Божественная матрица. Время, пространство и сила сознания. Матрица времени книга


Матрица времени — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 27 февраля 2018; проверки требуют 7 правок. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 27 февраля 2018; проверки требуют 7 правок. Перейти к навигации Перейти к поиску Матрица времениЖанр Режиссёр Продюсер
Before I Fall
драмадетектив
Ри Руссо-Янг
Мэттью КапланБрайан Р

ru.wikipedia.org

Читать онлайн книгу «Матрица времени» бесплатно — Страница 1

Райдо Витич

Матрица времени

Цифры и буквы ползли вниз. Вечный поток из ниоткуда в никуда.

Мои глаза привычно выхватывали интересующие, задерживая движение на долю секунды, поправляя течение.

Эта цифра замерла сама. Значит, еще думают…

Девять. Должна родиться девочка.

Интересно, как это — родиться вновь?

Что вообще чувствуют рожденные по ту сторону? И ведь чувствуют, это я знаю точно. Но что и как? Зачем они нужны — чувства? Их многообразие меня тоже интересует. Что такое — страх, боль, любовь и ненависть. Что сейчас они вкладывают в эти слова? Что они дают телу? Как на них отзывается душа?

И как это — жить? С чистого листа, слепым и обнаженным?

Мой взгляд опять выхватил девятку. Стоит. Видимо тот, кто на нее претендует, решил подождать. Еще пару мгновений и он ее потеряет. Нельзя задерживать течение, нельзя идти против него. Все взаимосвязано и должно находиться в вечном движении. Рождаться — умирать…

Как это — родиться, а потом умереть? Как они умирают? Что чувствуют перед переходом? Страх? Сожаление? Грусть? Радость? Что успевают в своей мимолетности?

Мой палец потянулся к цифре и замер — безумное решение.

Не первый раз мои пальцы тянуться к сути, но не прикасаются, в последний миг отказываясь служить глупому желанию.

Но цифра стоит, ни одного смельчака желающего занять это место.

А может…мне? Всего лишь миг и я вернусь.

Но стоит ли уходить на миг? Что можно постигнуть за такую малость?

Но можно, поэтому и стоит? Может быть, действительно, миг нужно увеличить, он слишком короток для них? Что — не так? Что им мешает успеть?

А мне?

Палец дрогнул. Взгляд устремился в нагромождение цифр и знаков уже задевающих друг друга, наезжающих и останавливающихся. Если я прикоснусь — движение возобновится, восстановится. Но подобное может возникнуть в другой цепи, в другом секторе.

За миг? Нет. Это, как шанс — дозированная закономерность. Следующая — через век. Их век. Мой — миг. Я — успеваю.

Палец дотронулся до цифры….

Урок первый

Мне нравится. Маленькие пальчики двигаются в пространстве. Маленькие ручки, маленькие ножки. Мои. И сердце, что дает им возможность двигаться. Но я-то еще знаю — это не правда. И улыбаюсь. И чувствую — как улыбаюсь. Мне тепло и уютно, но это расслабляет, умиротворяет. А розово-красные сполохи развлекают, как и глухие звуки, плавающие по ту сторону купола.

Впрочем — это не купол. По нему движется ладонь, как облако по небосводу. Я смотрю на ее силуэт и считываю мысли и поступки матери.

Ей двадцать три. Совсем юная. Красивая, но несчастливая.

А что я знаю о счастье? Том счастье, что меня ждет в новом мире? Какое оно для них? Тоже, что и для меня или другое? Другое. Повторений в чистом виде быть не может.

Все очень просто — выверено, отлажено. И никаких сюрпризов. Все новое уже запланировано, оно родится не раньше, чем умрет старое.

Мне стало скучно. Единственно знакомое чувство. Когда же я узнаю другие?

И это состояние тела, совершенно идентично нормальному состоянию души.

Может быть — открытия впереди?

А-а! Вот это мне уже не нравится. Больно! Боль? Значит она такая?

Токи материнской ненависти, ярости и страха, сгустки злобных флюидов, пронизывающие мое тело, отравляющие кровь. Что она делает? Неужели она не понимает, что мне больно?! А если дать ей знать? Вот так — толчок в купол, еще один, и пальцами по тонкой связующей. Нет, не по той толстой, свитой из множества смертной плоти, по другой, светящейся пуповине энергетической связи. Она уже есть, потому что есть я. И пусть мать поймет, что может потерять меня. Пусть почувствует, что чувствую я. Мне не нужен страх, мне не нравиться боль.

Бунт?

Да, бунт! Наравне. Как ровня. Ведь я уже есть!

Она все время волнуется. Масса совершенно необоснованных страхов витают вокруг и беспокоят меня, будят. А мне хочется спать. Я дергаю ее за пуповину, чтоб она перестала меня тревожить, но она неимоверно глупа и в ответ беспокоится еще больше. Мое пространство заполняет вещество с горьким неприятным вкусом и запахом. Но перед этим лоно чувствует боль, ее лоно мою боль, что дарит мне она. Мы едины уже и в этом, еще едины — неужели неясно?

А может быть, ей нравятся неприятности? Если — нет, то тогда зачем она доставляет себе боль? И мне.

И стоило приходить, чтобы это узнать?…

Меня опять разбудили, но на этот раз — не зря. Я вижу веселые шарики света — это радость. Она пронизывает меня, рисует по куполу яркими красками. Да, ради этого можно было прийти. Это мне нравится. И рука матери. Я тянусь к ней, чтоб сказать «спасибо». Вот и я. Да вот же! Повеселимся? У тебя голос, как ручей, как журчащий смеющийся ручей. Ты мне нравишься. Пожалуй, я не прочь назвать тебя — мама.

Ма-ама-а…

Я — девочка. Ты знаешь, что я девочка?

Миша? А это девочкино имя?

Аглая?

Какая жуть! Не хочу быть Аглая. Это не мое имя, оно меня раздражает!

Таня? Нет. Это тоже не мое.

Севостьян? Алексей?… Кристина?!!….

А что, больше имен нет? Алексей…Алексей…Я подумаю. Кстати, что ты сегодня ела? Мало, я хочу еще. Именно с этим вкусом.

Ах, он не хочет девочку? Ему нужен мальчик? Пусть сам и рожает! А я девочка. Девочка! Тебе тоже не нравится? Почему? Чем девочка хуже мальчика? Неужели тебе не все равно, ведь я твой ребенок! Не все равно…

Это обидно. И больно. Появляются хлопья горечи, мне неуютно, мне неприятно. Я — обиделась!

Не хочешь девочку, да? А в чем разница? Чем мальчик лучше? Ты не справедлива. Я не хочу с тобой разговаривать! И слышать тебя не хочу! И что за гадость ты опять съела? Неужели тебе не ясно — я это не люблю! Не хочу!

Бунт!

Молчаливая забастовка!

Ты мне не мама. Лучше не рождаться. Или родиться у другой, у той, что не поменяет меня на мифического мальчишку. Зачем он нужен? Ведь я уже есть. Я! Здесь! Эй! Ты не слышишь?

Ну и ладно, я тоже тебя не слышу. Сплю. Попробуй разбуди.

Ага, значит, ты все-таки боишься меня потерять!

Только зачем будить таким образом?! Мне не нравится вкус этих веществ. Это лекарство? А просто поговорить нельзя? Извиниться? Погладить? Да вот она я, вот! Живая! Оставьте меня в покое! Кхе-ухе, фу…Что это? Ненавижу лекарства! Ненавижу!…Мне начинает это надоедать. Покой-то будет?

Нет, еще раз и я устрою уже не бунт, а революцию!

И перестань называть меня Севостьян! Я — девочка! Де-воч-ка!!

Кажется, я начинаю ненавидеть мальчиков. И папу. Фу! Папа….

Убери свои руки! Они мне не нравятся. Ты нам не нужен, так же как и мы тебе. Иди. Уходи. Ты — лжец. Тебе не нужен ребенок. И неважно мальчик это или девочка. Он тебе не нужен в принципе. Вообще. У тебя таких, как я, впереди…

Ладно, я потом с тобой разберусь. Подожди еще немного. Думаешь, забуду? Не надейся…

Ах, как хорошо. Но тесно. Очень тесно.

Но я же не просила, не прошу. Зачем туда? Эй, остановитесь! Я не хочу!

Куда? Что вы делаете? Что за хамство? Мама помоги! Мама!!

Это и есть таинство рождения? Какая ерунда! Боль от края и до края. Слепящая, давящая, возмущающая само естество. Холод, какофония звуков, страх и непонимание. Шок. Именно он и стирает все знания. Заставляет душу трепетать и прятаться как можно тщательнее. И сознание быстро занимает очищенное пространство, теснит подсознание. А душа молчит. Ей нечего сказать, еще некому. Она ждет. И меняется местами с телом. Теперь она в анабиозе.

Интересно.

Да, интерес также превалирует над известным. Появляются ощущения, потом чувства и это занимает, поглощает своей необычностью. Ведь я совсем не помню, чтобы что-то касалось меня. Я не знаю, не помню подобного возмутительного отношения ко мне. Бесцеремонности в действиях. За меня решают, за меня делают и не спрашивают. Им нет дела до моих мыслей, знаний, желаний. Они чувствуют себя Богами. Себя! Я для них всего лишь пищащий комок, решивший высказать свое мнение, но еще не умеющий это делать, не знающий, как достучаться до разума оппонента.

Я для них как игрушка — порой забавная, порой обременительная. Обременяющая.

И бездушная. Об этой части моей анатомии никто не беспокоится. Ее словно нет.

Странно…

И нет слез умиления, восторженных аплодисментов, естественной радости оттого, что в этот мир явился еще один человек.

Ну, пришел и пришел…Следующий!

Н-да, поучительно. Начало многообещающее.

Меня куда-то понесли. Пуповина, по-прежнему связывающая меня с матерью, но невидимая чужому глазу, натянулась, задребезжала, тревожа меня. Я возмущенно закричала, требуя вернуть ее в исходное положение, а меня, соответственно — матери.

Но меня не слушали, хоть и слышали. И проигнорировали с завидным равнодушием.

Я закричала еще сильней и чуть посинела от натуги, и заснула от усталости, пережитых волнений и того чудного вещества, что предложили мне вместе с молоком. Чужим молоком, в котором не было и капли маминого.

Жестоко и естественно.

Вот он, первый шаг в чужой мир. Еще не понимающий кого он приютил. Еще не замечающий меня, как, по сути, и не замеченный мной. Я еще только знакомилась с ним. Он же еще только думает — а стоит ли знакомиться со мной?

Игра, длинною в человеческую жизнь, началась. Первый вздох, разорвавший болью мои легкие и вырвавшийся диким криком, заменил гонг. Вперед. Теперь, только вперед.

Правила мне были известны приблизительно. Законы непонятны. Ставки банальны и низменны. Цель — неоправданна.

Но любопытство превалировало над логикой и предостережениями души, и толкало на подвиги.

Вскоре больничные запахи, от которых я задыхалась, исчезли, растаяли без остатка, словно их и не было. Молоко больше не имело противный привкус смеси разных эмоции и синтетики лекарственных средств. Руки больше не были грубы, они были ласковы и осторожны.

Мама. Она положила меня на согнутую руку у груди, как в уютное гнездышко и улыбнулась:

— Вот и твой дом.

