Читать бесплатно книгу Факультет патологии - Минчин Александр. Минчин книги


Биография и книги автора Минчин Александр

 
 

Минчин Александр

Язык страницы автора: русский Пол: мужской ID: 26468
 

Об авторе

Александр Минчин — американский русский писатель. Пишет о любви и измене, страсти и предательстве.Александр Минчин – американский писатель. Родился в Москве, с середины 70 х живет в США. Выпускник Мичиганского университета.Пишет на русском и английском языках: автор десяти романов и пяти пьес. Среди них – «Факультет патологии», «Юджиния», «Актриса», «Лита» и «Богема и любовь» (пьеса).Первый роман «Псих» (1978) был написан в Детройте. По инсценировке, сделанной автором, поставлен спектакль в театре О. Табакова (1995).Первая публикация писателя в России – роман «Наталья» (1993).Для Голлливуда А. Минчиным написаны три киносценария: «Юджиния», «Из жизни кинозвезды» и «Русская любовь».Над книгой «20 интервью» автор – с большими перерывами – работал в течение двадцати лет. «20 интервью» – это итог личных встреч автора с великими творцами прекрасного (В. Аксенов, И. Бродский, И. Воннегут, В. Максимов, Э. Неизвестный, М. Шемякин и другие) и их размышления об искусстве.Зимой 2000 года Александр Минчин выступил в качестве режиссера постановщика пьесы Ж. Кокто «Непристойности».В этом году автором сделана инсценировка «Факультета патологии» и предложена сразу трем московским театрам. (По словам писателя ему предстоят театральные «хождения по мукам»).В настоящее время готовятся к публикации в России два новых произведения писателя: эротический роман «Девушка с экрана» и «Половое воспитание Августа Флана». Название последнего говорит само за себя.Этим летом писатель приступает к работе над романом эпопеей под условным названием «Богема», действие которого будет происходить на протяжении 90 х годов ушедшего века в Москве и Нью Йорке, с набегами в Париж. Это будет, как предполагает автор, прощальный роман писателя на русском языке.Итак, время, и только время покажет, какую нишу и в какой стране займет творчество Александра Минчина.

Книги автора Минчин Александр

Комментарии и оценки к книгам автора

Объявления

Где купить книги автора?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

 

www.rulit.me

Книги автора Александр Минчин на fbxlib.xyz

Александр Минчин — американский русский писатель. Пишет о любви и измене, страсти и предательстве.Александр Минчин – американский писатель. Родился в Москве, с середины 70 х живет в США. Выпускник Мичиганского университета.Пишет на русском и английском языках: автор десяти романов и пяти пьес. Среди них – «Факультет патологии», «Юджиния», «Актриса», «Лита» и «Богема и любовь» (пьеса).Первый роман «Псих» (1978) был написан в Детройте. По инсценировке, сделанной автором, поставлен спектакль в театре О. Табакова (1995).Первая публикация писателя в России – роман «Наталья» (1993).Для Голлливуда А. Минчиным написаны три киносценария: «Юджиния», «Из жизни кинозвезды» и «Русская любовь».Над книгой «20 интервью» автор – с большими перерывами – работал в течение двадцати лет. «20 интервью» – это итог личных встреч автора с великими творцами прекрасного (В. Аксенов, И. Бродский, И. Воннегут, В. Максимов, Э. Неизвестный, М. Шемякин и другие) и их размышления об искусстве.Зимой 2000 года Александр Минчин выступил в качестве режиссера постановщика пьесы Ж. Кокто «Непристойности».В этом году автором сделана инсценировка «Факультета патологии» и предложена сразу трем московским театрам. (По словам писателя ему предстоят театральные «хождения по мукам»).В настоящее время готовятся к публикации в России два новых произведения писателя: эротический роман «Девушка с экрана» и «Половое воспитание Августа Флана». Название последнего говорит само за себя.Этим летом писатель приступает к работе над романом эпопеей под условным названием «Богема», действие которого будет происходить на протяжении 90 х годов ушедшего века в Москве и Нью Йорке, с набегами в Париж. Это будет, как предполагает автор, прощальный роман писателя на русском языке.Итак, время, и только время покажет, какую нишу и в какой стране займет творчество Александра Минчина.

Дельта Венеры (Современная русская и зарубежная проза)

- Лита 988K, 267 с. (читать) (скачать)

Современная русская и зарубежная проза

- Актриса 1245K, 322 с. (читать) (скачать) - Факультет патологии 721K, 376 с. (читать) (скачать)

Современные любовные романы

- Юджиния 589K, 303 с. (читать) (скачать)

fbxlib.ru

Читать книгу Факультет патологии Александра Минчина : онлайн чтение

Александр Минчин

Факультет патологии

Ради которой и было написано в тоскливое лето 1979 года

Впервые роман в несокращенной редакции был опубликован в 1986 году в Нью-Йорке в Издательстве А. Платонова.

БЛЯДСКИЕ СТУДЕНТЫ

И вот эта публика будет учителями? Проводниками идей лит-ры и языка?!

(Голос из зала, реплика)

–А почему бы и нет, ты, говно!

Вы спрашиваете меня, кто ж они такие, какая нынешняя молодежь? сейчасное поколение? …Да вот оно, перед вами!

Начну-к я с первого года обучения. Итак, год первый. Но чтобы сразу сказать, то я пришел на второй. Так что начнем с него.

2-й год обучения

О втором: я был в академическом и первый семестр вообще не занимался, поелику вроде прошел его в прошлом году (но с другим курсом). А во втором семестре я не начал сначала, так как тоже вроде как-то начинал, тогда и не было необходимости повторяться. Короче, я был еще тот студент.

А начал я, когда кончали.

Появившись именно на этом курсе того же факультета, где обучался раньше до академического отпуска, педагогического института им. Льва Троцкого московского города Москва. Или, если хотите, столичного города Москва. Как хотите, так и будет.

Можно и по-нормальному, а то все говорят, у меня закрученность в мыслях какая-то. И в голове не упорядочено. Так и быть, раскручу. Начну с самого начала, изначального и нормального. Учусь я на факультете русского языка и литературы, вернее, учился, так как на втором (первом) курсе мне понадобилась передышка. (Пришлось ее исполнить как медицинскую.) Я тогда «переутомился». И теперь начинаю с начала, то есть почти с самого конца – март скоро упадет под ноги апреля, – но нового курса.

Это был еще тот курсик.

Я видел много людей и встречал разных достаточно. Но таких, какие были на этом курсе, я не встречал никогда. И, думаю, уж не встречу больше.

Прежде всего скажу, что я провинциальный мальчик и кое-какие понятия, такие, как лесбос или братие члена в рот и засовывания его туда – глубоко, были неизвестны мне когда-то или претили как-то. Но обитателям этого курса ничего не претило, им было известно все до самого упора, до шейки матки, до упирающегося конца. Граждане этого курса жили удивительно.

Также добавлю, что такие вещи, как гомосексуализм, гетеросексуальность (явно выраженная), вандализм и кретинизм (не явно выраженный), просто вызывали отвращение во мне какое-то. Но не у граждан.

Это был необыкновенный курс. На нем существовало все, что вашей душе было угодно, и даже если это не было угодно, оно все равно существовало. И было на нем.

Итак, я объявился на этом курсе в середине второго семестра моего второго курса по второму разу. Приближалась весна, таяла вода, снега бежали и непойманные убегали куда-то, неизвестно куда. Но их никто и не ловил, эти снега. Да и кто будет, да и кому это надо, да и кто бы этим занимался, – не хватало еще этого – ловцов снега.

Когда я появился, весь цвет, вернее, вся краса этого курса стояла на теплой лестнице, сбоку от аудитории (в ней шла лекция). Аудитория была большая, амфитеатром поднимающаяся ввысь и имеющая посередине два выхода. Так что из этого амфитеатрического заведения можно было легко уходить с середины лекции или приходить к ее концу, когда бывала перекличка. (А она бывала, иногда…)

Лестница, куда выходили средние верхние двери аудитории, была большая, в три пролета, и называлась почему-то «теплая», но кавычек никто не использовал: вся жизнь закавыченная была. И как раз у перехода второго пролета стоял этот замечательный цвет того прекрасного курса, на который пришел я.

Ну, да я опять перекрутился, простите. Дальше – проще.

Бородатый мальчик сидел на стуле, и по его рубашке струились подтяжки. В прелестных полосах. На его коленях сидела девочка с большим задом, влекущего (то ли увлекающего) размера. И это в то время, когда шла лекция, на глазах у всего народа. Они о чем-то разговаривали, не обращая ни на кого внимания. Рядом у перил стоял еще мальчик, с ним девочка: ее я вроде встречал где-то, но где, не помню. И толстый парень, который меня, кажется, знал; он так и сверкал масляными волосами. Я стал вспоминать, но не про мальчика, а про девочку: где я ее встречал, и вспомнил. Около года назад я выходил из читального зала, а она орала подружке, проверяющей, зарегистрированы ли полномочия читательского билета, какие противозачаточные таблетки она принимает и сколько раз в месяц пьет. И очень громко, что как-то удивило меня, это на первом курсе, все-таки я тогда на втором учился. Сейчас я опять на нем.

Она мне первой и кивнула:

– Здравствуй. А ты что, будешь учиться на нашем курсе?

– Да, – ответил я.

И все посмотрели на меня.

– Как тебя зовут? – спросил парень с маслянистыми волосами, я бы сказал, волосами из масла.

– Саша, – ответил я. И поздоровался.

– Меня Ира, – сказала противозачаточная девочка.

– А меня Лена, – сказала девочка с большой попой, сидящая на коленях мальчика, по которому шли подтяжки.

– Васильвайкин, – официально представился тот. Вообще он был среди них самый серьезный. (Или таким казался. Или ему хотелось таким казаться.) Мне понравилась его фамилия.

– Боб зови меня, – сказал мальчик с волосами из масла.

И только последний, пятый, оставшийся мальчик ничего не сказал, никак не представился и лениво посмотрел на меня. Как на все уже давно виденное, как на просмотренный фильм. Однако я не был этим фильмом – им еще предстояло просмотреть меня.

Я всем кивал вежливо и говорил «очень приятно», это звучало неслабо, классно так как-то. Тем более для нас, молодняка: мы ведь не были еще солидны и не несли на себе бремени жизни в чаще ожидания.

Я стоял и смотрел на них, они смотрели на меня. Все ждали, кто начнет. Мы как бы снюхивались. Знаете, как собаки на улице.

Нам еще предстояло долго в одной упряжке бежать.

Начал Боб с волосами масляного цвета:

– Ты как к нам попал, откуда?

– Из академического, – ответил я.

– Как тебе удалось? – спросил серьезный Васильвайкин. – Какое заболевание? – Он, казалось, все знал. То ли догадывался.

– По психике – психиатрическое, – ответил я.

– А ты что, и в психушке был? – Спрошено было на всякий случай: мол, куда тебе там.

– Два месяца, – ответил я.

Все сразу посмотрели на меня очень внимательно. И с долей уважения. Это было неожиданно.

– Симулировал? – спросил Васильвайкин, который догадывался.

– Вроде.

Девочка Ира в красненьком платье синими брызгами смотрела на меня. Разбрызгивая эти брызги. Расширенными глазами.

– Должны были исключить из института, пропустил много, нужен был академический. Кто-то научил как, я пришел в диспансер и сказал, что болит голова; и что читаю, то не понимаю, не понимается читаемое. Так и попал туда, потом еле вырвался.

– Ну и как там? – спрашивает Боб, все уже ждали рассказа.

– Конечно, публика там небывалого класса. И страшного много и смешного. А вообще все это ужасно. Санитары, шоки, доктора… – Я встряхнулся: – Там был один мужик Рома, он боксом занимался, его дважды трахнули в одно и то же место на голове, и он семнадцать лет из дурдомов не вылазил. А к моему появлению… – Все внимательно слушали.

– Это что, – перебил меня парень в синей рубахе, не представившийся. – Боб, я тебе вообще гениальную историю расскажу: у меня клиент был, так тот в 51-м отделении Кащенко сидел, это такое отделение, откуда, практически, не выходят никогда или очень редко… – и он стал рассказывать историю, все стали слушать его, забыв про меня.

И в этот момент я увидел Шурика. Того, который учил меня, как разыгрывать из себя дурного и подавленного, короче, больного на голову.

– Шурик! – Мы обнялись с ним, как родные. В какой-то мере мы были с ним – родные. Или станем позже. (Его жена… Ну, да это не важно сейчас.)

– Ты что здесь делаешь? Как ты сюда попал?

– Буду учиться на этом курсе.

– Как?! – и тут я вспоминаю, что он этот фокус с психдиспансерами проделал раньше меня.

– Я рад тебя видеть, Саня, – говорит он, и мы улыбаемся. Знаем чему.

– Пойдем ударим по пиву, что ли, как в прежние времена?

– Конечно! С удовольствием! Сколько времени прошло с последнего раза?

Мы вышли из института и пошли в ту сторону, где была пивная.

На сегодня институт был, кажется, закончен. Он закончился при неначавшихся занятиях. Которые шли своим чередом. Никого не касаясь.

У меня есть деньги, и я покупаю четыре кружки пива. Мы отходим от подавалки, вечно кричащей на алкоголиков, у них постоянно то две, то одной копейки не хватало, и заговариваем.

– Ну, как ты, Шур, что нового? Сто лет тебя не видел.

Фразы были банальные, но я действительно год его не видел и был очень рад.

– Женился я недавно, летом.

– Да ты что, смеешься?!

– Нет, Сань, правда.

– Не может быть! Откуда она?

– С нашего прошлого курса, помнишь, на котором мы учились. – Он улыбнулся. Слово учились звучало для нас сакраментально, так как его видели на том курсе, по-моему, два раза, а меня и того меньше. Я все никак не могу поверить в свершившееся: мой Шурик – муж.

– А я ее знаю?

– Может быть, видел когда, но вряд ли, тебя ж почти никогда на занятиях не было. А она не очень заметная.

– Почему ж так быстро, Шур, а?

– Да в общежитии был, напился немного, то ли много, ну и полез с дури на нее, давно девочки не было. Потом жениться пришлось. Вроде неудобно.

Шурик – совсем тощий, тихий и улыбчивый, как он мог полезть на кого-то, к тому же живого… – я не представлял. Но раз он говорит, я ему верю.

– Но она-то тебя любит?

– Не знаю даже.

Я не стал допытываться. Или выяснять.

– Ну, за твою свадьбу или женитьбу. Как это там называется, – и кружки наши боками своими глухо чокнулись.

Мы резко отпили так, что на дне едва осталось. Я всегда все любил пить залпом, сразу. А Шурику без разницы было, он просто копировал меня. Поставил бы я кружку раньше, и он бы остановился, а так ему было скучно одному, останавливаться.

– Ты думаешь, ей прописка нужна? Они все хотят в Москве остаться…

– Не знаю, Сань. Она вроде неплохая девочка. А что ей нужно, это мне не понятно. Увидишь ее сам.

– Но она-то тебе нравится?

