Читать бесплатно книгу Маятник фуко - Эко Умберто. Маятник фуко книга


Читать книгу Маятник Фуко Умберто Эко : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Умберто ЭкоМаятник Фуко

© RCS Libri S.p.A. – Milano Bompiani 1988—2010

© Е.Костюкович, перевод на русский язык, 1997, 2008, новая редакция перевода, 2011

© А.Бондаренко, оформление, 2011

© ООО “Издательство Астрель”, 2011 Издательство CORPUS ®

Единственно ради вас, сыновья учености и познанья, создавался этот труд. Глядя в книгу находите намерения, которые заложены нами в ней; что затемнено семо, то проявлено овамо, да охватится вашей мудростью.

Генрих Корнелий Агриппа Неттесгеймский,

Об оккультной философии.

Heinrich Cornelius Agrippa von Nettesheim,

De occulta philosophia, 3, 65

Суеверия не к добру.

Раймонд Смуллиан,

За пять тысяч лет до нашей эры.

Raymond Smullyan,

5000 В. С, 1.3.8.

I. Кетер
1

ב) והנה בהיות אור הא״ס נמשך, בבחינת (ה) קו ישר תוך החלל הנ״ל, לא נמשך ונתפשט (ו) תיכף עד למטה, אמנם היה מתפשט לאט לאט, רצוני לומר, כי בתחילה התחיל קו האור להתפשט, ושם תיכף (ז) בתחילת התפשטותו בסוד קו, נתפשט ונמשך ונעשה, כעין (ח) גלגל אחד עגול מסביב.

1   И вот, свет Бесконечного (Эйн-Софа), простираясь в качестве прямой линии в вышеупомянутой пустоте, не простерся и не распространился сразу же до самого низа, а распространялся медленно и постепенно, а именно: луч света, начав распространяться в сокровенном качестве линии, простерся, вытянулся и сделался чем-то вроде колеса, единого, круглого и замкнутого со всех сторон… – Изложение мысли рабби Ицхака бен Шломо Ашкенази Лурия (1536–1572), известного под именем-аббревиатурой Ари, родоначальника нового течения в еврейской мистике – «лурианской» каббалы, принадлежащее его ученику Хаиму Виталю («Эц Хаим» – «Древо жизни», 1, 4 (древнеевр.). (Здесь и далее перевод цитат, кроме оговоренных случаев, выполнен Е. Костюкович.)

[Закрыть]

И тут я увидел Маятник.

Шар, висящий на долгой нити, опущенной с вольты хора, в изохронном величии описывал колебания.

Я знал, но и всякий ощутил бы под чарами мерной пульсации, что период колебаний определен отношением квадратного корня длины нити к числу π, которое, иррациональное для подлунных умов, волей божественной Рацио неукоснительно сопрягает окружности с диаметрами любых существующих кругов, как и время перемещения шара от одного полюса к противоположному составляет результат тайной соотнесенности наиболее вневременных мер: единственности точки крепления – двойственности абстрактного измерения – троичности числа π – скрытой четверичности квадратного корня – совершенства круга.

Еще я знал, что в конце отвесной линии, проведенной от точки крепления, находящийся под маятником магнитный стабилизатор воссылает команды железному сердцу шара и обеспечивает вечность движения: это хитрая штука, имеющая целью перебороть сопротивление материи, но которая не противоречит закону маятника, напротив, помогает ему проявиться, потому что помещенный в пустоту любой точечный вес, приложенный к концу нерастяжимой и невесомой нити, не встречающий ни сопротивления воздуха, ни трения в точке крепления, действительно будет совершать регулярные и гармоничные колебания – вечно.

Медный шар поигрывал бледными переливчатыми отблесками под последними лучами, шедшими из витража. Если бы, как когда-то, он касался слоя мокрого песка на плитах пола, при каждом из его касаний прочерчивался бы штрих, и эти штрихи, бесконечно мало изменяя каждый раз направление, расходились бы, открывая разломы, траншеи, рвы, и угадывалась бы радиальная симметричность, костяк мандалы, невидимая схема пентакула2   Пятиконечной звезды (лат.).

[Закрыть], звезды, мистической розы. Нет, нет. Это была бы не роза, это был бы рассказ, записанный на полотнах пустыни следами несосчитанных караванов. Повесть о тысячелетних скитаниях; наверное, этой дорогой шли атланты континента My, в угрюмой, упорной решительности, из Тасмании в Гренландию, от тропика Козерога к тропику Рака, с острова Принца Эдуарда на Шпицберген. Касаниями шара утрамбовывалось в минутный рассказ все, что они творили в промежутках от одного ледового периода до другого и, скорее всего, творят в наше время, сделавшись рабами Верховников; вероятно, перелетая от Самоа на Новую Землю, этот шар нацеливается, в апогее параболы, на Агарту, центр мира. Я чувствовал, как таинственным общим Планом объединяется Авалон гиперборейцев с полуденной пустыней, оберегающей загадку Айерс Рок.

В данный миг, в четыре часа дня 23 июня, Маятник утрачивал скорость у края колебательной плоскости, безвольно отшатывался, снова начинал ускоряться к центру и на разгоне, посередине рассекал с сабельным свистом тайный четвероугольник сил, определявших его судьбу.

Если бы я пробыл там долго, неуязвимый для времени, наблюдая, как эта птичья голова, этот копейный наконечник, этот опрокинутый гребень шлема вычерчивает в пустоте свои диагонали от края до края астигматической замкнутой линии, мной овладела бы фабуляторная иллюзия и я поверил бы, что колебательная плоскость совершила полный оборот и возвратилась в первоначальное положение, описав за тридцать два часа сплюснутый эллипс – эллипс создавался обращением плоскости вокруг собственного центра с постоянной угловой скоростью, пропорциональной синусу географической широты. Как вращалась бы плоскость, будь нить маятника прикреплена к венцу Храма Соломона? Вероятно, Рыцари испробовали и это. Может быть, их расчет, то есть конечный результат расчета, не изменялся. Может быть, собор аббатства Сен-Мартен-де-Шан – это действительно истинный Храм. Вообще чистый эксперимент возможен только на полюсе. Это единственный случай, когда точка подвешивания нити расположилась бы на продолжении земной оси, и Маятник заключил бы свой видимый цикл ровно в двадцать четыре часа.

Однако это отступление от Закона, к тому же предусмотренное самим Законом, эта погрешность против золотой нормы не отнимала чудесности у чуда. Я знал, что Земля вращается и что я вращаюсь вместе с нею, и Сен-Мартен-де-Шан, и весь Париж со мною, и все мы вращались под Маятником, который действительно нисколько не изменял ориентации своего плана, потому что наверху, где он к чему-то был привязан, на другом конце воображаемого бесконечного продолжения нити, в высоту и вдаль, за пределами отдаленных галактик, – находилась невозмутимая в своей вековечности Мертвая Точка.

Земля двигалась, однако место, к которому прикреплялся канат, было единственным неподвижным местом вселенной.

Поэтому мой взгляд был прикован не столько к земле, сколько к небу, осиянному тайной Абсолютной Неподвижности. Маятник говорил мне, что хотя вращается все: земной шар, Солнечная система, туманности, черные дыры и любые порождения грандиозной космической эманации, от первых эонов до самой липучей материи, – существует только одна точка, ось, некий шампур, Занебесный Штырь, позволяющий остальному миру обращаться около себя. И теперь я участвовал в этом верховном опыте, я, вращавшийся, как все на свете, сообща со всем на свете, удостаивался видеть То, Недвижное, Крепость, Опору, светоносное помрачение, которое не телесно и не имеет ни границы, ни формы, ни веса, ни количества, ни качества, и оно не видит, не слышит, не поддается чувственности и не пребывает ни в месте, ни во времени, ни в пространстве, и оно не душа, не разум, не воображение, не мнение, не число, не порядок, не мера, не сущность, не вечность, оно не тьма и не свет, оно не заблуждение и не истина.

До меня долетел пасмурный обмен репликами между парнем в очках и девицей, увы, без очков.

– Это маятник Фуко, – говорил ее милый. – Первый опыт провели в погребе в 1851 году, потом в Обсерватории, потом под куполом Пантеона, длина каната шестьдесят семь метров, вес гири двадцать восемь кило. Наконец, в 1855 подвешен тут, в уменьшенном масштабе. Канат протянут через нижнюю часть замка свода…

– А зачем надо, чтобы он болтался?

– Доказывать вращение Земли. Поскольку точка крепления неподвижна…

– А почему она неподвижна?

– Потому что точка… Сейчас я тебе объясню… В центральной точке… любой точке, находящейся среди других видимых точек… В общем, это уже не физическая точка, а как бы геометрическая, и ты ее не можешь видеть, потому что у нее нет площади. А то, у чего нет площади, не может перекоситься ни влево, ни вправо, ни кверху, ни книзу. Поэтому она не вращается. Следишь? Если у точки нет площади, она не может поворачиваться вокруг себя. У нее нет этого самого себя…

– Но эта точка на Земле, а Земля вертится…

– Земля вертится, а точка не вертится. Можешь не верить, если не нравится. Ясно?

– Мне какое дело…

Несчастная. Иметь над головой единственную стабильную частицу мира, то ни с чем не сравнимое, что не подвержено проклятию общего бега – panta rhei, – и считать, что это не ее, а Его дело! Вслед за этим чета пошла прочь, он – обнимая свой справочник, отучивший его удивляться, она – волоча свой организм, глухой к сердцебиению бесконечности, и оба – никак не пытаясь закрепить в памяти опыт этой встречи, их первой и их последней – с Единым, с Эйн-Соф, с Невысказуемым. Сумев не пасть на колени перед алтарем Достоверности.

Я глядел с вниманием и страхом, и мне поверилось, что Якопо Бельбо прав. Всегдашние его дифирамбы Маятнику я привык списывать на бесплодное эстетство, злокачественное, которое медленно разъедало его душу и, бесформенное, перенимало форму его тела, незаметно перекодируя игру в реальность жизни. Однако если Бельбо был прав насчет Маятника, вероятно, он был прав и насчет всего прочего, – и был План, и был Всеобщий Заговор, и было правильно, что я оказался здесь сегодня, накануне летнего солнцестояния. Якопо Бельбо – не сумасшедший, ему просто привелось во время игры, через Игру, открыть истину.

Дело в том, что сопричастность Божескому не может продолжаться долго, не потревожив рассудок.