Я попыталась ответить той же ласковой улыбкой, но губы еще не умели изгибаться, они лишь кривились. Как правило, в требовательном крике. Странно, что этому они научились в первую очередь. Ладно, будем учиться и другому. Я вздохнула и напряглась. По лицу пробежала судорога. Все. Улыбка так и осталась недоступной. Но я твердо решила тренироваться и преуспела буквально через неделю. Мам всплеснула руками, восхитившись:

— Она улыбается.

Я напыжилась. И познакомилась с новым чувством — гордостью. Мне понравилось. Я пустила слюнку и, дрыгнув ножкой, радостно объявила:

— Агу.

— Сережа! Она агукает! Иди посмотри, слышишь, Сережа?! Твоя дочь агукает и улыбается!

Мужчина натянуто улыбнулся в ответ и навис надо мной. Наши взгляды встретились, и я четко поняла, что он не нужен мне в принципе, как и я ему, в частности. Уже. Все что он мог — сделал. За тем он и явился в мир, чтоб зачать меня, дать свою кровь — чистую, здоровую, и дальше ползти по жизни, влачить существование остаточного элемента. Его синяя с всполохами ярко красного цвета аура — раздражала, а хоботок-цупальце тянулся ко мне в поисках подпитки. Нет, я не собираюсь его питать своей энергией и терпеть, и чем быстрей он исчезнет из моей жизни, тем лучше.

Я улыбнулась ему и потянула ручки — ах, какие они у меня непослушные, неуклюжие, словно не мои. `Нужно разрабатывать их', - решила и вцепилась пальцами в его палец, сомкнула крепко — ты понял? Прощай!

Он не понял, он взял меня на руки, и я почувствовала неприятный запах грязных мыслей, чужой, почти перебродившей энергии, недовольства и нарастающего раздражения.

Нет, нам точно не ужиться вместе.

Я поднатужилась и высказала свое мнение ему на руки. Ему не понравилось. Он брезгливо скривился и поспешил избавиться от меня — молодец, понял.

Мама огорчилась и накормила меня своими претензиями к мужу, но я смолчала, лишь сжала своими пальчиками ее грудь, напоминая, что у нее есть дочь, а все остальное неважно. Подожди немножко, я научусь контролировать это непослушное тело и найду способ избавиться от ненужного в твоей, а значит и моей жизни. А пока, будем бороться, как сможем — я, а значит и ты. Начнем с тренировок легких и голосовых связок. И не вздумай укладывать меня в кроватку и ложится с этим, с позволения сказать, мужчиной, в постель! Нет, нет, это очень плохая идея! Я хочу быть с тобой — ты теплая, уютная, ты приятно пахнешь. Ты моя мама!

Нет!! — покраснела я от натуги, бунтуя всеми конечностями, колотя ими по жесткому матрасику: здесь плохо! Ты разве не видишь — здесь скопились ваши ссоры и болезни того малыша, что спал в этой кроватке до меня! Не хочу!! А-а-а!! Вон полуночница! Она ползет ко мне! Неужели ты не видишь?! Мама!!

До чего вы глупы — я же вам сказала: мне здесь плохо! А вы не поняли. Что ж, эта серая паразитка-полуночница накрыла меня тенью, подползла и легла под бок. Теперь никто не будет спать ни вы, ни я.

И я, между прочим, о том предупреждала!

Урок второй

Я добилась своего, только не поняла как. А и какая разница? Ведь теперь я сплю с мамой, вернее мама спит со мной, а папа?… Не все ли равно, где он и что — главное в комнате им даже не пахнет. Наверное, помогла та смешная старушка, что взялась отвадить полуночницу, оторвав ее от меня. Но выпроводила папу из жизни моей и мамы. Лишь последним она и занималась, искренне ненавидя моего отца. Ненависть была черной и фонила, питая своими миазмами атмосферу в комнате, и в тот момент, когда старушка сказала огненное слово, та как облако укрыла моих родителей. Я смотрела на них и улыбалась, понимая, что финал неизбежен.

За это я подыграла старушке, сделав вид, что ее пассы над моей головой возмутили эфир и вернули мне покой. Да и зачем, кому объяснять, что все проще — мы договорились с полуночницей. Она по-прежнему спит в моей кроватке и ждет нового жильца, того, кому мама отдаст ее и колыбель. Полуночнице конечно скучно — она зевает, смешно щуря глаза на кошку, что с удивлением рассматривает ее с утра до вечера.

Вот она мне нравится — умница! Видит, что живет на детском матрасике и недоумевает, почему люди этого не видят. И не пускает меня к полуночнице, а ее ко мне.

Маас любит меня, а я ее. И я точно знаю, что такое любовь — солнечная и безграничная, Пушистая. Она окутывает с ног до головы, греет, питает.

Маас ложится рядом со мной и поет песни, что я прошу — они у нее забавные. Мои руки и ноги двигаются в такт незатейливому мотиву и повторяют танец пылинок в солнечном лучике.

Мне хорошо, мне спокойно и приятно. Маас мурчит под боком: `ты смешная, ты глупая'.

`Ну и что? Знала б ты как приятно быть смешной и глупой, лежать и дрыгать ножками, глядя, как по потолку ползет солнечный зайчик. И играть с ним, и беззаботно улыбаться'.

`Глупышка, хыр-р-р, хыр-р-р'.

`А за ус'?!

`Дотянись, хыр-р-р, хыр-р-р'.

`А за хвост'?!

`А схвати'! — извернулась Маас, легла на спину, хитро щурясь. И зевнула, выказав белые острые выступы.

`Что это'?

`Зубы, глупышка'.

`Зачем? Дай посмотреть'? — попыталась открыть ей рот, разглядеть их лучше, ближе.

`Фыр-р! Укушу'!

`Ну, дай'! — сморщилась я, зажав в кулачке клок пуха Маас.

`Отцепис-с-сь'! — прикусила мне пальчик. И словно пронзила насквозь.

— А-а-а-а!! — за что?

`Я тебя предупреждала'! — лениво спрыгнула с кровати и, фыркнув на полуночницу, что тут же приподнялась, готовая обнять любого приблизившегося, пошла из комнаты, понимая, что получит нагоняй от моей мамы.

Я же кричала от очень неприятного чувства, что жгло мне палец, и токами разливалось внутри тела. И вдруг я поняла — это боль! И поняла, что чувствую ее не я, а мой палец, всего лишь — палец! Тело!

Моему удивлению не было предела. Пока я соображала, почему мне не больно, а моему телу больно и как я это чувствую, прибежала мама, и я сделала еще одно открытие — боль, средство вызвать крик, а крик, способ получить утешение, оказаться на маминых руках и слышать ее ласковый голос!

`Так вот как можно позвать тебя'! — дошло до меня, и я вцепилась в щеку мамы: а твое тело тоже чувствует боль? Ты тоже заплачешь, закричишь? А каков механизм воздействия боли на организм? Что ее аккумулирует? И кто прибежит утешать тебя? Тебя тоже возьмут на руки? Со мной?

Странно, но мама не заплакала. Она прижала мои руки своими, уложив меня у своей груди и принялась трясти. Фу, терпеть не могу, когда она так делает! Я словно падаю и взлетаю, падаю и взлетаю. От этих движений возникает отвратительное ощущение в голове и животе. Но сопротивляться бесполезно, я точно знаю — пробовала. На мой протестующий крик мама начнет меня трясти сильней, а я боюсь потерять какую-нибудь часть своего тела, оно мне все больше нравится. Нет, лучше закрыть глаза и дышать ровно, ровно, чтобы справится с маминым молоком, что идет обратно, медленно, но неотвратимо пробираясь наружу. Не выпущу! Ты уже мое! Ступай обратно!

Я закрыла глаза и подумала, засыпая: что же все-таки такое — зубы? То, чем вызывают боль или заставляют услышать голос? Они есть у меня?

Я проверила — есть!

Или нет?…

Укусила белую, гремящую штуку — она промолчала.

Я потрогала свой рот и решила сравнить с ртом Маас. Но лежа на спине ее не найдешь, а любопытство требует удовлетворения — пришлось поднатужиться и перевернуться на живот. Вот! Так лучше видно! Что это там? Ух, как интересно! Это что? Это вкусно? А если укусить?

`Эй, Маас? Это кусается? Ты где'?!

`Да тут я глупая! Упадешь'! — подбежала кошка.

`И что'?

`Больно будет'!!

— Мяу-у! Мяу-у-у!! — закричала.

`Это ты маму зовешь'? — удивилась я: `а она по нормальному не понимает'?

`По нормальному и ты скоро понимать разучишься! У них здесь все ненормально'!

— Мя-у!! — оглохли они, что ли?!

— Ма! — попыталась воспроизвести и я, повторив для закрепления — пригодится, если верить Маас. — Ма! — а ничего, даже приятно. — Ма!

— Ах, ты умница, ах, ты солнышко! — восхитилась появившаяся мама.

— Ма! — повторила я уже ей в лицо, надувшись от гордости.

— Мама, она `мама' говорит!! — закричала женщина в сторону. Я попыталась понять, кого она зовет, и увидела уже знакомую старую женщину. А-а, эта та экспериментаторша, что знает огненное слово и, пользуясь им во благо, творит зло.

`Ну, иди сюда, дай я с тобой познакомлюсь', - протянула к ней руки. Перебралась и вцепилась в отросток на лице — нос, да? Им дышат, я уже знаю. `Слушай, а ты ничего, очень даже мне нравишься. А на вкус как? А если тебя укусить'? — припала к носу, пытаясь сомкнуть на нем десна. И передумала, уткнулась в шею женщины, успокоено закрыла глаза: `надеюсь, ты не станешь меня качать? Нет, конечно, ты же понимаешь, что мне это не нравится. Ты своя, я тебя признаю. Вот, вот, лучше погладь. Да, да, по спинке'.

Мы играли в прятки. Я знала, где Маас, она знала, что я знаю, где она, но все равно лежала, лениво позевывая на солнышке, возле высокой штуки.

Я задрала голову: `ой, какая она большая! А что она означает'?

`Стол', - хихикнул домовой, почесывая свое пушистое, как у Маас брюшко. И сел свесив ножки с того самого стола.

`А далеко еще ползти'?

`Не-а, прямо, потом налево', - ответил охотно, поглядывая сверху вниз на кошку.

`Не подсказывай', - фыркнула та. Домовой раздул щеки: `ворчишь'?

Маас чихнула. Встала, дошла до меня, понюхала: `горячая ты сегодня'. И махнув хвостом, что мне никак не удавалось схватить, прошла мимо.

`Э-э, ты куда?! Я ж почти доползла! Так нечестно'! — возмутилась я. Маас даже не обернулась, ее манил запах вареной рыбы, и играть она больше не хотела. Я села и горько разревелась

`Вот зверье! Никакого уважения к мужеству ребенка'! — качнул головой домовой, спрыгивая со стола, плюхнулся рядом со мной, растопырив свои тонкие ножки: `не реви. Не реви, говорю'! И надулся, превратившись в пушистый шарик с глазами. Я смолкла и озадаченно принялась сосать палец. Домовой сдулся и толкнул погремушку. Я опять заплакала, но уже тихо, потому что не понимала причину слез.

`Ты заболела, зубы режутся', - со знанием дела заявил домовой.