– Не знаю, раньше вроде нравилась, а сейчас как-то неясно.

– Ну, как же так можно, кто так женится?

– А почему нет, Сань, почему нельзя?

И вправду, подумал я, почему нельзя. Кто-то придумал глупые правила. А на самом деле – все можно. Возражать было нечего, и я взялся за вторую кружку пива. Шурик скопировал меня.

– Сань, а ты как был, чем занимался?

– Ты помнишь, научил меня, как делать и что сказать психдиспансерным акробатам. Ну, что голова не работает и так далее. Я сделал, как ты учил. Бросил я институт, кажется, когда с Натальей расстался. И уехал на север, чтобы деньги большие заработать, чтобы жизнь у меня была другая и не зависеть от отца. Да и тяжело было жить с ней в том же городе, ее не видя. Сначала собирался в Магадан, хорошо, одна добрая женщина завернула, помнишь, я тебе рассказывал, у нее библиотека большая, великолепная. Уехал вверх от Архангельска, по Двине.

Из Магадана, думаю, точно не вернулся б.

– Эх, Архангельск, милый город. Помню, как два мужика отделывали меня там в порту, за отцовские часы: им на водку не хватало.

– Шур, стою я на одном колене, почти падаю, кровь из двух ноздрей фонтаном брызжет, течет, – они еще трезвые были, когда меня встретили, злые, пить им хотелось. А когда у них пить хотят, то лучше сразу сдаваться, не сопротивляясь: в клочья разорвут. Поднял я что-то с земли, типа металлического бруса, заостренного, ну и ору, вернее, орать я не мог – кровь в глотку лила, капала… Но говорю: «Подходите, суки. Первого и уложу навсегда», – а в голове у меня уже плывет, мутится. Еще минута, и нет меня: Двина рядом, и под причал, чтобы следов не осталось. Порт, трудяги, – такое дело.

Шурик отпил пива быстро.

– Самый здоровый и двинулся на меня. Я на коленях стою, ничего не вижу. Темно глазам, они отделали. Восстал я, когда ему шаг оставался. И он его, на свою голову, делает. Шур, я размахиваюсь, а он руки вверх к голове поднимает, защищается, да я сообразил вовремя – убью ведь (брус железный и конец острый, как штык), – сдержался и как уделал его по яйцам, он аж волчком, с клекотом и воплем закрутился. И покатился. Друг его – бежать куда глаза глядят, куда попало.

– Шур, я видел, как люди волчком ходят, ты знаешь, где я вырос, – Кавказ, страшное место, но чтобы так вертелись, даже я не видел никогда. Первый раз ударил ногой, и думаю, последний. А что было делать, я б оттуда живой не вырвался, точно.

– А дальше что, Сань?

– Я не знал, куда побежал тот мужик, но знал, что вернется, вернутся, – город переполют, а меня найдут: они ж портовые были, знали, что я не местный. Сел на первый рейс, который летел до наших мест, оказалась Тула, и поручил свою душу грешному… ненавижу самолеты, не терплю. А уж из Тулы зайчиком на электричке добирался. До Москвы бы мне все равно на билет не хватило.

– А институт как же?

– Вернулся обратно, а меня уже на отчисление подали. Мама срочно прилетела, слезами, мольбами выбила мне задним числом академический. Твоя наука помогла, больше ничего не подходило. А потом – попал туда. Доигрался, вернее, переигрался.

– Ты что, правда, там был?..

– Да. Это не так страшно, как кажется.

Мы отпили пива. Шурик вздохнул глубоко, и непонятно было, что ему кажется. Или ему ничего не казалось, он тоже в психдиспансере на учете стоял…

– А как… Наталья? – Он посмотрел на меня.

Он знал все. Это была моя любовь на первом втором курсе. Я встречался с ней, забыв про все и вся на этой грешной, душной земле, и мир мне волшебным казался, а она божественной и сказочной. Такое, наверно, бывает раз в жизни у каждого. И мне очень жаль, у кого это не было. (Все эти муки, радости, чувства, страдания, горести и сладости, замирания и вздрагивания, взлеты и падения необходимо пережить, испытать хотя бы один раз, – тогда живешь, тогда не прозябаешь, а иначе жизнь – пуста.)

Теперь я снова на втором курсе, но нет Натальи у меня.

И больше не будет… никогда.

– Живет как-то… Мы с ней дружим теперь. Иногда встречаемся, просто так, как друзья, и все повторяем, что мы – друзья.

– А ты к ней все по-прежнему…

И тут появилась эта пятерка и подошла к нам: две девочки и три мальчика.

– Привет, алкаши! – сказал тот, в голубой рубашке, имени которого я не знал. Она у него то голубая, то синяя была, меняющаяся.

Шурик улыбнулся, он вообще всем улыбался. (Такой человек.)

Пятерка дружно ушла к ларьку.

– Он тебе не действует на нервы?

– Саш, пожалуйста, не надо.

Они принесли, наверно, кружек двадцать пива и поставили на стойку, где стояли почти пустые – Шурика и моя. Покупал парень без имени.

Он облокотился на стойку и долго посмотрел на меня:

– Моя фамилия, – сказал он четко и раздельно, – Юстинов, зовут меня Андрей. Можешь звать меня Андрюша.

Но там было больше понту, чем дела. Я это сразу почувствовал.

– В этом есть какая-то необходимость? – спросил я.

– Конечно, – строптовато заявил он; от слова «строптивый», кажется.

– Например?

– Мы же будем учиться на одном курсе. Сокурсники зовется.

– Мне это совсем неинтересно.

– Да ты чего, парень! – ухмыляется он.

– Послушай, мне не нравятся твои шутки, реплики и прочее. К тому же, как ты ко мне обращаешься: у меня имя есть…

– Саш, не надо, – попросил Шурик и улыбнулся просительно, он всегда улыбался. Даже кому не надо.

– Да ты че, парень! – сказал тот. – Драться, что ли, собрался, – и расхохотался, остальные поддержали. И превратили все в шутливые тона.

– Я тебя предупреждал, как надо ко мне обращаться, или вообще отвалить.

– Ты что, не из Москвы, что ли? – самортизировал он и вроде как вскользь улыбнулся.

– Нет.

– А откуда ты, позволь спросить?

– С Кавказа.

– А, ну у вас там все горячие, – и он посмеялся, сделав вид, что доброжелательно. – Много дрался-то, наверно?

– Как все, – ответил я. – Там вся жизнь – драка, – и успокоился.

– Ну, в Москве у нас немного по-другому.

– Догадываюсь, – улыбнулся шутке я.

– Ну тогда выпьем за знакомство и вливание двух новых членов в наш сплоченный коллектив. Надеюсь, мы уживемся. – Он глянул на меня.

Моя рука подняла наполовину кружку, Шурикина сделала то же самое. Так – этот парень отделался. А потом этого никогда не случалось.

(Нужно сейчас сказать, на потом, что этот человек был на редкость изворотливый. Никогда не лез на рожон, а всегда подавлял словами, гонором, апломбом, нахватанными знаниями, забивая самомнением и всем тем, что доставалось ему от папы и его друзей, писателей. Он любил рассказывать такие истории, например: «Иду я сегодня по ЦДЛ, напеваю „Не верьте пехоте…“ и вдруг – бац! – натыкаюсь на Булата Шалвовича Окуджаву, они с отцом большие друзья. Ну, поговорили за жизнь, рассказал, что нового пишет».)

Выпив, все стали разговаривать.

– Давайте, ребята, берите пиво, у вас кружки пустые, – предлагает он и смотрит на меня.

– Нет, спасибо, больше не хочется.

– Да, ладно. – Он подвинул мне и Шурику, не спрашивая. Я промолчал, а Шурик сказал «спасибо» и начал. Он никогда и ни от чего не отказывался.

Юстинов сам пил немного и все доливал только в свою кружку, не используя другую. Жирный Боб с лоснящимися волосами пил много. Стройная, изящная и вроде хрупкая девочка Ира вообще не пила ничего, только смотрела на меня во все глаза. Зато Ленка пила так, что могла всех нас вместе собрать и еще нам фору дать. Легко пила и профессионально. Мы стояли вокруг стойки, уставленной двадцатью кружками, полными пива, которых оставалось все меньше и меньше, и приобщались, познавая друг друга.

Я стоял, и мне вспоминались прошлый год и моя Наталья, у меня всегда, когда хоть чуточку выпью, – стоит Наталья перед глазами. Но не эта, с которой мы сейчас д р у з ь я, а та, другая, прошлая, которая была когда-то.

Шурик принялся уже за вторую кружку их пива. За стойкой витал какой-то умный разговор. Я не вслушивался.

– А ты что думаешь… тебя, кажется, Саша зовут? – спрашивает меня парень в голубой рубахе.

– А? Простите, я не слушал.

– Ну, ладно, тогда это не важно. И их разговор возобновился.

Откуда я знаю, что я думаю. Что я здесь делаю, зачем я здесь стою, ведь это не мои друзья, не моя компания. Инерция и среда – страшная штука, говорю себе я.

А разговор продолжался, а пиво лилось рекой, у Юстинова откуда-то было много денег, и казалось, что вечер, перешедший в сумерки, по бокам которого зажглись фонари, никогда не кончится. Но и он кончился.

На следующий день я приехал в институт рано, сам не зная почему, дома делать было нечего, да и папа вечно контролировал мое расписание.

Какие занятия сегодня, я не знал и вообще считал позорным этим интересоваться. Поэтому я пошел на теплую лестницу и сел читать свежий номер журнала «Новый мир» (вынесенный тайком из читалки), который после ухода из него Твардовского стал «Старым миром», или лучше – старый, как этот мир. У нас была дурацкая читалка, из нее ничего выносить было нельзя.

В номере ничего не было интересного, да и что могло быть, шел 73-й год (проистекал), и все было на своих местах, и все были на своих местах, и мест этих никому не уступали. (Тогда я об этом еще не задумывался).

(Например, как большой, огромной страной может править куча стариков, и самый главный – самый старый среди них.) Но позже я об этом задумался.

В разделе прозы ничего не было хорошего, в публикациях только и шел трезвон о БАМе и КАМАЗе, а кому это надо и с чем их едят, никто не знает. Я понимал только, что стране нужно загнать людей и дать работу тысячам незанятых рук, ведь у нас же нет безработицы, поэтому и разворачивали большие стройки. А попутно, уняв в дело этих людей, без рубля, угла и рубахи, обживали новые города, заселяли пустые земли, оживляли медвежьи углы. Куда и медведь-то не пойдет, а только люди, человек за длинным рублем пойдет, погонится (коии, так делали, чтобы он там же и спускал, тратил, оставлял, не вывозя). А заодно они не становились бы отрицательным элементом человечества, не шли бы по наклонной дорожке существующего существа, которая расценивается в Уголовном кодексе по статьям: от статьи 206-й (с тремя частями, и разные виды от легкого до тяжелого, тягчайшего хулиганства) до статьи 158-й (изнасилование; вперемежку, а то и в переплет с 209-й – убийство). А в новых городах преступность всегда меньше была. И чья-то бесовская рука этим управляла, разворачивала… загоняла… – по старинке жила.

Короче, от всего журнального хлама и неинтересного занудства я перешел к последней страничке, которая называлась «Книжные новинки». В «новинках» тоже ничего особенного не было, издавали все старое: работы Троцкого, Зиновьева, Каменева, даже Радека. Не говоря уже о Мартове и Бухарине, те печатались вовсю (это в «Политиздате»), но не было почему-то работ Ленина, Калинина, Свердлова, даже почему-то работ всезнающего Сталина и то не было. Я уже не говорю о работах Ворошилова или Буденного (хотя последний, по-моему, их не писал, только шашкой махал). В издательстве «Советский писатель» публиковали лишь новые книги Максимова, Солженицына, Шаламова, Авторханова, даже Синявского-Терца, и совсем прекрасного Набокова. Но не было таких мастеров романа и повести, виртуозов языка, как Сартаков, Наровчатов, Залыгин, Кожевников, Софронов, Озеров и Чаковский – не было тех, кого душа просила. Издательство «Прогресс» только и сидело на книгах Оруэллов и Кестлеров, М. Михайловых и Р. Конквестов. Но ничего хорошего из Олдриджа, Льюиса, Рида, Синклера, Арагона не публиковало. Они их не волновали. Конечно, им «своих» засунуть было куда важнее.

Мне стало стыдно за наши издательства. Как же так можно, товарищи? Что же это вы с литературой при социализме делаете? Ведь придет новый дедушка Стало-Ленин, он вам покажет. Смотри, как распустились, чувство меры потеряли. Думаете, что народ все слопает…

И на самом интересном месте моих буйных фантазий раздался реальный голос:

– Здорово, Саш! Ты чего так рано пришел?

– А, Боб, здравствуй. Так просто, дома нечего делать.

– А то все обычно к трем съезжаются, ко второй лекции. Ну, не к лекции самой, а традиция такая. На занятия все равно никто не ходит, еще рано.

Я кивнул головой, соображая. Я еще не переключился.

– Хочешь, поговорим или ты читаешь?

– Давай, – согласился я и закрыл журнал с нафантазированными страничками.

– Как тебе ребята, понравились?

– Ничего, – ответил я. Боб сел рядом.

– Вы давно вместе?

– С самого первого курса. Я последний к ним пришел.

– А что, Лена – девочка того бородатого мальчика?

– Что ты, он женат, уже как полтора года. Ленка со мной встречается.

Он огорошил меня.

– Как с тобой?!

– Очень просто. Физиологически и идеологически. Она вообще очень необычная девочка. У нее папа – большим человеком был, а Леночка жила так, что не знала, в каком кармане у нее сколько денег было. Обитала она с бабушкой в прекрасной квартире на Краснопресненской, а папа с мамой за границей работали. Деньги ей слали только в сертификатах, причем бесполосых, страна капиталистическая была, еду бабка только в валютном покупала (даже морковку). Когда она в институт приходила, то свою сумку постоянно где-то бросала или забывала, а в ней по две тысячи сертификатами валялось. Все, кому не лень, на курсе курили ее фирменные сигареты, от «Мальборо» до «Салема», и даже те, кому лень было, все равно курили. Но на факультете она не особо часто бывала. В те времена она встречалась с одним мужиком, на тринадцать лет ее старше. Тот вертел какими-то крупными делами от валюты до золота, и ей очень нравился. Ленка проходила у него за пацанку. У него была постоянная любовница Виталия, которая на него работала, какие-то дела делала. Когда Виталию взяли, она никого не выдала, но обещала помочь правосудию. Ее выпустили, она пришла к нему домой, часов в пять, и в ванне с собой покончила: электрод через воду пустила. А Ленка позже в тот же вечер из кабака с ним приехала и – сразу в постель. А те, что с Лубянки которые, вломились, когда Ленка заорала. Она – после – в ванну голая вошла, а там эта Виталия лежала и вода булькала, электрическая сила неотключенная была.