Тогда я постарался отвести взгляд, прослеживая дугу, которая, держась на капителях расставленных полукругом колонн, уходила, подпираемая гуртами свода, к ключу, повторяя уловку стрельчатой арки, умеющей опереться на пустоту (высшая степень лицемерия в статике!) и уговорить колонны, что они обязаны пихать вверх ребра свода, а ребрам, распираемым давлением замка, внушить, чтоб они прижимали к земле колонны. Однако свод еще хитрее, он является и всем и ничем, и причиной и следствием в равной степени. И при этом я моментально понял, что отворачиваться от Маятника, свисающего со свода, и размышлять вместо этого о своде – то же самое, что зарекаться от родников, но пить из источников.

Хор собора Сен-Мартен-де-Шан существовал лишь ради того, чтобы имел существование, в прославление Закона, Маятник. А Маятник существовал только потому, что существовал собор. Не сбежишь от бесконечности, – подумал я, – удирая к другой бесконечности, не убережешься от встречи с тождественным, пытаясь отыскать иное.

По-прежнему не отрывая взгляд от ключа соборного свода, я стал пятиться, отступая шаг за шагом. За время, прошедшее с момента прихода, я детально заучил расположение зала, да и мощные металлические черепахи, патрулировавшие стены, постоянно маячили в углу поля зрения. Пропятившись весь неф до входной двери, я снова оказался под сенью грозных птеродактилей из проволоки и тряпок, зловещих стрекоз, неведомо чьей оккультной командой отправленных под потолок нефа. Они выступали метафорами знания, значительно более глубокими, чем, вероятно, замышлял дидакт, разместивший их в назидательной последовательности. Трепетание насекомых и рептилий мезозоя. Аллегория бессчетных миграций Маятника над поверхностью земли. Архонты3   Враждебные Богу и человеку духи – мироправители, слуги дьявола (термин гностиков).

[Закрыть], извращенные эманации, они пикировали на меня, целясь археоптериксовыми клювами, аэропланы Бреге, Блерио, Эно, геликоптер Дюфо.

Посетитель Консерватория Науки и Техники в Париже, пройдя через двор восемнадцатого века и после этого несколько коридоров, вступает в древнюю аббатскую церковь, врезанную в комплекс более поздних зданий, как прежде она была облеплена со всех сторон строениями приората. При входе сразу перехватывает дух от странного союза горней запредельной стрельчатости с хтоническим миром пожирателей солярки и мазута.

Понизу тянется процессия самоходов, самокатов и паровых экипажей, сверху висят воздухоплавательные машины пионеров, одни предметы целы, другие ободраны, истрепаны временем, и все они вместе предстают под смешанным – естественным и электрическим – светом как будто в патине, в лаке коллекционной скрипки. Иногда сохраняется только скелет, шасси, наворот приводов и рукоятей и сулит неописуемые пытки, так и видишь себя прикрученным цепями к этому смирительному ложу, вот-вот оно шевельнется, пойдет разрывать твое мясо и рыться в жилах до полного и чистосердечного признания.

А за этой вереницей старых движков, ныне безвредных, с заржавелою душою, символов технологической суетности, – с левого фланга под надзором статуи Свободы, уменьшенного макета той, которую Бартольди спроектировал для другого мира, а ежели повернуться направо, статуи Паскаля, – над всем этим высится хор, и в пустоте хора вокруг метаний Маятника кружит и бьется бред сумасшедшего энтомолога: клешни, челюсти, усы, членики, крылья, ножки. Мавзолей механических мумий, готовых проснуться вдруг все совокупно: магниты, однофазные трансформаторы, турбины, преобразователи частот, паровые машины, динамо. А в глубине за Маятником, в затененном трансепте, – ассирийские, халдейские, карфагенские идолы, великие Ваалы, чье чрево беременно пламенем, нюрнбергские девы, чье сердце усеяно гвоздями, оголено. Когда-то они были моторами самолетов. Хоровод моделей, распластавшихся в рабском обожании Маятника: се детища Разума и Света, приговоренные вечно оберегать Воплощение Предания и Познания.

Скучающие туристы, несущие девять франков в кассу, а по воскресеньям идущие бесплатно, могут подумать, что господа девятнадцатого века с бородами, желтыми от никотина, с воротничком засаленным и мятым, с бантом черного цвета, в рединготе, пропахшем понюшками, с руками, потемневшими от щелочей, с мозгами, окисленными в академических интригах, карикатурные существа, зовущие друг друга «cher maître», разместили эти предметы под этим сводом из чистой любви выставляться, ради ублаготворения буржуазного и интеллигентского сословий, во славу достижений знания и прогресса… Нет, нет, Сен-Мартен-де-Шан был запланирован, и на этапе аббатства, и на этапе революционного музея, для хранения сверхсекретных данных, и самолеты, самоходные машины и магнитные скелеты, согласно заданию, ведут условный диалог, к которому я до сих пор не имею ключа.

Неужели предполагалось, что я поверю, – как лицемерно подзуживал каталог музея, – что замечательная идея принадлежала господам из Конвента, а целью их было – приобщить массы к святилищу техники и ремесел? Притом что проект музея во всех мельчайших деталях, да даже и в терминологии, совпадает с описанием Соломонова Дома в «Новой Атлантиде» Фрэнсиса Бэкона?

Может ли быть, что только мы (я, и Якопо Бельбо, и Диоталлеви) распознали истину? Сегодня мне, вероятно, предстояло получить ответ. Для этого надо было остаться в музее после его закрытия и дождаться двенадцати часов ночи.

Как войдут в собор Те – мне было неизвестно. Но я знал, что коллекторы парижской канализации – это катакомбы. Значит, и музей сообщается с разными концами города – войдешь тут, а вынырнешь у ворот Сен-Дени. Но если бы сейчас вышел, то вряд ли сумел бы найти подземный ход обратно. Так что для меня единственное решение – спрятаться и ожидать здесь.

Я попробовал выпасть из романтического транса и проинспектировать помещение чисто практически, ища не откровения, а информации. Начнем с того, что в соседних залах еще труднее найти место, защищенное от внимания смотрителей (а в их обязанности входит, перед закрытием, проверять залы на предмет затаившихся воров). Но в этом нефе, заставленном машинами, что может быть естественнее, чем угнездиться пассажиром в какой-нибудь из них? Обжиться в мертвом панцире. Мы так много играли, что глупо не поиграть еще немножко.

Смелей, душа, сказал я, не думай больше о Знании и доверяйся Науке.

2

У нас есть странные и редкие часы, и часы, идущие обратно, и вечные… У нас есть и Каморы обмана чувств, где любые чудеса Фиглярства, и Мнимых Видений, Мороков и Блазнов… Таковы, о сын, богатства Дома Соломона.

Фрэнсис Бэкон, Новая Атлантида.

Francis Bacon, New Atlantis,

ed. Rawley, London, 1627, p. 41—42

Я взял себя в руки. В эту игру следовало играть с тем же юмором, как до сих пор, не вовлекаясь. Я в музее, и я доиграю свою рольку по возможности остро, умно, хитро.

В вышине самолеты зазывали влезть в кабину биплана и дожидаться ночи, паря над Ла-Маншем, предвкушая Почетный легион. Внизу имена машин напоминали прадетство. «Испано-Сюиза» 1932 года – само совершенство, удобство. Не годится… Слишком уж близко к кассе. Хорошо бы, конечно, для обмана смотрителя напялить брюки-гольф, застыть, придерживая дверцу автомобиля перед дамой в кремовом английском костюме, с длинным шарфом на лебединой шее, в шляпе раструбом, со стрижкой под мальчика. «Ситроен C-6G» 1931 года имелся только в разрезе, прекрасная учебная модель, но никудышное укрытие. О паровой машине Кюньо речи не шло – она целиком состояла не то из бака, не то из котла, бог весть как называется эта штука. Правая стена была заставлена велосипедами на фигурных колесах, дрезинами с плоскими рамами, самокатами, отрадой господ в высоких цилиндрах, раскатывающих по Булонскому лесу, этих рыцарей прогресса.

Перед велосипедами – солидные автомобили, бесподобные убежища. Не обязательно первый попавшийся. Непригоден «Панар Динавия» 1945 года, слишком сквозной, приплюснутый, аэродинамический, точеный. А вот высоченная «Пежо» 1909-го как раз вполне подошла бы: гарсоньерка, альков. В глубинах ее кожаных диванов никто бы меня не нашел. Но трудно в нее забраться, смотритель уселся у дверцы, на скамеечке, спиною к бициклетам. Шагнуть бы на подножку, раздвигая полы шубы, и пусть он, в обтяжных по колено гетрах, почтительно сдернув кепку, подержит мне тяжелую дверь…

Я рассмотрел кандидатуру «Обеиссана» 1873 года: первое французское транспортное средство на механическом ходу, дюжина пассажиров. Если «Пежо» мы принимаем за шикарную квартиру, «Обеиссан» может считаться дворцом. Но как же в нем замаскироваться, если это центр общего внимания? И вообще как можно прятаться, если вокруг сплошная экспозиция?

Я снова обошел залу. Статуя Свободы высилась, «озаряя весь мир», на почти двухметровом пьедестале – на мощном корабельном носу, оборудованном ростром. Внутри было что-то вроде рубки, где через иллюминатор, проделанный в носу, можно было любоваться диорамой Нью-Йорка с залива. Прекрасный наблюдательный пункт для ночного времени. В полутьме мне будут видны весь хор слева и весь неф справа, с тыла меня прикроет огромный каменный памятник Грамму, вглядывающийся в дальние коридоры из своей ниши-трансепта. Но при свете дня внутренность рубки отлично просматривалась, и любой нормальный сторож, выпроводив посетителей, перед тем как закрывать, просто обязан бросить взгляд именно сюда.

Времени было немного. В полшестого закрывали. Я углубился в часовенку-трансепт. Ни один из моторов не мог дать укрытия. Ни гигантские топки четырехпалубных судов – останки какой-нибудь «Лузитании», давно ушедшей в пучину, – ни газовый двигатель Ленуара, весь в зубчатых передачах. Нет. Свет убывал и совсем водянисто сочился в серые витражи, и опять, сильнее чем прежде, мне становилось страшно: спрятаться на ночь среди этих тварей и потом наблюдать, как они оживают в темноте, под лучом электрического фонарика, слушать земнородное бульканье их утроб, видеть кости и требуху без кожи, скрипучие и склизкие от масляного пота. Меня поражала непристойность этой картины: гениталии дизелей, вагины турбин, глубокие глотки, готовые изрыгать огни, дымы, шумы; чудища, надоедливо жужжащие, как майские жуки, стрекочущие, как цикады, а по другую руку – образцы чистейшей абстрактной практичности, автоматы мнущие, жнущие, толкущие, бьющие, нарезающие, ускоряющие, замедляющие, пожирающие, рыдающие всеми цилиндрами, развинчивающиеся на части, как кошмарные куклы, ворочающие барабанами, преобразующие частоты, трансформирующие энергию, трясущие маховиками… Какое мне было спасенье? Они напали бы на меня, науськиваемые Верховниками Мира, которые их используют для доказательства тезиса об ошибке творца. Бедные бессмысленные механизмы, столь ценимые бедными повелителями нижнего мира. О, мне-то как надеяться устоять, не дрогнув?