`Заболела'? — я плюхнулась набок от такой новости и принялась разглядывать остроносую мордочку домового, в надежде на ней найти ответ: `что есть заболеть'?

Тот смешно повел носом: `каша готова, сейчас кормить тебя будут, а ты'…

`Буду плеваться'.

`Ага. Ты вредная'.

`Каша невкусная'.

`Ну, да, ну, да: ползунки тесные, игрушки неинтересные, Маас наглая, я ехидный. Поняла, что такое болеть'?

`Не-а', - ответила честно, потирая десна кулачком. Домовой подполз ко мне на четвереньках, заглянул в лицо, повел опять своим носиком-кнопочкой: `когда все не нравится'!

`А-а'! — попыталась схватить его за нос.

`Э, мы так не договаривались'!

`У тебя нос вкусный? Твердый'?

`У тебя зубы режутся, поэтому десна чешутся. Почеши их об зайца, а мой нос для того не пригоден', - подтолкнул резиновую игрушку.

`Зубы режутся и есть заболеть'?

`Не-а, но в твоем случае, да'.

Раздраженная его загадочными ответами и жутким дискомфортом во рту, я попыталась сунуть в рот весь кулак и хоть так успокоить зудящие десна. Кулак не проходил — интересно, почему? Я посмотрела на свою руку — она моя? Моя. И рот мой, я точно знаю. Тогда почему одно отталкивает другое? Они враги? Но ведь они мои и должны подчиняться мне, быть заодно.

`Ха, это же тело, у него есть предел, а у тебя нет', - сунул мне в руку зайца домовой. Я внимательно уставилась на игрушку — заяц? `Какой странный, и почему именно — заяц'?

`У каждого предмета и явления есть свое название'.

`Зачем'?

`Чтоб не путаться'.

По мне и так все было запутанно хуже некуда, но думать на одну тему долго я не могла — утомлялась, и потому, потеряв нить разговора, принялась грызть зайца, сама не понимая — зачем? Хотелось и все! Десна скрипели о яркую, упругую поверхность игрушки, и та попискивала. Нет, невкусно, но приятно — зуд убегает.

Домовой вздохнул и, привалившись спиной к столу, сложил свои тонкие пальчики на животе, с умилением поглядывая на меня: а вон наша-а ма-ама идет, ка-ашку несет.

Но мне было не до ремарок домового — из моих рук выскальзывал обслюнявленный заяц. Я пыталась его удержать, но не смогла и закричала возмущенная его поведением.

— Иду, иду, Кристина, девочка моя голодная, — пропела мама и, взяв меня с пола на руки, сунула в рот соску с бутылочкой. В который раз услышав `Кристина', я озадачилась и, не сопротивляясь, начала сосать кашку. Соска по вкусу напоминала зайца и успокаивала зуд в деснах, а жидкость, попадающая в рот, воспринималась всего лишь как дополнение. Я ела, не понимая что, не задумываясь о вкусе, и все думала: кто такая Кристина?

`Ты, глупая', - зевнула появившаяся Маас.

`Я'?!! — до меня дошло: это меня называют Кристина. От удивления и возмущения я выпустила соску изо рта и тут же раскричалась.

— Кыш, Машка! — прикрикнула на Маас мама, сгоняя с дивана. — Напугала ребенка.

`Ее зовут Маас!! А меня как угодно, только не Кристина'!! — зашлась я в крике. Но вместо успокоения получила соску, и вновь выплюнула ее: `Ты что не понимаешь?! Я не Кристина!! Что за ужасное имя?! Почему именно оно?!! Отстань от меня со своей соской!! И каша отвратительная! И ты гадкая'!

— Ну, ну, девочка моя… Да ты горяченькая! Мама, у Кристинки кажется температура. Где у нас градусник?!

А-а-а!! Какой градусник?! Какая температура?! Что ты суешь мне подмышку?! Он холодный!! А-а-ааа!

— Тихо, Кристиночка, тихо, успокойся маленькая моя…

Успокойся?! Ты хочешь, чтоб я успокоилась в твоих крепких объятьях с холодным бревном в теле?! И не называй меня этим жутким именем!!

— Мама, вызывай скорую!! Кристя синеет!! Мама!! У нее температура сорок!!

А-а, испугалась?!

Я устало смолкла и посмотрела на домового. Тот весь концерт просидел не шевелясь, на прежнем месте, и хитро поглядывал на меня.

`Надеюсь, я отвоевала право называться как-то иначе', - вздохнула тяжело, вопрошая его.

`Не-а', - заверил он. Я сунула кулак в рот и судорожно всхлипнула. Домовой поднялся: `Пойду, а то сейчас набегут, натопчут, запахов всяких нанесут. Не люблю суету'.

`А я? А я как же'?!

`А что ты? Сейчас горечью напоят, тело спасая. У них же одно средство на все болезни лекарство', - проворчал, удаляясь. Прошел сквозь стену.

`Предатель'!! — завопила я и сообразила, что боюсь. Так вот какой он — страх?…

Ужас! Кто придет, что-то принесет, в меня вольет!

`Не хочу!! Мама, ты же мама! Спаси меня'!! — вцепилась в цветастую тряпку на маме

— Тихо, тихо, Кристиночка…

`О, ты опять за свое?! Да не качай ты меня, итак плохо!… Не понимаешь?! И не надо'.

Тьфу…

— Дай-ка ее мне, — протянула руки бабушка.

`Вот и славно, хоть один мудрый человек появился. Спаси меня бабушка'.

— Мам, губы вытри ей, она срыгнула.

— Температура, что ты хотела? — принялась поглаживать меня по спине. `Хорошо, хорошо, продолжай'…- Зубки режутся, всего-то, а ты «скорую»…

— Мам, у нее температура сорок!

— Ну и что? Парацетамола четвертинку дай да морс из смородины сделай и пои чаще.

`Я тебя обожаю, ба'! — вздохнула я с благодарностью, приникла успокоено к ее плечу: `морс — это здорово, морс — это замечательно. С меня причитается, ба'.

— Ба!

— Ба, точно! — засмеялась старушка. — Ба, с тобой, малышка, ба тебе поможет.

Ой, как хорошо, что тебя хоть кто-то понимает. Да за это, да заради тебя, я совершу подвиг:

— Ба-ап-п…

Урок третий

`Проверим еще раз', - заявил домовой, сгоняя пылинки в один угол. Те послушно выстроились: `Это заяц, это погремушка-колокольчик, эта погремушка-мячик, так-с, а ты'?

`Пинетка'! — пискнула та.

`Бамбука пинетки'! — напомнила я ей.

`Бамбушка', - поправила Маас.

`Вот, слушай хозяйку'! — попенял домовой пылинке и отправил в строй остальных: `Те-к-с, ты гномик резиновый, ты пупс, ты соска, ты медвежонок плюшевый. Все? Негусто у тебя в хозяйстве вещей'.

`А зачем больше'? — искренне удивилась я. Мне в принципе и эти относительно нужны были. Хотя нет, медвежонок очень — он мягкий и добрый. Я обняла его, заявляя свои права на любимую игрушку, потом под ногу его положила — мой!

`Как это? Привычка у вас такая: сгребать все и побольше, побольше'.

`Зачем'?

`Ну, чего заладила — зачем? Я откуда знаю? Для уюта, поди ж ты, комфорта душевного', - почесал за ухом в раздумьях да сомненьях, и выдал: `В хозяйстве все пригодится'!

`А зачем'?

`О-о'! — развалилась на ковре Маас: `кому ты объясняешь? Вот подожди, подрастет, сама поймет'.

`Ну, да, ну, да', - закручинился домовой отчего-то.

`А ну рассказывайте без утайки'! — потребовала я, брякнув погремушкой об пол. Маас фыркнула и зевнула: стра-ашно.

`Чего над дитем смеешься'? — оскалился домовой: `Правильно деточка интересуется. Скоро ведь забудет нас'…

`А что у вас? А как у вас? А у нас плохо, плохо! Лето кончилось'! — некстати зачирикала птица под окном.

`Так еще и лето бывает?! А почему оно кончается? И какое оно? Почему я не видела, а оно уже кончилось'? — открыла я рот, глядя на синицу.

`Так холода, холода. Снег будет, снег. Голодно. Крошки есть? Дай, дай'!

`А ну кыш'! — сдул ее домовой.

`Злой, злой', - чирикнула та, улетая.

`Зачем ты ее прогнал'?

`Синицы к добру в окна не заглядывают, видела черно у нее под крыльями — знать с бедой летает, кому отдать ищет', - пояснил домовой.

`А что такое — беда'?

`Зубы резались, помнишь'?

`Ну'?

`Слюни, температура, лекарства, мать твоя без ума бегала, трясла тебя'?

`Ага'.

`А тебе и не спалось, и не елось, и не сиделось'?

`Угу'.

`Так вот то еще не беда, а репетиция'.

`У-у-у', - закатила я глаза, соображая, и погремушку в рот сунула от мозгового напряжения.

`Фыр-р', - потянулась Маас: `беда-а, когда ты рыбу стащ-щ-ми-иить не можешь. Лежит она себе, ма-анит, а ты слюной исходишь и взять не получа-аается-а, мать твоя крутится рядом. А потом ест, ест, а ты опять смо-отриш-шшь'.

1 2 3

www.litlib.net

Читать онлайн книгу Матрица времени

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Назад к карточке книги
Райдо ВитичМатрица времени

Цифры и буквы ползли вниз. Вечный поток из ниоткуда в никуда.

Мои глаза привычно выхватывали интересующие, задерживая движение на долю секунды, поправляя течение.

Эта цифра замерла сама. Значит, еще думают…

Девять. Должна родиться девочка.

Интересно, как это – родиться вновь?

Что вообще чувствуют рожденные по ту сторону? И ведь чувствуют, это я знаю точно. Но что и как? Зачем они нужны – чувства? Их многообразие меня тоже интересует. Что такое – страх, боль, любовь и ненависть. Что сейчас они вкладывают в эти слова? Что они дают телу? Как на них отзывается душа?

И как это – жить? С чистого листа, слепым и обнаженным?

Мой взгляд опять выхватил девятку. Стоит. Видимо тот, кто на нее претендует, решил подождать. Еще пару мгновений и он ее потеряет. Нельзя задерживать течение, нельзя идти против него. Все взаимосвязано и должно находиться в вечном движении. Рождаться – умирать…

Как это – родиться, а потом умереть? Как они умирают? Что чувствуют перед переходом? Страх? Сожаление? Грусть? Радость? Что успевают в своей мимолетности?

Мой палец потянулся к цифре и замер – безумное решение.

Не первый раз мои пальцы тянуться к сути, но не прикасаются, в последний миг отказываясь служить глупому желанию.

Но цифра стоит, ни одного смельчака желающего занять это место.

А может…мне? Всего лишь миг и я вернусь.

Но стоит ли уходить на миг? Что можно постигнуть за такую малость?

Но можно, поэтому и стоит? Может быть, действительно, миг нужно увеличить, он слишком короток для них? Что – не так? Что им мешает успеть?

А мне?

Палец дрогнул. Взгляд устремился в нагромождение цифр и знаков уже задевающих друг друга, наезжающих и останавливающихся. Если я прикоснусь – движение возобновится, восстановится. Но подобное может возникнуть в другой цепи, в другом секторе.

