ненасытный человек, как было раньше! Сравни хоть на миг свое путешествие со странствиями былых времен и прежде всего с первыми плаваниями тех смельчаков, что впервые открыли для нас эти необъятные моря, открыли мир, в котором мы живем, – вспомни и устыдись! Попробуй представить себе, как они на крохотных рыбачьих парусниках отправлялись в неведомое, не зная пути, затерянные в беспредельности, под вечной угрозой гибели, отданные во власть непогоды, обреченные на тягчайшие лишения. Ночью – беспросветный мрак, единственное питье – тепловатая, затхлая вода из бочек или набранная в пути дождевая, никакой еды, кроме черствых сухарей да копченого прогорклого сала, а часто долгие дни даже без этой скудной пищи. Ни постелей, ни места для отдыха, жара адская, холод беспощадный, и к тому же сознание, что они одни, безнадежно одни среди этой жестокой водной пустыни. На родине месяцами, годами не знали, где они, и сами они не знали, куда плывут. Невзгоды сопутствовали им, тысячеликая смерть обступала их на воде и на суше, им угрожали люди и стихии; месяцы, годы – вечно эти жалкие, утлые суденышки окружены были ужасающим одиночеством. Никто – и они это знали – не может поспешить к ним на помощь, ни один парус – и они это знали – не встретится им за долгие, долгие месяцы плавания в этих не вспаханных корабельным килем водах, никто не выручит их из нужды и опасности, никто не принесет вести об их смерти, гибели». Едва я начал думать об этих первых плаваниях конкистадоров морей, как я глубоко устыдился своего нетерпения.

Это чувство пристыженности, однажды пробудившись, уже не покидало меня в продолжение всего пути, мысль о безыменных героях не давала мне ни минуты покоя. Меня потянуло подробней узнать о тех, кто первым отважился вступить в бой со стихией, прочесть о первых плаваниях по неисследованным морям, описания которых волновали меня уже в отроческие годы. Я зашел в пароходную библиотеку и наудачу взял несколько томов. Из всех описаний людей и плаваний меня больше всего поразил подвиг одного человека, непревзойденный, думается мне, в истории познания нашей планеты. Я имею в виду Фернандо Магеллана, того, кто во главе пяти утлых рыбачьих парусников покинул Севильскую гавань, чтобы обогнуть земной шар. Прекраснейшая Одиссея в истории человечества – это плавание двухсот шестидесяти пяти мужественных людей, из которых только восемнадцать возвратились на полуразбитом корабле, но с флагом величайшей победы, реющим на мачте. Многого я из этих книг о нем не вычитал, во всяком случае, для меня этого было мало. Возвратившись домой, я продолжал читать и рыться в книгах, дивясь тому, сколь малым и сколь малодостоверным было все ранее рассказанное об этом геройском подвиге. И снова, как много раз прежде, я понял, что лучшей и плодотворнейшей возможностью объяснить самому себе необъяснимое будет воплотить в слове и объяснить его для других. Так возникла эта книга – по правде говоря, мне самому на удивление. Ибо в то время как я, в соответствии со всеми доступными мне документами, по мере возможности придерживаясь действительности, воссоздавал эту вторую Одиссею, меня не оставляло странное чувство, что я рассказываю нечто вымышленное, одну из великих грез, священных легенд человечества. Но ведь нет ничего прекраснее правды, кажущейся неправдоподобной! В великих подвигах человечества, именно потому, что они так высоко возносятся над обычными земными делами, заключено нечто непостижимое; но только в том невероятном, что оно свершило, человечество снова обретает веру в себя.

iknigi.net

Читать онлайн электронную книгу Магеллан. Человек и его деяние Magellan. Der Mann und seine Tat - ПОВЕСТЬ СТЕФАНА ЦВЕЙГА О МАГЕЛЛАНЕ бесплатно и без регистрации!

К началу XVI века маленькая гористая Португалия — до этого бедный и ничем не замечательный уголок Европы — становится могущественной колониальной державой. Богатства ее монархов, пышность и блеск их двора вызывают удивление иностранцев. От Бразилии до Молуккских островов в Тихом океане и от Лиссабона до мыса Доброй Надежды протянулись необъятные владения новой империи. На африканском побережье и у входа в Персидский залив, на берегах Индии и на Малаккском полуострове высились португальские крепости, со всех концов света стремились в португальскую столицу парусные суда.

В те дни блеск Лиссабона видел знаменитый «алжирский пленник» Сервантес. Автор «Дон Кихота» писал, что «Лиссабон — величайший город Европы, где богатства Востока разгружаются для распределения по всему миру».

Не случайно именно среди португальцев нашлись люди, чьи имена навсегда вошли в историю великих географических открытий. Их страна ближе других стран Европы лежала к африканскому побережью Атлантики, Только минуя португальские берега, могли проходить из Средиземного моря в Атлантический океан итальянские и испанские корабли, и потому португальские моряки могли продвинуться вдоль африканского побережья, значительно опередив своих соперников.

Страна рыбаков, нищих рыцарей-идальго и свирепых морских разбойников-корсаров дала миру людей, которым суждено было превратить свою родину в обширную империю, на один лишь краткий миг в истории ставшую самой могущественной в мире и раскинувшуюся в четырех частях света.

Одновременно с испанцами, усиленно колонизирующими Южную Америку, португальцы устанавливают связи со всеми странами мира. Золото и серебро широкой рекой полились в Европу из испанских и португальских колоний. Несметный клад был найден — он таился не только в недрах вновь открытых земель, но и в поте и крови миллионов жертв, в разнузданности, с какой европейские колонизаторы принялись грабить, обращать в рабство и уничтожать целые племена и народы, до этого не знакомые с боевыми качествами выплавляемого в Европе металла.

Но значение открытия Америки и морского пути в Индию было гораздо шире. В недрах феодального общества созревали условия для развития мировой торговли и перехода ремесла в мануфактуру. Начинался процесс, который позднее завершился созданием крупной современной промышленности.

