Текст книги "Государство". Платона книга


Книги Платон читать онлайн бесплатно

ФИО: Платон

ПЛАТОН (427–347 до н.э.) – великий древнегреческий философ, основатель Академии и родоначальник традиции платонизма. Платон родился в Афинах в аристократической семье: его отец Аристон происходил из рода последнего афинского царя Кодра и афинского законодателя Солона, мать – Периктиона, тоже из рода Солона, была двоюродной сестрой одного из 30 афинских тиранов Крития. Платон – третий сын Аристона и Периктионы – получил от родителей имя Аристокл, а «Платоном» («широким») его прозвал учитель гимнастики за ширину плеч. В юности он готовил себя к занятиям политикой, занимался литературой, слушал философа Кратила, последователя Гераклита. Но приблизительно с 407 до н.э. Платон оказывается в числе слушателей Сократа, и это событие изменило его судьбу: он сжег все, что написал до того, отказался от мечты о политической карьере и принял решение заниматься только философией.

После казни Сократа в 399 Платон на десять лет уехал из Афин и путешествовал по Южной Италии, Сицилии, Египту. Во время этих поездок он оказался при дворе сиракузского тирана Дионисия I, которому попытался изложить свои идеи о наилучшем государственном устройстве. Дионисий понял из слов Платона очень мало, стал подозревать философа в подготовке заговора с целью переворота и продал философа в рабство, и из этой беды Платона выручили друзья, заплатив за него выкуп. После возвращения в Афины (ок. 388–387) Платон купил там землю и организовал собственную школу – Академию. В дальнейшем еще дважды по приглашению своего друга и почитателя Диона (в 366 и 361, после смерти Дионисия I) отправлялся на Сицилию, но уже к новому тирану – Дионисию Младшему. Но и эти попытки сделать из тирана просвещенного монарха остались безуспешны. Свое впечатление об этих поездках Платон отразил в ряде Писем.

knijky.ru

Лучшие книги Платона: список из 17 шт.

  • 1.

    126

    поднять опустить Законы

    Предлагаемая широкому читателю книга входит в число платоновских произведений, выпускаемых в серии «Классическое наследие» и посвящена работе Платона «Законы», написанной греческим философом в самом конце жизни. За многие столетия творчества Платона получило самые разнообразные интерпретации, а сам автор удостаивался почти взаимоисключающих оценок от «божественного учителя» до простого неокантианца, экзистенциалиста и даже реакционера. Оригинальный текст «Законов» дает возможность читателю самостоятельно отделить философию права Платона от многочисленных, часто необоснованных суждений. Книга поможет составить собственное представление и восстановить подлинное учение великого грека, чему способствует сама диалоговая форма произведения. ... Далее

  • 2.

    126

    поднять опустить Пир (спектакль)

    Платон, один из величайших древнегреческих философов, ученик Сократа и учитель Аристотеля, по сути, является одним из столпов современной европейской цивилизации. Европейская философия, как светская, так и религиозная, немыслима без учения Платона о познании и без его представлений о мире идей. Равным образом европейская политическая система невозможна без его политико-правового учения.  Большинство произведений Платона построены в виде диалогов, в которых разнообразные взгляды на обсуждаемую проблему вкладываются в уста участвующих в них философов. Участником платоновских диалогов чаще всего становится Сократ, отвечающий на вопросы своих учеников. Прием «сократической беседы» для построения рассуждения использовали вслед за Платоном арабские и христианские философы и такие мыслители Нового времени, как Вольтер и Дидро.  Диалог «Пир», один из лучших диалогов Платона, – o любви. В нем изображается пиршество у поэта Агафона, участники которого, в том числе и Сократ, поочередно произносят речи, восхваляющие Эрота, и пытаются ответить на вечный, по сей день неразрешимый вопрос: «Что такое любовь?»  Сократ – Сергей Дрейден  Аполлодор – Дмитрий Креминский  Аристодем – Алексей Шендрик  Агафон – Федор Степанов  Павсаний – Александр Жарков  Эриксимах – Рифат Сафиулин  Аристофан – Алексей Шулин  Алкивиад – Александр Плентайтис  Федр – Тимофей Пискунов  Диотима – Лидия Байрашевская  Главкон – Кирилл Дарин  В инсценировке использован перевод Соломона Апта  Над аудиоспектаклем работали:  Автор инсценировки – Ольга Погодина  Режиссер – Дмитрий Креминский  Композитор – Марина Макарова  Звукорежиссер – Александр Каплун  Продюсер – Елена Лихачева  Речь Федра: древнейшее происхождение Эрота Речь Павсания и Эриксимаха: Эрот разлит по всей природе Речь Аристофана: Эрот как стремление человека к изначальной целостности Речь Агафона: совершенства Эрота Речь Сократа: цель Эрота – овладение благом Речь Алкивиада: панагерик Сократу. Заключительная сцена ... Далее

  • 3.