За миг? Нет. Это, как шанс – дозированная закономерность. Следующая – через век. Их век. Мой – миг. Я – успеваю.

Палец дотронулся до цифры….

Урок первый

Мне нравится. Маленькие пальчики двигаются в пространстве. Маленькие ручки, маленькие ножки. Мои. И сердце, что дает им возможность двигаться. Но я-то еще знаю – это не правда. И улыбаюсь. И чувствую – как улыбаюсь. Мне тепло и уютно, но это расслабляет, умиротворяет. А розово-красные сполохи развлекают, как и глухие звуки, плавающие по ту сторону купола.

Впрочем – это не купол. По нему движется ладонь, как облако по небосводу. Я смотрю на ее силуэт и считываю мысли и поступки матери.

Ей двадцать три. Совсем юная. Красивая, но несчастливая.

А что я знаю о счастье? Том счастье, что меня ждет в новом мире? Какое оно для них? Тоже, что и для меня или другое? Другое. Повторений в чистом виде быть не может.

Все очень просто – выверено, отлажено. И никаких сюрпризов. Все новое уже запланировано, оно родится не раньше, чем умрет старое.

Мне стало скучно. Единственно знакомое чувство. Когда же я узнаю другие?

И это состояние тела, совершенно идентично нормальному состоянию души.

Может быть – открытия впереди?

А-а! Вот это мне уже не нравится. Больно! Боль? Значит она такая?

Токи материнской ненависти, ярости и страха, сгустки злобных флюидов, пронизывающие мое тело, отравляющие кровь. Что она делает? Неужели она не понимает, что мне больно?! А если дать ей знать? Вот так – толчок в купол, еще один, и пальцами по тонкой связующей. Нет, не по той толстой, свитой из множества смертной плоти, по другой, светящейся пуповине энергетической связи. Она уже есть, потому что есть я. И пусть мать поймет, что может потерять меня. Пусть почувствует, что чувствую я. Мне не нужен страх, мне не нравиться боль.

Бунт?

Да, бунт! Наравне. Как ровня. Ведь я уже есть!

Она все время волнуется. Масса совершенно необоснованных страхов витают вокруг и беспокоят меня, будят. А мне хочется спать. Я дергаю ее за пуповину, чтоб она перестала меня тревожить, но она неимоверно глупа и в ответ беспокоится еще больше. Мое пространство заполняет вещество с горьким неприятным вкусом и запахом. Но перед этим лоно чувствует боль, ее лоно мою боль, что дарит мне она. Мы едины уже и в этом, еще едины – неужели неясно?

А может быть, ей нравятся неприятности? Если – нет, то тогда зачем она доставляет себе боль? И мне.

И стоило приходить, чтобы это узнать?…

Меня опять разбудили, но на этот раз – не зря. Я вижу веселые шарики света – это радость. Она пронизывает меня, рисует по куполу яркими красками. Да, ради этого можно было прийти. Это мне нравится. И рука матери. Я тянусь к ней, чтоб сказать «спасибо». Вот и я. Да вот же! Повеселимся? У тебя голос, как ручей, как журчащий смеющийся ручей. Ты мне нравишься. Пожалуй, я не прочь назвать тебя – мама.

Ма-ама-а…

Я – девочка. Ты знаешь, что я девочка?

Миша? А это девочкино имя?

Аглая?

Какая жуть! Не хочу быть Аглая. Это не мое имя, оно меня раздражает!

Таня? Нет. Это тоже не мое.

Севостьян? Алексей?… Кристина?!!….

А что, больше имен нет? Алексей…Алексей…Я подумаю. Кстати, что ты сегодня ела? Мало, я хочу еще. Именно с этим вкусом.

Ах, он не хочет девочку? Ему нужен мальчик? Пусть сам и рожает! А я девочка. Девочка! Тебе тоже не нравится? Почему? Чем девочка хуже мальчика? Неужели тебе не все равно, ведь я твой ребенок! Не все равно…

Это обидно. И больно. Появляются хлопья горечи, мне неуютно, мне неприятно. Я – обиделась!

Не хочешь девочку, да? А в чем разница? Чем мальчик лучше? Ты не справедлива. Я не хочу с тобой разговаривать! И слышать тебя не хочу! И что за гадость ты опять съела? Неужели тебе не ясно – я это не люблю! Не хочу!

Бунт!

Молчаливая забастовка!

Ты мне не мама. Лучше не рождаться. Или родиться у другой, у той, что не поменяет меня на мифического мальчишку. Зачем он нужен? Ведь я уже есть. Я! Здесь! Эй! Ты не слышишь?

Ну и ладно, я тоже тебя не слышу. Сплю. Попробуй разбуди.

Ага, значит, ты все-таки боишься меня потерять!

Только зачем будить таким образом?! Мне не нравится вкус этих веществ. Это лекарство? А просто поговорить нельзя? Извиниться? Погладить? Да вот она я, вот! Живая! Оставьте меня в покое! Кхе-ухе, фу…Что это? Ненавижу лекарства! Ненавижу!…Мне начинает это надоедать. Покой-то будет?

Нет, еще раз и я устрою уже не бунт, а революцию!

И перестань называть меня Севостьян! Я – девочка! Де-воч-ка!!

Кажется, я начинаю ненавидеть мальчиков. И папу. Фу! Папа….

Убери свои руки! Они мне не нравятся. Ты нам не нужен, так же как и мы тебе. Иди. Уходи. Ты – лжец. Тебе не нужен ребенок. И неважно мальчик это или девочка. Он тебе не нужен в принципе. Вообще. У тебя таких, как я, впереди…

Ладно, я потом с тобой разберусь. Подожди еще немного. Думаешь, забуду? Не надейся…

Ах, как хорошо. Но тесно. Очень тесно.

Но я же не просила, не прошу. Зачем туда? Эй, остановитесь! Я не хочу!

Куда? Что вы делаете? Что за хамство? Мама помоги! Мама!!

Это и есть таинство рождения? Какая ерунда! Боль от края и до края. Слепящая, давящая, возмущающая само естество. Холод, какофония звуков, страх и непонимание. Шок. Именно он и стирает все знания. Заставляет душу трепетать и прятаться как можно тщательнее. И сознание быстро занимает очищенное пространство, теснит подсознание. А душа молчит. Ей нечего сказать, еще некому. Она ждет. И меняется местами с телом. Теперь она в анабиозе.

Интересно.

Да, интерес также превалирует над известным. Появляются ощущения, потом чувства и это занимает, поглощает своей необычностью. Ведь я совсем не помню, чтобы что-то касалось меня. Я не знаю, не помню подобного возмутительного отношения ко мне. Бесцеремонности в действиях. За меня решают, за меня делают и не спрашивают. Им нет дела до моих мыслей, знаний, желаний. Они чувствуют себя Богами. Себя! Я для них всего лишь пищащий комок, решивший высказать свое мнение, но еще не умеющий это делать, не знающий, как достучаться до разума оппонента.

Я для них как игрушка – порой забавная, порой обременительная. Обременяющая.

И бездушная. Об этой части моей анатомии никто не беспокоится. Ее словно нет.

Странно…

И нет слез умиления, восторженных аплодисментов, естественной радости оттого, что в этот мир явился еще один человек.

Ну, пришел и пришел…Следующий!

Н-да, поучительно. Начало многообещающее.

Меня куда-то понесли. Пуповина, по-прежнему связывающая меня с матерью, но невидимая чужому глазу, натянулась, задребезжала, тревожа меня. Я возмущенно закричала, требуя вернуть ее в исходное положение, а меня, соответственно – матери.

Но меня не слушали, хоть и слышали. И проигнорировали с завидным равнодушием.

Я закричала еще сильней и чуть посинела от натуги, и заснула от усталости, пережитых волнений и того чудного вещества, что предложили мне вместе с молоком. Чужим молоком, в котором не было и капли маминого.

Жестоко и естественно.

Вот он, первый шаг в чужой мир. Еще не понимающий кого он приютил. Еще не замечающий меня, как, по сути, и не замеченный мной. Я еще только знакомилась с ним. Он же еще только думает – а стоит ли знакомиться со мной?

Игра, длинною в человеческую жизнь, началась. Первый вздох, разорвавший болью мои легкие и вырвавшийся диким криком, заменил гонг. Вперед. Теперь, только вперед.

Правила мне были известны приблизительно. Законы непонятны. Ставки банальны и низменны. Цель – неоправданна.

Но любопытство превалировало над логикой и предостережениями души, и толкало на подвиги.

Вскоре больничные запахи, от которых я задыхалась, исчезли, растаяли без остатка, словно их и не было. Молоко больше не имело противный привкус смеси разных эмоции и синтетики лекарственных средств. Руки больше не были грубы, они были ласковы и осторожны.

Мама. Она положила меня на согнутую руку у груди, как в уютное гнездышко и улыбнулась:

– Вот и твой дом.

Я попыталась ответить той же ласковой улыбкой, но губы еще не умели изгибаться, они лишь кривились. Как правило, в требовательном крике. Странно, что этому они научились в первую очередь. Ладно, будем учиться и другому. Я вздохнула и напряглась. По лицу пробежала судорога. Все. Улыбка так и осталась недоступной. Но я твердо решила тренироваться и преуспела буквально через неделю. Мам всплеснула руками, восхитившись:

– Она улыбается.

Я напыжилась. И познакомилась с новым чувством – гордостью. Мне понравилось. Я пустила слюнку и, дрыгнув ножкой, радостно объявила:

– Агу.

– Сережа! Она агукает! Иди посмотри, слышишь, Сережа?! Твоя дочь агукает и улыбается!

Мужчина натянуто улыбнулся в ответ и навис надо мной. Наши взгляды встретились, и я четко поняла, что он не нужен мне в принципе, как и я ему, в частности. Уже. Все что он мог – сделал. За тем он и явился в мир, чтоб зачать меня, дать свою кровь – чистую, здоровую, и дальше ползти по жизни, влачить существование остаточного элемента. Его синяя с всполохами ярко красного цвета аура – раздражала, а хоботок-цупальце тянулся ко мне в поисках подпитки. Нет, я не собираюсь его питать своей энергией и терпеть, и чем быстрей он исчезнет из моей жизни, тем лучше.

Я улыбнулась ему и потянула ручки – ах, какие они у меня непослушные, неуклюжие, словно не мои. `Нужно разрабатывать их', – решила и вцепилась пальцами в его палец, сомкнула крепко – ты понял? Прощай!

Он не понял, он взял меня на руки, и я почувствовала неприятный запах грязных мыслей, чужой, почти перебродившей энергии, недовольства и нарастающего раздражения.

Нет, нам точно не ужиться вместе.

Я поднатужилась и высказала свое мнение ему на руки. Ему не понравилось. Он брезгливо скривился и поспешил избавиться от меня – молодец, понял.

Мама огорчилась и накормила меня своими претензиями к мужу, но я смолчала, лишь сжала своими пальчиками ее грудь, напоминая, что у нее есть дочь, а все остальное неважно. Подожди немножко, я научусь контролировать это непослушное тело и найду способ избавиться от ненужного в твоей, а значит и моей жизни. А пока, будем бороться, как сможем – я, а значит и ты. Начнем с тренировок легких и голосовых связок. И не вздумай укладывать меня в кроватку и ложится с этим, с позволения сказать, мужчиной, в постель! Нет, нет, это очень плохая идея! Я хочу быть с тобой – ты теплая, уютная, ты приятно пахнешь. Ты моя мама!