«Открытие Америки и морского пути вокруг Африки создало новое поприще для растущей буржуазии. Ост-индский и китайский рынки, колонизация Америки, обмен с колониями, увеличение количества орудий обращения и вообще товаров дали неслыханный до тех пор толчок торговле, мореплаванию, промышленности и тем значительно ускорили развитие революционного элемента в разлагавшемся феодальном обществе».[1]К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. V, стр. 484.

Утверждаясь в Европе, капитализм сосредоточил здесь огромные ценности, плоды труда народов, ограбленных колонизаторами в четырех частях света.

* * *

Представьте себе молодого человека той далекой от нас поры, когда в городах Португалии, в замках сеньоров и в королевских дворцах появились ковры и тонкие ткани, а на столе — заморские пряности и специи, до того почти не известные в суровом быту феодальной Европы. Представьте себе, какие мысли бродили в головах людей, впервые услышавших о том, что есть за морем далекие страны, где цветут невиданные цветы, где неведомые плоды свешиваются с отягченных веток, а золотой песок и слоновую кость чуть ли не гребут лопатами. В классическом труде Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» мы находим яркую характеристику того брожения, которое охватило умы молодых людей, впервые увидевших, что мир совсем не так тесен и замкнут, как этому учили в средневековых школах.

«Мир сразу сделался почти в десять раз больше; вместо четвертой части полушария теперь весь земной шар лежал перед взором западно-европейцев, которые спешили завладеть остальными семью восьмыми. И вместе со старинными тесными границами родины пали также и тысячелетние рамки предписанного средневекового мышления. Внешнему и внутреннему взору человека открылся бесконечно более широкий горизонт. Какое значение могли иметь репутация порядочности и унаследованные от ряда поколений почетные цеховые привилегии для молодого человека, которого манили к себе богатства Индии, золотые и серебряные рудники Мексики и Потози? То было для буржуазии время странствующего рыцарства; она переживала также свою романтику и свои любовные мечтания, но по-буржуазному преследуя в конечном счете буржуазные цели».[2]К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XVI, ч. I, стр. 61–52.

Но если заветной целью каждого завоевателя, каждого конквистадора было личное обогащение и власть над вновь открытыми землями, в конечном счете расчищавшие дорогу капитализму, то в достижении этой цели наиболее выдающиеся из них не раз проявляли замечательные человеческие качества: широту ума, несгибаемую волю к победе, личную храбрость и физическую выносливость.

Требовалось великое мужество, чтобы, вопреки сопротивлению косных людей и невежд, вопреки домыслам многочисленных и сильных врагов, выйти в неведомый океан, не имея не только надежных карт, но и сколько-нибудь ясного представления о том, что ждет впереди. Требовались незаурядная решительность и твердость характера, чтобы в трудном пути поднять на борьбу со стихией нестойких и колеблющихся. Неудивительно поэтому, что подвиги людей, возглавивших это движение за океан, надолго сохранились в памяти человечества.

Три имени выделяются в этой длинной веренице завоевателей: Колумб, Васко да Гама, Магеллан.

Подвиг Колумба заключался в том, что он первым из мореплавателей пересек Атлантический океан и достиг берегов Америки. Как известно, Колумб искал морской путь в Индию и до конца своих дней был убежден, что побывал не на новом материке, а где-то недалеко от устья Ганга.

Васко да Гама первым отважился отойти от традиционного маршрута португальцев вокруг африканского побережья и предпринял путешествие в восточном направлении, посреди безбрежного и неизведанного океана, к индийским берегам.

Фернандо Магеллан разрешил задачу еще более сложную, по тому времени казавшуюся фантастической. Он нашел в южной оконечности американского материка пролив, с тех пор носящий его имя, впервые в истории переплыл Тихий океан и открыл Филиппинские острова, совершив, таким образом, первое кругосветное путешествие. Своим плаванием Магеллан дал окончательное и неопровержимое доказательство шарообразности Земли и нанес этим убийственный удар по многовековым заблуждениям человечества.

Значение дела, совершенного Магелланом, хорошо выразил его сподвижник Пигафетта, чьи путевые записки служат основным источником для всех биографов мореплавателя: «Он выказывал всегда непоколебимую настойчивость среди самых больших бедствий. На море он сам подвергал себя большим лишениям, чем остальной экипаж. Сведущий, как никто, в чтении морских карт, он владел в совершенстве искусством кораблевождения, и это он доказал своим путешествием вокруг света, на что никто другой не отважился до него».[3]К. Куниц. Магеллан, М., 1940, стр. 252.

* * *

«Подвиг Магеллана» — одна из лучших книг Стефана Цвейга, этого большого художника, хорошо известного советским читателям.

Друг А. М. Горького и Ромэна Роллана, гуманист, проникнутый состраданием к человеку, изуродованному страшной действительностью капиталистического общества, Цвейг, однако, не мог подняться до понимания истинных причин социального зла. В ряде произведений, отличающихся высоким мастерством анализа, Цвейг воспроизвел трагедию одиночек, напрасно мечущихся в поисках выхода из тупика. Этого выхода не знал и сам писатель, слишком далекий от понимания законов общественного развития. Жизнь Цвейг изображал как столкновение характеров. Не социальные противоречия, а противоречия между человеческими индивидуальностями стояли в центре его внимания.

После первой мировой войны, которую писатель пережил как личную катастрофу, Цвейг не мог больше оставаться «над схваткой». В Советской России писатель-гуманист видел маяк, освещающий человечеству путь к счастью и справедливости. В 1929 году Стефан Цвейг побывал в СССР. Впоследствии он писал, что эта поездка была самым сильным впечатлением, которое останется у него на всю жизнь.

Именно в этот период между мировыми войнами Цвейг обращается к изображению реальных деятелей прошлого. Героями Цвейга становятся те, кто представлялся воображению писателя истинными «строителями мира». Такого человека хотелось ему видеть и в Магеллане.

Знаменитый португалец привлек писателя своей жизненной силой, твердостью воли, непоколебимой верой в задуманное им дело.

Цвейг рисует своего героя суровым, но справедливым и мудрым, неспособным к бесполезному пролитию крови, просвещенным и трудолюбивым.