Забрали их сразу. Он влип по-крупному, там на экономический подрыв государства тянуло, – «стенка» чистая. Лена как сообщница шла. К ней он хорошо относился, на руках ее носил и все на себя брал. Ее за пустышку-дурочку выставлял: на хорошую жизнь, мол, позарилась, о делах его ничего не знала. Ленка как в шоке была после смерти этой Виталии, она к ней хорошо относилась и другого – не ведала. На все вопросы отвечала, что ничего не знает, и ни одного слова про него не сказала – не показала, как ей только там ни грозили и чем.

А на очной ставке, она, девочка умная, поняла его игру и подыграла; какой он ее только побля-душкой ни выставлял, и на это шла, хотя любила его сильно. А до этого хотела на подвиг идти, дура, его вины на себя брать. Но глаз его боялась, а он смотрел на нее неотрывно, слово в глотке стря-ло. Необычный был мужик. Но выпутать ее все равно не удавалось – пять лет заключения ей тянуло, натягивали, – за недонесение. Тут батя ее прилетел, говорят, до самого верха дошел, дополз буквально, сам мудак Андропов ее из этого дела вымазывал.

Дали ей условно, вырвали без «сообщения в институт» все-таки: батя на коленях, говорят, протокольный отдел КГБ просил в институт не сообщать, большой человек был. Шеф его, третьей ступени генерал, сам приезжал из разведки, просил за дочь друга и подчиненного.

Через сорок дней она вернулась на факультет вся прибитая и притихшая, представляешь, через что девочка в семнадцать-то лет прошла. Ну, я ее тогда и подобрал, с тех пор уже год почти прошел, как встречаемся, живем…

– А что с тем мужиком стало?

– Ему «стенку» дали, а он еще, когда выходил после очной ставки (вообще воспитанный, интеллигентный мужик был), говорит ей:

– Ну, что, сучка, поняла, под кого легла, дешевка молодая.

– Она хоть и понимала, что он нарочно, но ее на руках после этой ставки-допроса вынесли – знала, на что он идет.

– Где же ее деньги сейчас, – машинально спросил я, – забрали?

– Нет, с деньгами была другая история. Когда я ее почти не знал, так не знал, Андрюша Юстинов, умный мальчик, сразу понял, какая она девочка, и стал с ней первыми друзьями. А она такая девка, добрая, непереборчивая, верит всем. Она его сразу одела в «Березке» с ног до головы. Потом он ей бизнес предложил: Лена покупала часы в валютном, японские, а он их толкал, деньги делили пополам. Потом он, мальчик умный, увидел, что ее деньги не интересуют совсем, и стал свои дела за ее спиной делать. Сертификаты начал вгонять потихоньку, ей отдавал один к одному, максимум к двум, а пихал их один к пяти. Большие «бабки» на этом сделал, тысяч десять, наверно.

Потом придумал еще и подписал ее в валютном магазине (сам он туда боялся ходить) купить мотоцикл, якобы учить ее ездить, она любила быструю езду. В результате катал ее раз в неделю, а мотоцикл был полностью его, где-то пять сотен сертификатов стоил.

Ну, пили и курили они, конечно, только штатское, на Черное море летали – по две-три тысячи за неделю оставляли. А он мальчик сообразительный – еще с собой и свою поблядушку на Ленкины деньги возил, была у него такая прилипала Катька Травкина. Да Ленка ее еще в фирменное барахло одевала и с себя дарила. Дура-баба. Андрюша ее накалывал и пользовал, как хотел.

– Но она-то понимала?

– Потом поняла. А ей все равно было. Ну и что, говорит: Андрюшенька хороший мальчик, пусть развлечется, мне не жалко. Они, я помню, рекорды ставили, сколько в метро не сядут и на такси ездить будут, – восемь месяцев проездили. С французским шампанским и швейцарским шоколадом в институт приезжали, и здесь, на теплой лестнице, поили всех, кто хотел. Это уже Ленкины дела были, любила – если погулять, так с размахом. Мужик тот щедрый был, и она научилась.

– Как же она может с этим теперь общаться! Если она ему все давала, все для него делала, ничего не жалела, а он ее еще и накалывал. Я бы не смог с ним рядом сидеть, не то что общаться.

– Саш, здесь другие дела, поймешь позже, это тебе не Кавказ, а – Москва. Вместе ведь жить, на одном курсе еще четыре года учиться, и не захочешь, а общаться будешь, в одной каше варимся – вариться.

Я этого не понимал, я рос в другой среде, где предательства не прощали. Но мне еще во многом предстояло измениться, на этом курсе. Я даже не представлял как.

– Так они что, не спали вместе? – Мне интересно понять это.

– Да ты что, никогда, я же тебе говорю – Андрюша на ее деньги шалав возил, а Ленка в лучших друзьях ходила.

– А ты как к нему относишься?

– А я что, мне все равно с кем общаться, все люди – говно.

– Оригинальная концепция! Меня ты тоже к ним причисляешь?

– Ты, может, и нет, потому тебе и рассказываю, что не говорил никому.

– Интересная у тебя теория относительно людей, с кем общаться.

Боб улыбается:

– Это абсолютно точно: одни только жиже, другие круче, но все из дерьма замешаны. Так чего зря стараться, искать – все равно в него попадешь.

– А как насчет Ленки?

– Ленка – баба, это другое дело, для меня. Он поддел ногтем с траурной каймой сигарету из пачки и закурил, не выпуская дыма.

– Ты, Боб, не такой простой человек, как кажешься.

– Все люди не просты. Все они только кажутся…

И в этот момент внизу лестницы появилась Лена с этим Андреем под мышкой.

– О, Боб! – закричал он. – А мы и не думали, что застанем тебя здесь.

Теперь я с интересом смотрел на нее: обычная девочка, только черноволосая и попа большеватая. Мордаха своеобразная, даже смазливая, ну и в джинсы, конечно, одета. Хотя ей, видно, все равно, что одето.

Юстинов мельком взглянул на меня и снова к Бобу:

– У Ленки отличная идея родилась, поехать в кабак в «Архангельское», там, говорят, куропатки сейчас с вертела подают и классное вино, французское. А у нее мэтр свой человек, знакомый, еще со старых времен. Я перевзглянул.

– Минуту, – ответил Боб, – заберу книжку в перемену на истфаке, и можно трогаться.

– Саша, поехали с нами, – предложила Лена, – все равно на лекции не ходим, чего сидеть зря.

Меня удивило, что она запомнила мое имя.

– Нет, спасибо, ребята, мне надо встретиться кое с кем в четыре часа.

Прозвенел звонок, Боб поднялся:

– Может, все-таки поедешь? А?

– Поехали, я угощаю! – сказал Андрюша. Я чуть не поперхнулся.

– Спасибо, как-нибудь в другой раз, не в этот.

Они скрылись все вместе в темноте лестничного провала. Свидания у меня, конечно, никакого не было. Я так сказал. У меня не было денег, чтобы платить, а я не привык, чтобы платили за меня.

Я снова раскрыл прекрасный журнал от нечего делать, так как домой раньше шести тридцати, конца занятий, не мог появляться. Но там были те же Ленины, Сартаковы, Наровчатовы, Сусловы – и меня чуть не стошнило.

iknigi.net

Читать онлайн книгу Лита - Александр Минчин бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Назад к карточке книги

Александр МинчинЛита

Книга перваяПреступление

Сладко иметь рабу

Клянусь говорить правду,

одну только правду, болезненную, но правду.

Я вернулся домой около часа ночи и сразу же почувствовал запах. Запах водки. Включив свет, я увидел на полу ее модные босоножки с лентами для завязывания вокруг щиколоток. Это удивило меня еще больше: она уехала домой в семь часов вечера. Странное предчувствие кольнуло меня. Как будто я стоял на краю пропасти, и сейчас, оступаясь… Раздался стон. Войдя в столовую, я увидел ее тело на разложенной диван-кровати. Вернее, абрис его, силуэт. Она была в белом лифчике и тончайших гипюровых трусиках. Выточенное богом тело лежало навзничь. Изваяние модели. Я смотрел на нее и думал, что пять дней назад  она впервые стала женщиной.

Запах был очень сильный и непонятно откуда исходящий. Она вдруг пошевелилась.

– А-алеша, ты вернулся… Я так ждала. Обними меня.

Она всегда тянула первую букву моего имени: «A-а». Я наклонился: от неепахло водкой. В разметавшихся волосах был запах блуда. Я не поверил.

– Что случилось? – В горле у меня противно свело.

– А почему ты так говоришь?..

– Что случилось? – вознес я шепот, подавив вскрик: за стеной спали.

– Поцелуй меня лучше… Перебей.

– Сию минуту ответь мне, что случилось?! Немедленно…

У меня пересохло во рту в мгновение. Я страшился ее ответа. Страх сковал в предчувствии грядущих слов.

– Не волнуйся так, Алеша… – проговорила она в пьяном раздумье.

– Я жду.

– Меня… меня – обворовали.

– Как?

Очень неохотно она начала рассказывать. Кто знал, что этот рассказ перевернет вверх тормашками всю мою жизнь. Всю!

Она, раздумывая, легла на спину, отвела глаза.

– Предложил подвезти, когда я ловила машину.

– Мы с тобой, кажется, договаривались, что ты поедешь на троллейбусе. Тем более праздник, все пьяные, ищут приключений.

– Их была целая компания, они прилично выглядели. Сказали: только наверх – к стоянке такси.

– И ты села в чужую машину?

– Мне было трудно идти наверх на высоких каблуках. Я устала.

– То есть ты сделала противоположное тому, о чем мы договаривались.

– Я виновата, мне страшно, Алешенька, обними меня, скорей…

Куда делась ее душмянность, душистость, от нее так пахло…

– Где тебя обворовали?

– Не будь так строг, Алешенька. Я тебе все расскажу, только обними меня.

Я боялся ее рассказа, интуитивно, не представляя, что это будет за рассказ.

– Кто? И где?

– Ты не будешь сердиться? Но я… поехала с ними в ресторан.

– С абсолютно незнакомыми?

– Они говорили, что сегодня такой праздник и только на час, а потом отвезут меня домой. Так как такси на стоянке не было…

– И это оправдание?!

Не удержал я вскрика. Во мне уже зарождалось что-то неясное.

– Дальше, – приказал его голос.

– После ресторана я очень захотела увидеть тебя. Они ехали на Мосфильм…

– Ты должна была приехать домой и сразу же позвонить мне, не так ли?

– Я знаю…

– И в этом ты ослушалась?

– Я им рассказала о тебе, они обещали подвезти меня прямо к подъезду.

– Это, по-твоему…

– Нет, нет, я виновата.

Она споткнулась, сбилась, замолкла.

– Дальше что?

– Я расскажу… только не кричи на меня.

Я замер в предчувствии чего-то страшного.

– Когда мы приехали сюда, они забрали мою сумку и сказали, чтобы я поднялась за ней наверх.

– И ты пошла?!

– Там были еще две девушки, одна из них жена, то ли невеста. Мне и в голову ничего такого не могло прийти. Я поднялась. Они закрыли дверь и сказали, что не выпустят, пока я не… поцелую…

Я вздрогнул.

– Дальше…

– Я вырвалась и убежала, сумка осталась у них…

– Что еще?

– По-моему, цепочка… упала в их квартире, когда я…

– Как могла цепочка вдруг упасть?

– Я не помню как… я выпила.

– Почему ты пила?

– Я никогда в жизни не пила водку, но они… настаивали – в честь праздника. Выпила чуть-чуть… я целый день ничего не ела. И у меня закружилась голова. Только поэтому я и пошла за сумкой, я не соображала, что делала. Правда, с ними были девушки…

– Где это произошло?

– В доме напротив.

– Ты запомнила этаж, квартиру?

– Кажется, да.

– Вставай!

– От неожиданности она села на диван-кровати.

– Что ты хочешь делать? – тревожно спросила она.

– Одевайся, – ответил чужой голос, – покажешь квартиру.

– Алешенька, сейчас ночь, все спят, никто не откроет. Их там много…

– Не твоя забота. – Я пошел к двери.

Она неожиданно, броском вскочила и схватила меня за плечи:

– Не надо, ты один. Я боюсь за тебя. Неизвестно, остались ли они в этой квартире, собирались куда-то еще ехать. Утром… я покажу утром. Только не сейчас.

Она потянула опять в комнату. Я знал, что в доме напротив запирающиеся подъезды и сидят консьержки… Я б не прорвался.

Я стоял, не двигаясь, высчитывая.

– Разденься, ляг, ночь уже…

Она даже не спросила, где я был так поздно. То ли не соображала, который час.

Едва я лег, она расстегнула свой лифчик, ее грудь прикоснулась к моей. Она уткнулась мне в плечо и зашептала:

– Алешенька, возьми меня. Перебей, перебей все это…

– Что «перебить», что ты бормочешь?

Неожиданно от прикосновения ее тела я возбудился. Я вообще легковозбудимый.

– Перебей… все, что произошло. Хочу тебя, ну, перебей же!..

Ее дыхание пахло водкой. Я отодвинулся подальше:

– Спи, нам рано утром вставать…

Она замолкла и безропотно заснула. Один раз только пошевелившись.

Моя голова раскалывалась от ее бессвязного рассказа. От дикого сумбура в мозгах и попытки осмыслить и понять. П-о-н-я-т-ь!..

На мгновения я забывался тревожным сном, сомкнув глаза, пытаясь себя успокоить, что это только кража, и больше ничего; хотя понимал… подсознательно, меж извилин, под корой, что что-то более страшное случилось. И уже не остановить, не изменить, не повернуть… Понеслось уже то, что пущено. Но заснуть так и не удалось.

С электрической головой я встал спозаранку и, почистив зубы, умылся. Внутри каталась тошнота предчувствия и шока. Я поднимаю ее, и спросонья она начинает одеваться. Я не смотрю на ее фигуру, голые ноги. Иду на кухню и из-за газовой плиты достаю маленький топор. (Решаю: расколоть дверь и расколоть головы.) Прячу под пиджак. Вхожу в комнату.

– Я точно не помню этаж… – неуверенно говорит она.

– Вспомнишь, когда придем.

– Но ты не будешь ничего такого делать…

Я вывожу ее на улицу, и она щурится от сквозного утреннего света.

Мы пересекаем небольшое пространство между нашими домами. Напротив два дома – сцепка.

– Какой?

Она молча показывает.

Рано утром консьержки нет. Я весь подбираюсь внутри.

– Этаж?

– Третий, – тихо выдыхает она.

Я нажимаю кнопку. Налево, направо разные коридоры, в них по три квартиры.

– Эта, – она показывает необитую темную дверь.

Левая рука поднимается и, сжавшись в кулак, стучит. Потом еще, колотит, бьет. Мертвая тишина, никто не отзывается, ни одного звука.

– Где они?!

– Не знаю…

– Я отвезу тебя в милицию. И пока их не арестуют, чтобы ты оттуда не уходила. Тебе ясно?!

У меня дрожит все в кишках. Я готов был разрубить их топором. Что-то звериное внутри подсказывало, что это только начало, а я хотел конца. Боже, как я хотел конца. Чтобы это не тянулось. А прервалось, выяснилось. Объяснилось.