Надо бежать, надо бежать, это сумасшествие, я ввязался в игру, через которую Якопо Бельбо потерял разум, зачем же я, «Фома недоверчивый»…

Не знаю, правильно ли я поступил вчера, оставшись в этом зале. Если бы не остался, сегодня я знал бы начало истории, но не знал бы конца. И не сидел бы здесь, один, в домике на всхолмье, не вслушивался в тявканье псов внизу под горою, не решал бы вопрос: так знаю я конец этой сказки или концу еще предстоит случиться – случиться со мною?

Итак, я решил оставаться. Я вышел из капеллы, а потом и из церкви. За памятником Грамму двинулся влево, в галерею. В галерее была выставка паровозов, разноцветные модели локомотивов и вагонов стояли жизнерадостные, как игрушки: уголок Диснейленда, Страны Дураков, луна-парка. Я, похоже, привыкал к смене собственных настроений. Ужас, эйфория, тоска, снова облегчение… подозрительно похоже на известный синдром… МДП. Я втолковывал себе, что столь острая реакция на зрелище машин в церкви объясняется тем, что я начитался записей Бельбо, которые удалось расшифровать с огромными трудами и которые, невзирая на мои труды, – бред. Здесь музей техники, бормотал я, я в музее техники, самое нормальное место, немножко занудное, но не более того. Коллекция безобиднейших трупов, говорил я себе: ты же знаешь, что такое музеи, никого еще не съела Джоконда, эта уродина-гермафродит, хотя для снобов она и Медуза. И еще меньше шансов, что тебя съест паровоз Уатта, его боялись только оссианические, неоготические аристократы, и поэтому у машины такой межеумочный вид: функциональность с коринфским шиком, рычаги с капителями, котлы с колоннадой, колеса с порталами. Якопо Бельбо из своего непрекрасного далека норовил затащить меня в мышеловку, погубившую его самого. Надо, сказал я себе, действовать по науке. Вулканологи не сгорают, как Эмпедокл. Фрэзер не заблудился в Немейском лесу. Ты станешь Сэмом Спейдом, приятель. Маленькая прогулка по трущобам, такая у нас работенка. Женщина, которая тебя зацепила, в конце истории умрет, и прикончишь ее ты. Прощай, Эмили, детка, это было прекрасно, ты бессердечный автомат.

Однако за паровозной галереей следовал зал Лавуазье, после которого парадная лестница уводила на следующие этажи.

И все витрины по стенам, и алхимический алтарь по центру, изысканная макумба века Просвещения, – все здесь стояло не случайно, все было результатом специальной символической стратагемы.

Во-первых, засилье зеркал. Если имеется зеркало, это уж просто, по Лакану: вам хочется посмотреться в него. Но ничего не выходит. Вы меняете положение, ищете такое положение в пространстве, при котором зеркало вас отобразит, скажет: «Вот ты, ты тут». И совершенно невозможно примириться с тем, что зеркала Лавуазье, выпуклые, вогнутые и еще бог весть какие, отказываются вести себя нормально, издеваются над вами. Отступите на шаг – и вы в поле зрения. Шагнете хоть чуть-чуть – и теряете себя. Этот катоптрический театр создавался специально для разрушения вашей личности, то есть вашего самоощущения в пространстве. Вам как будто внушают: вы не только не Маятник, вы и не там, где Маятник. Появляется неуверенность не только в себе, но и во всем остальном. Исчезают вполне реальные вещи, расположенные в пространстве между вами и зеркалом. Разумеется, физика способна объяснить, что происходит: вогнутое зеркало фокусирует лучи, исходящие от предмета. Сейчас этот предмет перегонный куб на медном чане. А нормальное зеркало отражает получаемые из вогнутого лучи таким образом, что собственно предмета, очертаний его, в зеркале не видно, а ощущается нечто призрачное, мимолетное и к тому же перевернутое вверх ногами, где-то в воздухе, вне зеркала. Разумеется, стоит пошевелиться, и эффект пропадет.

Взамен эффекта я увидел себя самого во втором зеркале. Вниз головой.

Невыносимо.

Что имел в виду Лавуазье, чего требовали от него основатели музея? Со времен арабского Средневековья, с трактатов Альгазена изучена магия зеркал. Стоило ли городить огород – Энциклопедия, век Просвещения, Революция, – чтоб продемонстрировать: любое изогнутое стекло способно спровадить вас в Воображаемость. Да и нормальное зеркало способно сглазить. Каждое утро за бритьем мы глядим в глаза Двойнику, обреченному пожизненному левше. Стоило ли оборудовать зал для такого скромного сообщения? Или нам что-то недоговаривают и следует в новом свете рассмотреть все попутное – витринки, инструменты, приуроченные к зачаточной физике, к химии просветительства?

Кожаная маска для защиты лица во время опытов по известкованию. Да неужто? Неужто великий повелитель подколпачных свеч напяливал эту баутту и глядел помойною крысой из-под скафандра: инопланетянин боится повредить глаза? Oh, how delicate, doctor Lavoisier. Если вы хотите разработать кинетическую теорию газа, зачем так тщательно воссоздаете эолипилу – краник на шарике, который от нагрева вертится и выбрасывает пар? Разве мы не знаем, что первая эолипила была изобретена Героном во времена Гнозиса и что она и есть секрет говорящих статуй и прочих хитроумий египетских жрецов?

А прибор для наблюдения гнилостного брожения, 1789, напоминание о зловонных выблядках Демиурга? Переплетение стеклянных трубок, восходящих из пузыревидного лона к перепутанным сосудам и сочленениям, – семенные пути на узких вилочках-подпорах между двумя колбами, из одной в другую держит путь призрачная жидкость, тонкие дренажи расширяются в пустоту… Гнилостное брожение? Balneum Mariae, сублимация Меркурия, таинство совокупления, сотворение Эликсира!

Вот еще один прибор для брожения, на этот раз винного. Игра хрустальных радуг, переброшенных от атанора к атанору, выходящих из одного перегонного куба и в другой куб впадающих. А крошечные очки, миниатюрная клепсидра, малюсенький электроскоп, линза, лабораторный ножик, похожий на клинописную литеру, лопаточка с рычагом-выхлопом, стеклянное лезвие, тигелек в три сантиметра из огнеупорной глины, чтоб плодить в нем гомункулов росточком с гнома, неразличимых размеров матка для микроклонирования, ларцы красного дерева, полные белых пакетиков, похожих на облатки в деревенской аптеке, завернутые в линованный пергамент с неразборчивыми надписями, и в этих пакетиках – минералогические образчики, так обычно говорится, а на самом деле – обрывок Василидовой плащаницы, ковчежец с крайней плотью Гермеса Трисмегиста, длинный, тонкий молоточек мебельного обойщика, которому назначено отстучать сигнал к стремительному дню Страшного Суда, аукцион квинтэссенций для публики Малого Народа Эльфов Авалона, замысловатейший приборчик для опытов по сгоранию масел: стеклянные шары, сращенные, как лепестки четырехлистника, и соединенные с другими четырехлистниками, связанными между собой золотыми трубками, и четырехлистники с трубками из хрусталя, и с медными цилиндрами, под которыми – очень далеко внизу – еще другой цилиндр из стекла и золота, и новые трубки, опять свисающие вниз, и от них отростки, железы, мошонки, гланды, гребни… И это химия нового времени? И за это надо было гильотинировать изобретателя, притом что вроде бы материя не образуется и не исчезает? Или все-таки его убили, чтоб он не мог никому рассказать то, что старался высказать в завуалированном виде, подобно быстрому разумом Невтону, который в свою очередь больше всего интересовался каббалой и ее качественными сущностями?

Зала Лавуазье Консерватория Науки и Техники – это исповедь, шифровка, это резюме остального музея, насмешка над самоуверенной и жесткой рациональностью нового времени, шепоток иных тайн. Якопо Бельбо был прав, Разум был крив.

Я торопился, время поджимало. Вот метр, килограмм и меры – иллюзия гарантированных гарантий. Но я помнил из лекций Алье, что тайна пирамид раскрывается, только если вести подсчеты в локтях, а не в метрах. Вот арифметические машины, по виду – триумфы количественности, на самом же деле – прославление оккультной качественности цифр, возврат к принципам Нотарикона4   Нотарикон (от лат. notarius – стенограф) – истолкование слова как аббревиатуры, за каждой буквой которой скрывается другое слово; один из «трех великих путей каббалы». (Здесь и далее – прим. перев.)

[Закрыть], к учению раввинов, рассеянных по городам и весям Европы. Астрономические приборы, часы, автоматы. Беда – вдумываться в эти новые откровения. Я проникал в сердцевину тайного текста, представленного в форме Театра Разума. Хорошо, успеется. Я еще обследую от закрытия до полуночи эти экспонаты, которые в мутных заходящих лучах восстановят свой подлинный облик. Облик образов, а не орудий.

Так, теперь скорее через залы разных видов техники, энергии, электричества, все равно за их витринами не удалось бы мне укрыться. Чем лучше я постигал или угадывал смысл этих вещей, тем большая тоска меня охватывала, поскольку я не успевал найти укрытие, чтобы ночью присутствовать при проявлении их таинственных сущностей. Теперь я мчался, как загнанный. Вслед за мною, как зверь, летела стрелка часов. Ужасающе рос счет. Земля неотвратимо обращалась. Время перло вперед, и меня вот-вот должны были отсюда выгнать.