Верный своим ошибочным представлениям о роковом предопределяющем значении врожденных качеств человека, Цвейг и личную участь Магеллана, и весь ход его жизни, и чуть ли даже не трагический его конец приписывает влиянию «рока», «судьбы», заложенных в особенностях человеческого характера. Вместе с тем, изображая Магеллана только как прогрессивного деятеля и смелого искателя новых путей, Стефан Цвейг неверно оценивает и эпоху великих географических открытий, затушевывая противоречия этой эпохи, замалчивая те чудовищные преступления, которые совершал капитализм уже при самом своем рождении.

* * *

Идеализм писателя, мешающий ему видеть вещи в истинном свете, сильнее всего сказывается там, где он пытается окружить ореолом романтики прозу захватнических действий Португалии XVI века, из «Золушки Европы» внезапно превратившейся в «стража нового мира». Таковы, например, рассуждения Цвейга о том, что «героическое всегда иррационально», что захватническая политика португальцев была «видом донкихотства». Писатель усиленно подчеркивает, что для великого человека не существует общепринятых норм поведения, и потому «Магеллан… поступил бы весьма глупо, если бы он вздумал считаться с соображениями морального порядка». Стремясь всячески обелить своего героя, жестоко расправившегося с восставшими испанцами, Цвейг с сочувствием приводит цитату из реакционного немецкого писателя Геббеля: «Истории безразлично, как совершаются события. Она становится на сторону тех, кто творит великие дела и достигает великих целей». Цвейг неправ и в тех случаях, когда, вступая в противоречия с самим собой, он называет своего героя «заклятым врагом ненужного кровопролития, антиподом воинственных конквистадоров». Мы-то знаем, что хотя Магеллану и не пришлось огнем и мечом покорять народы в завоеванных царствах, но по пути, им проложенному, пришли европейские колонизаторы, варварскими методами расправлявшиеся с местным населением.

Цвейг идеализирует не только своего героя, но и отдельных его предшественников и современников. Подчеркивая прогрессивную роль португальского принца Энрике, прозванного Мореплавателем, Цвейг и в нем видит не предприимчивого колонизатора, охотника за золотым песком, слоновой костью и черными рабами, а мудрого государственного деятеля, далекого от погони за личными выгодами.

«Подлинно высокое значение инфанта Энрике, — пишет Цвейг, — в том, что одновременно с величием цели он осознал и трудность ее достижения: благородное смирение заставило его понять, что сам он не увидит, как сбудется его мечта, ибо срок больший, чем человеческая жизнь, потребуется для подготовки такого гигантского предприятия».

В действительности, конечно, не «величие цели», не цивилизаторская миссия, а жажда обогащения толкала даже передовых представителей португальского общества на расширение своих колониальных владений. Еще в XVIII веке французский историк аббат Рейналь гораздо яснее, чем Цвейг, понимал причины небывалого рвения капитанов инфанта Энрике: «Нетрудно было им, — писал ученый аббат, — производить завоевания и иметь выгодный торг в сих странах: малые народы, в оных обитающие, разделены будучи друг от друга непроходимыми степями, не знали ни цены своему богатству, ни искусства защищаться…»

* * *

Создавая вокруг своего героя атмосферу искусственной приподнятости, наделяя его несвойственными эпохе возвышенными чувствами, Цвейг дает, однако, убедительную и исторически правдивую картину той суровой борьбы, которую пришлось повести португальскому мореплавателю для осуществления своей цели.

Глубоко изучив документы эпохи, Стефан Цвейг, знаток человеческой души, заставляет читателя сочувствовать успехам и поражениям своего героя, с волнением следить за взлетами и падениями, постоянно чередующимися на жизненном пути непреклонного исследователя и мужественного мореплавателя.

Уже то, что вся первая половина книги посвящена истории подготовки и сложной дипломатической игры вокруг задуманной экспедиции, помогает читателю наглядно и живо представить себе действительный объем той напряженной, безмерно трудной работы, которую совершил Магеллан еще задолго до того, как его флотилия вышла в море. Португалец, вынужденный служить испанскому монарху, мелкий идальго среди родовитых испанских дворян, — какой несгибаемой волей должен был обладать этот человек, чтобы завоевать самое право на совершение подвига! Зная, как никто другой, тончайшие пружины, движущие людьми в мире наживы, Цвейг достигает замечательной реалистической силы в изображении поступков и чувств людей, окружающих Магеллана. Читатель запомнит и алчного астролога Фалейро, своими знаниями картографии способствовавшего разработке идеи кругосветного плавания, и лукавого царедворца Хуана де Аранду, использовавшего свои придворные связи для помощи (конечно, не бескорыстной) настойчивому португальцу. Глубокое впечатление оставляют такие эпизоды повести, как сражение при Малакке, тщетные поиски прохода в заливе Ла-Платы, мучительная зимовка в бухте Сан-Хулиан, наконец, беспримерный по трудности стодневный переход через Тихий океан, когда сбылось мрачное пророчество Магеллана и морякам пришлось питаться воловьей кожей, предохраняющей снасти от перетирания. Во всех этих решающих моментах повествования писатель достигает высокого драматизма и жизненной правды. Нельзя без волнения читать рассказ о том, как Магеллан, этот железный человек, холодный, расчетливый, замкнутый и нелюдимый, заплакал горячими слезами радости, когда проход был, наконец, открыт, ибо «он первый и единственный осуществил то, о чем до него мечтали тысячи людей: он нашел путь в другое, неведомое море».

Высокого мастерства достигает Стефан Цвейг и в географических описаниях. Есть какой-то особенный секрет художника в том искусстве, с каким он воссоздает перед нашими глазами давно ушедшее прошлое — быт португальских моряков, торговлю пряностями, пестрый и многоцветный мир экзотического Востока. Морские пейзажи Цвейга полны жизни и своеобразия, а мрачные картины Магелланова пролива, где в зловещей тишине между черными берегами и покрытыми снегом вершинами скользят четыре корабля, впервые проникшие в этот призрачный мир, принадлежат к ярчайшим страницам географической литературы.

«Подвиг Магеллана» — это плод не только художественного творчества, но кропотливого исследовательского труда историка и географа.