Я привожу ее к дверям 76-го отделения милиции.

– Мне, к сожалению, нужно на военную кафедру. Позвони мне ровно в шесть.

– Алешенька, прости меня. Я так виновата…

– В чем? Тебя же обокрали…

– Во всем… Я все сделаю, только ты не переживай. Почему ты, такой незапачканный, должен быть замешан в этом…

Я ничего не понимаю, что она бормочет.

– Пока их не арестуют, ты никуда не уходи.

– Да, мой милый, да, мой хороший.

Целый день я учусь на военной кафедре, ничего не понимая и не соображая, что происходит вокруг. Я как невменяемый. Я ждал только одного: конца занятий и ее звонка.

Доехав с тремя пересадками домой, я сел у телефона. И замер. В висках стучало, в голове долбило. В шесть раздался звонок: она боялась быть не пунктуальной.

– Алеша, здравствуй.

– Где ты?

– Я – дома.

– Что случилось в милиции?

– Все нормально. Их арестовали.

Я глубоко вздохнул, значит, это просто кража. Хотя почему, что, чего и вообще значит, было непонятно. Я просто хотел в это верить.

– Сумку мою нашли, а цепочки нигде нет. Они сказали, что я была в гостях и сумку забыла, а цепочку где-то потеряла. Но я сказала, что они ее сняли, когда…

Она запнулась.

– Как они могли ее снять, я не понимаю?

– Здесь мама… я не могу сейчас говорить.

– Сколько человек арестовали?

– Двух парней, которые…

– Но их же было пять?

– Одна девица беременна, другие заявили, что ни при чем. Да и сумку не отдавали парни…

– Что дальше?

– Завтра в четыре первый допрос. Я буду давать показания как пострадавшая. У меня к тебе просьба: ты не мог бы встретиться со мной в отделении милиции часов в шесть? Я почему-то боюсь… Какая-то очная ставка.

– С кем?

– С ними…

– Чего ты боишься, ведь они воры, а не ты?

– Пожалуйста, я очень хочу тебя увидеть.

– Ладно.

Я повесил трубку. Было тихо. Отец спал в спальне. Он всегда спал примерно с пяти до семи. После приема пациентов. Чтобы быть «заряженным на вечер».

Я пытался размышлять о сказанном ею, но ничего абсолютно не мог понять. Или боялся, или отталкивал. Хотя никогда ничего в жизни не боялся. Я знал, что завтра узнаю нечто такое, что не хотел бы узнавать ни за что. Узнаю… что их выпустили из-под ареста. И мне придется самому…

Раздался звук (не может быть!), звуки, отец встал раньше. Как всегда, сначала он прошел в ванную. Плескание, фырканье, полоскание – тишина вытирания. Шаги из ванной – на кухню.

– Добрый вечер, папа…

– Добрый. – Все замерло и сразу напряглось. – Что произошло вчера? И почему она в таком виде явилась к нам в дом?

Я с непониманием смотрел на него…

– Ты ничего не знаешь?

– А что?.. – Спазм скрутил внутренности.

– Ты бы видел, какой она появилась: лифчик в руке, волосы растрепаны, босоножки падают с ног, ужасный запах водки. В полночь, девятнадцатилетняя девочка? Она – блядь, брось ее, забудь навсегда и не вспоминай. Она тебе не пара.

(Позже, когда я поумнел и повзрослел, я всегда поражался, как отец с одного взгляда проникал в суть вещей, понимая то, с чем никогда не сталкивался и чего никогда не видел в жизни.)

Папка, мой папка, зачем, зачем я тебя не послушал. Сделал наперекор. Чтобы доказать. И не было бы ничего того, что было. Что будет. Сколько боли не обрубил, не отрезал, разом, как пять пальцев, тогда. Весь этот бред и ужас. И не забыл все – раз и навсегда. Почемуя так не сделал…

Я сидел ошеломленный. Пораженный тем, что он сказал. Действительно, откуда еще является девушка с лифчиком в руке. А босоножки не застегнуты. Что делают ещес расстегнутыми босоножками?..

Папа был профессор гинекологии и выражался часто физиологически прямо и резко. Используя лингвистические аспекты физиологии. От нее действительно несло водкой, и вся комната была пропитана запахом. Она же никогда в жизни не пила…

– Сын, я знаю, что она привлекательная, броская девушка с классными ногами, которые она оголяет достаточно, чтобы всем увидеть бедра. Я знаю, ты попробовал, я видел простыню… Этого достаточно. Не ввязывайся, не пачкайся. Ты не видел, какойона пришла!..

Дух противоборства и противоречия, к сожалению, существовал во мне с первого дня рождения – в роддоме я кричал так, что замолчали все остальные дети.

Я медленно снимаю трубку и набираю номер:

– Можно к телефону…

– Ее нет дома.

– А когда она будет?

– Она уехала только что по делам. Ей что-нибудь передать?

– Спасибо. – Я повесил трубку.

Куда, на ночь глядя, она могла поехать? Все это начинало дергать меня больше и сильней. «Лифчик в руке», «лифчик в руке». Пока она не объяснит это, разговаривать нам не о чем и незачем.

– Сынок, забудь все это. И ее вместе с этим. Давай обедать, папка проголодался.

Мне как раз было до обеда. Кишки внутри выделывали такое, что, казалось, сию секунду выйдут наружу, через горло. Меня тошнило, это называлось тошнота страха. Страх незнания.

Мама была в больнице. Я разогрел отцу обед, который приготовила его девушка, и ушел в спальню.

В десять вечера я набрал ее номер, он был занят постоянно.

На следующий день я не увидел ее на лекциях в институте, отчего тревога только усилилась. Вернувшись домой, я попытался забыться в полдневном сне, чтобы выключилась голова и раскалывающие, раскаляющие ее мысли. Не удалось. Тревожно прикрыв ладонью глаза, я ждал часа.

К шести я вошел в 76-е отделение милиции. Пустой коридор, ни одной живой души, отдавал казенным и кафельным. Где-то в самом конце шептались приглушенные голоса. Я направился по коридору на звуки. Невольно смягчая шаги, стараясь ступать беззвучно. Зачем я это делал?

Из-за приоткрытой двери доносились голоса. Незнакомые. Может, она ушла уже? Вдруг я услышал:

– Откуда вы знаете, что это…?

Мужской голос. Кафельный и казенный.

– Видела раньше, на картинках. По анатомии.

Голос девушки. Слава богу, не ее. Кого-то допрашивали.

– Какого он был размера?

– Не знаю…

– А цвета?

– Непонятного. Противного.

– Может, это и не он вовсе был, вам показалось?

– Нет…

– Вы видели его близко?

– К сожалению, очень…

– Опишите. – Мужской кафельный голос.

– Толстый, гладкий такой… весь в венах.

– В комнате было темно?

– Да.

– Как же вы разглядели?

– Свет долетал, кажется, с улицы…

Голос пытался убедить и доказать.

– Да врет она, ничего не видела, так как ничего не было. Выпила водки первый раз, померещилось.

Опять первый голос, мужской и нахальный:

– Помолчите, обвиняемый. Так опишите, какой формы был член…

О чем они говорят, подумал я. Вдруг кто-то захлопнул приотворенную дверь в комнату, откуда раздавались голоса.

Я прижался к стенке. В комнате ее не было, но там были люди, которые могли знать, где она. Они единственные в отделении, седьмой час. Через пять минут дверь открылась, милиционер вывел высоковатого парня, одетого в пиджак и модную рубашку, но без галстука.

– Пусть подождет в коридоре, – раздался мужской голос. И кому-то в комнате: – Может, без него вам легче будет все вспомнить и рассказать. Значит…

Держа стройного, с наглым выражением лица парня за руку, конвойный милиционер провел его мимо и завел в какую-то выемку в коридоре.

– Если вы устали, мы можем закончить нашу беседу завтра, – раздался голос.

– Я очень устала. Пожалуй, лучше завтра.

– Вы сможете приехать в четыре?

Я не расслышал ответа.

Вдруг неожиданно из той же двери выпорхнула Лита как ни в чем не бывало, и я услышал звук каблуков по полу из кафеля.

– Алексей!.. – Она запнулась. И споткнулась. – Ты давно здесь?..

– Только что.

«Наверно, там паровозиком несколько комнат: одна за другой, одна за другой», – подумал я.

– Ты что-нибудь слышал?

– Кто-то кого-то допрашивал, очень странные вопросы. А где ты была?

– Там, – она неопределенно махнула рукой. – Пойдем отсюда скорей.

Лита взяла меня за руку и повернула в другую сторону. Мы пошли и поравнялись с закутком буквой «П». За столом сидел парень с нагловатым лицом. Я поймал его взгляд, он презрительно усмехнулся. Литина рука замерла в моей. Я не понял, почему сбился цок ее высоких каблуков. Они переглянулись, когда мы проходили мимо. Она зашептала:

– Это Гадов, один из тех, что своровал сумку.

Он раскрыл рот.

– Молчать! – предупредил конвойный.

Еще шаг, и видение исчезло б. Она заторопила меня. Я высвобождал свою руку, чтобы остановиться.

– Не надо, не надо, – запросила она.

Так вот кто враг. Кто обидел ее. Доставил боль. Кому надо отомстить. Конвой у стены – я успею пробить. В глаза. Я повернулся и рванулся. Она тут же вцепилась в мои плечи.

– Алешенька, его накажут и так, их уже арестовали. Пожалуйста… Я знаю, ты смелый, но не связывайся. Я тебя очень прошу… Тем более здесь.

Она висела практически на мне, едва касаясь кафеля. Я опустил голову и увидел ее ноги. Она чуть подтолкнула меня вперед. Возник конвойный:

– Освободить проход для провода арестованного.

Лита потянула меня и быстро повела к выходу. Я сдался… Внутри все дрожало.

– Я их из-под земли выкопаю! В тюрьме найду, но они заплатят.

– Я так скучала по тебе…

Мы вышли на улицу. Ветер гнал теплый воздух. Волосы ее были тщательно уложены в гладкую прическу и залакированы.

– Я так ждала нашей встречи… После всего… случившегося.

– Нам надо поговорить, – с тяжелой душой сказал я. Как будто на сердце у меня сидела большая жаба и лизала его. «Лифчик в руке», «лифчик в руке».

– Конечно, конечно, только, если можно, завтра, я к семи должна быть дома, меня ждет сестра.

Я внимательно смотрю на нее.

– Можно я поеду на такси, мне мама дала деньги? Я знаю, ты не любишь, когда я езжу на такси, да еще в короткой юбке.

Она была в замшевой мини-юбке, лепестками книзу, которая легко снималась и надевалась, так как… полы запахивались одна на другую. Я вспомнил.

– Ты и девятого мая не должна была ехать на такси.

– Я знаю, Алешечка, я знаю, я виновата. Прости меня, но я опаздываю.

Я вспомнил, как мы покупали эту юбку, самую модную, визг сезона и грядущего лета, как Лита сидела в ней, показывая ноги и бедра. И каких безумных денег она стоила.

– Езжай, как всегда, не слушаешься. Может, в следующий раз тебя изнасилуют в машине, в этой юбке. Или еще что-нибудь сделают.

Она вздрогнула и впилась мне в глаза.

Было еще светло, хотя солнце ушло.

– Тебе кто-то что-то сказал? – грустно промолвила она.

– О чем? – ничего не понимая, спросил я.

– Нет, нет, это не важно. Проводи меня до стоянки. Пожалуйста…

Папа смотрел телевизор в кресле, забросив ногу на выступ хельги.

– Как дела, пап? – никак сказал мой голос.

– Ничего. Отдохнул, теперь бодр для вечера. Сынок, ты подумал над тем, что я говорил вчера?

– Беспрестанно думаю…

– И какие выводы ты сделал?

В спальне слышались шорохи.

– У нас гостья, – сказал с улыбкой папа.

– A-а, ну я пойду на кухню, не буду вам мешать.

– Ты мне никогда не мешаешь. Это я все у тебя «под ногами путаюсь». Пойди поешь, Любаша приготовила вкусный обед, мы тебя не дождались.

Он запел: «Люба-Любонька, целую тебя в губоньки…»

Я закрыл тихо дверь и вышел на кухню.

Звуки телевизора доносились даже сюда. (Мне нужен был один только ответ.) «Лифчик в руке»…

Есть не хотелось. Голова болела от перенапряжения. От вида врага и от сдерживания. Я уставился в никуда. И так просидел час. Неожиданный телефонный звонок заставил меня вздрогнуть.

– Алексея, пожалуйста.

– Это я.

– Алеша, это говорит Саша Бонштейн, друг Литиной сестры. Мы сейчас к вам подъедем. Вы не против?

– Я… нет, пожалуйста.

– Ваш дом находится напротив актерского кооператива, где… да? Я знаю этот дом.

Ничего не понимая, кроме того, что что-то не так и все это, конечно, связано с Литой, я повесил трубку. А через полчаса начал одеваться.

Когда я вышел, машина вишневого цвета уже ждала около подъезда. Он вышел, открыл мне дверь, и я сел сзади. Впереди сидела Вера, все поздоровались. Саша сразу спросил:

– Это тот дом, где была Лита?

Дом стоял прямо напротив, через небольшой заброшенный холм. Не хотелось говорить, и я кивнул.

Саша включил мотор, и мы поехали наверх.

– У меня знакомые там живут, – нарушил он молчание.

– Алеша, – сказала Вера, – мы не просто приехали. Мы хотим отвезти тебя к одному врачу, чтобы он с тобой поговорил.

– О чем? Я не болен.

– Этот разговор будет не о тебе, а о Лите. Он знает, что она несколько дней назад стала женщиной. И хотел бы обсудить кое-что с тобой и спросить. Это очень поможет Лите пережить то, что случилось.

– Какое отношение имеет врач к краже?

– Какой краже? – спросила Вера.

Водитель перебил ее, многозначительно посмотрев:

– Алеша, это особенный доктор. Ты очень можешь всем помочь. Пожалуйста, сделай это ради Литы.

– Хорошо – согласился я.

Как это ни парадоксально, я знал здание, к которому мы подъехали. Напротив с курса жила девочка.

– Это венерологический диспансер?! – воскликнул я.

– Он, видимо, принимает иногда. Мы не знаем деталей, нам дали только адрес и имя, – произнесла Вера, – врач.

Саша открыл дверь и взял меня за руку. Я колебался.

– А где Лита?

– Она уже здесь была… раньше.

Я абсолютно ничего не соображал. А они вели меня под руки на второй этаж. Как будто боялись, что я вырвусь или убегу.

Вера заглянула в облупленную дверь и таинственно прошептала.

– Заводите, – раздался голос, и меня скорее запихнули в дверь.

Яркий свет ослепил глаза.

– Садитесь, – почему-то скомандовал голос.

Я сел.

– Имя?

– Алексей.

– Фамилия?

Я назвал.

– Год рождения? Возраст? Адрес? Какое образование? – посыпались вопросы.

Я нервно отвечал.