Наконец, миновав галерею электрических устройств, я попал в зал стекла. Какая странная логика потребовала, чтобы в дополнение к самым дорогостоящим и сложным чудесам современной техники там находилась и выставка древнего стекла, известного еще финикийцам? Зала подходила под определение «с миру по нитке»: китайский фарфор и вазы-андрогины Лалика, керамика, майолика, фаянс, муранское стекло, а в глубине, в гигантских размеров витрине, в натуральную величину и в трех измерениях, лев, убивающий змею. Формально присутствие этого экспоната оправдывалось, скорее всего, тем, что группа целиком была выполнена из стеклянной пасты, но эмблематический смысл коренился, надо думать, в ином… Я попытался вспомнить, где я уже видел эти фигуры. Потом я вспомнил. Демиург, отвратительное порождение Софии, первый из архонтов, Ильдабаот, ответственный за этот мир и за его основные недостатки, имел именно этот облик – змеи и льва, и очи его испускали огненный свет. Можно предположить, что и весь Консерваторий является символическим отображением мерзкого процесса, при котором от полноты первопринципа – Маятника – и от сиятельности Плеромы, от эона к эону, по мере расщепления Огдоада, все переходит к космическому царству, в котором торжествует Зло. Однако в этом случае и змея и лев свидетельствовали, что мое хождение по музею – инициация – к сожалению, à rebours5   В обратном порядке (фр.). Также название романа Ж.-К. Гюисманса (1884), герой которого скрывается от реальности в сон.

[Закрыть] – было окончено, и вскоре мне предстояло увидеть мир не таким, каким он должен быть, а таким, каков он есть.

И действительно я заметил, что в правом углу, напротив окон, открывается вход в будку Перископа. Я поднялся в нее и увидел большую стеклянную пластину, как бы экран командного пульта, на котором расплывалось изображение (крайне нечеткое) города с высоты. Вслед за этим я понял, что изображение передается с другого экрана, расположенного у меня над головой, куда оно поступает в зеркальном виде, и этот второй экран – окуляр допотопного перископа, слаженного, в сущности говоря, из двух кожухов, совмещенных под прямым углом, из которых более длинный вытягивался из будки и продолжался у меня над головой и за спиною, доходя до верхнего окошка, из которого, за счет внутренней игры линз, позволявшей очень широкоугольный обзор, и ловились картины внешней жизни. Я прикинул свои перемещения после входа в музей и в будку и пришел к выводу, что при помощи перископа мы смотрим будто сквозь верхние витражи абсиды Сен-Мартена – как бы вися на Маятнике. Мир глазами повешенного. Я постарался приспособить глаз к размытому изображению. Можно было различить улицу Вокансон, куда выходил хор, и улицу Конте, в идеальном смысле продолжавшую неф. Улица Конте пересекалась с улицей Монгольфьер слева и с улицей де Тюрбиго справа. На том и на другом углу по кафе, «Уикенд» и «Ротонда». А напротив – вывеска, бросавшаяся в глаза на фасаде дома. «Ателье Жакзам», с трудом прочитал я справа налево. Перископ. Не совсем очевидно, почему он должен был быть в стекольном зале, а не, скажем, в зале оптических приборов. Значит, для кого-то имело значение, чтобы образы внешнего мира приходили именно сюда, в это помещение, и именно с этой ориентировкой. Но кому и зачем – я не мог догадаться. Кому понадобилась эта каютка, позитивистская, жюльверновская, напротив многозначительной эмблемы – змеи и льва?

iknigi.net

Маятник Фуко (роман) - это... Что такое Маятник Фуко (роман)?

«Маятник Фуко» (итал. Il pendolo di Foucault) — второй роман итальянского писателя, философа, профессора семиотики Болонского университета Умберто Эко. Впервые был опубликован на итальянском в 1988 году.

Маятник Фуко разделен на десять частей в соответствии с десятью Сефирот. Роман настолько переполнен эзотерическими отсылками на Каббалу, алхимию и разнообразные теории заговора, что критик и писатель Энтони Бёрджесс (англ. Anthony Burgess) предложил составить по ним каталог (см. «Словарь „Маятника Фуко“»).[1] Название книги происходит от маятника, разработанного французским физиком Леоном Фуко (фр. Léon Foucault), предназначенного для наглядной демонстрации вращения земли вокруг своей оси, который является символом многозначительности романа. Кроме того существует версия, что название связано с философом Мишелем Фуко (фр. Michel Foucault)[2], учитывая дружбу Эко с французским философом[3]. Однако итальянский автор «в особенности опровергает всякие намеренные упоминания о Мишеле Фуко»[4] — это высказывание восприняли как остроумную литературную шутку[5].

Сюжет

Введение

Сюжет романа (подобно одноименному маятнику) вращается вокруг трех друзей, Бельбо, Диоталлеви и Казобон, которые работают на «фабрике славы» (или «тщеславиздат» — издательство, выпускающее книги на деньги авторов, часто графоманов) в Милане. После прочтения множества рукописей, посвященных оккультным теориям заговора, они решают, что могут сделать лучше и начинают, развлечения ради, создавать их собственную теорию. Они называют эту сатирическо-интеллектуальную игру «План».

Чем больше Бельбо, Диоталлеви и Казобон развивали свое детище, тем сильнее, незаметно для себя, они погружались внутрь своего «Плана» и даже забывали порой о том, что это всего лишь игра. Более того, когда сторонники других теорий заговора узнавали о «Плане», они воспринимали его абсолютно всерьез. Бельбо, в итоге, обнаруживает, что является мишенью для реального тайного общества, которое считает, что он владеет разгадкой тайны потерянного сокровища Тамплиеров.

Множество под-сюжетов произведения сплетаются в главную тему создания «Плана». Так, например, причины одержимости Бельбо «Планом» проистекают из его детства, проведенного в Италии в период Второй мировой войны, из безответной любви к ветреной Лоренце Пеллегрини и его желания освободиться от постоянного чувства собственной несостоятельности. На примере Плана Ордена Тамплиеров о мировом господстве, роман демонстрирует врожденную доверчивость и склонность к мистификации присущую всем людям.

Описание сюжета

Книга начинается с повествования Казобона (его имя имеет отношение к Исааку де Казобону (фр. Isaac de Casaubon) швейцарскому филологу 16-17 века и персонажу романа Джоржа Элиота (англ. George Eliot; настоящее имя Мэри Энн Эванс) «Миддлмарч» (англ. Middlemarch)) прячущегося в страхе в парижском музее техники (фр. Musée des Arts et Métiers) после его закрытия. Он полагает, что члены тайного общества похитили Бельбо и теперь охотятся за ним. Бóльшая часть романа сосредоточена на воспоминаниях Казобона, в которые он углубляется во время ожидания в музее.

Казобон, будучи в 1970-х годах студентом в Милане, работает над диссертацией посвященной истории Ордена Тамплиеров, во время революционных и контрреволюционных волнений среди студентов, происходящих вокруг него. В этот период он встречает Бельбо, который работает редактором в издательстве. Бельбо приглашает Казобона на просмотр предположительно не поддельной рукописи книги о Тамплиерах. В это время Казобон также встречает коллегу Бельбо — каббалиста Диоталлеви.

Книга Полковника Арденти (англ. Colonel Ardenti) повествует о секретном зашифрованном писании, раскрывающем тайный план средневековых Тамплиеров по захвату всего мира. Этот предполагаемый заговор планировался в качестве мести за смерть лидера Тамплиеров, когда их орден был расформирован королем Франции. Арденти предполагает, что Тамплиеры были хранителями тайного сокровища, возможно даже легендарного «Святого Грааля», который как он утверждает, был источником радиоактивной энергии.

В соответствии с теорией Арденти после того как Французская монархия и Католическая Церковь расформировали и опорочили Тамплиеров до уровня ереси, некоторые рыцари сумели сбежать и учредить филиалы своего ордена по всему миру. Представители этих филиалов периодически собирались в особом месте для обмена информацией о Граале. В конце концов, эти филиалы воссоединятся для возвращения Грааля и достижения мирового господства. В соответствии с расчетами Арденти Тамплиеры должны были захватить мир ещё в 1944 году, однако, что-то воспрепятствовало осуществлению этого плана.

Полковник Арденти загадочно исчезает после того как он встречается с Бельбо и Казабоном для обсуждения его книги. Инспектор полиции, Де Анжелис, опрашивает их обоих. Он намекает, что работа следователем полицейского департамента дает ему основание расследовать не только дела революционеров, но также людей имеющих отношение к оккультизму.

У Казобона роман с бразильянкой по имени Ампаро. Следуя за ней, он покидает Италию и проводит два года в Бразилии. В это время он изучает южноамериканский и карибский спиритизм Сантерия(англ. Santería) и встречает Алье (фр. Agliè) — пожилого человека который намекает, что он якобы мистический Граф Сен-Жермен. Алье, по-видимому, владеет неограниченным запасом знаний об оккультизме и оккультных науках. В Бразилии Казобон получает письмо от Бельбо, в котором он рассказывает о посещении собрания приверженцев оккультизма. На собрании слова девушки, находившейся в трансе, напомнили Бельбо о теории заговора Полковника Арденти. В Бразилии Казобон и Ампаро также посетили оккультное мероприятие — обряд Умбанда. Во время ритуала Ампаро впала в состояние транса и была этим сильно смущена. Она придерживалась марксистской идеологии, не доверяла и старалась избегать спиритических и религиозных волнений и переживаний. Ее отношения с Казобоном разваливаются, и он возвращается в Италию.

По возвращении в Милан Казобон начинает деятельность независимого исследователя. В одной из библиотек он встречает женщину по имени Лия. Они влюбляются друг в друга и впоследствии заводят ребенка. Тем временем Казобон получает работу от начальника Бельбо, м-ра Гарамонда (англ. Mr. Garamond) (его имя взято от французского издателя Клода Гарамона (фр. Claude Garamond)), по поиску иллюстраций для книги «История металлов», которую компания готовит к скорому выпуску. Казобон к тому же узнает, что уважаемый издательский дом Гарамонда является также по совместительству «фабрикой славы» под названием «Мануцио», которая запрашивает у некомпетентных авторов большие суммы денег за «издание» их рукописей. (название издательства в анг. написании «Manutius» связано с Альдом Мануцием (анг. Aldus Manutius), итальянским печатником 15-го века.)

М-р Гарамонд решает в скором времени начать выпуск двух линеек оккультной литературы: первую — содержащую серьёзные публикации от Гарамонда, вторую — «Изида без покрывал» («Разоблаченная Изида» — теософическая работа Е. Блаватской), содержащую множество публикаций тщеславных клиентов Мануцио.

Бельбо, Диоталлеви и Казобон погружаются в оккультные рукописи в поисках разнообразных и малейших зависимостей между историческими событиями. Сотрудники издательства обозначают авторов этих рукописей общим термином «Diabolicals» (в русском переводе — «одержимцы»), а также привлекают Алье в качестве эксперта по оккультизму.