* * *

В той части света, куда когда-то, презрев голод и бури, пришли Магеллан и его мужественные спутники, ныне занялась заря новой жизни. Позорная система колониализма приходит к концу. Борясь за лучшую, свободную жизнь для своих народов, обрели, наконец, государственную независимость Индия, Индонезия, Бирма.

Освобожденное человечество не забудет Магеллана, хотя по стопам первооткрывателя двинулись в свой кровавый путь не люди подвига, а хищники и лицемеры. В летописи великих географических открытий, оказавших могучее воздействие на весь ход мировой истории, навсегда записаны имя и дело Фернандо Магеллана, которому суждено было первому совершить кругосветное путешествие и открыть западный путь в Индию.

Вот почему талантливая повесть С. Цвейга о Фернандо Магеллане представляет ценность и интерес для самых широких кругов советских читателей, в особенности для молодежи.

librebook.me

Читать книгу Фернандо Магеллан. Книга 1 Игоря Ноздрина : онлайн чтение

Глава IIIПисьмо к другу

Капитан подарил старику пару мораведи, вышел на улицу Осеннее солнце золотистым блеском ослепило глаза. Ветер с гавани принес знакомые запахи, крики работников. Магеллана потянуло туда, где на коротких мелких волнах покачивались парусники, пахло дегтем, смолеными бочками, где цветастыми драконами извивались на мачтах длинные флаги, указывавшие силу и направление ветра, где всегда шумно и многолюдно. Придерживая меч правой рукой – после ранения он носил его с этой стороны, чтобы ножны не ударяли по искалеченному нерву, – а левой опершись на Энрике, Фернандо спустился на пристань.

Вдоль деревянного причала, сколоченного из толстых дубовых плах, настеленных на вбитые в дно залива еловые бревна, стояли на привязи мелкие суда, рыбачьи баркасы, шлюпки с каравелл и галионов. Поодаль на тугих пеньковых канатах, как павлины на шелковых шнурках, притихли корабли. Между ними и берегом шныряли лодки. Они выгружали на пристани тюки с пряностями, плетеные корзины с фруктами, кокосовые орехи, перламутровые раковины, кованые сундуки с искристым жемчугом, аккуратно распиленные бруски черного и красного дерева, восточную булатную сталь, модные немецкие рифленые доспехи из Нюрнберга и Аугсбурга, венецианское молочное стекло, римский хрусталь, византийскую майолику, французские ковры, персидские ткани, пушистых турецких котов в деревянных клетках, английских собак с кожаными шапками на мордах и массу других диковинок. Праздные зеваки собирались на берегу поглазеть на заморские товары.

Представители торговых домов заключали на пристани сделки, шумно торговались, размахивали руками, клялись, призывали в свидетели покровителей дельцов – святого Георгия с языческим Меркурием, – считали деньги, проверяли на зуб. Под навесами расположились квадратные резные столики менял, с десятками потаенных ящиков. Здесь взвешивались и разменивались любые монеты, скупались краденые драгоценности, предоставлялись ссуды для покрытия расходов. Крупные капиталы хранились в конторах-лавчонках за немецкими и швейцарскими замками. Полученные деньги полагалось вернуть в двойном размере. На них снаряжались суда и флотилии. Подписывая телячий пергамент или толстую китайскую бумагу капитаны ставили на карту собственную жизнь.

Гремело железо, скрипели повозки, хлопали на ветру поднимавшиеся паруса. Лотошники разносили жареную рыбу, душистый ароматный хлеб, дешевое вино. Шуршали ленты в коробках, жаром горели поддельные украшения. Бродячие монахи звенели в колокольчики, трясли жестяными кружками, выпрашивали пожертвования на восстановление храмов, приюты бездомных, богоугодные дела, способствующее переселению душ грешников в райские кущи, похожие на сказочные индийские леса. Торговали иконами, крестами, восковыми свечами, пахнущими краской молитвенниками, пучками травы с Голгофы, флакончиками со слезами святой Екатерины или иорданской воды, в которой Иоанн Предтеча крестил Иисуса, – все целебное, чудотворное, разрешенное Церковью. Если сеньор сомневается в святости товара, у аптекаря в глиняных и фаянсовых баночках есть изгоняющие простуду мази, приготовленные на собачьем и медвежьем сале в далекой Норвегии, или настоянный на травах эликсир молодости для натирания женского тела и принятия внутрь. В стороне лежит особый порошок, помощник любовному недугу, после которого молодуха забывает о седой голове старика, хотя тут лучше помогают деньги.

На пристани можно сбежать с корабля, наняться на другое судно, сулящее больше выгод, отплывающее на юг, а не в заснеженные страны. В расположенных вдоль гавани лавках и складах есть все, что пожелает душа моряка: от тупорылых башмаков, сменивших узкую французскую обувь, до крепчайших толедских ножей с травленными кислотой узорами, с голыми грудастыми нимфами и сиренами. Здесь можно заказать костюм, и через два дня он будет готов, с прорезной курткой и такими же штанами, еще год назад не известными в Португалии. Починить латы, заменить потертые ремешки, вырезать полученный герб за открытие земель, истребление арабов в Африке, уничтожение пиратского флота или просто за переданные в дар королю сокровища. Здесь можно поставить пушки на рыбачий баркас, ведь он ничем не отличается от кораблей Колумба, отправиться в тропики за слоновой костью. Каждый день десятки судов с новыми завоевателями, торговцами, миссионерами отплывают в неведомые дали.

– Посторонитесь, сеньор! – закричал возница с высокой телеги, размахивая кнутом над спиной коренастой лошади. – Этих красавиц ждут на «Святом Иакове», – кивнул он на прикрученные веревками к брускам-подставам бронзовые шестифунтовые пушки.

Заскрежетали обитые железом колеса, повернулись толстые спицы – повозка тяжело въехала на дубовую пристань.

– Рафаэль, продай парочку! – попросили с облепленного рыбьей шелухой баркаса. – Взамен привезем чернокожих девок!