– Вы когда-нибудь болели венерическими заболеваниями?

За столом сидел мужик, мало похожий на врача, с лицом, побитым оспой. С цепкими проникотиненными пальцами, продолжением коротких горилловых рук. Я обернулся на дверь. Она была заперта на ключ. На кушетке сидела медсестра.

– А вы? – спросил я.

– Отвечать на мои вопросы! – рявкнул он.

Я задумался. Но волновал меня не он. А ловушка.

– Итак?

– Нет.

– Ни разу не болели?

– Никогда.

– С кем вы состоите или состояли в половой связи?

Как мерзко можно выворачивать русский язык.

– Ни с кем.

– А эта девушка, сестра которой вас доставила?

– Это случилось несколько дней назад.

Господи, всего неделю назад! Как я сюда попал?

Что я здесь делаю?

– После нее вы с кем-то еще имели половую связь?

Я посмотрел на него.

– Не успел, – ответил я.

– Раздевайтесь, я вас осмотрю.

– Зачем? – Я был ошеломлен.

– Вам объяснят. Снимите брюки и опустите трусы. Я не успел ничего понять, как они с медсестрой навалились на меня и начали раздевать.

– Вы, по-моему, что-то путаете. Меня привезли для беседы с врачом…

– Я вас осмотрю, а потом с вами побеседуют.

Его никотиновое рябое лицо наклонилось к моему паху. Пальцы взялись за мой пенис и стали с силой давить и нажимать.

– Мне больно.

– Потерпи, не умрешь!

Я дернулся, медсестра схватила меня сзади за плечи.

– Стоять смирно! – раздалась команда.

Почему они мной командуют?

Помастурбировав резко взад-вперед мой пенис и бросив, он перешел к заду. Его цепкие гладкие пальцы схватились за мои половинки и стали их мять, сжимать и раздвигать.

Рябизна его лица раздражала, а цепкость наглых пальцев бесила. Он наклонился так близко, разглядывая кожу, что казалось, сейчас ткнется своим толстым носом в мой анус. Он все мял и давил. Как будто искал какие-то следы. Потом неудовлетворенно откинулся.

– Ничего, ну-ка, посмотрите вы.

Медсестра склонилась к коже на моей попе. Я разглядывал, как она разглядывает мой зад.

– Абсолютно ничего. Ни одной точки, ни одного следа.

– Дайте склянку, пусть помочится. Хочу на всякий случай проверить мочу, хотя канал абсолютно чистый. И вокруг отверстия – все розовое. Железы не вздутые, нормальные, ни малейшего симптома.

– Мочитесь, – сказала сестра, подставив баночку.

Я смотрел на ее руку и думал. Думал.

Я брызнул мимо, и моча попала ей на руку. Она подняла голову и взглянула мне в глаза:

– Аккуратней.

Мне захотелось помочиться ей прямо в лицо.

– Достаточно. Одевайтесь! – скомандовал врач.

Все его оспы выражали сожаление, что он ничего не нашел. А что он искал?

Рябой дегенерат рассматривал мою мочу. Застегнувшись, я вышел из отпертой двери. «Доставщиков» нигде не было. Я спустился со второго этажа.

Машина стояла прямо у подъезда. Дверь сразу распахнулась. Вера извиняющимся тоном произнесла:

– Мы боялись, что ты не поедешь, мы понимали, что ты здесь вовсе ни при чем. Но они хотели исключить даже вероятность гипотезы, чтобы точно знать.

– Как это все понимать?! – процедил я.

Наступила тишина. Бонштейну было сорок пять лет, хотя выглядел он на десять лет моложе.

– Алеша, я тебе сейчас кое-что скажу. Только ты должен быть мужчиной. (Я дико напрягся.) – Литу изнасиловали. Сначала напоили, а потом изнасиловали. Она боялась тебе сказать: было групповое изнасилование. (Я задохнулся.) Но это еще не все. Один из насиловавших болен гонореей и заразил ее. (Я стал пытаться схватить воздух ртом.)

У меня все поплыло. Я думал, сейчас растворюсь и исчезну. Но он продолжал:

– Она рассказала следователю, что стала женщиной пять дней назад – с тобой. Поэтому он попросил нас проверить, не болен ли ты…

– Что?!

– …чтобы исключить всяческую возможность и иметь прямое доказательство, что это тот, другой. Мы должны были сделать это сегодня вечером – для следствия. Чтобы помочь Лите…

Я сидел ошеломленный и раздавленный. Меня душила ярость на нее: предавшую, солгавшую, обесчещенную, обесчестившую.

– Значит, она заражена?

– Да.

Мне хотелось взвыть, закричать, зарычать, взреветь: все что угодно, только не венерическое заболевание. Только не это. Меня душило от озноба. Горло сводила судорога.

Я не знал, что сейчас вся моя жизнь переворачивается.

Дыхание с хрипом вырывалось из горла. Лицо Веры округлилось и расплылось…

– Саша, ему плохо!

– Не волнуйся, мы сейчас отвезем тебя домой.

Это последнее, что я услышал.

Папа открыл дверь:

– Что случилось, сынок? У тебя лицо белее мрамора.

Я молчал. Я не мог говорить. Мне нужна была вода, внутри душило.

– Ты меня не послушался?.. Ты хочешь, чтобы я в это вмешался?

Не дай бог! Я заскочил в ванную и захлебнулся холодной водой.

Тело дрожало, внутри трясло, колотило. Руки были холодные, пальцы непослушные. Заморозив гортань, я захотел чаю.

– Алексей, вам сделать чаю? – спросила Любаша, вошедшая на кухню.

Сделав, она бесшумно удалилась.

Почему это происходит? Остановись все, исчезни! Мне больно, мне страшно. Я не хочу этого. Не хочу. Она же только что была девушкой. Невинной. Нетроганой. Нецелованной. Как же все запачкано. Как же все изгажено.

Мои зубы стучат о край стакана. И ломают его, течет кровь из губы. Неужели я вскрикнул? Входит папа, кровавый чай. Он что-то говорит, говорит, говорит.

Потом относит на диван-кровать. И кладет руку на лоб. Я начинаю бредить:

– Только не на этот диван… Диван… не этот…

И проваливаюсь в тартарары.

…Утром я захожу в гулкое здание своего института, в середине которого пустота. Предлекционная беготня, звонок, и все стихает. В аудитории половина студентов из ста двадцати. Ее среди них нет. Для того чтобы ей собраться и накраситься, нужен час. Иногда полтора. Поэтому часто она появляется ко второй половине. Или второй лекции. Воображая, видимо, что преподавателей волнует ее внешность и вид, а не посещаемость. Сегодня она будет избегать меня или, наоборот, пользоваться защитой публичного места. Хотя это ей не поможет. Ей ничего уже не поможет.

У меня зуд в руках. Я готов задушить ее.

Она появляется в обтягивающем ситцевом платье, блестящем, как шелк. Все оборачиваются, она считается красивой на курсе. Вернее, необычной, экзотичной, пленяющей – не могу найти слова, – с классической фигурой, выточенными бедрами и зовущей формой ног. Я вздрогнул. Голыми ногами… Их раздвигали. Когда вставляли…

Я дернулся и попытался вышибить секачом эти мысли из головы. Я обжигаю ее взглядом. Она не поворачивается, сидит, глядя на лектора. Головка змеи на лебединой шее. Волосы уложены волосок к волоску. Лита делает полуповорот головой и замирает, не решаясь встретиться с моим ненавидящим взглядом. Я сижу выше и по диагонали испепеляю пространство. Так солгать! Я забываюсь в своем взгляде, он утыкается ей в щеку, профиль, лицо. Она не смеет повернуться и отворачивает голову в другую сторону. Я вижу ее затылок, волосы, вздернутые наверх, стан шеи, внизу которого лежит шелк платья. Ситец касается ее кожи, которую сгребали, мяли, лапали, сжимали, раздвигали, вставляли… Я наливаюсь дрожью. Они лезут, эти мысли, лезут. Не могу их остановить, ни убить, ни задушить, ни прогнать, ни испепелить. Голова начинает опять раскалываться. Кажется, я сейчас… Звенит звонок. Я выскакиваю на улицу, мне нужен воздух. Тихая, как переулок, улица. Сзади слышу шаги. Не поворачиваюсь, мало ли кто.

– Алеша… – она уже рядом. Я ускоряю шаги. – Я… я очень виновата, я все объясню.

Я желал, не делая этого. Я задыхался от…

– Можно… мы где-нибудь сядем? Я не могу на бегу. – Звук ее каблуков едва поспевает. Эти же босоножки… А что делать, если… Она хочет быть модной.

Заброшенный сад-парк клинической больницы, одинокая лавка, покуроченная временем, ни души.

Она садится на лавку, задирается платье, обнажая ноги. Колени сжаты вместе. Ах, эти колени, какие чувства они во мне возбуждали… Как тетива, кожа. Все высочайшего качества. И все это – испорчено, изгажено, испачкано, заражено. Господи, заражено! Из-за глупости. Глупости ли…

Она поднимает лицо и смотрит:

– Мне страшно твоих глаз… Я знаю, мне нет прощения. Я одна… во всем виновата.

– Это наш последний разговор. Правду, одну только правду. Хочу знать я! – Голос обрывается в крике.

Она не испугалась, только как-то надорвано взглянула. И пошла навстречу…

– Одну… правду… Алешенька… Спрашивай, спрашивай, я все отвечу!

– С начала, мы все пройдемс начала, по штрихам, по деталям. Не упустим ни одной штришинки. Ни одной детали, чтобы тебе было понятно, кто ты такая.

– Ни одной деталинки…

– Ты меня передразниваешь?!

– Что ты, Алешенька, упаси господи. Я все скажу, как ты пожелаешь. Все!

Я отвел взгляд от ее груди. Притягивающе обернутой ситцем. Ее грудь вызывала у меня… Несколько дней назад она была нетронутой, ладной, высокой, упругой, не лапаной, выскакивающей из лифчика, как…

Я крутанул головой:

– Значит, тебя обокрали? Ложь первая! Ты солгала!

– Да, я солгала. Я не знала, как сказать: ну что же я могла сказать… Я боялась… сделать тебе больно.

– О чем я тебя просил? О чем я тебя предупреждал?

– Чтобы я всегда говорила правду. Одну только правду.

– Ты это сделала? Нет!

– Я буду говорить, я буду говорить одну только правду. Но… ты простишь меня, простишь?!

Она захватывает мой взгляд, всматриваясь в глаза.

– Простить – за что? Что ты себе переломала всю жизнь?.. Что ты на пятый день, как стала женщиной, на пятый… – вскричал в гневе мой голос.

Она схватила мои руки:

– Я знаю, Алешенька, я знаю. Я такая дура. Только не переживай так, только ты не переживай так. Я не могу видеть твое лицо таким. Я не верю, что я это сделала, это страшная бессмыслица.

– Почему ты оказалась в чужой машине?!

– Я устала. Это было такси, они сказали, что подвезут к стоянке…

– И как тебя подвезли?.. Ты довольна?! Конечно, тебе же всем нужно было показать свои ноги. Новую замшевую юбку.

– Меня никто не интересует. Я хотела нравиться только тебе.

– Почему же ты поехала в ресторан?! С неизвестными, первыми встречными мужиками!

– Я виновата. Мне нет оправдания… Никакого.

Я тяжело вздохнул:

– И что же ты делала в ресторане?

– Я выпила водки. Первый раз… Хотя я клялась себе: что всев первый раз буду делать с тобой… Только с тобой… Ну не смотри так, Алешенька, не смотри. Ударь меня… если хочешь! Ударь! Пусть тебе станет легче. За что же ты мучаешься? Господи, как я виновата перед тобой.

В глазах ее стоят слезы. Глаза ее красиво накрашены. Ни я, ни тушь еще не сдались ее слезам.

Назад к карточке книги "Лита"

itexts.net

Книга "Актриса" автора Минчин Александр

Последние комментарии

 
 

Актриса

Автор: Минчин Александр Жанр: Современная русская и зарубежная проза Серия: Д.Г.Лоуренс. Собрание сочинений в 7 томах Язык: русский Год: 1997 Издатель: Ковчег ISBN: 5-87322-677-6 Город: Москва Добавил: Admin 31 Дек 15 Проверил: Admin 31 Дек 15 Формат:  FB2 (446 Kb)  RTF (404 Kb)  TXT (382 Kb)  HTML (440 Kb)  EPUB (564 Kb)  MOBI (1939 Kb)  JAR (318 Kb)  JAD (0 Kb)  

Рейтинг: 0.0/5 (Всего голосов: 0)

Аннотация

В книгу известного писателя, покинувшего СССР в середине 70-х годов, живущего и работающего в Нью-Йорке, вошли роман «Актриса» и рассказы.«Актриса» — история страстной любви американского писателя и русской актрисы. Словно бабочки, порхают они по миру, пытаясь постигнуть смысл своих противоречивых взаимоотношений.Роман написан в резкой реалистической манере. Публикуется в авторской редакции.

Объявления

Где купить?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

Другие книги автора Минчин Александр

Другие книги серии "Д.Г.Лоуренс. Собрание сочинений в 7 томах"

Похожие книги

Комментарии к книге "Актриса"

Комментарий не найдено
Чтобы оставить комментарий или поставить оценку книге Вам нужно зайти на сайт или зарегистрироваться
 

www.rulit.me

Читать онлайн книгу Актриса - Александр Минчин бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Назад к карточке книги

Александр Минчин

АКТРИСАРОМАН

Кто женщину познает, тот станет Богом. Какие мысли бороздили ее извилины?

Актриса – она и в жизни – актриса.

Казалось, что все отбросы человечества собрались на этот рейс. Был шум и гам. У идиоток-стюардесс было не допроситься сока. Эти голландские «мешки» голосили, орали и ржали, как будто залили в себя декалитры. Поразительно, как их фламандские предшественники создали такое количество шедевров в живописи. Стоило творить…

Болтаться над Атлантикой – вообще гиблое дело. Тем более с моей любовью к самолетам. Я панически боюсь летать. Заранее приезжаю в аэропорт и глазами ощупываю каждую клепку на борту самолета. Ввинчиваю взгляд в моторы, оперенье, хвостовые рули, крылья. И каждый раз, потом, благодарю Бога, когда шасси целуются с землей, что дал мне вторую жизнь. Так как с предыдущей я распрощался, садясь в летающий гроб…

Опять я лечу туда… Сколько раз давал себе слово, что там нечего делать и – незачем; разрушенная некогда Империя, пыль и прах в столице. Везде, кругом царит развал, мрак, конец. И все-таки я лечу туда. Превозмогая страх болтанки в самолете, тряски, как под электрошоком, над Атлантикой, рискуя своей никчемной, но единственной жизнью.

Я лечу одиннадцать часов, совсем рехнулся. Зачем я это делаю? Там у меня нет любимой. Никто не распахнет мне окна поутру, не впустит цвет душистый в комнату. Не сорвет цветов на лугу или в саду. Не заварит ароматный чай в чашку и не подаст ее тонкой рукой, со свежевыпеченными какими-нибудь булочками. И не скажет…

Самолет бухает колесами на дорожку: все здесь жестко, все! Прилетели.