Три редактора начинают разрабатывать «План» — их собственную теорию заговора, как сатирически интеллектуальную игру. Взяв за основу «тайный манускрипт» Полковника Арденти, они развивают сеть из сложных мистических взаимосвязей. Они также используют маленький персональный компьютер Бельбо, который он называет Абулафия (анг. Abulafia)(имя имеет отношение к Аврааму Абулафии — еврейскому мыслителю и каббалисту XIII века). Бельбо в основном использует Абулафию для личных записей (роман содержит множество отрывков из этих заметок, обнаруженных Казобоном, когда он исследовал файлы Абулафии), кроме этого в машине также есть специальная программа, которая может переставлять текст в случайном порядке. Они используют эту программу для создания «взаимосвязей», которые составляют основу их «Плана». Они вводят случайно выбранные слова из манускриптов «Diabolicals», логические операторы (н.р. «If», «then», «else»…), «нейтральные данные» (такие как на н.р.: «Минни Маус — невеста Мики Мауса»…) и используют Абулафию для создания нового текста.

Первая попытка закончилась воссозданием (после вольной интерпретации результатов) теории заговора «Святая кровь и святой Грааль» (анг. The Holy Blood and the Holy Grail), повествующей о тайне Девы Марии. Казобон в шутку решает создать что-то по-настоящему новое. Для этого Бельбо должен искать скрытые взаимосвязи в нетривиальных ситуациях, в таких как, например, связь Каббалы со свечами зажигания автомобиля. (Бельбо действительно делает это и после непродолжительных поисков приходит к выводу, что трансмиссия автомобиля являет собой метафоричное отображение Древа жизни.) Довольные результатами программы генерации случайного текста, все трое продолжают обращаться к Абулафии всякий раз, когда они заходят в тупик в своей игре.

«План» медленно развивается, но его финальная версия запутывается во взаимосвязях между Крестовыми походами, Рыцарями Тамплиеров и возможности обладания ими древним тайным знанием о потоках земной энергии (анг. telluric currents; от лат. tellūs, земля). Первоначальное общество Рыцарей Тамплиеров было ликвидировано после казни Жака де Моле, но члены организации разделились на независимые филиалы в нескольких уголках Европы и Средней Азии. По теории Арденти каждый филиал ордена содержит часть «Плана Тамплиеров» и информацию о тайной находке. Они периодически собираются в различных местах для обмена частицами плана, постепенно восстанавливая его первоначальную форму. После полного восстановления орден будет воссоединен и поработит весь мир, используя силу земных потоков энергии. Специальная карта и Маятник Фуко фигурируют ключевыми инструментами в их плане.

Во время конспирации «Плана» его режиссеры все больше погружаются в собственную игру. В конце концов, они даже начинают верить, что их теория заговора имеет под собой реальные основания. Таинственное исчезновение Полковника Арденти и его оригинального «зашифрованного манускрипта» выглядит как лишнее доказательство реальности «Плана».

Однако, когда Лия, девушка Казобона, просит посмотреть «зашифрованный манускрипт», она находит для него вполне житейскую трактовку. Она полагает, что документ - это просто список комплекта поставки и убеждает Казобона покинуть игру, она боится, что это может плохо для него кончиться.

Когда у Диоталлеви диагностируют рак, он объясняет это участием в «Плане». Он чувствует, что болезнь - это божественная кара за его чрезмерное увлечение таинствами, что он не должен был участвовать в создании игры, цель которой - высмеивание чего-то большего, чем все они вместе взятые. Бельбо тем временем ещё больше уходит в «План», стараясь убежать от проблем в личной жизни.

Трое «заговорщиков» показывают Алье свою хронологию тайных обществ из «Плана». Они решают не говорить, что эта рукопись их собственная, а притвориться, будто просто предоставляют чью-то работу для изучения. Их список содержит такие исторические объединения как: Тамплиеры, Розенкрейцеры, Павликиане и Синархисты, кроме того они добавляют псевдо-тайное общество под названием Tres(Templi Resurgentes Equites Synarchici, лат. абсурдное «Рыцари Синархизма Возрождения Тамплиеров»). Tres вводится для того, чтобы ввести в заблуждение и заодно проверить знания Алье. Во время чтения списка он заявляет, что никогда прежде не слышал о Tres. (Это слово было впервые упомянуто полицейским Де Анжелисом. Де Анжелис спросил у Казобона, слышал ли он когда-нибудь о Tres.) Однако, сказав это, Алье тут же торопливо уходит, сославшись на какие-то важные дела.

Бельбо едет к Алье лично и описывает ему «План» так, словно это результат долгих и серьёзных исследований. Он также заявляет, что обладает тайной картой Тамплиеров. Алье расстраивается после отказа Бельбо показать ему эту (несуществующую) карту. Он обвиняет Бельбо в причастности к терроризму, что вынуждает последнего вернуться в Париж. Алье разоблачает себя в качестве главы тайного духовного братства, в которое входят также м-р Гарамонд, Полковник Арденти и множество авторов из «Diabolicals». Бельбо пытается получить помощь от Де Анжелиса, но тот после неудачной попытки взорвать его машину, сразу же отправился в Сардинию, больше не желая принимать во всем этом участия.

Казобон получает сообщение от Бельбо с просьбой о помощи. Он направляется в его квартиру и читает все документы, которые Бельбо хранил в своем компьютере, после чего решает следовать за ним в Париж. Он считает, что Алье и его сторонники должны собраться в музее, где смонтирован Маятник Фуко, так как Бельбо заявлял, что карта Тамплиеров использовалась совместно с маятником. Казобон прячется в музее, где мы его и застаем в начале романа.

В назначенный час группа людей собирается вокруг маятника для совершения загадочного ритуала. Казобон видит несколько паранормальных образований (эктоплазма), одно из которых заявляет, что является настоящим Графом Сен-Жерменом, чем дискредитирует Алье в глазах его последователей. Далее на допрос выводят Бельбо.

Алье с сообщниками считают себя последователями тайного общества Tres из «Плана». Разозленные тем, что Бельбо знает больше о «Плане» чем они, заговорщики пытаются заставить его раскрыть все известные ему секреты, доходя даже до использования в качестве меры принуждения Лоренцу. Отказ отвечать на вопросы или признать то, что «План» был абсурдной выдумкой, провоцирует бунт, в котором Лоренца получает удар ножом, а Бельбо подвешивается за шею на проволоке, соединенной с Маятником Фуко. (Акт повешения изменяет поведение маятника. Теперь он совершает колебания, начиная от шеи Бельбо, вместо фиксированной точки над ним. Это рушит последние надежды Tres найти нужное место на карте.)

Казобон сбегает из музея через Парижскую канализацию, найдя, в конце концов, убежище в сельском доме, в котором Бельбо провел свое детство. В этот момент неясно, насколько надежным рассказчиком является Казобон, что и в какой мере он придумал или изменил в отношении теорий заговора. Казобон узнает, что Диоталлеви умер от рака в полночь в канун дня святого Иоанна, в то же самое время, когда погиб Бельбо. Роман заканчивается размышлениями Казобона о событиях книги, смирившегося, очевидно, с мыслью (вероятно бредовой), что Tres скоро схватят его тоже. И после того как они это сделают, он, следуя по стопам Бельбо, также откажется давать какие-либо объяснения или признаваться во лжи. Скрываясь в сельском доме, в котором много лет назад жил Бельбо, он находит его старую рукопись наподобие дневника. Он узнает, что Бельбо пережил мистическое откровение, когда ему было двенадцать лет, в ходе которого он получил высшее знание за пределами восприятия на чувственном уровне. Казобон понимает причины поведения Бельбо и то, что возможно создание «Плана» и даже его смерть были инспирированы желанием Бельбо вновь пережить то потерянное чувство из его юности.[6]

Главная тема

Большинство книг в подобном жанре фокусируются на таинственности и альтернативных версиях теорий заговора. Эко избегает этой ловушки без уклонения от исторической мистификации вокруг Ордена Тамплиеров. По сути, роман можно воспринимать как критику, пародию или переосмысление грандиозных, всеобъемлющих заговоров, часто создававшихся в постмодернистской литературе середины, конца ХХ-го века. Несмотря на то, что главную интригу сюжета составляют детали конспирации «Плана», книга фокусируется на раскрытии личностей персонажей и на медленной их эволюции из скептически настроенных редакторов, высмеивающих рукописи «Мануция», до уровня легковерных авторов «Diabolicals». Таким образом, теория заговора предстает скорее в качестве источника интриги, чем серьёзного утверждения.

Заметки Бельбо — периодически повторяющаяся тема в книге. Вся книга рассказывается от лица Казобона, с короткими вставками из файлов, содержащихся в Абулафии. Эти часто эксцентричные пассажи связаны по большей части с детством Бельбо, его постоянным чувством неполноценности и одержимостью Лоренцой. Вставки из его детства ярко контрастируют с мифическим миром древних культов и заговоров. Бельбо чрезвычайно опасается собственных попыток создать что либо литературное, он считает себя недостойным такого права, хотя постепенно становится очевидно, что писательство это его страсть. Этот процесс непрерывного подсознательного самоуничижения хорошо вписывается в общую картину иронии всей книги, принимая во внимание, что Бельбо в конечном итоге поглощается созданием (воссозданием) «Плана».

Стезя Казобона — наука. В то время как Бельбо стремится достичь внутреннего равновесия, цель Казобона — получение знаний. На примере его характера, учитывая его участие в нескольких мистических мероприятиях, рассматривается переменчивость и неоднозначность научного знания и человеческого восприятия. В ходе романа характер его повествования как убежденного реалиста постепенно меняется на характер более склонный к сверхъестественному восприятию мира.

М-р. Гарамонд, чьим основным бизнесом является торговля грезами (через его «фабрику тщеславия (анг. vanity press)»), начинает верить в мир фантазий, сплетаемый его авторами. Хотя возможно, что он всегда состоял в «Diabolicals» и занялся издательским делом для поиска нужной ему информации.