– Зачем ему негра? – усмехнулся парень. – У него жена страшнее дьявола. Народит нехристей – сам почернеет.

– Купите обезьянку– предложил Магеллану загорелый моряк в красной куртке с зелеными рукавами, синих потертых штанах. – Она кланяется, ест ложкой, строит гримасы, ругается с собаками, показывает султана, когда паши просят деньги.

Он опустил на землю рыжую тварь в черной испанской болеро и цветастых шароварах. Она оскалила зубы, сморщила свирепую рожицу, запрыгала на месте, зашлепала по заду лапой. Толпа захохотала.

– Обезьянка умеет искать золото в южных странах и фрукты, – не унимался торговец. – На островах она послужит вам лучше собаки.

Фернандо не слушал парня. Придерживая болтавшийся у пояса на серебряной цепочке расшитый замшевый кошелек, чтобы не исчез в суматохе, он шел на край мола, где высились мачты двухпалубного галиона.

Визжали в клетках свиньи, кудахтали куры, кричали гуси и утки, аппетитно чернели копченые колбасы с окороками, булькало в бочках вино, стучали молотки и топоры. Ругались на палубах матросы, с помощью канатов и реев опускавшие провиант в трюм. Женщины с пирса дразнили мужчин, выставляли напоказ прелести: задирали юбки и поправляли подвязки на чулках, нагибались к волне, чтобы натертые мускусной водой евины яблоки вываливались из корсажей. Ах, какая красота в десяти шагах! Да надо работать, спешить, иначе крупный косяк рыбы достанется французам, солнце скроется за тучами, буря запрет гавань, и не успеешь до штормов зайти на Канарские острова, спуститься к тропикам. Все торопятся: одни – продать, другие – купить, третьи – выгрузить и загрузить скоропортящиеся продукты, четвертые – послать привет друзьям.

У «Сант-Яго» (Святого Иакова) королевские чиновники наблюдали за погрузкой мортир. Сюда не пускали зевак, стражники расталкивали алебардами народ, отгоняли от бочек с порохом. Сорокапушечный галион лениво покачивался на волнах. Матросы чистили трюмы, вываливали за борт остатки съестных припасов, латали паруса, плели канаты. Канониры натирали золой орудия, подтягивали на лафетах стальные обручи. Плотники тесали шестиметровые весла, обильно натирали бурым салом уключины, заменяли потрескавшиеся штыри, между которыми на толстых кожаных прокладках перемещались длинные жерди.

Свесившись с бушприта в узловатом гамаке, богомаз на носу судна золотил желтой охрой фигуру святого. Ветерок и волны болтали художника, краска капала в воду, ему на костюм. Он сквернословил, цеплялся за покрытые белилами латы святого. Матросы потешались над ним. Видать, наняли на работу новичка.

– Не лапай его за грудь! – кричали с реи парни, крепившие фок на мачту. – Причастит тебя копьем по башке!

Фернандо с трудом протиснулся сквозь плотную толпу солдат, подошел к перекинутым с причала на борт галиона сходням. Четверо работников на сосновых палках, как на носилках, волокли шестифунтовую красавицу Рафаэля, а сам он около повозки горячо спорил с седым мужчиной.

– Что вам угодно? – властно окликнул тот Магеллана.

– Хочу видеть капитана корабля.

– Сеньор с утра ушел в Тезорариум сдать отчет и получить карты. Я кормчий этого судна, меня зовут Афонсу де Лангаш. С кем имею честь говорить?

– Фернандо де Магеллан – офицер королевского флота.

– Простите, не слыхал, – задумался кормчий. – Вы знакомы с сеньором Бриту?

– Нет. Я хотел узнать, куда отправляется «Сант-Яго»?

– В Малаккский пролив для охраны от испанцев Молуккских островов.

– Разве Папа позволили кастильцам плавать восточным путем через Индийский океан, или король открыл наши порты?

– Нет, но опасаются, что на западном побережье нового материка Нуньес де Бальбоа построит суда и поплывет за солнцем к островам Пряностей. Вы слышали о нем?

– Немного.

– Он поднял в Панаме мятеж, сместил губернатора, не дал высадиться на берег представителю короля Никуесе. На обратном пути в Испанию тот утонул, а Бальбоа приговорили к смерти. Пока двадцать кораблей Педрариаса (Педро Ариаса Давильи) плыли в Панаму, Нуньес с кучкой бандитов пересек материк и открыл Южное море. Сейчас готовится пойти дальше.

– Неужели можно на голом берегу построить корабли? – удивился Фернандо. – Наверное, они сколотили лодки?

– Эти висельники погрузили снаряжение на индейцев и перегнали рабов через перешеек. Часть краснокожих сдохла, выжившие собрали две настоящие каравеллы и оснастили пушками. Бальбоа знает путь в Офир, где золото лежит на поверхности земли. Там оно ценится дешевле любого металла! Король Мануэл не желает рисковать, поэтому укрепляет южные крепости. Бальбоа не остановится на полпути!

– Вы можете передать письмо бывшему капитану Королевского флота Франсишку Серрану? – спросил Магеллан. – Надо доставить послание в Малакку, а там перешлют его на Амбон.

– Мы возьмем письмо с собой, – согласился кормчий. – Кто этот Серран и почему живет на острове?

– Это длинная история. Капитан потерпел кораблекрушение в архипелаге и поэтому больше не хочет выходить в море. Все же я надеюсь увидеть его в Португалии, либо посетить Амбон. В молодости мы вместе сражались с туземцами.

– Вы плавали в южных морях? – оживился офицер.

– Я хорошо знаю те земли, собираюсь в ближайшее время отправиться в Малакку.

– Тогда, тем более, мы обязательно исполним вашу просьбу.

– Завтра мой слуга, – Магеллан кивнул на Энрике, – принесет пакет. Да поможет вам Бог!

Они простились. В люке пушечного порта нижнего яруса блеснула знакомая шестифунтовка. Старую раздувшуюся пушку снесли в повозку Рафаэля. Через неделю она вернется из мастерской перелитым фальконетом или воскреснет мощным орудием. Крестьяне пригнали десяток упиравшихся у трапа баранов. Матросы хватали животных за ноги, взваливали на плечи, тащили в трюм, где в загоне постелили солому.