Меня встречает мама, Господи, как она постарела, сколько морщин. Мы не виделись тринадцать лет… Империя жестоко карала покинувших ее. Не прощая никогда. И не будь им нужен наш «твердый металл» вместо их рыхлой бумаги, не пустила бы и сейчас. Но деньги, в конечном счете, определяют сознание.

– Сыночек, как ты перенес полет? – говорит моя дорогая мама. – Я знаю, как ты любишь летать!

– Ужасно, да еще с пересадкой в Амстердаме. Два взлета, два приземления. Бр-р-р.

Знакомый родственник везет нас домой. Глаз сразу поражает невероятная серость толпы. Серость пейзажа, серость зданий, воздуха – всего. Даже не черно-белый, а грязно-серый фильм. Еще не поздно, но в окнах темно, дома мертвые, никаких цветных реклам, огней или серпантинов неона. Царство мрака.

Мама живет в маленькой квартирке, в которой я никогда не был, в которую она переехала после смерти папы. Он умер без меня… Как он хотел меня увидеть!..

В ее жилье негде развернуться, и мой большой чемодан, набитый подарками для всех, сразу перегораживает пространство. Она обнимает, целует меня, суетится, ставит что-то на стол.

Я начинаю выбрасывать, как из рога изобилия, дары Она потрясена, ей все нравится.

От перевозбужденности и нервного озноба (я не спал уже 24 часа) я попытался влить в себя стопку спиртного, но их спиртное не так легко проглатывалось, и я решаю на следующий день бежать в валютный магазин и купить нечто удобоглотаемое. Знакомый родственник говорит, что меня ждут в редакции газеты «Совершенно откровенно», знают про мои книги и хотят встретиться.

Наконец родственник, который привык глотать все, что глотается, и делал это с превеликой частотой и удовольствием, уехал. Мама постелила мне на каком-то раскладном, вперед, диване, и я через минуту – вырубился.

Проснувшись, я долго не мог понять, где я и что со мной приключилось. Пока не осознал, что я вернулся туда, куда возврата не бывает, – в прошлое.

Чай, ароматный, мне подала мама.

Редакция находилась напротив известного театра на одной из центральных улиц, которая была перерыта. В этом городе все было перерыто. Что-то «тянули», и тянуться это могло годами. Редакция пребывала в старом, грязном подъезде непонятного дома, заляпанного краской, каким-то дерьмом и обваливающейся штукатуркой. Располагалась она на пятом этаже, лифт, естественно, не работал, а лестницы были крутые, без пролетов. Но само помещение было светлое, чистое, свежепахнущее пастельными отделанными панелями.

Я представился ответственному секретарю со странной фамилией Дубина, и он сказал, что главный редактор хочет увидеть меня.

Растолкав просящих и ожидающих, гостя провели через приемную с тремя секретаршами и ввели в кабинет с двумя столами.

Из-за одного поднялся молодой пухлый парнишка, о котором я что-то слышал, и сказал:

– Артамон Ядовик. Какие люди к нам пожаловали из Нью-Йорка!

Когда вам говорят такие фразы – «какие люди» – опасайтесь и бойтесь, но тогда я еще ничего не понимал. Я представился.

– Садись, дорогой. Как долетел?

– Я не люблю летать, – начал я с Рождества Христова, – поэтому любой полет для меня – ужас.

Его, видимо, никак не интересовала моя любовь к авиации, и он перешел к делу.

– Мы вот тут выпускаем еженедельник, не знаю, попадался ли он тебе в США. Здесь он дико популярный, тираж пять миллионов, и о публикации у нас мечтают многие авторы.

Я никак не отреагировал, он продолжал:

– Мы о тебе много уже слышали и давно хотели сотрудничать. Книгу твою все читали, но где найти автора – не знали.

Писал я под псевдонимом, знали они про меня только по книге «5 интервью», а про мои книги-романы – не знали ничего.

Год назад в самом популярном иллюстрированном журнале «У камина» была публикация из «5 интервью», без моего ведома, под названием, не поверите, «Актриса», где я рассказывал про дочь кинозвезды (сама киноактриса в прошлом), сосланной императором в лагеря – за любовь – на 20 лет. И канувшей без вести, без следа, безвозвратно. В этой публикации раскрыли и мой псевдоним, тоже без моего ведома. (Здесь вообще была безведомная страна, со всевозможными ведомствами.)

– Так что хотим интервью из твоей книги публиковать. Что на это скажешь?

Когда-то за это слово «публиковать» я отдал бы жизнь, руку, ногу, родину (ее я отдал), счастье, любимую и прочее.

Я подумал…

– Можно посмотреть, что вы издаете?

Он нажал сразу на три кнопки:

– Таня, принеси мне последние номера в люксовом исполнении. Немедленно, сейчас!

У Тани оказались длинные стройные ноги, что всегда вызывало у меня, если не неподдельное восхищение, то пристальное любопытство.

Однако от меня ждали оценки. Я открыл страницу, вторую, следующие. В материалах, озаглавленных большими шапками, срывались покровы со всего того, что было запрещено у них, но более ничего особенного не было. Хотя оформление и бумага – хорошие. Что уже важно в стране, где ничего не оформлялось. Я, пощупав бумагу, к которой у меня была вечная любовь и страсть, сказал, какая она хорошая. (И вообще – понимало ли человечество, что создали китайцы?! Помимо пороха, естественно…)

– Очень дорогая, – вымолвил главный редактор, – на такой мы издаем всего 200 экземпляров – для известных людей, министерств и Запада. Весь тираж для простых читателей идет на газетной дешевой бумаге. Таким способом – цена им по карману. Ты, наверно, слышал, что у нас началась инфляция?

Я осторожно спросил:

– Что же вас интересует опубликовать?

– Э-э, я хотел бы заключить с тобой договор на исключительное право публикации всех твоих интервью, из которых мы выберем большую часть. Но чтобы никто другой из книги ничего не публиковал.

Артамон, однако, скромным не был.

– Срок?

– В течение года опубликуем все, что нас интересует, будем давать через номер. Ты себе представляешь! У нас вообще закон – автор публикуется только раз в год. Так что видишь!

Он победно смотрел на меня. Я пока что ничего не видел. Кроме того, что он привык получать все с первого раза.

– Я подумаю, – скромно сказал я.

Главный редактор, видимо, почувствовал, что я ускользаю. Его толстые, девственные щечки раздвинулись.

– Дорогой, дорогой, дорога каждая минута, разве не видишь, какие времена. Все меняется! Твоими интервью я открою новую рубрику, которой вообще еще не было в этой стране. Отечество только выходит к мировой культуре, ему нужно напиться. Твой ответ мне нужен сегодня, сейчас, завтра я могу уже запустить первую публикацию, с представлением тебя, фотографией, короткой био – о тебе и твоих книгах, у тебя ведь еще что-то написано?.. Сегодня – июнь, июль и август набраны. В сентябрьском номере пойдешь ты, в середине, на развороте, ударным материалом номера. Пять миллионов будут читать тебя. Рассказывать и передавать другим. Ты знаешь, сколько писателей мечтало бы об этом?

Я колебался – меня интересовало другое.

– Что скажешь? Говори!

– Это очень заманчиво.

– Пойдем, пойдем, я тебе редакцию покажу. – И он повел меня по комнатам, представляя.

Как и во всех редакциях, здесь сидели бородатые медведи, курящие ужасные сигареты, пачку за пачкой, – кругом пепел, окурки, жуткая вонь!.. Дым такой, что можно топор вешать. Вечно занятые телефоны, напрочь, медведи или висят на них, или «базарят» друг с другом. Впечатление, что никто не работает, но дикий запах пота, густого, из-под мышек. Секретарши, непрофессиональные смазливые девочки, попавшие не в свою тарелку, не понимающие ничего, совещаются, кого пропускать к главному, а кого нет. И каждый раз ошибаются… Зачем ему три секретарши?

– У нас даже есть издательский буфет, – говорит Артамон, заводя меня в комнату, похожую на зал, сбоку которой я вижу маленькую кухню.

– Ниночка, это писатель из Америки, его нужно чем-то удивить: чай, сушки, печенье, конфеты, бутерброды и овощи – в мой кабинет.

– Конечно, Артамон Гертович, сию минуту.

И мне:

– Очень приятно, добро пожаловать.

Я киваю с улыбкой: отчего мне всегда нравятся стряпухи? Наверно, оттого, что умение готовить в современной женщине – античное понятие – утрачено навсегда.

Он заводит меня в свой кабинет (опять) и представляет, и только тут я замечаю, что за вторым столом тихо сидел человек с седеющими волосами.

– Это Алексей Сирин – из Нью-Йорка, а это первый заместитель главного редактора – Алексей Наумович.

– Я уже догадался, очень приятно, – говорит седеющий человек.

– Я прошу прощения, что сидел спиной, – извиняюсь я.

– У вас ваши книги с собой? – спрашивает он.

– Все мое ношу с собой, – шучу я. И достаю из амстердамского пакета мои книги.

– Все они опубликованы в Америке?

– Так точно.

– Что вы хотите с ними делать?

– Хотел бы опубликовать здесь. Это, собственно, и причина, по которой я прилетел.

Артамон сообразил сразу.

– Мы издаем книги тоже, правда в основном детективы и триллеры. Но твоя книга настолько уникальна, что я бы с удовольствием сделал исключение, издав ее вместо одного из сидящих мне в горле детективов.

– В этом я заинтересован, – говорю я.

– Уже договорились! Ты оставляешь нам книгу для прочтения и рассмотрения, и я почти гарантирую, что мы ее издадим. А нам даешь исключительное право на публикацию твоих интервью. Хорошо?!

Он протянул мне руку, я пожал ее и сказал:

– В этом городе есть несколько семей и близких мне людей, которым я должен помогать и содержать…

Я помнил заклинание родственника: «Только не говори про гонорар». – «Я еще не ошалел, у нищих просить подаяние».

– Об этом даже не волнуйся. Только не в валюте! Я тебе буду платить самую высокую ставку – по 1800 за печатную страницу. Чтобы ты мог сравнить с государственным изданиями, которые платят потолок по 600.

– А что на это можно купить? – Я абсолютно не разбирался в аборигенной валюте.

– Ну-у, разное, – ответил он, замявшись. Но сумма казалась большой. Я не стал углубляться. Подали «яства», за которыми мы провели еще полчаса в беседе и расстались друзьями. На следующей неделе они должны были на редколлегии выбрать первое интервью для сентябрьского номера.

Я спросил, можно ли почитать еженедельник.

– Конечно, уважаемый, это тебе подарок.

Взамен он попросил подписать ему мою книгу.

Я вышел на улицу и облегченно вздохнул: лед тронулся. Я только удивился, как радужно и ласково принимали бывших – «врагов народа». Не боясь общаться.

По грязи, колдовыбоинам, глине и песку я пошел к бульварам, где можно было поймать машину. По этой улице, где я шел, не то что машина, пешеход не мог пройти.

Поймав ее, я поехал на встречу с университетским издателем, который на мой вопрос ответил, что «Совершенно откровенно» – одна из самых популярных и ведущих газет в Империи.

Я совсем успокоился.

Дни проходили в суете, бегах, отлове машин, которые абсолютно никуда не хотели меня везти, ни за какие деньги. По вечерам в этой столице делать было совершенно нечего. Все закрывалось рано, в нескольких вечерних ресторанах скорее травили, чем кормили. Я побывал у пары бывших друзей, повидался с парой бывших подруг. Второе я сделал совершенно напрасно. Как первые, так и последние смотрели на меня, оценивая лишь с точки зрения, какие подарки и сувениры я привез. Всегда было мало. У бывших любовниц к тому же примешивались претензии к прошлому. Бог мой, это пятнадцать или сколько-то лет спустя.

По утрам, как ритуал, я уезжал к папе.

Я стою на кладбище и плачу. Целуя папино изображение на памятнике.

Папа – память, памятник – папе, какой ужас, я не верю, не верю, не верю…

Артамон приглашает меня в Дом писателей, в клубный ресторан, только для членов. Где все пьют, едят, говорят, опять пьют и говорят, но никто никого не слушает. Все курят, мне нужно отдышаться. Я прохожу мимо столов, где в салатах лежат упавшие головы, на пять мужиков одна женщина, ничего не соображающие глаза, частокол немытых бород. В туалете вонь и грязь, хлорка разъедает глаза, душит горло. Если в верховных конюшнях навоз, что же тогда в остальных…

Писатели – странный, забавный народ.

Артамон ухаживает за мной так, как будто ему что-то нужно. Ах да, еще формально не подписан договор.

– Как тебе, Алексей, все это нравится? – спрашивает он.

Я киваю и загадочно улыбаюсь.

– Читаю твою книгу, хорошо пишешь!

Он не говорит какую, а я не спрашиваю.

– Мы выбрали первое интервью, – говорит Артамон.

– Я рад за вас, – отвечаю я.

Он не говорит какое, а я не спрашиваю. Да и какая разница.

Уже к вечеру я начал метаться в маленькой квартирке. Я задыхался, негде было повернуться. Мне нужно было куда-то выйти, с кем-то побыть. Уже неделю я находился в Империи, и это давило и угнетало.

Когда-то в Нью-Йорке у меня гостила одна куртизанка, с дочкой, по совместительству работавшая актрисой в театре. Узнав, что я освободился от уз Гименея (вязких и прочных, если не порочных), она все причитала, что я должен познакомиться с ведущей молодой актрисой их театра. Через общих знакомых я узнал номер и позвонил. Тонкий голос ответил: «Алло».

– Меня зовут Алексей Сирин, я приехал из Нью-Йорка. Довольно часто я пишу о театре и кино, хотел бы с вами встретиться и, возможно, написать что-то о вас.

– Да, с удовольствием, когда вам будет удобно?

Я не ожидал, что это так легко… В будущем я понял, что слово «Нью-Йорк» открывало любые двери и души в этом простуженном государстве.

Мы договорились на завтра встретиться на той же улице, где находилась редакция. Она будет в болотной замшевой куртке. Я буду в костюме.

В час у меня назначена встреча в редакции. Артамон был страшно занят, и меня принимал Алексей Наумович.

Чай, печенье, конфеты, улыбки. Все-таки нигде в мире не заваривали такой чай, как здесь. Он был воздушный и осязаемый, он был ароматный, но неуловимый, сочный, но призрачный, невесомый, но ощущаемый. Чай…

– Как там в Нью-Йорке, тяжело жить? – спрашивает А. Н.

– Труднее, чем у вас, каждый день нужно упираться и карабкаться. А стоит оступиться, тут же скатишься на такое дно…

– Да, в этом ваша жизнь отличается от нашей.

Влетел и вылетел Артамон, нежно улыбнувшись мне херувимскими щечками.

– У него сегодня французы, деловые переговоры, – пояснил мне зам. редактора.

– Тоже по поводу издания?

– Нет, у нас много других дел, не имеющих отношения к печати.