Организации и общества в романе

Список тайных и не очень тайных групп упоминаемых в Маятнике Фуко:

  • Орден Тамплиеров — основные участники (духовно-рыцарский орден, основанный в Палестине в XII веке)
  • Орден розенкрейцеров (тайное теологическое и мистическое общество, предположительно основанное в позднее средневековье в Германии)
  • Гностики (теософическое направление, возникшее в начале нашей эры)
  • Масоны (этическое движение, возникшее в XVIII веке, в виде закрытой организации)
  • Баварские Иллюминаты (тайное оккультно-философское общество, основанное в Германии в XVIII веке)
  • Сионские мудрецы (мифическое общество, авторы «Протоколов сионских мудрецов» появившихся в начале XX века)
  • Ассасины Аламута (исмаилиты-низариты, получили известность в качестве террористической секты в средние века)
  • Каббалисты (эзотерическое течение в иудаизме, появившееся в XII веке)
  • Богомилы (антиклерикальное движение в христианстве Х-ХV веков)
  • Катары (христианское религиозное движение, распространенное в XI—XIV веках в ряде стран Западной Европы)
  • Иезуиты (мужской монашеский орден Римско-католической церкви, основанный в XVI веке)
  • Присутствует одна неясная отсылка на фиктивный культ Ктулху и цитату из Сатанинского Ритуала — I’a Cthulhu! I’a S’ha-t’n! , которая была произнесена в конце романа в Парижском музее искусств и ремесел во время собрания участников Tres.

Список обществ не связанных с «Планом»:

  • Panta Rei (др.-греч. «Всё течёт, всё меняется»)
  • Кандомбле (афро-бразильская религиозная традиция)
  • Умбанда (бразильская синкретическая религия, основанная в начале XX века)
  • Опус Деи (персональная прелатура Католической Церкви, основана в Мадриде в начале XX века)
  • Орден восточных тамплиеров (международная оккультно-религиозная организация, существующая с начала XX века)

Сравнение с другими произведениями

«Маятник Фуко» был назван «„Кодом да Винчи“ для мыслящего человека».[7] Рукопись, от которой зажигается «План» и все многочисленные возможности для интерпретации, играет ту же роль, что и пергамент в Ренн-ле-Шато, раскручивающий историю до глобального масштаба в романе Д. Брауна и ранее в произведении The Holy Blood and the Holy Grail из которой Браун черпал свое вдохновение. Роман Эко, который предшествует времени Брауновского феномена более чем на десять лет, схожим образом соприкасаются с Орденом Тамплиеров, совокупностью заговоров, тайных шифров, Загадкой Святой Крови (если и упоминается, то только мимолетом) и даже включают погоню вокруг парижских достопримечательностей. Все это так, однако, большинство критиков сходятся во мнении, что это больше сатира или пародия на бесполезность теорий заговора и тех людей, которые в них верят, чем попытка распространить подобные убеждения.

На вопрос, читал ли он роман Брауна, Эко ответил:

Я был вынужден прочитать этот роман, поскольку все спрашивали меня о нем. Мой ответ: Дан Браун это всего лишь один из персонажей моего романа Маятник Фуко, романа о людях, которые начинают верить во всякую оккультную чепуху.- Но вы ведь сами выглядите как минимум интересующимся каббалой, алхимией и прочими оккультными изысканиями, присутствующими в романе.Нет. В Маятнике Фуко я описал гротескное изображение людей подобного рода. Таким образом, как я уже сказал, Дэн Браун это одно из моих созданий.[8]

Эко, подобно персонажам романа, сам был увлечен великим Аргентинским писателем Хорхе Луисом Борхесом, в особенности его известным коротким рассказом «Тлён, Укбар, Орбис Терциус». В этот рассказ, изданный впервые в 1940 году, служит прекрасным примером использования мистификации в литературе. Борхес рассказывает о некоем случайно обнаруженном им тайном обществе, существующим, по меньшей мере, двести лет. Главной целью этого общества является подробное коллективное описание вымышленного мира Тлён. Особого упоминания, в контексте «Маятника Фуко», заслуживают фрагменты рассказа, в которых упоминается якобы состоявшийся спор Луиса Борхеса с аргентинским писателем Биойем Касаресом о «том, как лучше написать роман от первого лица, где рассказчик о каких-то событиях умалчивал бы или искажал бы их и впадал во всяческие противоречия, которые позволили бы некоторым — очень немногим — читателям угадать жестокую или банальную подоплеку», а также некий Иоганн Валентин Андре, якобы Германский богослов начала XVII века, который «описал вымышленную общину розенкрейцеров — впоследствии основанную какой-то группой людей по образцу, созданному его воображением». Оба произведения также схожи большим количеством упоминаний реальных и вымышленных обществ и философских течений.

Ранний бестселлер Эко Имя розы был также вдохновлен Борхесом — в этот раз новеллой «Библиотека Вавилона» — что Эко молчаливо подтвердил, отведя ключевую роль в романе слепому монаху по имени Хорхе де Бургос, названом в честь великого слепого Аргентинца.

Маятник Фуко также содержит в себе множество пересечений с жизненным опытом У. Эко и его произведениями. Бельбо — персонаж романа — как и сам Эко, вырос в регионе Пьемонт в Северной Италии и неоднократно ссылается на него в своих дневниках. В Il costume di casa (Faith In Fakes) содержатся заметка Эко, в которой он обращается к его личному опыту посещения церемонии Кандомбле (Candomblé) в Бразилии, напоминающий аналогичный эпизод в романе, а также описание французского этнолога Роже Бастида (фр. Roger Bastide), который схож с персонажем Алье.[9]

Американская газета «The Boston Globe» заявила, что "Маятник Фуко Умберто Эко может иметь отношение к «Illuminati trilogy» Роберта Антона Уилсона (анг. Robert Anton Wilson)[10]. «The Illuminatus! Trilogy» была написана за тринадцать лет до Маятника Фуко. Писатель George Johnson также говорил о схожести двух этих книг, что «обе работы были написаны в ироничной манере с большим чувством юмора.[11]»

Цитаты

Книга начинается с длинной цитаты на иврите, из седьмой страницы книги Филиппа Берга «Каббала: Учение о десяти просвященных эманациях Рабби Ицхака Лурия с комментариями достаточными для начинающего» том II-ой, изданной в Иерусалиме в Центре изучения Каббалы 1973 году. В дословном переводе цитата звучит так:

Когда Свет Бесконечности растянулся в форму прямой линии в Пустоте…. он не сразу растянулся и вытянулся по нисходящей, конечно же он растянулся медленно — то есть, сначала Луч Света начал простираться и в самом начале его протяжения в тайну Луча он преобразовался и сформировался в совершенно круглое колесо.

Также каждая из 120-ти частей начинается с одной или двух цитат, в основном из эзотерических книг (включая цитату из The Holy Blood and the Holy Grail, которая упоминается в нескольких частях). Одна необычная цитата (из личной переписки У. Эко со знаменитым архитектором и инженером Марио Сальвадори (анг. Mario Salvadori) описывает физику процесса повешения жертвы в сопоставлении с поведением одинарного и двойного маятника.

Примечания

  1. ↑ Burgess, A Conspiracy to Rule the World, New York Times Book Review, October 15, 1989
  2. ↑ Действие романа заканчивается на следующий день после даты смерти Мишеля Фуко (25-е июня 1984 года.).
  3. ↑ D. Defert, «Chronologie», in M. Foucault, Dits et écrits, Gallimard, Paris 1994 (2001), стр. 41.
  4. ↑ «Umberto Eco & The Open Text» by Peter E. Bondanella стр. 133
  5. ↑ LaRepubblica newspaper: Eco, scherzo d’autore…
  6. ↑ Bondanella, Umberto Eco and the Open Text, стр. 150. Мистическое откровение связано с игрой на трубе и в 2008 Эко сказал в интервью что он играет на трубе каждый день, для того чтобы вновь пережить чувства из его детства. Смотри также Richard Rorty, The Pragmatist’s Progress, стр. 90.
  7. ↑ Sullivan, Jane. Religious conspiracy? Do me a fervour, The Age (24 декабря 2004). Проверено 4 апреля 2006.
  8. ↑ «Questions for Umberto Eco». интервью Deborah Solomon, опубликовано в ноябре 2007 года
  9. ↑ Eco, U., Faith In Fakes: Travels In Hyperreality, Picador, 1987, ISBN 978-0-330-29667-0
  10. ↑ `THE BUSINESS' AN UNSUCCESSFUL VENTURE — The Boston Globe (Boston, MA) | HighBeam Research
  11. ↑ http://sciwrite.org/glj/Illuminati.pdf

Литература

  • Эко У. Маятник Фуко/Пер. с итал. Е. А. Костюкович. — СПб.:"Симпозиум", 2006—736с.
  • Борхес Х. Л. Библиотека Вавилонская. Новеллы. Эссе. Миниатюры:/Пер. с исп. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005. — 478 с.
  • Эко У. Имя розы / Перев. с итал. Е. А. Костюкович. — СПб.:"Симпозиум", 2009. — 638 с.

Ссылки

 

Книги Умберто Эко Романы Семиотика
Имя розы (1980) · Маятник Фуко (1988) · Остров накануне (1994) · Баудолино (2000) · Таинственное пламя царицы Лоаны (2004) · Пражское кладбище (2010)
Эволюция средневековой эстетики (1959) · Открытое произведение (1962) · Поэтики Джойса (1965) · Отсутствующая структура. Введение в семиологию (1968) · Роль читателя. Исследования по семиотике текста (1979) · Искусство и красота в средневековой эстетике (1987) · Поиски совершенного языка в европейской культуре (1993) · Шесть прогулок в литературных лесах (1994) · Пять эссе на темы этики (1997)

dikc.academic.ru

Читать онлайн "Маятник Фуко" автора Eco Umberto - RuLit

Умберто Эко

Маятник Фуко

Единственно ради вас, сыновья учености и познанья, создавался этот труд. Глядя в книгу, находите намеренья, которые заложены нами в ней; что затемнено семо, то проявлено овамо, да охватится вашей мудростью.

Генрих Корнелий Агриппа Неттесгеймский. Об оккультной философии /Heinrich Cornelius Agrippa von Nettesheim. De occulta philosophia, 3, 65/

Суеверия приносят несчастье

Раймонд Смуллиан, За пять тысяч лет до нашей эры /Raymond Smullyan, 5000 B.C., 1.3.8/

[0]

И тут я увидел Маятник.

Шар, висящий на долгой нити, опущенной с вольты хора, в изохронном величии описывал колебания.

Я знал – но и всякий ощутил бы под чарами мерной пульсации – что период колебаний определен отношением квадратного корня длины нити к числу p , которое, иррациональное для подлунных умов, пред лицом божественной Рацио неукоснительно сопрягает окружности с диаметрами любых существующих кругов, как и время перемещения шара от одного полюса к противоположному представляет результат тайной соотнесенности наиболее вневременных мер: единственности точки крепления – двойственности абстрактного измерения – троичности числа p – скрытой четверичности квадратного корня – совершенства круга.