Нет!! – покраснела я от натуги, бунтуя всеми конечностями, колотя ими по жесткому матрасику: здесь плохо! Ты разве не видишь – здесь скопились ваши ссоры и болезни того малыша, что спал в этой кроватке до меня! Не хочу!! А-а-а!! Вон полуночница! Она ползет ко мне! Неужели ты не видишь?! Мама!!

До чего вы глупы – я же вам сказала: мне здесь плохо! А вы не поняли. Что ж, эта серая паразитка-полуночница накрыла меня тенью, подползла и легла под бок. Теперь никто не будет спать ни вы, ни я.

И я, между прочим, о том предупреждала!

Урок второй

Я добилась своего, только не поняла как. А и какая разница? Ведь теперь я сплю с мамой, вернее мама спит со мной, а папа?… Не все ли равно, где он и что – главное в комнате им даже не пахнет. Наверное, помогла та смешная старушка, что взялась отвадить полуночницу, оторвав ее от меня. Но выпроводила папу из жизни моей и мамы. Лишь последним она и занималась, искренне ненавидя моего отца. Ненависть была черной и фонила, питая своими миазмами атмосферу в комнате, и в тот момент, когда старушка сказала огненное слово, та как облако укрыла моих родителей. Я смотрела на них и улыбалась, понимая, что финал неизбежен.

За это я подыграла старушке, сделав вид, что ее пассы над моей головой возмутили эфир и вернули мне покой. Да и зачем, кому объяснять, что все проще – мы договорились с полуночницей. Она по-прежнему спит в моей кроватке и ждет нового жильца, того, кому мама отдаст ее и колыбель. Полуночнице конечно скучно – она зевает, смешно щуря глаза на кошку, что с удивлением рассматривает ее с утра до вечера.

Вот она мне нравится – умница! Видит, что живет на детском матрасике и недоумевает, почему люди этого не видят. И не пускает меня к полуночнице, а ее ко мне.

Маас любит меня, а я ее. И я точно знаю, что такое любовь – солнечная и безграничная, Пушистая. Она окутывает с ног до головы, греет, питает.

Маас ложится рядом со мной и поет песни, что я прошу – они у нее забавные. Мои руки и ноги двигаются в такт незатейливому мотиву и повторяют танец пылинок в солнечном лучике.

Мне хорошо, мне спокойно и приятно. Маас мурчит под боком: `ты смешная, ты глупая'.

`Ну и что? Знала б ты как приятно быть смешной и глупой, лежать и дрыгать ножками, глядя, как по потолку ползет солнечный зайчик. И играть с ним, и беззаботно улыбаться'.

`Глупышка, хыр-р-р, хыр-р-р'.

`А за ус'?!

`Дотянись, хыр-р-р, хыр-р-р'.

`А за хвост'?!

`А схвати'! – извернулась Маас, легла на спину, хитро щурясь. И зевнула, выказав белые острые выступы.

`Что это'?

`Зубы, глупышка'.

`Зачем? Дай посмотреть'? – попыталась открыть ей рот, разглядеть их лучше, ближе.

`Фыр-р! Укушу'!

`Ну, дай'! – сморщилась я, зажав в кулачке клок пуха Маас.

`Отцепис-с-сь'! – прикусила мне пальчик. И словно пронзила насквозь.

– А-а-а-а!! – за что?

`Я тебя предупреждала'! – лениво спрыгнула с кровати и, фыркнув на полуночницу, что тут же приподнялась, готовая обнять любого приблизившегося, пошла из комнаты, понимая, что получит нагоняй от моей мамы.

Я же кричала от очень неприятного чувства, что жгло мне палец, и токами разливалось внутри тела. И вдруг я поняла – это боль! И поняла, что чувствую ее не я, а мой палец, всего лишь – палец! Тело!

Моему удивлению не было предела. Пока я соображала, почему мне не больно, а моему телу больно и как я это чувствую, прибежала мама, и я сделала еще одно открытие – боль, средство вызвать крик, а крик, способ получить утешение, оказаться на маминых руках и слышать ее ласковый голос!

`Так вот как можно позвать тебя'! – дошло до меня, и я вцепилась в щеку мамы: а твое тело тоже чувствует боль? Ты тоже заплачешь, закричишь? А каков механизм воздействия боли на организм? Что ее аккумулирует? И кто прибежит утешать тебя? Тебя тоже возьмут на руки? Со мной?

Странно, но мама не заплакала. Она прижала мои руки своими, уложив меня у своей груди и принялась трясти. Фу, терпеть не могу, когда она так делает! Я словно падаю и взлетаю, падаю и взлетаю. От этих движений возникает отвратительное ощущение в голове и животе. Но сопротивляться бесполезно, я точно знаю – пробовала. На мой протестующий крик мама начнет меня трясти сильней, а я боюсь потерять какую-нибудь часть своего тела, оно мне все больше нравится. Нет, лучше закрыть глаза и дышать ровно, ровно, чтобы справится с маминым молоком, что идет обратно, медленно, но неотвратимо пробираясь наружу. Не выпущу! Ты уже мое! Ступай обратно!

Я закрыла глаза и подумала, засыпая: что же все-таки такое – зубы? То, чем вызывают боль или заставляют услышать голос? Они есть у меня?

Я проверила – есть!

Или нет?…

Укусила белую, гремящую штуку – она промолчала.

Я потрогала свой рот и решила сравнить с ртом Маас. Но лежа на спине ее не найдешь, а любопытство требует удовлетворения – пришлось поднатужиться и перевернуться на живот. Вот! Так лучше видно! Что это там? Ух, как интересно! Это что? Это вкусно? А если укусить?

`Эй, Маас? Это кусается? Ты где'?!

`Да тут я глупая! Упадешь'! – подбежала кошка.

`И что'?

`Больно будет'!!

– Мяу-у! Мяу-у-у!! – закричала.

`Это ты маму зовешь'? – удивилась я: `а она по нормальному не понимает'?

`По нормальному и ты скоро понимать разучишься! У них здесь все ненормально'!

– Мя-у!! – оглохли они, что ли?!

– Ма! – попыталась воспроизвести и я, повторив для закрепления – пригодится, если верить Маас. – Ма! – а ничего, даже приятно. – Ма!

– Ах, ты умница, ах, ты солнышко! – восхитилась появившаяся мама.

– Ма! – повторила я уже ей в лицо, надувшись от гордости.

– Мама, она `мама' говорит!! – закричала женщина в сторону. Я попыталась понять, кого она зовет, и увидела уже знакомую старую женщину. А-а, эта та экспериментаторша, что знает огненное слово и, пользуясь им во благо, творит зло.

`Ну, иди сюда, дай я с тобой познакомлюсь', – протянула к ней руки. Перебралась и вцепилась в отросток на лице – нос, да? Им дышат, я уже знаю. `Слушай, а ты ничего, очень даже мне нравишься. А на вкус как? А если тебя укусить'? – припала к носу, пытаясь сомкнуть на нем десна. И передумала, уткнулась в шею женщины, успокоено закрыла глаза: `надеюсь, ты не станешь меня качать? Нет, конечно, ты же понимаешь, что мне это не нравится. Ты своя, я тебя признаю. Вот, вот, лучше погладь. Да, да, по спинке'.

Мы играли в прятки. Я знала, где Маас, она знала, что я знаю, где она, но все равно лежала, лениво позевывая на солнышке, возле высокой штуки.

Я задрала голову: `ой, какая она большая! А что она означает'?

`Стол', – хихикнул домовой, почесывая свое пушистое, как у Маас брюшко. И сел свесив ножки с того самого стола.

`А далеко еще ползти'?

`Не-а, прямо, потом налево', – ответил охотно, поглядывая сверху вниз на кошку.

`Не подсказывай', – фыркнула та. Домовой раздул щеки: `ворчишь'?

Маас чихнула. Встала, дошла до меня, понюхала: `горячая ты сегодня'. И махнув хвостом, что мне никак не удавалось схватить, прошла мимо.

`Э-э, ты куда?! Я ж почти доползла! Так нечестно'! – возмутилась я. Маас даже не обернулась, ее манил запах вареной рыбы, и играть она больше не хотела. Я села и горько разревелась

`Вот зверье! Никакого уважения к мужеству ребенка'! – качнул головой домовой, спрыгивая со стола, плюхнулся рядом со мной, растопырив свои тонкие ножки: `не реви. Не реви, говорю'! И надулся, превратившись в пушистый шарик с глазами. Я смолкла и озадаченно принялась сосать палец. Домовой сдулся и толкнул погремушку. Я опять заплакала, но уже тихо, потому что не понимала причину слез.

`Ты заболела, зубы режутся', – со знанием дела заявил домовой.

`Заболела'? – я плюхнулась набок от такой новости и принялась разглядывать остроносую мордочку домового, в надежде на ней найти ответ: `что есть заболеть'?

Тот смешно повел носом: `каша готова, сейчас кормить тебя будут, а ты'…

`Буду плеваться'.

`Ага. Ты вредная'.

`Каша невкусная'.

`Ну, да, ну, да: ползунки тесные, игрушки неинтересные, Маас наглая, я ехидный. Поняла, что такое болеть'?

`Не-а', – ответила честно, потирая десна кулачком. Домовой подполз ко мне на четвереньках, заглянул в лицо, повел опять своим носиком-кнопочкой: `когда все не нравится'!

`А-а'! – попыталась схватить его за нос.

`Э, мы так не договаривались'!

`У тебя нос вкусный? Твердый'?

`У тебя зубы режутся, поэтому десна чешутся. Почеши их об зайца, а мой нос для того не пригоден', – подтолкнул резиновую игрушку.

`Зубы режутся и есть заболеть'?

`Не-а, но в твоем случае, да'.

Раздраженная его загадочными ответами и жутким дискомфортом во рту, я попыталась сунуть в рот весь кулак и хоть так успокоить зудящие десна. Кулак не проходил – интересно, почему? Я посмотрела на свою руку – она моя? Моя. И рот мой, я точно знаю. Тогда почему одно отталкивает другое? Они враги? Но ведь они мои и должны подчиняться мне, быть заодно.

`Ха, это же тело, у него есть предел, а у тебя нет', – сунул мне в руку зайца домовой. Я внимательно уставилась на игрушку – заяц? `Какой странный, и почему именно – заяц'?

`У каждого предмета и явления есть свое название'.

`Зачем'?

`Чтоб не путаться'.

По мне и так все было запутанно хуже некуда, но думать на одну тему долго я не могла – утомлялась, и потому, потеряв нить разговора, принялась грызть зайца, сама не понимая – зачем? Хотелось и все! Десна скрипели о яркую, упругую поверхность игрушки, и та попискивала. Нет, невкусно, но приятно – зуд убегает.

Домовой вздохнул и, привалившись спиной к столу, сложил свои тонкие пальчики на животе, с умилением поглядывая на меня: а вон наша-а ма-ама идет, ка-ашку несет.

Но мне было не до ремарок домового – из моих рук выскальзывал обслюнявленный заяц. Я пыталась его удержать, но не смогла и закричала возмущенная его поведением.