Чиновники придирчиво разглядывали товары, делали записи в расходных книгах, считали деньги. А разве можно невнимательно относится к своим обязанностям? Казначей и счетовод поплывут в составе команды к проклятому мысу Доброй Надежды, поднимутся на север, будут держать путь на восток по душному Индийскому океану, где многодневные штили сводят с ума. Конечно, в результате выгодного соглашения или занижения цены, дукаты прилипают к рукам, да разве это деньги, по сравнению с теми, что получат офицеры из казны и после продажи собственных товаров!

Война и торговля мирно уживались на неповоротливом галионе.

* * *

Заунывный звук колокола церкви Святого Креста в Верхнем городе сзывал прихожан на вечернюю службу. Магеллан вернулся на квартиру, два месяца служившую ему домом. Это был выходивший фасадом на улочку старенький кирпичный особнячок с тремя решетчатыми окнами и кованой дверью в прихожую. Узкая лесенка с точеными перильцами вела на второй этаж, где в полутемном коридоре чернели три двери. Средняя из них запирала комнату Фернандо. С обеих сторон к ней примыкали маленькие помещения с высокими окнами. В первом, по проходу разместился Энрике, во втором – хозяин дома, одинокий лекарь-старичок, потерявший родных в нашествие чумы.

На первом этаже в гостиной вдоль стен стояли резные шкафы с массой ящиков, дверок, перегородок. В них хранились порошки, мази, сушеные травы, минералы, настойки, хирургические инструменты, атласы, книги по медицине. Комната служила хозяину лавкой снадобий и кабинетом, где за ширмой с алыми розами и зелено-голубыми драконами он осматривал посетителей, а также – классом для бесед с учениками. Из прихожей одна дверь вела в кухню, вторая – в чулан с неглубоким погребом.

Энрике легко вбежал на три ступени каменного крыльца, пнул ногой в медную пластину двери. Отворил хозяин, экономка стряпала на кухне. Он поклонился капитану, поинтересовался здоровьем, помог войти. Трое юношей в темных скромных камзолах с толстыми тетрадями в руках сидели в низких креслах, обитых потертой черной кожей. Гости встали. Капитан мельком взглянул на них, кивнул и с помощью Энрике стал подниматься по лестнице. Он не любил показывать свою болезнь. Зная это, хозяин продолжил диктовать:

«Гвоздичное дерево на Молуккских островах достигает в вышину двадцати метров. Сухие бутоны используют от зубной боли и для улучшения дыхания. Концевые соцветия с нераспустившимися цветами сушат на солнце, пока они не потемнеют. Гвоздика содержит улетучивающиеся при длительном хранении ароматные вещества. При покупке лекарства опустите пару бутончиков в бокал с водой. Если они плавают горизонтально, не тонут и не встают вертикально, то семена утратили жизненную энергию, чудодейственное вещество исчезло. Такую гвоздику отправьте на кухню, она улучшит пищеварение.

По утверждениям Диоскорида и Плиния, малабарский кардамон обладает огромной лечебной силой, помогает от всех болезней. Древние греки и римляне часто пользовались кардамоном. Это покрытое листьями растение поднимается на три метра, размножается семенами и корнем. На стеблях вырастают трехкамерные коробочки, которые сушат на солнце и чуть-чуть поджаривают. Перед употреблением коробочки вскрывают, семена размалывают. Лучше употреблять лекарство по-мавритански – с черным кофе. Ежели пациент не выносит напитка, добавьте в качестве приправы к блюдам».

«Все знает, а ногу вылечить не может», – подумал Магеллан.

Грустные удары колокола усиливали вновь проснувшуюся пульсирующую боль. Капитан захлопнул окно, расстегнул серебряную пряжку на ремне, бросил меч на стол. Повалился на кровать, взглянул на деревянную балку, делившую комнату надвое. С обеих сторон к ней крепились крытые лаком доски. Взгляд расплылся, потолок показался корабельной обшивкой, закачался над головой.

Дверь без стука открылась, вошел хозяин.

– Сеньору капитану плохо? – спросил маленький сутулый старичок с тонкими вздутыми в суставах пальцами.

– Ноет, – пожаловался Фернандо. – Из-за ноги не пошел на мессу, завтра соглядатаи донесут инквизиции.

– С Божьей помощью станет легче, – приободрил врач.

– Господь не занимается мелочами. Я надеюсь на вас, дон Педро.

Фернандо приподнялся на локте, попытался растереть колено. Лекарь опередил его, ощупал сустав, слегка придавил чашечку, помассировал икру.

– Опухоли нет, горячка прошла, – заключил старик, убирая с лица редкие седые волосы, обнажившие выпуклый лоб, впалые виски с пульсирующей жилкой, крючковатый нос, острые скулы. – Сделаем припарку – к ужину поднимитесь на ноги!

– Я слышу это каждый вечер, – усомнился Магеллан, – а нога при ходьбе болит.

– Раньше вы не вставали с постели, передвигались по дому с костылем, теперь спускаетесь в порт, – с улыбкой возразил дон Педро. – Сегодня ученики видели вас на пристани. Хотите выйти в море?

– Да.

– Напрасно. Зиму нужно провести на берегу.

– Чтобы вы делали на мне опыты, – подхватил капитан. – Прекрасная затея! Вы должны платить мне деньги за эксперименты, а не я вам за постой. Вчера вы заворачивали ногу в лопух, позавчера прижигали крапивой, три дня назад натирали зеленой кашей. Вы верите в целебность трав?

– Все травы полезны, – спокойно произнес старик, – надо уметь пользоваться ими. – Корень одуванчика возбуждает аппетит, способствует выделению желудочного сока. Укроп облегчает кашель.

– А зачем привязывали драгоценные камни?

– Проверял трактат Бируни «Книга сводок для познания драгоценностей». Пять веков назад он исследовал более полусотни минералов, собрал старинные предания и рецепты.

– Вы сомневались в мудрости ученого?

– С годами в текст могли попасть неточности.