Еще я знал, что на конце отвесной линии, восстановленной от точки крепления, находящийся под маятником магнитный стабилизатор воссылает команды железному сердцу шара и обеспечивает вечность движения: это хитрая штука, имеющая целью перебороть сопротивление Материи, но которая не противоречит закону Фуко, напротив, помогает ему проявиться, потому что помещенный в пустоту любой точечный вес, приложенный к концу нерастяжимой и невесомой нити, не встречающий ни сопротивления воздуха, ни трения в точке крепления, действительно будет совершать регулярные и гармоничные колебания – вечно.

Медный шар поигрывал бледными переливчатыми отблесками под последними лучами, шедшими из витража. Если бы, как когда-то, он касался слоя мокрого песка на плитах пола, при каждом из его касаний прочерчивался бы штрих, и эти штрихи, неуловимо изменяя каждый раз направление, расходились бы, открывая разломы, траншеи, рвы, и угадывалась бы радиальная симметричность, костяк мандалы[1],невидимая схема пентакула[2], звезды, мистической розы. Нет, нет. Это была бы не роза, это был бы рассказ, записанный на полотнах пустыни следами несосчитанных караванов. Повесть о тысячелетних скитаниях; наверное, этой дорогой шли атланты континента Му, в угрюмой, упорной решительности, из Тасмании в Гренландию, от тропика Козерога к тропику Рака, с острова Принца Эдуарда на Шпицберген. Касаниями шара утрамбовывалось в минутный рассказ все, что они творили в промежутках от одного ледового периода до другого и, скорее всего, творят в наше время, сделавшись рабами Верховников; вероятно, перелетая от Самоа на Новую Землю, этот шар нацеливается, в апогее параболы, на Агарту, центр мира. Я чувствовал, как таинственным общим Планом объединяется Авалон гипербореев с полуденной пустыней, оберегающей загадку Айерс Рок.

В данный миг, в четыре часа дня 23 июня, Маятник утрачивал скорость у края колебательной плоскости, безвольно отшатывался, снова начинал ускоряться к центру и на разгоне, посередине рассекал с сабельным свистом тайный четвероугольник сил, определявших его судьбу.

Если бы я пробыл там долго, неуязвимый для времени, наблюдая, как эта птичья голова, этот копейный наконечник, этот опрокинутый гребень шлема вычерчивает в пустоте свои диагонали от края до края астигматической замкнутой линии, я превратился бы в жертву обольщения чувств, и Маятник убедил бы меня, что колебательная плоскость совершила полный оборот и возвратилась в первоначальное положение, описав за тридцать два часа сплюснутый эллипс – эллипс, обращающийся вокруг собственного центра с постоянной угловой скоростью, пропорциональной синусу географической широты. Как вращался бы тот же эллипс, будь нить маятника прикреплена к венцу Храма Соломона? Вероятно, Рыцари испробовали и это. Может быть, их расчет, то есть конечный результат расчета, не изменялся. Может быть, собор аббатства Сен-Мартен-де-Шан – это действительно истинный Храм. Вообще чистый эксперимент возможен только на полюсе. Это единственный случай, когда точка подвешивания нити расположилась бы на продолжении земной оси, и Маятник заключил бы свой видимый цикл ровно в двадцать четыре часа.

Однако это отступление от Закона, к тому же предусмотренное самим Законом, эта погрешность против золотой нормы не отнимала чудесности у чуда. Я знал, что Земля вращается, и что я вращаюсь вместе с нею, и Сен-Мартен-де-Шан, и весь Париж со мною, и все мы вращались под Маятником, который, действительно, нисколько не изменял ориентации своего плана, потому что наверху, где он к чему-то был привязан, на другом конце воображаемого бесконечного продолжения нити, в высоту и вдаль, за пределами отдаленных галактик, – находилась недвижимая и непреложная в своей вековечности Мертвая Точка.

Земля двигалась, однако место, к которому прикреплялся канат, было единственным неподвижным местом вселенной.

Поэтому мой взгляд был прикован не столько к земле, сколько к небу, осиянному тайной Абсолютной Неподвижности. Маятник говорил мне, что хотя вращается все – земной шар, солнечная система, туманности, черные дыры и любые порождения грандиозной космической эманации, от первых эонов до самой липучей материи, существует только одна точка, ось, некий шампур, Занебесный Штырь, позволяющий остальному миру обращаться около себя. И теперь я участвовал в этом верховном опыте, я, вращавшийся, как все на свете, сообща со всем на свете, удостаивался видеть То, Недвижное, Крепость, Опору, светоносное явление, которое не телесно, и не имеет ни границы, ни формы, ни веса, ни количества, ни качества, и оно не видит, не слышит, не поддается чувственности, и не пребывает ни в месте, ни во времени, ни в пространстве, и оно не душа, не разум, не воображение, не мнение, не число, не порядок, не мера, не сущность, не вечность, оно не тьма и не свет, оно не ложь и не истина.

До меня долетел пасмурный обмен репликами между парнем в очках и девицей, увы, без очков.

вернуться

И видно: в о время, как свет Бесконечности (Эн-Соф) прежде простирался в виде прямой линии посреди бесконечной пустоты, ныне же не тем образом Оно вниз направилось и устремилось. Оно распространялось очень медленно. Да будет так сказано: сперва Оно распространялось как луч света, но затем таинственно возвратилось в самое начало своего распространения и сделалось как колесо круглым кругло.

– Изложение мысли равви Исаака Бен-Соломона Ашкенази Лурия (1536-1572), учившего под именем Ари, отца новейшей каббалы, принадлежащее его ученику Хаиму Виталю («Древо жизни», 1,4).

вернуться

Мандала – круг, диск, шар – один из основных сакральных символов в буддийской мифологии

(Здесь и далее – примечания редакции).

www.rulit.me

Читать книгу Маятник фуко »Эко Умберто »Библиотека книг

   

Опрос посетителей
Какой формат книг лучше?
   
   

На нашем сайте собрана большая коллекция книг в электронном формате (txt), большинство книг относиться к художественной литературе. Доступно бесплатное скачивание и чтение книг без регистрации. Если вы видите что жанр у книги не указан, но его можно указать, можете помочь сайту, указав жанр, после сбора достаточного количество голосов жанр книги поменяется.

   

   

Эко Умберто. Книга: Маятник фуко. Страница 1
МАЯТНИК ФУКО

Умберто ЭКО

Единственно ради вас, сыновья учености и познанья, создавался этот труд. Глядя в книгу, находите намеренья, которые заложены нами в ней; что затемнено семо, то проявлено овамо, да охватится вашей мудростью.Генрих Корнелий Агриппа Неттесгеймский. Об оккультной философииHeinrich Cornelius Agrippa von Nettesheim. De occulta philosophia, 3, 65

Суеверия приносят несчастьеРаймонд Смуллиан, За пять тысяч лет до нашей эрыRaymond Smullyan, 5000 B.C., 1.3.8