Я кивнул, абсолютно ничего не поняв.

– Все будет хорошо, Алексей, главное – не волнуйтесь, все склоняется к тому, что будем издавать вашу книгу. Зайдите к Артамону завтра.

Я сделал несколько звонков, ответил на вопросы ответственного секретаря касательно интервью с известным театральным режиссером. Пожалуй, самым известным в Империи. И в три часа подошел к назначенному месту. Дама появилась спустя пять минут и остановилась. Актриса ведущего театра близоруко озиралась.

«И это их прима?» – удивленно подумал я. Поняв, что и здесь я не найду утешения для своей плоти и души. Ладно уж с душой…

Что люди говорят, когда встречаются?

– Здравствуйте, – сказала актриса, когда я подошел к ней вплотную. Плотнее было некуда.

– Я Алексей.

– Очень приятно, Вера. – Она прищурилась. – Меня здесь ждет знакомый на аллее, я пойду отпущу его. Я думала, что это друзья разыгрывают, с Нью-Йорком.

– Я не разыгрывал, – улыбнулся я.

– Это я уже поняла, – улыбнулась она.

Я посмотрел ей вслед. Фигура была неплохая, с одеждой, как у всех здесь, невпопад. Ничто не сочеталось ни с чем. С лицом было непонятно, она была дочкой известнейшего актера и певицы, и, к сожалению, он скорее напортил, чем услужил, так как в лице ее были мужские черты, и тонкая верхняя губа не придавала выражения доброты.

Она вернулась и улыбнулась. Я не имел не малейшего понятия, о чем говорить. Я воображал ее совершенно другой. Ох, уж эти фантазии на вольную тему и реальность, не соответствующая вольной фантазии: выточенные ножки, упругая резкая грудь, высокие округлые бедра, красивый овал лица, женственные подрезанные скулы, мягкие губы…

– Может, пойдем куда-нибудь в бар или ресторан? – спросил я.

Она от души рассмеялась:

– Вы, по-моему, перепутали государства.

Мы сели в небольшой садик, которых было разбросано достаточно в этом городе. Завязалась немного натянутая беседа. Меня смущало ее лицо. Я не могу работать с некрасивыми лицами – или в них должна быть сексуальность и эротичность. Если не красота…

Она полистала мои книжки и сказала, что, наверно, мне нужно сначала посмотреть ее спектакли (я не видел ни одного), а потом будем говорить.

Я согласился, ухватившись за соломинку. Спектакль шел завтра, она оставит мне билет в партере.

Я хотел пригласить ее хотя бы на ранний ужин, находясь рядом с Домом писателей, но не пустили даже на порог, несмотря на то, что я показывал карточку американского Пен-Клуба. А может, они были правы и поняли, что я еще не писатель. Церберы подчас бывают прозорливы.

Она улыбалась, видимо считая меня ненормальным, и попрощалась до завтра.

В театр я пришел со смешанными чувствами: когда-то я поступал в театральное училище, любил театр и бредил стать актером долгие годы.

Здесь прием был лучше, чем в Доме писателей: администратор сама провела меня на лучшее место в партере, прямо напротив центра сцены, вручив программу с действующими лицами и исполнителями. Пьеса называлась «Босиком, без любовника», какого-то бездарного американского драматурга. Но в этом государстве все американское было модным. Главную роль играла актриса Вера Баталова, теперь уже моя знакомая. Это слегка подняло мой дух. До поднятия занавеса оставалось время, и я внимательно рассматривал публику, пытаясь понять, – я был за границей.

Первый акт, мягко выражаясь, был вялый, но я стойко держал голову прямо, чтобы она не падала. В антракте, уворачиваясь от толкающей толпы, ходил и смотрел фотографии актеров прошлого и настоящего, висящих высоко на стенах. Первый же портрет справа привлек осматривающий глаз. Мой. На черно-белом фото было лицо актрисы, видимо только что пришедшей из училища, сейчас она не могла быть такой, так как, судя по бумаге и окантовке, портрет имел свою жизнь. Что-то колыхнулось из воспоминаний юности и, не выцарапав ничего с чердака памяти, улеглось.

Я что-то слышал об этом имени в Нью-Йорке, но что? Второй акт был чуть резвее, а может, это казалось, так как сидеть оставалось меньше, чем сначала.

Я ушел чуть раньше, купил на площади цветы, оставил их Вере на служебном входе и уехал.

Утром мы созвонились.

– Спасибо за цветы. Как вам спектакль?

– Очень понравился, очень, – сказал я.

Играла она слабо, спектакль был ужасный, это была не ее роль и не ее пьеса. Я видел эту роль в кино в исполнении известной американской актрисы, первой бляди Голливуда, ее вряд ли кто мог переиграть, не говоря уже о втором… Тоже глагол… (Приставка пере.) Зная театр, я сделал рискованный шаг:

– А такая актриса… еще играет в театре?

– Да, она моя напарница в новом спектакле «Идеальная жена». Хотите прийти посмотреть? Я собиралась вас пригласить. Заодно и ее увидите на сцене…

– С удовольствием. Об этой даме: я забыл ее телефон в Нью-Йорке, а меня просили позвонить и передать на словах. Вы… не могли бы дать ее телефон?

– Конечно, никаких проблем. – И она, видимо открыв телефонную книжечку, назвала номер. Который я сразу записал в блокнот с бело-желтыми страницами.

– А когда спектакль? – спросил я.

– В эту субботу. Я постараюсь достать вам пропуск, так как билеты давно уже проданы. Это премьерный спектакль.

– Спасибо, – сказал я, и мы поговорили ни о чем.

Дни я проводил в редакциях, которые видеть уже не мог. Стоял июнь, жара, пыль. Я был один в этом городе и зверел от одиночества, тоски и какой-то печали. В этот вечер, выйдя раньше из ресторана, я нашел монету и работающий автомат. Я не знал, что еще делать. Я позвонил ей – от тоски и бездействия. Зачем я набирал этот номер 299–85–85? Было полдесятого вечера. На другом конце трубку долго не брали, и я хотел уже повесить мою. Как раздался щелчок и монета провалилась. Где сейчас эта монета?

– Алло?

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуйте, – сказали в трубке, не удивившись, и…

– Меня зовут… – И я представился.

Ожидая, что сейчас зададут смертельный в своей простоте вопрос: что вы хотите? Вот этого я не знал, я звонил просто так. В поисках ничего или утраченного времени.

И был поражен. Поставленный правильно для сцены голос произнес:

– А я о вас уже слышала.

– Надеюсь, не с экрана телевизора: разыскивается убийца, особые приметы…

Она звонко рассмеялась:

– Нет, у вас гостила моя знакомая в Нью-Йорке. Прошедшей зимою.

– А-а. – Я предпочитал не вспоминать этот период.

– Вы давно у нас? – осведомился голос.

– С неделю. Я хотел бы с вами увидеться и поговорить.

Возникло молчание. На любой ее следующий вопрос у меня не было ответа. И вдруг:

– Вам удобно приехать через час?

– Не будет поздно?

– Нет, что вы, я раньше двух не ложусь.

– Какой адрес? – слегка осевшим голосом спросил я.

Отловив в ночи ездока, скорее всего – беспечного, не желающего ничего, кроме большого количества денег (как странно: а я думал, доброта – спасет мир), и заехав к маме, захватив большой пакет, я собрался нестись вниз.

– Сыночек, когда ты вернешься? – спросила родившая меня.

– Аллах знает, – сказал я. И она улыбнулась, все поняв. – Но даже он – не знает. – И умчался.

Актриса жила на одной из маленьких, бесшумных улиц в центре, месте, о котором я и понятия не имел.

Рассчитавшись с водителем-частником за все плохое в его жизни, я поднялся на пятый этаж. Я был одет в светлый костюм, голубую рубашку, темно-синий галстук и дорогие туфли, которые я купил недорого.

И позвонил в дверь. Через буквально минуту мне открыли.

– Здравствуйте! Проходите, меня зовут Тая.

– Очень приятно. – Я пожал ей руку, обняв своей ладонью. Рука была мягкая. – Вы изменились как-то…

– В лучшую сторону или худшую?! – Она засмеялась негромко. Даже не поинтересовавшись, где я ее видел. Ее, казалось, ничего не интересовало, что касалось ее.

– Это смотря куда река течет.

– Не смущайтесь, проходите, где вы хотите сесть – на кухне или в комнате?

– Да уж по традиции, только если можно сначала помыть руки?

– Конечно можно, – улыбнулась она, показав мне куда.

Ванна была красиво отделана. Я попытался справиться с непослушными волосами, бесполезно, и вышел к протянутому ожидающему полотенцу. Она дала лучшее. Это мне понравилось. Я любил доброту.

Она показала путь и усадила у окна в кухне, сев напротив. В этом государстве все встречи, разговоры, дела, беседы, застолья, объяснения – происходили только в кухне. Традиция, связанная с чаепитием и небольшими квартирами.

– Будете чай? – Она впервые посмотрела внимательно на меня. Я на нее.

– И чай – тоже.

– А что еще?

– Отвлечения и расслабления.

– Обстановка давит?

– Очень.

– Хотите выпить? Что вы пьете? Впрочем, у меня небольшой выбор.

Она достала бутылку водки, исполненную для заграницы. Я угощаю ее американскими сигаретами, жевательной резинкой, которую Тая, оказывается, любит, и орешками. (Все мое ношу с собой.)

Она ставит на стол два аккуратно отлитых стаканчика.

– Вам нужно чем-то закусывать? – Она с любопытством смотрит мне в глаза. Видимо, привыкла к диалогам – с партнерами. И ожидает реплики.

– Стакан холодной воды из-под крана.

– У нас вода не очень… у меня есть, кажется, минеральная. – Она наклоняется к холодильнику, я рикошетом смотрю на бедро.

– Я не пью газированное, простую – нормально.

Она наливает в высокий бокал, ставит и садится.

Смотрит опять на меня. Я на нее.

– Наливайте!

– Я могу?..

– Еще как! – улыбается она.

– Вам полную?

– Мне – как вам.

Я вздрагиваю. Слишком точное попадание, в десятку. Вряд ли она читала что-то из… Хотя я дарил книги зимней гостье.

Я разливаю бесцветную, прозрачную жидкость.

– За встречу, хотя мне и неудобно, что я…

– Все удобно, давайте чокнемся и выпьем. А то водка остывает.

Она закусывает жевательной резинкой.

– Вы не против, если я закурю?

Я поспешно открываю салатную пачку, срывая с нее чешую. И зажигаю деревянную спичку. Спичку из дерева.

Она глубоко затягивается, не выпуская дым. Потом выпускает, почти бесцветный. Сколько же осело в легких? Я смотрю на ее грудь, как будто пытаюсь быть рентгеном.

– Как вам город, наша жизнь? Утомляет?

И вдруг я неожиданно рассказываю про редакции, издательства, редакторов, мотания целые дни, запах вонючих папирос или сигарет, пот из-под мышек и бесконечные обещания. Я говорю и говорю, а она внимательно слушает. И я очень удивлен.

– А можно посмотреть, что вы даете им читать?

Я удивлен еще больше и достаю свои книги, изданные в Нью-Йорке. Она придвигает их и сразу начинает рассматривать.

– Очень интересно, – говорит Тая как будто про себя.

– У вас что, еще не исчезло желание читать?

– Без чтения я вообще бы не смогла жить. А можно мне это почитать?

Я не то что удивлен, но слегка озадачен, приписывая это дани приличия.

– Я могу вам оставить первую книгу, так как остальные мне нужны завтра, а потом…

– Спасибо. Я очень рада.

– Выпьем еще, – предложил я. И разлил.

Она выпила до дна и закурила. У меня потеплело в голове и засосало в желудке. Видимо, она услышала.

– Вам все-таки надо чем-то закусывать. А у меня только – батон, масло и помидор.

– Соль еще – и тогда все будет прекрасно.

– Соль – всенепременно. – Она поднялась и стала быстро доставать и нарезать. Через минуту мокрый кровавый помидор разливал свой аромат на тарелке. Она сама намазала масло на отрезанный тонко кусочек батона. Я поблагодарил ее и налил в третий раз. Бог любит троицу.

Водка начала действовать, и я не хотел упускать момента. Она поставила для меня тарелку.

– А вы?

– Я не ем после шести, – извинилась она.

– Какие у вас планы на лето? – спросил гость. Я.

– Кончается театральный сезон. В августе я собираюсь в Нью-Йорк.

– A-а, теперь я понимаю, почему вы меня так быстро приняли, – кисло сказал я.

– У меня там ближайшая подруга детства, она и пригласила.

Я задумался.

– Так что не бойтесь! – пошутила серьезно она.

– Я не из пугливых. Буду рад вас видеть, – сказал я банально.

– Моя здешняя знакомая говорила, что вы не в восторге от наших гостей.

– Долгие гости – трудные гости. Хотя то, что произошло с ней, надеюсь, не произойдет в моей жизни больше никогда.

Я ожидал вопроса, но она не задала. Она вообще никогда не задавала вопросов.

– Я даже не попрошу у вас номер телефона…

– Я его сам дам.

– Когда уедете?..

Я взял белую салфетку и написал свои номера телефонов.

Она изогнула бровь в удивлении.

– Право, в этом нет необходимости. Вы чересчур любезны.

Я откусил долгожданный бутерброд с маслом и подцепил круг помидора. Посолив солью и то, и другое, я подумал: зачем я здесь сижу? У нее были изящные руки. Ее изящная рука взяла бутылку и разлила нам снова.

– Выпьем за вас и ваши успехи у нас!

– Благодарю. – Я выпил до дна и почувствовал, что мне жарко.

– Вы не против, если я сниму пиджак?

– Я повешу его на вешалку, жалко будет, если помнется: он очень красивый.

Я посмотрел на нее, не поняв, шутит она или всерьез. Она была в голубой котоновой майке и немодной пестрой юбке прошлых лет. Она отнесла пиджак и вернулась.

– Вы не против, если я положу водку в испаритель, она уже не холодная.

– Конечно, конечно.

Я встал, чуть не зацепив стол. Что-то рано. Мне показалось это быстротечным симптомом.

– Когда у меня гости, я после каждого розлива кладу бутылку в испаритель. Гости, особенно американцы, недоумевают. Я сразу объясняю, что мне не жалко и я налью опять (еще три охлаждаются), просто водка должна быть замороженной и ледяной. В запотевшей бутылке, чтобы легко пилась.

– Я с вами согласна. Хотя мой любимый напиток – джин. Водку я обычно не пью. Только по особым случаям.

– Напрямую?

– Я обожаю его с тоником и льдом.

– Жаль, что я не знал…

– Ничего страшного, я могу и водку с вами за компанию. Скажите, когда пора.

Через пять минут я кивнул.

Она достала бутылку, сама аккуратно разлила по стаканчикам и тут же убрала в испаритель. Меня это почему-то очень тронуло.

– Я все правильно сделала?

Я улыбнулся и взял намазанный хлеб из ее рук.

– За вас – я завидую вам.