    125

    поднять опустить Платон. Жемчужины мысли

    Философ, чье учение имеет последователей и спустя более, чем 20 веков после его смерти, – гениален без сомнения. Платон стал вдохновителем представителей разных философских течений в разные эпохи – от церковной теологии до западного экзистенциализма. Многие его идеи горячо обсуждают до сих пор. Как бы там ни было, но даже человек, далекий от жарких философских споров, может почерпнуть немало полезного из трудов платона. Штудировать толстенные книги для этого совсем необязательно – просто послушайте эту аудиокнигу издательства AB Publishing! ... Далее

  • 4.

    125

    поднять опустить Государство

    Настоящее издание выходит в рамках серии «Классическое наследие» и представлено произведением величайшего греческого мудреца и философа Платона (V в. до н. э.) – «Государство», посвященного проблеме идеального государства. Классика всегда актуальна, она помогает нам и сейчас в XXI веке думать и решать проблемы «быстротекущей жизни». Читателю, наверняка, будет любопытно узнать, что современные острейшие государственно-политические катаклизмы являются в известной мере отражением подобных коллизий в античности. Настоящие диалоги являются обязательными источниками для сдачи экзаменов по ряду дисциплин. Но предложенная materia traatanda заинтересует не только студенчество, но и самые широкие круги читающей публики. ... Далее

  • 5.

    125

    поднять опустить Горгий. Федон

    Платон – один из величайших творческих умов античности. Его литературное наследие принадлежит не только истории античной философии, но и истории античной литературы. Как мастер художественного слова Платон создал и довел до совершенства жанр диалога. В настоящем издании представлены диалоги «Горгий» и «Федон». В «Горгии» Платон словами Сократа рассказывает миф о том, как Зевс учредил суд над мертвыми, который вершат его сыновья Минос, Радаманта и Эак. В «Федоне» говорит об идее воздаяния и развертывает систему доказательств бессмертия души. ... Далее

  • 6.

    125

    поднять опустить Сочинения (Пер., прим. В.Н.Карпова). Том 4
  • 7.

    125

    поднять опустить Автобиография Платона, митрополита Московского
  • 8.

    121

    поднять опустить Государство

    Диалог «Государство» занимает особое место в творчестве и мировоззрении Платона. В нем он рисует картину идеального, по его мнению, устройства жизни людей, основанного на высшей справедливости, и дает подробную характеристику основным существующим формам правления, таким, как аристократия, олигархия, тирания, демократия, и другим. ... Далее

  • 9.

    113

    поднять опустить Диалоги

    Имя Платона не нуждается в особом представлении. На протяжении всей европейской истории диалоги этого родоначальника философии, представляющие, помимо прочего, огромную художественную ценность, вовлекают читателя в бесконечный разговор, в котором может родиться его, читателя, собственная мысль. Вопрошающая речь мыслителя обращена к каждому, кто открыт к беседе и не боится неожиданных открытий, которые могут случиться в его собственной душе. Вновь и вновь продолжает Платон устами своего учителя Сократа останавливать прохожих, отвлекая их от житейских забот, и рождать в них изумление перед загадочностью самых, казалось бы, простых и наивных вопросов: что есть справедливость? что есть благо? что есть любовь? В настоящее издание входят диалоги из раннего, переходного и зрелого периодов творчества Платона, включая и такие важнейшие тексты, как «Апология Сократа», «Пир», «Федон», «Федр», а также вступительная статья Владимира Соловьева, одного из самых значительных русских философов XIX века. ... Далее

  • 10.

    107

    поднять опустить Апология Сократа и другие диалоги

    Платон – один из великих творческих умов античности. Его литературное наследие принадлежит не только истории античной философии, но и истории античной художественной литературы, философ-ученый неотделим в Платоне от философа-поэта и прозаика. Платон, мастер художественного слова, создал и довел до совершенства жанр диалога. Диалоги – это поистине шедевры древнегреческой художественной прозы. Диалоги открывают разные грани мировоззрения мыслителя, его представлений о диалектике, познании, но каждый из них является частью общего учения Платона. Диалоги Платона по праву занимают важное место в сокровищнице мировой литературы. ... Далее

  • 11.

    101

    поднять опустить Творения велемудрого Платона
  • 12.

    88

    поднять опустить Государство и политика

    Перед вами одно из величайших сочинений древнегреческого мыслителя Платона, написанное в 360 г. до н. э., по сию пору не утратившее крайней актуальности. Сочинение выстроено по принципу бесед, посвященных проблемам устройства идеального государства. В диалоге также содержится систематика и краткий критический анализ шести форм государства, размещенных автором последовательно – от наилучшего к худшему: монархия, аристократия, тимократия, олигархия, демократия и тирания. Издание снабжено подробным предисловием и обстоятельным комментарием к каждой части бесед, которые были написаны переводчиком сочинения, русским философом В.Н. Карповым. В книге произведена адаптация дореволюционной орфографии и пунктуации, в соответствии с ныне действующими правилами русского языка, но с сохранением стилистических и языковых особенностей перевода профессора Василия Николаевича Карпова. ... Далее

  • 13.