КЕТЕР

1

И тут я увидел Маятник.Шар, висящий на долгой нити, опущенной с вольты хора, в изохронном величии описывал колебания.Я знал - но и всякий ощутил бы под чарами мерной пульсации - что период колебаний определен отношением квадратного корня длины нити к числу p , которое, иррациональное для подлунных умов, пред лицом божественной Рацио неукоснительно сопрягает окружности с диаметрами любых существующих кругов, как и время перемещения шара от одного полюса к противоположному представляет результат тайной соотнесенности наиболее вневременных мер: единственности точки крепления - двойственности абстрактного измерения - троичности числа p - скрытой четверичности квадратного корня - совершенства круга.Еще я знал, что на конце отвесной линии, восстановленной от точки крепления, находящийся под маятником магнитный стабилизатор воссылает команды железному сердцу шара и обеспечивает вечность движения: это хитрая штука, имеющая целью перебороть сопротивление Материи, но которая не противоречит закону Фуко, напротив, помогает ему проявиться, потому что помещенный в пустоту любой точечный вес, приложенный к концу нерастяжимой и невесомой нити, не встречающий ни сопротивления воздуха, ни трения в точке крепления, действительно будет совершать регулярные и гармоничные колебания - вечно.Медный шар поигрывал бледными переливчатыми отблесками под последними лучами, шедшими из витража. Если бы, как когда-то, он касался слоя мокрого песка на плитах пола, при каждом из его касаний прочерчивался бы штрих, и эти штрихи, неуловимо изменяя каждый раз направление, расходились бы, открывая разломы, траншеи, рвы, и угадывалась бы радиальная симметричность, костяк мандалы , невидимая схема пентакула , звезды, мистической розы. Нет, нет. Это была бы не роза, это был бы рассказ, записанный на полотнах пустыни следами несосчитанных караванов. Повесть о тысячелетних скитаниях; наверное, этой дорогой шли атланты континента My, в угрюмой, упорной решительности, из Тасмании в Гренландию, от тропика Козерога к тропику Рака, с острова Принца Эдуарда на Шпицберген. Касаниями шара утрамбовывалось в минутный рассказ все, что они творили в промежутках от одного ледового периода до другого и, скорее всего, творят в наше время, сделавшись рабами Верховников; вероятно, перелетая от Самоа на Новую Землю, этот шар нацеливается, в апогее параболы, на Агарту, центр мира. Я чувствовал, как таинственным общим Планом объединяется Авалон гипербореев с полуденной пустыней, оберегающей загадку Айерс Рок.В данный миг, в четыре часа дня 23 июня, Маятник утрачивал скорость у края колебательной плоскости, безвольно отшатывался, снова начинал ускоряться к центру и на разгоне, посередине рассекал с сабельным свистом тайный четвероугольник сил, определявших его судьбу.Если бы я пробыл там долго, неуязвимый для времени, наблюдая, как эта птичья голова, этот копейный наконечник, этот опрокинутый гребень шлема вычерчивает в пустоте свои диагонали от края до края астигматической замкнутой линии, я превратился бы в жертву обольщения чувств, и Маятник убедил бы меня, что колебательная плоскость совершила полный оборот и возвратилась в первоначальное положение, описав за тридцать два часа сплюснутый эллипс - эллипс, обращающийся вокруг собственного центра с постоянной угловой скоростью, пропорциональной синусу географической широты. Как вращался бы тот же эллипс, будь нить маятника прикреплена к венцу Храма Соломона? Вероятно, Рыцари испробовали и это. Может быть, их расчет, то есть конечный результат расчета, не изменялся. Может быть, собор аббатства Сен-Мартен-де-Шан - это действительно истинный Храм. Вообще чистый эксперимент возможен только на полюсе. Это единственный случай, когда точка подвешивания нити расположилась бы на продолжении земной оси, и Маятник заключил бы свой видимый цикл ровно в двадцать четыре часа.Однако это отступление от Закона, к тому же предусмотренное самим Законом, эта погрешность против золотой нормы не отнимала чудесности у чуда. Я знал, что Земля вращается, и что я вращаюсь вместе с нею, и Сен-Мартен-де-Шан, и весь Париж со мною, и все мы вращались под Маятником, который, действительно, нисколько не изменял ориентации своего плана, потому что наверху, где он к чему-то был привязан, на другом конце воображаемого бесконечного продолжения нити, в высоту и вдаль, за пределами отдаленных галактик, - находилась недвижимая и непреложная в своей вековечности Мертвая ТочкаЗемля двигалась, однако место, к которому прикреплялся канат, было единственным неподвижным местом вселенной.Поэтому мой взгляд был прикован не столько к земле, сколько к небу, осиянному тайной Абсолютной Неподвижности. Маятник говорил мне, что хотя вращается все - земной шар, солнечная система, туманности, черные дыры и любые порождения грандиозной космической эманации, от первых эонов до самой липучей материи, существует только одна точка, ось, некий шампур, Занебесный Штырь, позволяющий остальному миру обращаться около себя. И теперь я участвовал в этом верховном опыте, я, вращавшийся, как все на свете, сообща со всем на свете, удостаивался видеть То, Недвижное, Крепость, Опору, светоносное явление, которое не телесно, и не имеет ни границы, ни формы, ни веса, ни количества, ни качества, и оно не видит, не слышит, не поддается чувственности, и не пребывает ни в месте, ни во времени, ни в пространстве, и оно не душа, не разум, не воображение, не мнение, не число, не порядок, не мера, не сущность, не вечность, оно не тьма и не свет, оно не ложь и не истина.До меня долетел пасмурный обмен репликами между парнем в очках и девицей, увы, без очков.- Это маятник Фуко, - говорил ее милый. - Первый опыт проводили в погребе в 1851 году, потом в Обсерватории, потом под куполом Пантеона, длина каната шестьдесят семь метров, вес гири двадцать восемь кило. Наконец, в 1855-м подвешен тут, в уменьшенном масштабе. Канат протянут через нижнюю часть замка свода...- А зачем надо, чтобы он болтался?- Доказывается вращение земли. Поскольку точка крепления неподвижна...- А почему она неподвижна?- Потому что точка... Сейчас я тебе объясню... В центральной точке... любой точке, находящейся среди других видимых точек... В общем, это уже не физическая точка, а как бы геометрическая, и ты ее не можешь видеть, потому что у нее нет площади. А то, у чего нет площади, не может перекоситься ни влево, ни вправо, ни кверху, ни книзу. Поэтому она не вращается. Следишь? Если у точки нет площади, она не может поворачиваться вокруг себя. У нее нет этого самого себя...- Но эта точка на Земле, а Земля вертится...- Земля вертится, а точка не вертится. Можешь не верить, если не нравится. Ясно?- Мне какое дело...Несчастная. Иметь над головой единственную стабильную частицу мира, то ни с чем не сравнимое, что не подвержено проклятию общего бега, - panta rei - и считать, что это не ее, а Его дело! Вслед за этим чета пошла прочь, он обнимая свой справочник, отучивший его удивляться, она - волоча свой организм, глухой к сердцебиению бесконечности, и оба - никак не пытаясь закрепить в памяти опыт этой встречи, их первой и их последней - с Единым, с Эн-Соф, с Невысказуемым. Они не пали на колени перед алтарем истины.Я глядел с вниманием и страхом, и мне поверилось, что Якопо Бельбо прав. Всегдашние его дифирамбы Маятнику я привык списывать на бесплодное эстетство, злокачественное, которое медленно разъедало его душу, и, бесформенное, перенимало форму его тела, незаметно перекодируя игру в реальность жизни. Однако если Бельбо был прав насчет Маятника, вероятно, он был прав и насчет всего прочего - и был План, и был Всеобщий Заговор, и было правильно, что я оказался здесь сегодня, накануне летнего противостояния. Якопо Бельбо - не сумасшедший, ему просто привелось во время игры, через игру, открыть истину.Дело в том, что сопричастность Божескому не может продолжаться долго, не потревожив рассудок.Тогда я постарался отвести взгляд, прослеживая дугу, которая от капителей расставленных полукругом колонн уходила, подпираемая гуртами свода, к ключу, повторяя уловку стрельчатой арки, умеющей опереться на пустоту - высшая степень лицемерия в статике, - и уговорить колонны, что они обязаны пихать вверх ребра свода, а ребрам, распираемым давлением замка, - внушить, чтоб они прижимали к земле колонны; но свод еще хитрее, он является и всем и ничем, и причиной и следствием в едином лице. Однако я моментально понял, что отворачиваться от Маятника, свисающего со свода, и размышлять вместо этого о своде - то же самое, что зарекаться от родника, но пить из источника.Хор собора Сен-Мартен-де-Шан существовал лишь благодаря тому, что имел существование, в прославление Закона, - Маятник; а Маятник существовал только потому, что существовал собор. Не сбежишь от бесконечности, подумал я, удирая к другой бесконечности, не убережешься от встречи с тождественным, пытаясь отыскать иное.По-прежнему не отводя глаз от ключа соборного свода, я стал пятиться, отступая шаг за шагом; за время, прошедшее с момента прихода, я детально заучил расположение зала, да и мощные металлические черепахи, патрулировавшие стены, постоянно маячили в углу поля зрения. Пропятившись через весь неф, до входной двери, я снова оказался под сенью грозных птеродактилей из проволоки и тряпок, зловещих стрекоз, неведомо чьей оккультной волей засланных под потолок нефа. Они выступали метафорами знания, значительно более глубокими, чем, вероятно, замышлял дидакт, разместивший их в назидательной последовательности. Трепетание насекомых и рептилий мезозоя. Аллегория бессчетных миграций Маятника над поверхностью земли. Архонты , извращенные эманации, они пикировали на меня, целясь археоптериксовыми клювами, аэропланы Бреге, Блерио, Эсно, геликоптер Дюфо.Посетитель Консерватория Науки и Техники в Париже, пройдя через двор восемнадцатого века и после этого несколько коридоров, вступает в древнюю аббатскую церковь, врезанную в более новый комплекс зданий, подобно тому как прежде она была облеплена со всех сторон строениями приората. При входе сразу перехватывает дух от странного союза горней запредельной стрельчатости с хтоническим миром пожирателей солярки и мазута.По низу тянется процессия самоходов, самокатов и паровых экипажей, сверху висят воздухоплавательные машины пионеров, одни предметы целы, другие ободраны, истрепаны временем, и все они вместе предстают под смешанным - естественным и электрическим - светом как будто в патине, в лаке коллекционной виолончели: иногда сохраняется только скелет, шасси, наворот приводов и рукоятей, и сулит неописуемые пытки, так и видишь себя прикрученным цепями к этому ложу откровенности, вот-вот оно шевельнется, пойдет копать твое мясо и рыться в жилах до полного и чистосердечного признания.А за этой вереницей старых движков, ныне безвредных, с заржавелою душою, символов технологической суетности, с левого фланга под надзором статуи Свободы, уменьшенного макета той, которую Бартольди спроектировал для другого мира, а ежели повернуться направо - статуи Паскаля, - над всем этим высится хор, и в пустоте хора вокруг метаний маятника кружит и бьется бред сумасшедшего энтомолога: клешни, челюсти, усы, членики, крылья, ножки - мавзолей механических мумий, способных просыпаться в какие-то секунды, - магниты, однофазные трансформаторы, турбины, преобразователи частот, паровые машины, динамо; а в глубине за Маятником, в затененном трансепте - ассирийские, халдейские, карфагенские идолы, великие Ваалы, чье чрево беременно пламенем, Нюрнбергские девы, чье сердце усеяно гвоздями, оголено, - когда-то они были моторами самолетов, - хоровод моделей, распластавшихся в рабском обожании Маятника: се детища Разума и Света, приговоренные вечно оберегать Воплощение Предания и Познания.Скучающие туристы, несущие девять франков в кассу, а по воскресеньям идушие бесплатно, таким образом могут подумать, что господа девятнадцатого века с бородами, желтыми от никотина, с воротничком, засаленным и мятым, с бантом черного цвета, в рединготе, пропахшем понюшками, с руками, потемневшими от щелочей, с мозгами, окисленными в академических интригах, карикатурные существа, зовущие друг друга "cher maitre", разместили эти предметы под этим сводом из чистой любви выставляться, ради ублаготворения как буржуазной, так и радикальной прослойки, во славу достижений знания и прогресса? Нет, нет, Сен-Мартен-де-Шан был запланирован, и на этапе аббатства, и на этапе революционного музея, для хранения сверхсекретных данных, и самолеты, самоходные машины и магнитные скелеты, согласно заданию, ведут условный диалог, к которому я до сих пор не имею ключа.Неужели предполагалось, что я поверю - как лицемерно подзуживал каталог музея, - что замечательная идея принадлежала господам из Конвента, а целью их было - приобщить массы к святилищу техники и искусств? При том что проект музея во всех мельчайших деталях, даже и в терминологии, совпадает с описанием Соломонова Дома в "Новой Атлантиде" Фрэнсиса Бэкона?Может ли быть, что один только я - я и Якопо Бельбо, и Диоталлеви - распознали истину? Сегодня мне, вероятно, предстояло получить ответ. Для этого надо было остаться в музее после его закрытия и дождаться двенадцати часов.

Все книги писателя Эко Умберто. Скачать книгу можно по ссылке

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

   

   

Поиск по сайту
   
   

   

Теги жанров Альтернативная история, Биографии и Мемуары, Боевая Фантастика, Боевики, Военная проза, Детектив, Детская Проза, Детская Фантастика, Детские Остросюжетные, Детское: Прочее, Другое, Иронический Детектив, Историческая Проза, Исторические Любовные Романы, Исторические Приключения, История, Классическая Проза, Классический Детектив, Короткие Любовные Романы, Космическая Фантастика, Криминальный Детектив, Любовные романы, Научная Фантастика, Остросюжетные Любовные Романы, Полицейский Детектив, Приключения: Прочее, Проза, Публицистика, Русская Классика, Сказки, Советская Классика, Современная Проза, Современные Любовные Романы, Социальная фантастика, Триллеры, Ужасы и Мистика, Фэнтези, Юмористическая Проза, Юмористическая фантастика, не указано

Показать все теги

www.libtxt.ru