– Что писал Бируни?

– Рубин очищает кровь. Я привязывал перстень к опухоли, чтобы она не пошла выше по ноге. Горный хрусталь – лед нетающих вершин – удаляет жар. Бирюза… – он немного смутился. – Бирюзою проверял ваше здоровье.

– Как?

– Если бы она потускнела, вы бы умерли.

– А она?

– Не изменилась, – сообщил довольный дон Педро.

– Значит, выздоровлением я обязан бирюзе? – усмехнулся Магеллан.

– Благодарите Господа и заступницу Деву Марию.

Лекарь перекрестился на висевшее в изголовье кровати черное распятие.

– Оставьте, – отмахнулся Фернандо. – Лучше бы они думали обо мне в сражениях с неверными. И потом, вы не верите им!

– Я? – испугался старик.

– А что вы делаете по ночам на кухне? Перегоняете ртуть в золото или варите эликсир молодости? Чем это вы гремите, не костями ли праведников? Что за мазь мумий вам доставили из Африки?

– Я, растерялся лекарь, – готовил отвары.

Его зрачки стремительно забегали, на лице появилось жалкое выражение.

– Не волнуйтесь. Я ничего не скажу на исповеди и буду благодарен вам, если вылечите ногу хоть дохлой кошкой! Ведь у вас с Господом особые отношения, не правда ли?

– Да, да… Я принесу примочку, – заторопился дон Педро.

* * *

После ужина Фернандо велел Энрике вынуть из сундука походную чернильницу, гусиные перья, желтоватый свиток толстой бумаги. Раб придвинул стол к окну, в котором виднелись стены и крыши соседних домов с крохотным кусочком голубого вечернего неба. Поглаживая рукой теплую повязку с приторным резковатым запахом, хозяин принялся за работу.

«Дорогой друг и брат, Франсишко! – писал он крупными четкими буквами без завитушек и украшений. – Пользуясь оказией, высылаю вещи и письмо.

С тех пор, как мы отправились в южные моря, жизнь в Лиссабоне сильно изменилась. Белемская гавань выросла в пять раз, заняла пристанью весь берег. Вместо старой церкви, где нас провожали с господином вице-королем в Индию, строится огромный собор, вокруг которого заложили монастырь. Чтобы суда безопасно входили ночью на рейд, воздвигли каменную башню с маяком. Вдоль причалов на берегу выросли склады, лавки, мастерские. В гавани на стапелях закладывают остовы кораблей до шестидесяти пушек и за восемь месяцев спускают на воду. В год строят три десятка разных судов.

От избытка товаров цены на пряности упали на четверть. Каждый месяц, а то и чаще, приходит корабль с островов. Отчеты капитанов хранят в Тезорариуме, куда пускают только командиров экспедиции.

Король выслушал меня благосклонно, ответа не дал, позволил пользоваться секретным архивом. Это обнадеживает меня. Надеюсь приплыть к тебе, если не через Португалию, то иным путем. – Фернандо задумался, погрыз кончик пера, выплюнул сор на пол, жирно подчеркнул последнюю фразу, чтобы Серран лучше понял тайный смысл „иного пути". – Попытки кастильцев найти дорогу к островам Пряностей ускорят продвижение нашего дела. Я просил для него три каравеллы.

На верфях строят суда с малым развалом бортов и несколькими палубами. Я полагаю, на волне они менее остойчивы и не так безопасны, как прежние. Корабли называют „галиотами", наверное, потому, что происходят от галлов. Из Германии и Нидерландов привозят стальные пушки, не уступающие прочностью бронзовым кулевринам. Капитаны боятся брать их, орудия крепят на стенах.

Из Италии приезжают ученые мужи, учат народ мудрости, ссылаются на латинян и Евангелие. Папа приказал украсить Ватикан голыми языческими образами. Я этому не верю. Король позволил рисовать в церквах обнаженные руки и ноги до колен. В лавках продают срамные картины. Вместо серенад по ночам играют на дудках, виолах, трубах, танцуют сарабанду и куранту, стоя в два ряда друг против друга. Мечи льют тоньше и длиннее.

Крестьяне уходят из деревень, записываются в матросы, отчего хлеб дорожает. Бродяги кормятся на берегу, пока не попадут на рыбацкие суда. Прочих ловят, ссылают в мастерские, обучают ремеслам. После определенного срока людям возвращают свободу. В стране открыто торгуют рабами, в знатных домах появились красные и черные слуги. Иногда их крестят, дают христианские имена, что и я сделал с Энрике.

Пенсию тебе не дали за самовольный уход со службы. Желаю здравствовать! Фернандо де Магеллан».

Высохли последние строки, потемнело небо за окном, а он сидел, слегка поглаживая больную ногу, смотрел на ветвистые раковины, тускло поблескивающие розовым перламутром; на побуревшие в сумраке красные кораллы, украшавшие рукоять меча; на крест с оживавшим по ночам обнаженным Христом, чью боль в ноге от гвоздя он ощущал в жару.

Вынужденный бездействовать, Магеллан одинокими вечерами запирался в комнате, ложился на кровать, глядел в потолок. Доски начинали двигаться, скрипеть, из окна просачивался свежий воздух, мысли уносились за тысячи миль на край света, где под ногами топилась смола палуб, шумели деревья, где в маленькой хижине под пальмовыми листьями с молодой туземной женой жил единственный друг, променявший бесконечные тревоги капитана на первобытное счастье.

Фернандо мог остаться на островах, но он хочет славы и денег, много славы и много денег. Мечтает стать вице-королем открытых земель, собственных островов и архипелагов; хочет из четвертого разряда дворянства перейти в первый; быть здоровым, сильным, великим. Поэтому он здесь и не покинет дворец, пока Мануэл не примет его предложение.

iknigi.net

Читать книгу Фернандо Магеллан. Книга 1 Игоря Ноздрина : онлайн чтение

Глава XIIIПоездка в Вальядолид

Вальядолид расположен на севере Испании в области Старой Кастилии на берегу реки Дуэро, зарождающейся в сердце страны в Иберийских горах и, подобно морякам, спешащей через Португалию к Атлантическому океану Город с пятивековой историей привлек внимание восемнадцатилетнего короля, воспитанного нидерландскими гуманистами, выгодным стратегическим положением и университетом, существовавшим с 1346 года. Ветер приносил за старые стены дворца идеи итальянского Ренессанса и запах костра с площади, где на головешках корчились еретики. Поразительная смесь вольнодумия и ханжеского суеверия бродила по узким улочкам, упиралась в древние колокольни Санта-Мария Антигуа, задерживалась у новых шедевров Возрождения – церквей Сан-Пабло, Сан-Грегорио, Сант-Яго, коллегии Санта-Крус.