Мы выпили, она взяла, спросив предварительно взглядом, жевательную резинку.

– Чему? – спросила она.

– Вы давно в театре?

– Кажется, что вечность. Хотя всего десять лет.

– Какое училище вы закончили?

– Таировское.

Это было училище, куда я поступал.

– Кто сейчас там ректор?

– Есть такой актер Буаш, – без выражения сказала она.

– О, это прекрасный актер! Он приходится вам каким-то родственником?

– Это мой папа.

Она смотрела на меня абсолютно ничего не выражающим взглядом.

– Это ваш папа?! Он играл в одном из моих любимейших фильмов.

Она даже не спросила в каком.

– Да, он много снимался. Вы совсем не едите, и мне неудобно, я чувствую, что вы голодный.

Она трогательно ухаживает за мной: мажет опять бутерброд с маслом, предварительно осведомившись, можно ли сверху положить помидор.

Я согласно киваю. Ее красивые пальцы, продолжение изящной руки, опустили хлеб на мою тарелку. Я задержал пальцы и поцеловал ее руку. У нее были красивые ухоженные руки.

Мне становилось совсем тепло и уютно. На нее, казалось, водка не действовала. Я решил проверить: достал из холодильника ополовиненную бутылку и щедро разлил по стаканчикам. Неожиданно мне пришла в голову мысль (редко, но они приходят ко мне, мысли): я никогда не пил водку с женщиной, вдвоем. Обычно спаивались шампанским или вином. Впрочем, здесь была совершенно другая ситуация, мне абсолютно не хотелось пьяную женщину.

Назад к карточке книги "Актриса"

itexts.net

Читать книгу Факультет патологии »Минчин Александр »Библиотека книг

— Полтысячи, — говорю я, мне почемуто неудобно было больше, и это, я думаю, ненормальная сумма. — Конечно, хоть сейчас, куда привезти, — я подвезу. — Ну, что ты, что ты, — я не знал, что он такой, — я сам подъеду. — О чем ты говоришь, Саш, я все равно в центр еду, говори, где тебе удобно. — Он даже не спрашивает меня, на сколько. — Мне всего на два месяца, я отдам в сентябре. — Хоть на два года, до конца института, хоть вообще не отдавай, какая разница, это ж пустяки. Где тебе удобно? Мы встречаемся у телеграфа, он отдает мне набитый конверт. Я благодарю его, чуть ли не кланяясь… В последний вечер этот, я сплю дома, папа дает мне какието бумажки плюс летняя стипендия, опять стипендия… Я еду за ней на такси, она уже собрана и ждет меня. До того я пересчитываю деньги: у меня набирается тысяча, я хочу, чтобы это ей запомнилось и осталось навсегда. Мы летим в самолете, и я боюсь. Я всегда боялся самолетов, единственных, они так часто бьются. А это глупо, думаю я, дожить до двадцати одного года, сдать сессию и разбиться. Она успокаивает меня, целуя, а я делаю вид, что мне не страшно, совсем. И молю проклятого бога, чтобы он не трогал нашего самолета, а если и трогал, то чтобы быстро. Надо срочно отвлечься. — Наташ, — говорю я, — зачем тебе нужно было на пятерки все сдавать и так стараться? — Для родителей. Показать, что не зря училась и не самое худшее они вырастили из меня, что не зря воспитывали. Ну, совсем как твой папа! — Ты поэтому поцеловала его чуть дольше обычного? Она вскидывает удивленно глаза: — Я всегда поражалась твоей наблюдательности. Но сейчас она изумляет меня. Я доволен и на минуты забываю о разбивающемся самолете. Не думая. — А как они узнают? — Через тетю. Я уже передала, сделала копию, копии. Мы, может, увидим ее и встретимся. — Ты волнуешься, что летишь на море? В свои края, где родилась, выросла, — все родное. — Не совсем, Сашенька. Если б летела в свой дом, который и был всем — и родиной, и морем, и краем, то — да. А так… Я смотрю на нее и не знаю, чего больше в моих чувствах. Но я не люблю в них разбираться. (Или ковыряться; возможно, после того — да, но не во время.) Мы прилетаем и не разбиваемся. А то было бы обидно… По многим причинам, сессия сдана… Нам сразу предлагают снять много мест, но одна старуха умнее всех и говорит, что ей будет достаточно одного моего паспорта, даже если моя девушка забыла свой. И ктото еще забыл поставить в этот паспорт печать, что эта девушка моя. И едем на море. Мы селимся под Гантиади у какойто старухи. (В маленьком домике, белом, отдельно.) Все то, что было там, было прекрасно, и останется в памяти моей навсегда, даже когда памяти не будет. Даже когда два раза она не давала мне драться — к ней ктото приставал, цеплялся — и объясняла с улыбкой, что у меня был перелом носа и мне еще два года этим нельзя заниматься. Даже это мне в ней нравилось, хотя я ненавидел, когда женщины вмешивались в эти дела или, еще хуже, висли на шее. Сковывая действия. Или когда она ездила специально в Адлер, чтобы купить мне пляжные тапочки, которые я обожал, даже не разбудив меня. Узнав, что они там продаются. Их нигде невозможно было купить. Или поздним вечером в летнем кино согревала меня телом, прижимаясь. Не думая совсем о себе. Все это, — и тысячи другого. Я любил наблюдать, глядя вниз — дом был на горе, — как она спешила с мелкими покупками, типа лимонада, чая, конфет к нему (ее всегда надуривали торговцы), взбегая вся в белом — брюках джинсового типа и белой маечке, с эмблемой какогото темносинего клуба — и сразу целовала меня. (Ты для этого и бежала?) Днем мы ели, она чудесно готовила, купались на море, одни загорая, прекрасно — ее тело, другие сгорая, в лице моего тела, а вечерами ездили в Гагру или Сочи (ее город), на такси развлекаться. Ночью мы отдавались друг другу страстно и душно в раскаленном воздухе белых стен, который не спасал морской воздух, — каля его своей влагой, — и была в этом какаято исступленность, истома и утомленное прощание. Будто тела наши силились, бились и мучались вырвать чтото друг из друга невозможное, небывалое, — в крике, боли, стонах радости и редкого опустошения. Она была необыкновенная… Вместо недели мы пробыли две. И она уже смотрела на меня, как будто ей пора. Я знал это и не хотел подавать вида. А потом сказал: — Даже лишних несколько дней тебе жалко подарить для меня. На что она ответила: — Милый мой, я уже полмесяца, как должна была быть там… и у меня нет оправдания. — Разве оно нужно? — удивился я. Мы прилетали назад в макушку лета — середину июля, и мне оставалось, и нам оставалось два дня. Она попросила, чтобы я сразу отвез ее на ул. Димитрова и не ждал: она приедет вечером сама. — Какое место там? — спросил таксист. — Французское посольство, — промолвила она. Отчего мне так неприятен тон, которым таксисты задают вопросы, а? И эта манера — задавать их? Скверная привычка. Почему нужно все время задавать вопросы, постоянно?! Я высаживаю ее, подавая большую голубую сумку, с картинкой мальчика на ней, в двух черных полосах, и еду домой, чтобы заснуть. Заснуть и провалиться, навсегда. И не просыпаться никогда. Сон — это спасение, мое. Я сплю до вечера, даже не позвонив родителям, что я приехал. Я неплохо держусь, кажется, — мне кажется, что крепко… Вечером она появляется, тихая, чистая, переодетая. Загорелая. Я стараюсь держаться. Она уезжает послезавтра, с Киевского вокзала, говорит она. Я держусь еще крепче. Вотвот не упаду. Мы сидим и глядим друг на друга, глаза в те самые глаза. — Что ты хочешь на прощанье?.. — Пойти с тобой в ресторан и чтобы не было людей. — В какой? — Мне безразлично, только ты и я. (Я договариваюсь с Торнике… — Конечно, дарагой, даже не начинай так, — перебивает он меня, — после жены и детей ты самый… Что тебе нужно, назови, пожалуйста! — Я хочу… чтобы мы были вдвоем там, только вдвоем, если это возможно, и больше никого… Он молчит, сопя и слушая. — Хотя бы час или два?.. — Музыка? Ох, уж эти мне грузины. — Я вздыхаю облегченно. — Единственная музыка — тишина. — Такого никогда не было. Но для тебя, конечно, пожалуйста… С пяти до десяти вечера тебя устроит? Всё и все будут служить для вас. Или я не хозяин этого непослушного ресторана! — Никого не надо… — Невозможно, хотя бы Зураба разреши: ты же сам не будешь ходить себя обслуживать. Грузины на редкость умные люди. — Хорошо, — соглашаюсь я. — И когда скажи, завтра? Я говорю и прощаюсь с ним. Я возвращаюсь в комнату, она раздета, на ней совсем ничего нет, и, закрыв глаза, ждет. Мне кажется, ее веки горят. Я раздеваюсь, и горящие веки испепеляют меня. Выпивая до дна дна. Мы приезжаем в ресторан к пяти часам. Зураб сразу открывает нам и задергивает гардины снова. Проводит и сажает за стол, ресторан пустой, кругом сумрак и тишина. Она озирается: — Ты второй раз удивил меня. — Ты так хотела. — Я не знала, что мои слова так важны для тебя… — Ты очень многого не знаешь, но ты очень много значишь для меня… и каждое твое слово. — Спасибо… — обрывается ее дыхание. — Я не показывал это никогда, старался, но думаю, что ты все понимала: как ты меня назвала?.. — Взрослеющий мальчик. — Мягкая улыбка окрашивает ее глаза. Моя голова задумывается. Зураб все подает сам, ничего не спрашивая: бутылку «Твиши», ее любимого вина, зелень, капусту погурийски, сыры, маслины, хачапури, сулугуни, лобио, сацибели, еще чтото. — Что жарить будем, дорогой? — Ничего, Зураб, пожалуйста. Он исчезает, как скрывается. Кажется, что больше никого нигде нет, тишина, во всем мире. Мы поднимаем бокалы налитого вина. — За тебя, моя хорошая. — За тебя, мой милый. — За тебя, моя Наташа. — За тебя, мой любимый… Мы целуемся. И весь вечер мы просидели, глядя друг другу в глаза, почти молча. Зураб только появлялся каждый час, ждал моего взгляда и исчезал безмолвно. Потому что ничего не было надо. Потом я слышал, как комуто в дверь он отвечал, не открывая, что закрыты до десяти часов и чей это приказ, — тишина гулко разносила эхо в пустом полумраке зала. Я все слышал. Зачем я это слушал? Она, помоему, не слышала ничего. Ни на что не обращая внимания. И уронив свой взгляд в мои глаза. Потом, всетаки не выдержав, принес сациви, сказав, что это не горячее, а холодное, и уговорил попробовать, его собственного приготовления. Она чтото надкусила, я пригубил вино. И мы опять смотрели в глаза друг другу: нам больше ничего не было нужно. А потом мы танцевали, без музыки, не двигаясь, это был странный танец, и целовались без слов. Она берет свою сумку, я щедро рассчитываюсь с Зурабом, у меня еще куча денег, нерастраченная. Зная мою привычку, она отворачивается, это трогает. — Это был удивительный вечер, — говорит она, касаясь. — У меня никогда такого не было, благодарю тебя. — Это я… обожествляю тебя. Наши губы сливаются, как навсегда. А я хотел — чтобы была удивительная ночь. Уезжаем мы в десять часов, когда все начинают съезжаться. Потом была ночь, которой лучше бы не было. (Я только боялся, что с меня сейчас все польется — хлынет из глаз, и я не выдержу, начав уговаривать ее, зная, что она сделает всё для меня. Не уезжай! не уезжай!! не уезжай!!! Но это было бы нечестно, этим пользоваться, у меня было преимущество… Пускай решает сама. О чем я думаю?! о какой дикости и глупости? Ненормальный я!.. И вот я провожаю ее, сейчас, сегодня, больше не будет завтра. Никогда. Я молчу, отвернувшись дико в сторону, чтобы она не видела моих глаз, моего лица, странного выражения. Она смотрит сверху на меня, уже из окна: — Я не знаю: вернусь ли я. Сашенька, пойми меня. Он одинок, я нужна ему, вся его жизнь, я чтото… ему должна, он както спас меня. И я не знаю, вернусь ли я. А ято до последнего мгновения надеялся. (До сейчасного…) И вдруг я поворачиваюсь к ней: — Уезжай, я тебя ненавижу, никогда не возвращайся, никому не надо!!! Поезд трогается в это же мгновение, она машет мне рукой, впервые — слезы на ее лице, они не трогают меня. — Скажи мне чтото, только не это, последнее, я прошу, умоляю тебя, пожалуйста! — Я ненавижу тебя!.. Все набирает ход, я больше не смотрю на уплывающее окно проклятого поезда. Я отворачиваюсь и иду, прочь, с Киевского вокзала, который отныне будет ее вокзалом. Ничего не соображая и не замечая никого. Потом переезжаю домой, такой опустошенный, такой одинокий, такой ничтожный и совсем пустой. Я плачу два дня и три ночи, в ванне, не выходя. Дома папа поет: Утомленное море нежно с солнцем прощалось. А при чем здесь мой папа? Это не его вина, что он родил меня. Такого. — Конец.

2 авг. — 22 авг. 1979 г.

ОБ АВТОРЕ

Александр Минчин — американский писатель. Родился в Москве, с середины 70х живет в США. Выпускник Мичиганского университета.Пишет на русском и английском языках: автор десяти романов и пяти пьес. Среди них — «Факультет патологии», «Юджиния», «Актриса», «Лита» и «Богема и любовь» (пьеса).Первый роман «Псих» (1978) был написан в Детройте. По инсценировке, сделанной автором, поставлен спектакль в театре О. Табакова (1995).Первая публикация писателя в России — роман «Наталья» (1993).Для Голлливуда А. Минчиным написаны три киносценария: «Юджиния», «Из жизни кинозвезды» и «Русская любовь».Над книгой «20 интервью» автор — с большими перерывами — работал в течение двадцати лет. «20 интервью» — это итог личных встреч автора с великими творцами прекрасного (В. Аксенов, И. Бродский, И. Воннегут, В. Максимов, Э. Неизвестный, М. Шемякин и другие) и их размышления об искусстве.Зимой 2000 года Александр Минчин выступил в качестве режиссерапостановщика пьесы Ж. Кокто «Непристойности».В этом году автором сделана инсценировка «Факультета патологии» и предложена сразу трем московским театрам. (По словам писателя ему предстоят театральные «хождения по мукам»).В настоящее время готовятся к публикации в России два новых произведения писателя: эротический роман «Девушка с экрана» и «Половое воспитание Августа Флана». Название последнего говорит само за себя.Этим летом писатель приступает к работе над романомэпопеей под условным названием «Богема», действие которого будет происходить на протяжении 90х годов ушедшего века в Москве и НьюЙорке, с набегами в Париж. Это будет, как предполагает автор, прощальный роман писателя на русском языке.Итак, время, и только время покажет, какую нишу и в какой стране займет творчество Александра Минчина.

www.libtxt.ru