– Иду, иду, Кристина, девочка моя голодная, – пропела мама и, взяв меня с пола на руки, сунула в рот соску с бутылочкой. В который раз услышав `Кристина', я озадачилась и, не сопротивляясь, начала сосать кашку. Соска по вкусу напоминала зайца и успокаивала зуд в деснах, а жидкость, попадающая в рот, воспринималась всего лишь как дополнение. Я ела, не понимая что, не задумываясь о вкусе, и все думала: кто такая Кристина?

`Ты, глупая', – зевнула появившаяся Маас.

`Я'?!! – до меня дошло: это меня называют Кристина. От удивления и возмущения я выпустила соску изо рта и тут же раскричалась.

– Кыш, Машка! – прикрикнула на Маас мама, сгоняя с дивана. – Напугала ребенка.

`Ее зовут Маас!! А меня как угодно, только не Кристина'!! – зашлась я в крике. Но вместо успокоения получила соску, и вновь выплюнула ее: `Ты что не понимаешь?! Я не Кристина!! Что за ужасное имя?! Почему именно оно?!! Отстань от меня со своей соской!! И каша отвратительная! И ты гадкая'!

– Ну, ну, девочка моя… Да ты горяченькая! Мама, у Кристинки кажется температура. Где у нас градусник?!

А-а-а!! Какой градусник?! Какая температура?! Что ты суешь мне подмышку?! Он холодный!! А-а-ааа!

– Тихо, Кристиночка, тихо, успокойся маленькая моя…

Успокойся?! Ты хочешь, чтоб я успокоилась в твоих крепких объятьях с холодным бревном в теле?! И не называй меня этим жутким именем!!

– Мама, вызывай скорую!! Кристя синеет!! Мама!! У нее температура сорок!!

А-а, испугалась?!

Я устало смолкла и посмотрела на домового. Тот весь концерт просидел не шевелясь, на прежнем месте, и хитро поглядывал на меня.

`Надеюсь, я отвоевала право называться как-то иначе', – вздохнула тяжело, вопрошая его.

`Не-а', – заверил он. Я сунула кулак в рот и судорожно всхлипнула. Домовой поднялся: `Пойду, а то сейчас набегут, натопчут, запахов всяких нанесут. Не люблю суету'.

`А я? А я как же'?!

`А что ты? Сейчас горечью напоят, тело спасая. У них же одно средство на все болезни лекарство', – проворчал, удаляясь. Прошел сквозь стену.

`Предатель'!! – завопила я и сообразила, что боюсь. Так вот какой он – страх?…

Ужас! Кто придет, что-то принесет, в меня вольет!

`Не хочу!! Мама, ты же мама! Спаси меня'!! – вцепилась в цветастую тряпку на маме

– Тихо, тихо, Кристиночка…

`О, ты опять за свое?! Да не качай ты меня, итак плохо!… Не понимаешь?! И не надо'.

Тьфу…

– Дай-ка ее мне, – протянула руки бабушка.

`Вот и славно, хоть один мудрый человек появился. Спаси меня бабушка'.

– Мам, губы вытри ей, она срыгнула.

– Температура, что ты хотела? – принялась поглаживать меня по спине. `Хорошо, хорошо, продолжай'…– Зубки режутся, всего-то, а ты «скорую»…

– Мам, у нее температура сорок!

– Ну и что? Парацетамола четвертинку дай да морс из смородины сделай и пои чаще.

`Я тебя обожаю, ба'! – вздохнула я с благодарностью, приникла успокоено к ее плечу: `морс – это здорово, морс – это замечательно. С меня причитается, ба'.

– Ба!

– Ба, точно! – засмеялась старушка. – Ба, с тобой, малышка, ба тебе поможет.

Ой, как хорошо, что тебя хоть кто-то понимает. Да за это, да заради тебя, я совершу подвиг:

– Ба-ап-п…

Урок третий

`Проверим еще раз', – заявил домовой, сгоняя пылинки в один угол. Те послушно выстроились: `Это заяц, это погремушка-колокольчик, эта погремушка-мячик, так-с, а ты'?

`Пинетка'! – пискнула та.

`Бамбука пинетки'! – напомнила я ей.

`Бамбушка', – поправила Маас.

`Вот, слушай хозяйку'! – попенял домовой пылинке и отправил в строй остальных: `Те-к-с, ты гномик резиновый, ты пупс, ты соска, ты медвежонок плюшевый. Все? Негусто у тебя в хозяйстве вещей'.

`А зачем больше'? – искренне удивилась я. Мне в принципе и эти относительно нужны были. Хотя нет, медвежонок очень – он мягкий и добрый. Я обняла его, заявляя свои права на любимую игрушку, потом под ногу его положила – мой!

`Как это? Привычка у вас такая: сгребать все и побольше, побольше'.

`Зачем'?

`Ну, чего заладила – зачем? Я откуда знаю? Для уюта, поди ж ты, комфорта душевного', – почесал за ухом в раздумьях да сомненьях, и выдал: `В хозяйстве все пригодится'!

`А зачем'?

`О-о'! – развалилась на ковре Маас: `кому ты объясняешь? Вот подожди, подрастет, сама поймет'.

`Ну, да, ну, да', – закручинился домовой отчего-то.

`А ну рассказывайте без утайки'! – потребовала я, брякнув погремушкой об пол. Маас фыркнула и зевнула: стра-ашно.

`Чего над дитем смеешься'? – оскалился домовой: `Правильно деточка интересуется. Скоро ведь забудет нас'…

`А что у вас? А как у вас? А у нас плохо, плохо! Лето кончилось'! – некстати зачирикала птица под окном.

`Так еще и лето бывает?! А почему оно кончается? И какое оно? Почему я не видела, а оно уже кончилось'? – открыла я рот, глядя на синицу.

`Так холода, холода. Снег будет, снег. Голодно. Крошки есть? Дай, дай'!

`А ну кыш'! – сдул ее домовой.

`Злой, злой', – чирикнула та, улетая.

`Зачем ты ее прогнал'?

`Синицы к добру в окна не заглядывают, видела черно у нее под крыльями – знать с бедой летает, кому отдать ищет', – пояснил домовой.

`А что такое – беда'?

`Зубы резались, помнишь'?

`Ну'?

`Слюни, температура, лекарства, мать твоя без ума бегала, трясла тебя'?

`Ага'.

`А тебе и не спалось, и не елось, и не сиделось'?

`Угу'.

`Так вот то еще не беда, а репетиция'.

`У-у-у', – закатила я глаза, соображая, и погремушку в рот сунула от мозгового напряжения.

`Фыр-р', – потянулась Маас: `беда-а, когда ты рыбу стащ-щ-ми-иить не можешь. Лежит она себе, ма-анит, а ты слюной исходишь и взять не получа-аается-а, мать твоя крутится рядом. А потом ест, ест, а ты опять смо-отриш-шшь'.

– У?

`Да не слушай ее, ей вечно мало. Наестся и спит, потом в коридоре нагадит, и опять есть идет. Ох, погонит тебя когда-нибудь хозяйка'.

Маас фыркнула, обидевшись, пошла вон из комнаты.

`Никакого толка от нее нет'! – заворчал домовой, глядя вслед пушистой нахалке: `ночницу пустила, полуночницу не выгнала, животик тебе не полечила, ссоры из дому не выставила – лентяйка! Самая что ни на есть, прохиндейка'!

`Поворчи', – пренебрежительно махнула хвостом кошка: `это все твоя забота, а мне старой хозяйки радикулита хватает, то и дело его гоню. А зависть соседки'? – обернулась, уставилась, зло щурясь на домового: `сам-то куда смотришь, в комнату уже ползет, к девчонке щупальца тянет'!

` Все едино Зина ее выметет'! – махнул тот рукой и вздохнул, погладив меня по голове не касаясь: `умница моя. Спи спокойно, вещи учтены, синица отважена, можно отдохнуть, подремать'.

`Да, да', – закивала я, и легла, а домовой мне под бочек:

`Расскажи что-нибудь'.

`А чего рассказывать? Зима будет долгая, холодная, да нам то не страшно. Мать у тебя женщина хозяйственная, хоть и глупая. Но бабушка для ума есть. Ты спи, сон час, а то мамка твоя прибежит, трясти опять начнет'.

`Лучше б качала… А ты говори, говори'…

`Потом, наговоримся еще. Время у нас с тобой еще есть'.

`Время? – зевнула, сонно хлопая ресничками.

`Время, ага. В этом мире все измеряют, под категории подводят'.

`Как же время измерить? Оно ж не конца ни края не имеет'.

`Ну, о том ты скоро забудешь, начнешь учить: минута, час, сутки, месяцы, года. Протекут они, только успевай отсчитывать'.

Я закрыла глаза и представила себе время как ступеньки, по которым меня мама в коляске стаскивает, трясет. И заснула, слушая урчание Маас, чувствуя ласковую ладошку домового на своей голове.

`Спи, деточка', – вздохнул он: `скоро ты и нас забудешь, и себя. Уже забываешь'…

Зима мне сначала понравилась, а потом нет. Она веселая, но злая.

Мама все время впихивала меня в уйму кофточек и штанишек, и я чувствовала себя вновь неуклюжей. Тело, к которому я привыкла и считала своим главным достижением и сбережением, немело, зудело, и я все время бунтовала, пугаясь сразу и того, что его отбирают, и того, что меня возвращают обратно, в состояние зародыша и к старту. Но меня не слушали, и я, устав озвучивать свое мнение, смолкала, и уже в состоянии отупения, сродного с прострацией, позволяла напялить себе на голову какую-то жуткую штуку, от которой разом и глохнешь и потеешь.

Только после экзекуции `одевание' меня, наконец, выносили на улицу, где жила зима: белая, злая, потому что колючая и все время в лицо норовит дунуть. Однако, иногда она становилась очень веселой: ее подруги снежинки красиво кружились в воздухе и играли со мной. Они все время пели и смеялись, и лезли в лицо. Играть с ними было бы приятно, но руки не слушались, ноги почти не двигались, а в рот мама совала мне соску. Мне хотелось выплюнуть ее и заявить, что я достаточно взрослая, чтобы обойтись без нее, но мне нравилось чувствовать себя под защитой мамы, а соска воспринималась мной как естественный и закономерный атрибут беззащитности, который и дает мне право капризничать, сидеть на руках родителей. Маленькая, я маленькая – напоминала себе и бодро жевала резину, сгрызя за месяц три соски. На четвертой привыкла и требовала ее вернуть, если отбирали. Меня настойчиво приучали к отсутствию моего мнения, на все мои аргументы, были найдены более веские контраргументы. Я стала забывать, что могу и стала учиться тому, что надо, периодически высказывая, что хочу. Но всплески напоминания о себе любимой заканчивались, не успев и начаться.

Назад к карточке книги "Матрица времени"

itexts.net

Как ложку яда опустили в бочку меда

Рецензия на фильм Матрица времени (2017) от проекта Научи хорошему.

20-ого июля в кинотеатрах России выйдет молодежная мистическая драма – «Матрица Времени», оригинальное название «Прежде чем я упаду». В зарубежном прокате фильм уже прошел, и найти его в интернете в нормальном качестве и с адекватным переводом сейчас не составляет никакого труда. И вот, зацепившись за красивое название и завораживающий трейлер, я решила посмотреть это кино.