За фасадами каменного декора церквей, исполненными в стиле «платереско», изобилующего фигурами ангелов, святых, фантастическим орнаментом, скрывались одноэтажные и двухэтажные дома, нависавшие пристройками над грязными извилистыми дорогами.

Пройдет несколько десятилетий, и город превратится в жемчужину страны. Когда Аранда, Магеллан, Фалейра искали дом канцлера, согласившегося приютить их на время королевской аудиенции, по горным дорогам Италии возвращался в Испанию ученик Микеланджело, Алонсо Берругете. Он украсит в Вальядолиде интерьеры соборов стройными фигурами в динамичных позах, с резкими лицами великомучеников, одетыми в белые, черные, золотые цвета. Страна еще не знала станковых картин, фресок, светских сюжетов, но уже нельзя было изгнать католическим покаянием жажду перемен.

Многое поразило Магеллана в молодой столице. Книжные лавки евреев, чудом уцелевших после погромов предшествующего короля, предлагали Библии в тисненных золотом с серебряными накладками сафьяновых переплетах, печатные издания рукописных трудов латинских авторов, богословские трактаты отцов Церкви, медицинские справочники, назидательные северные гравюры, фривольные южные листы, карты, глобусы. На улицах гуляли студенты в строгих костюмах с белыми воротничками и манжетами, громко спорили о сотворении мира и кровообращении человека. Босые монахи в долгополых рясах проповедовали на папертях новое слово Божие, стремительно исчезали при появлении солдат инквизиции. Закованные в броню гвардейцы, с яркими перьями в беретах, слонялись по базару, приставали к женщинам. Испанская, немецкая, французская речь слышалась на перекрестках. Богато одетые слуги проносили в портшезах хозяев. В Вальядолиде дорого ценились лошади, итальянские ткани, арабский шелк, драгоценности, благовония. Продукты соседних деревень стоили дешево, так как не закупались в большом количестве на нужды флота. Столица морской державы очутилась далеко от Бискайского залива, Средиземного моря, Атлантического океана. Королевский двор не видел парусов, не слышал шума прибоя. Иные заботы волновали окружение Карла V.

iknigi.net

Книга Подвиг Магеллана читать онлайн Стефан Цвейг

Стефан Цвейг. Подвиг Магеллана

ОТ АВТОРА      Книги  зарождаются  из самых различных  чувств.  На создание  книги нас может  толкнуть вдохновение, чувство благодарности; в такой же мере способны разжечь духовную страсть  и досада, гнев, огорчение. Иной раз движущей силой становится  любопытство,  психологическая  потребность  в  процессе  писания уяснить  себе самому людей и события. Но  и  мотивы сомнительного  свойства: тщеславие, алчность, самолюбование -  часто,  слишком часто побуждают  нас к творчеству; поэтому автору собственно каждый  раз следовало бы отдавать себе отчет,  из  каких чувств,  в силу какого  влечения  выбрал  он  свой  сюжет. Внутренний  источник  данной  книги  мне совершенно  ясен.  Она  возникла из несколько необычного, но весьма настойчивого чувства -пристыженности.      Было это  так. В  прошлом  году мне  впервые представился  долгожданный случай  поехать   в  Южную  Америку.  Я  знал,  что  в  Бразилии  меня  ждут прекраснейшие  места  на  земле, а  в  Аргентине  -  ни с  ч±м  не сравнимое наслаждение:  встреча  с собратьями по  духу.  Уже одно  предвкушение  этого делало поездку чудесной,  а  в  дороге присоединилось все, что  только может быть приятного:  спокойное  море,  полное  отдохновение  на  быстроходном  и поместительном  судне, отрешенность  от  всех  обязательств  и  повседневных забот. Безмерно наслаждался я райскими днями этого путешествия. Но внезапно, на седьмой или восьмой день,  я поймал себя на чувстве какого-то досадливого нетерпения. Все то же синее небо, все та же синяя безмятежная гладь! Слишком долгими показались мне в эту минуту внезапного раздражения часы путешествия. В душе я уже хотел быть у цели, меня радовало, что стрелка часов каждый день неустанно стремится вперед. Ленивое,  расслабленное наслаждение ничем как-то вдруг  стало угнетать  меня.  Одни  и  те же лица все тех же  людей казались утомительными,  монотонная жизнь на  корабле  раздражала нервы именно  своим равномерно пульсирующим  спокойствием. Лишь бы вперед,  вперед, скорей,  как можно скорей! И сразу этот прекрасный, уютный, комфортабельный, быстроходный пароход стал для меня недостаточно быстрым.      Может  быть,  какая-то  секунда понадобилась  мне,  чтобы осознать свое нетерпение  и  устыдиться.  <Ведь  ты - гневно сказал  я себе  -  совершаешь чудесное путешествие  на безопаснейшем из судов,  любая роскошь,  о  которой только можно помыслить, к твоим услугам. Если вечером в твоей каюте  слишком прохладно,  тебе стоит только двумя пальцами  повернуть регулятор - и воздух нагрелся. Полуденное солнце экватора кажется тебе несносным - что же, в двух шагах  от  тебя  находится  помещение с охлаждающими  вентиляторами, а  чуть подальше - тебя уже ждет бассейн для плавания. За столом в этой роскошнейшей из гостиниц ты можешь  заказать любое блюдо, любой напиток -  все появится в мгновение  ока,  словно   принесенное  легкокрылыми  ангелами,  и  притом  в изобилии.

knijky.ru