До финальных титров оставалось минут семь, и я была уверена, что передо мною один из достойнейших представителей подросткового кино. Фильм, где через мистику и фантастику до зрителя доносят простые, но мудрые и такие редкие в современном мире мысли.

Однако последние кадры финала перевернули все с ног на голову, и теперь рекомендовать этот фильм я не стану, но всё же на основе его сюжета озвучу те важные темы, которые он раскрывает.

Сюжет

Симпатичная и юная Саманта встречает новый день – пятница, день Святого Валентина, приятная погода, доброе смс-сообщение с утра. У девушки много глобальных планов на этот день, в том числе и довериться своему молодому человеку, в первый раз проведя с ним ночь. Но «человек предполагает, а Бог располагает».

Саманта попадает на вечеринку, на которой происходит неприятный инцидент и, будем откровенны, она сама ведет себя крайне неподобающе. Спешно покинув с подругами этот «праздник», она погибает в аварии.

На следующее же утро, проснувшись в собственной постели, Саманта снова оказывается в пятничном праздничном утре дня, который должен изменить её жизнь. И, как бы она не пыталась изменить ход событий в эту злополучную ночь, она снова просыпается утром в пятницу, в день Святого Валентина. И вот, в этом бесконечном «Дне сурка» Саманта мыкается как слепой котенок, совершая то благородные, то низкие поступки, то пытаясь умом преодолеть поставленную задачу, то впадает в истерику и подчиняется сиюминутным порывам.

Саманта перебирает тысячи шансов прожить идеально этот единственный день, а для этого нужно полностью изменить себя.

Основных тем в фильме, по сути, четыре и в большинстве случаев они перекликаются между собой.
  1. Целомудрие и выбор второй половинки
  2. Давление деградационного общества в подростковой среде
  3. Расстановка приоритетов траты времени
  4. Смерть

Целомудрие и выбор второй половины

Саманта – ещё девушка, и для нормального человека, учитывая, что она юна (всего-то 17-18 лет) и не нашла свою любовь, это не заслуга, а просто адекватная и нормальная позиция, и наоборот – было бы странно и осуждалось, если бы старшеклассница была не невинной. Но мы же говорим про современную западную светскую школу.

Опытные подружки Саманты во главе с Линдси – глашатаем девичей «стайки», подстегивают Саманту побыстрее отдаться парню Робу – этакому неандертальцу,  неграмотному, глупому, бесчувственному «бойфренду» главной героини. При этом у Саманты есть влюбленный в нее друг детства Кент, пусть и не красивый, и не популярный, но нежно и честно любящий Саманту, понимающий её, и гораздо более мудрый, чем она сама.

Кент дарит ей на праздник влюбленных розу, но не красную, а белую с покрасневшими краями лепестков намекая и на отличность Саманты от других, и на её чистоту. Роб же дарит стандартную розу и намекает на скорый секс. Робу банально плевать на все чувства Саманты и на неё саму, Кент же даже может и в чём-то покритиковать, чтобы помочь ей не совершать ошибок.

И при этом о Кенте Саманта даже и не думает, считая для себя оскорбительным общаться с ним (другом детства!), хотя и Роба откровенно не любит и не чувствует влечения. Что же ею движет в выборе мужчины?

Общественное мнение

Да. По сути, Саманта встречается с Робом, поскольку его одобряет общество, состоящее из недалеких и пошлых подружек, и школьная среда, состоящая из типичных потребителей попсовой массовой культуры, где Роб считается «популярным», а потому желанным. Саманта только через несколько своих «пятниц» наконец обнаружила, как Роб безграмотно написал ей поздравление с днем Святого Валентина. Она только через несколько серьезных потрясений наконец-то начала анализировать то, что происходит вокруг, и в первую очередь – какой человек находится рядом, и что она не хочет связывать себя с тем, кто банально глупее и хуже неё.

Однако на этом история не закончилась, и когда меняющаяся Саманта решила честно рассказать своим подругам о том, что чувствует и думает теперь, в том числе и об идее переспать с Робом и о глумлении над местным изгоем Джульеттой, тут и началось то самое давление.

Большим минусом этой линии является то, что в день своей истерики Саманта все же отдалась Робу. Хоть без излишних подробностей, с явным акцентом на то, что это была ошибка, с сожалением самой Саманты и даже тем фактом, что на «следующий день» это стерлось, в душе и в памяти Саманты именно этот парень стал её первым мужчиной, и это обидно и несправедливо, но по сравнению с финалом, это ещё цветочки.

Давление деградационного общества

В одной из ключевых сцен фильма, забитая насмешками злых подростков «Чучело» – Джульетта набрасывается на Саманту и её подруг. Джульетта называет Линдси стервой, её двух подруг-подпевал – алкоголичками, а Саманту – тряпкой. И эта характеристика действительно подходит девушке.

Да, она слабовольная. Поскольку только такой человек может позволить деградировавшей и наглой девице Линдси быть главой их девичей стайки и подчиняться ей. В одной из сцен уже закрученной петли времени Линдси услышав от Саманты, что та отказывается спать с Робом, шлёт ему смс, поясняя причину «переноса» их интимных отношений. То есть, со всей своей наглостью и безрассудством Линдси просто устраивает жизнь Саманты так, как она сама хочет, да и вообще проявляет агрессивный и нездоровый интерес к тому, что касается только Саманты и её мужчины.

По причине же своей слабовольности Саманта неуверенно и нехотя поддакивает толпе, издевающейся над Джульеттой, а на закономерное возмущение её друга Кента она лишь смогла пожать плечами «Да что?! Да я как все!».

Случайно попав в комнату Кента, Саманта видит надпись «Будь собой» и в разговорах то с ним, то со своей матерью она вспоминает, что, по сути, в детстве была доброй, нежной и хорошей девочкой, в которую и влюбился Кент. В один из «дней сурка» он даже прислал ей «валентинку» с текстом «Ты не такая», когда она решила полностью распуститься.

При этом она и сама называет себя «дрянью», понимая, что её поведение по отношению к Джульетте было ужасным, но находит в себе силы меняться и сражаться за право быть собой, только в связи с потрясением.

Почему же сейчас она стала «как все»? Почему прекратила «быть собой»? Почему сейчас медленно, но верно становится на путь разгильдяйки, легкомысленной и злой девушки?

Потому что она хочет быть популярной в школьной среде, хочет быть такой «крутой», как заводила Линдси, и посему вместе с еще двумя безликими и похожими девчонками она, по сути, падает в пропасть. При этом Саманта воспитана не в самой худшей семье – у нее счастливые и любящие её родители, не слишком строгие, но и не слишком мягкие, есть младшая сестра, требующая заботы. Саманта – весьма благополучная девочка, но все равно подвержена этому влиянию того круга, куда она попала, и подстраивается под него как может.

Изгой как Джульетта, пытающаяся даже покончить собой, или закрывшаяся от общества более мудрая Анна – это, по сюжету, для Саманты визуальный маркер того, что будет с тобой, если ты не будешь «как все». Если будешь заступаться за слабого, отличаться от толпы. Даже телефоны у всех одинаковые – модные «айфоны», как намек на отсутствие индивидуальности у каждой и слепое подчинение правилам, задаваемым «сверху».

Отдельно стоит сказать что фраза «Будь собой» сегодня является молодежным трендом последнего времени, однако чаще всего в массовой культуре она подаётся с посылом, означающим –  живи ярко, наноси на свое тело модные татуировки (порть свое тело, рискуй), веди себя раскованно и так далее. Уникальность же в мнении, в образе жизни, в саморазвитии не только не поощряется, но может и высмеиваться. Как и происходит, когда высмеиваются трезвость среди «культурно пьющих», невинность среди «опытных сверстниц», скромность среди «распущенных» и прочее. Именно эта угроза изгнания из круга социально приемлемых и популярных представителей общества и служит тому, что Саманта позволяет давить на себя, указывать, что ей делать, как думать, кого ненавидеть и с кем спать.

Однако в рассматриваемом фильме фраза «Будь собой» носит позитивный смысл и в устах матери Саманты звучит как: «Найди самое лучшее и сосредоточься на этом».

Саманта находит самое лучшее в себе – её еще не угасшую доброту и желание позаботиться обо всех и каждом. Она прощает всех, включая своих подруг, найдя в каждой что-то хорошее, и даже Линдси под конец фильма оказывается просто несчастным и погубленным ребенком, ставшая злодейкой по причине отсутствия любви родителей и своего страха осуждения и глумления. Саманта в последний день старается по-доброму уделить внимание каждому окружающему, сделать этот день светлым и особенным для всех.

Однако перед этим Саманте приходится осознать еще одну истину.

Расстановка приоритетов траты времени

Последней и самой простой истиной, которую озвучивают авторы фильма, является то, что время конечно, и его нужно тратить на то, что важно. Это перекликается с темой давления общества, и здесь прямым текстом говорится о том, что все это окружение со своими ложными стереотипами поведения, навязанным извне, – это «пшик», это временное и не стоящее внимания. Есть настоящее – в общении с родными и любимыми, в моментах счастья, которое не зависит от социального успеха. Это вечные моменты, они будут существовать всегда, будут дороги и искренни, в отличие от мимолетной суеты за «популярность» среди недостойных людей.

И вот здесь мы подступаем к финалу, который из вполне поучительного фильма сделал запрещенный контент для его целевой аудитории.

Смерть

Поняв, что «День сурка» зависит от смерти Джульетт, покончившей с собой под колесами автомобиля, Саманта решает провести последнюю «пятницу» самым наилучшим образом, поскольку догадывается что, возможно, ей придется пойти на риск, чтобы спасти Джульетту.

Так и получается – когда уговоры не подействовали и Джульетта, повинуясь чувствам, снова побежала под машину, Саманта оттолкнула её и попала под колеса сама.

Я зрителем наивно предполагала, что Саманта должна теперь проснуться в субботу следующего дня в больнице, под крылышком любимой семьи и наконец-то обретенной настоящей любви. Но Саманта в предсмертном видении произносит речь о том, что каждый день нужно проживать как последний, и уходит в иной мир, сказав, что Джульетта спасла её. Возможно, что тема смерти как искупления грехов легла бы на такой сюжет, возможно, это даже было бы красиво, рассказать о мимолетности жизни и напомнить о смерти. Возможно, но только если это не детское или подростковое кино.

Если разобрать фильм откровенно и беспристрастно – он очень прост: простые выражения, простые диалоги, по сути, бытовые обсуждения. Он прямолинейный, его герои – выпускники и выпускницы школы. Многие выражения, грубое поведение и некоторые темы ему прощаются исключительно за эту тематику. Действительно, заставлять современных подростков изъясняться языком Шекспира и говорить о правдоподобности – глупо. И в этой сущей простоте зрителю в финале, в лоб, когда уже все вопросы закрыты, когда зритель уже пережил катарсис вместе с героиней, нам объявляют, что единственным выходом из «дня сурка», который частенько сравнивают с суетными буднями, является только смерть.

Существуют фильмы для разной аудитории, и аудитория зависит и от героев и от стилистики фильма. Слишком многогранный сюжет может быть непонятен и неинтересен детям, слишком простой сюжет будет неинтересен взрослым. При этом в простом сюжете аудитория все будет воспринимать буквально не потому, что глупа, а поскольку пока так и воспринимает. А значит, идея «смерти как спасения» на светлом фоне и в своеобразном «хэппи-энде» в простом по сюжету фильме, нацеленном на подростковую аудиторию, воспримется также буквально.

Говорить о том, что жизнь быстротечна, и у нас мало времени, чтобы сказать близким о своих чувствах – хорошая тема, но не для подростка, тем  более учитывая экспрессивность этого возраста и навязываемую моду на подростковый суицид.

Является ли это какой-то злой идеей или авторы фильма, как и автор книги, по незнанию сотворили такую концовку, судить не могу, но то, что фильм оказался непригоден для своей целевой аудитории, а взрослой аудитории он будет не интересен – это факт.

Отдельно стоит упомянуть, что из-за открытости восприятия подростковые фильмы должны быть только лишь справедливыми. Справедлива ли смерть Саманты в финале? Справедлива ли смерть понявшей истину, полюбившей жизнь, обретшей любовь, покой и счастье девочки 17 лет, у которой впереди вся жизнь – жизнь, которую она теперь знает, как надо прожить? Разумеется – нет.

whatisgood.ru

Матрица времени сюжет фильма читать онлайн

Содержание/сюжет

Саманта(Сэм) Кингстон, молодая девушка, просыпается рано утром в День Святого Валентина. По дорогое в школу она едет вместе со своими подругами, Линдси, Элли и Элои, которые шутят с ней о том, что она, наверное, потеряет свою девственность этой ночью при помощи ее бойфренда Роба. Во время занятий Сэм получает розу, подаренную ей ее бойфрендом с беззаботной запиской. Также она получает бледно-розовую розу с запиской, намекающей, что это от другого мальчика по имени Кент. Позднее он приглашает ее на свою сегодняшнюю вечеринку. Во время школьного обеда девушки издеваются над Джульеттой, девушкой-неудачницей, которую они считают «ненормальной». Позже, вечером, на вечеринке у Кента появляется Джульетта, которую, вроде бы, никто не звал. Линдси наезжает на нее, и они ссорятся, заставляя Джульетту убежать в слезах. Когда девочки уезжают с вечеринки, машина во что-то врезается и падает, видимо убивая Сэм и ее друзей.

Сэм снова просыпается в своей комнате в День Святого Валентина. Думая, что события дня, который она помнит, были всего лишь кошмаром, Сэм начинает жить свой день как ни в чем не бывало, но обнаруживает, что происходят те же самые события, и они снова терпят аварию после вечеринки. Сэм снова просыпается в тот же день. Понимая, таким образом, что она находится в тайм-петле, матрице времени, она убеждает подруг в том, чтобы остаться на вечеринке с ночевкой, пытаясь избежать катастрофы. Они не попадают в аварию, но узнают позже ночью, что Джульетта убила себя. Несмотря на то, что Сэм осталась в живых, она снова просыпается в этом зацикленном дне. Понимая, что не в силах сломать петлю, она сердито реагирует на окружающих, оскорбляя своих друзей и семью. На вечеринке она занимается сексом с Робом, без всякого удовольствия. Она бежит в комнату Кента и срывается в слезы. Кент находит и успокаивает ее, позволяя ей остаться в его комнате.

На следующий день она пропускает школу и проводит время со своей сестрой. На вечеринке Сэм и Кент целуются. Она слышит ссору между Линдси и Джульеттой и бежит за ней через лес. Сэм пытается остановить Джульетту, но та выскакивает перед машиной Линдси, ужаснув Сэм и заставляя ее понять, что Джульетта - это та, в кого машина врезается в первый день. Сэм снова просыпается уже с чувством спокойствия и понимания, зная, что она должна сделать, чтобы закончить матрицу времени. Она проживает этот день гораздо добрее и внимательнее, чем в первый раз. Она также расстается с Робом и говорит Кенту, что у нее есть некий «секрет», который она хочет рассказать ему. На вечеринке она говорит Кенту, что любит его. Она снова пытается спасти Джульетту, но когда Джульетта снова пытается выскочить на дорогу, Сэм принимает ее судьбу и отталкивает ту от дороги, ее сшибает грузовик и петля заканчивается. Когда она умирает, в голове появляется много хороших воспоминаний. Джульетта приходит в себя, видит мертвую Сэм, и говорит безжизненному телу Сэма, что та спасла ее, на что дух Сэм отвечает, что это Джульетта была тем, кто ее спас.

www.spoilertime.ru

Книга "Божественная матрица. Время, пространство и сила сознания"

Добавить
  • Читаю
  • Хочу прочитать
  • Прочитал

Оцените книгу

1 планируeт прочитать

Скачать книгу

1027 скачиваний

О книге "Божественная матрица. Время, пространство и сила сознания"

В 1944 году отец квантовой теории Макс Планк шокировал ученый мир заявлением о том, что существует некая «матрица», в которой берут свое начало новые звезды, ДНК и даже сама жизнь. Недавние исследования с очевидностью подтверждают, что матрица Макса Планка — Божественная матрица, действительно существует. Чтобы подключиться к ее силе, мы должны понимать, как она устроена, и научиться говорить на понятном ей языке.В своей революционной книге Грэгг Брейден рассказывает, как воплощать в реальность чудеса из наших фантазий. Простым языком, на примере современных научных открытий и мистических откровений прошлого автор показывает, что мы ограничены только своими убеждениями, которые давно пора обновить!

На нашем сайте вы можете скачать книгу "Божественная матрица. Время, пространство и сила сознания" Брейден Грегг бесплатно и без регистрации в формате fb2, читать книгу онлайн или купить книгу в интернет-магазине.

Мнение читателей

Много всего намешано, порой вызывает недоумение способность автора притянуть за уши совершенно разные факты

5/5bezkod

Здесь-это там, а тогда - это сейчас: двигаясь сквозь время и пространство в Божественной матрице

5/5Артур

Отзывы читателей

Подборки книг

Похожие книги

Другие книги автора

Информация обновлена: 11.11.2017

avidreaders.ru

Рецензия на фильм «Матрица времени»

Саманта Кингстон учится в старших классах, и ее жизнь прекрасна по меркам подростков. Она дружит с самыми крутыми девчонками, у нее один из самых красивых парней в школе. 12 февраля она просыпается в предвкушении Дня Купидона. В этот день в школе «купидончики» будут разносить розы, которые ученики заказывают друг другу заранее. Конечно же, ребята привыкли измерять свою популярность по количеству роз. Всё что волнует Саманту, когда она впервые просыпается в этот день – это цветы, подруги и грядущий первый сексуальный опыт со своим бойфрендом. Но вечером того дня она умерла, а потом снова проснулась 12 февраля. Смерть и подъем в День Купидона будут повторяться раз за разом, пока Саманта не придумает, как разорвать эту временную петлю.

Кадр из фильма «Матрица времени»

В 2010 году Лорен Оливер написала свой первый роман «Прежде чем я упаду». Дебют удался - книга тут же попала в список бестселлеров. Поэтому ее экранизация была вопросом времени. В 2017 году в прокат наконец-то выходит одноименный фильм, который в России, правда, будет называться «Матрица времени» (спасибо нашим локализаторам). Стоит только прочесть синопсис и невольно вырывается тяжкий вздох – сколько же в этой истории идей из других произведений. Хочется просто наречь книгу «День сурка-тинейджера» и более не обращать внимание на это творение. Но порой перетряхивая старый сундук, мы можем открыть для себя нечто новое. Американская писательница Лорен Оливер не изобретала велосипед, но ей было что сказать подросткам.

Название

Для экранизации пригласили Зои Дойч - молодую актрису, которая становится всё более популярной. Несколько не шибко известных, но уже имеющих роли в успешных фильмах молодых актеров, режиссером выступила Ри Руссо-Янг, для которой это всего лишь третья полнометражная работа, а над сценарием корпела сама Лорен, но в паре с Марией Мадженти, имеющей опыт с подростковым сериалом «Беверли-Хиллз 90210: Новое поколение». Выбор не самых звездных актеров помог предотвратить глянцевость, которая обычно делает фильмы о подростках более развлекательными. У «Матрицы времени» есть конкретный искренний посыл, который такой состав донести смог, приняв во вниманию психологию тинейджеров. И это огромный плюс кинокартины, хотя и минусами он не обделен.

Кадр из фильма «Матрица времени»

Перед нами типичные крутые девочки в старших классах с обычным укладом жизни. Они любят унижать менее популярных учеников в своей школе, встречаются с лучшими парнями, хотя там и речи нет о настоящих чувствах. Парень – это все равно что аксессуар, а невинность – это не круто для девушки из высшего школьного общества. По стилю и тематике очень напоминает такие хиты как «Дрянные девчонки» и «Это всё она». Но Лорен мало бы написать поучительную историю для подростков, поэтому она приплела немного «Дня сурка», сделав проблемы тинейджера фантастических масштабов, а крутых девочек сделала многогранными, раскрыв их тайны и показав наличие светлой стороны. Так, например, лучшая подруга Саманты – Линдси (Холстон Сейдж) не типичная самая клевая девушка, которая может и до суицида довести своими издевками. Она еще и ребенок, который пережил определенные травмы, что вынуждает ее порой быть злой, хотя и дружить по-настоящему она тоже умеет.

Кадр из фильма «Матрица времени»

Что касается сюжета, то он почти полностью воспроизведен точь-в-точь как в книге. Но вот говоря о различных тонкостях, то тут экранизация оказалась болью книжника. В книге Саманта словно собирала кубик рубика из цепочки событий, постоянно пытаясь пересобрать произошедшее - выбрать другое место парковки, чтобы одна ученица успела в школу, застать одного парня за изменой своей девушке и так далее. У нее было много воспоминаний, которые объясняли становление ее и подруг как личностей, что делало этих крутых девчонок интересными и понятными, а не пустышками. Находясь во временной петле, она много размышляла и читатель проходил с ней весь этот путь до развязки, делая определенные выводы о жизни. В фильме же она просто проходила стандартные пять стадий принятия неизбежного (отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие). А мысли по естественным причинам сократили, тем самым лишив той глубины, которую продумала Оливер в книге, и которая делала книгу интересной для более взрослой аудитории.

Кадр из фильма «Матрица времени»

«Матрица времени» иллюстрирует разницу между настоящими друзьями и необходимостью дружить ради популярности, между настоящими чувствами и парнем для статуса, она пропагандирует свободу быть собой. У главной героини есть возможность говорить и делать всё, что она захочет, тем самым проверяя свое окружение. А у зрителя есть возможность всё это взять себе на заметку, потому что психология подростка тут хорошо изучена. Это кино учит тому, что проблемы – это всего лишь миг, а счастливые моменты вечны. В итоге перед нами хороший поучительно-терапевтический фильм для подростков, сюжет которого не так прозрачен, как изначально может показаться.

Бариева Лилия

В российском прокате с 20 июля 2017 года

Расписание и покупка билетов на фильм «Матрица времени»

 

 

Рецензия к фильму Матрица времени на портале Киноафиша - это возможность ознакомиться с мнением о фильме из авторитетного источника. Для всех рецензий в разделе доступно комментирование и Вы можете оставить своё мнение о рецензии и задать интересующие Вас вопросы.

www.kinoafisha.info