    80

    поднять опустить Апология Сократа. Критон. Протагор (сборник)

    Платон – древнегреческий философ, ученик Сократа и учитель Аристотеля, основатель идеализма. Его учение заметно повлияло на всю мировую философию. В эту книгу вошли признанные памятники античной литературы – три известнейших произведения Платона, «Апология Сократа». «Критон», «Протагор». в которых в художественной форме отображаются идеи и личность его наставника – великого философа Сократа, под чьим влиянием Платон находился в раннем, так называемом сократическом периоде своего творчества. Переводы диалогов с древнегреческого выполнены Владимиром и Михаилом Соловьевыми – сыновьями знаменитого историка С. М. Соловьева. ... Далее

  • 14.

    50

    поднять опустить Сочинения (Пер., прим. В.Н.Карпова). Том 1
  • 15.

    1

    поднять опустить Творения велемудрого Платона
  • 16.

    1

    поднять опустить Сочинения (Пер., прим. В.Н.Карпова). Том 5
  • 17.

    1

    поднять опустить Древний Восток при свете Божественного Откровения (магистерская диссертация)
  • knigi-avtora.ru

    Читать онлайн книгу «Платон» бесплатно — Страница 1

    Пол Стретерн

    Платон: Философия за час

    Paul Strathern

    PLATO

    Philosophy in an Hour

    Перевод с английского В. Левина

    Художественное оформление В. Матвеевой

    © Paul Strathern 2001

    © Левин В., перевод на русский язык, 2014

    © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014 КоЛибри®

    Введение

    Платон разрушил философию – эту мысль стремятся внушить нам некоторые мыслители Нового времени. Согласно Ницше и Хайдеггеру, философия так и не сумела оправиться от усилий Сократа и Платона. К V в. до н. э., когда они жили, философия существовала неполных двести лет. Во многих отношениях она только зарождалась. И тут-то все как будто пошло не туда.

    Сократ сам ничего не написал. Нам в основном известен тот полуисторический персонаж, который появляется в «Диалогах» Платона. Зачастую трудно понять, выражает ли он идеи, высказанные подлинным Сократом, или является рупором Платона. Как бы то ни было, Сократ радикально отличался от предшествовавших ему философов, ныне известных как досократики.

    Так как же Сократ и Платон погубили философию, которая только начиналась? Видимо, их ошибка в том, что они понимали философию как рациональную деятельность. Все испортило введение аналитических методов и рациональных аргументов.

    Но что представляла собой эта бесценная досократовская традиция, разрушенная доводами разума? Среди философов-досократиков было немало блестящих и оригинальных умов, которые задавали разнообразные глубокие вопросы: «Что такое реальность? Что такое жизнь? Что такое бытие?» На многие из этих вопросов философия не может ответить до сих пор (а некоторые современные философы отказываются играть в подобную игру, заявляя, что не на эти вопросы надо отвечать в первую очередь).

    Самым интересным (и оригинальным) из досократиков был Пифагор. Сегодня Пифагора помнят прежде всего из-за его теоремы: сумма квадратов катетов прямоугольного треугольника равна квадрату его гипотенузы. Столетиями эта теорема приводила многих к первому математическому откровению – что они никогда не поймут математику. Именно Пифагор сильнее всего повлиял на Платона, и у него следует искать истоки многих платоновских идей.

    Пифагор был больше чем философ. Ему удавалось совмещать роли религиозного лидера, математика, мистика и диетолога. Этот незаурядный интеллектуальный подвиг не мог не оставить следа в его философских идеях.

    Пифагор родился на острове Самос около 580 г. до н. э., но бежал от местного тирана и основал свою религиозно-философско-математико-диетическую школу в Кротоне – греческой колонии на юге современной Италии. Он составил длинный свод правил для своих учеников-последователей-мистиков-гурманов. Среди прочего он прямо запрещал есть фасоль и сердце, начинать еду с куска хлеба, оставлять ласточкино гнездо на своей крыше и ни при каких обстоятельствах не разрешал есть собственную собаку. Аристотель утверждал, что Пифагор находил время и на чудотворство, правда, подробностей не оставил. По мнению Бертрана Рассела, Пифагор «сочетал в себе Эйнштейна и миссис Эдди»[1].

    Внушительный перечень достоинств Пифагора не впечатлил граждан Кротона. Им в конце концов все это надоело, и Пифагору снова пришлось бежать. Он поселился в Метапонте, где и умер около 500 г. до н. э. Его учение процветало еще сотню лет благодаря мистикам и математикам пифагорейской школы, расселившимся по Южной Италии и Греции. От них-то Платон и узнал о Пифагоре.

    Как и Сократ, Пифагор предусмотрительно ничего не записывал. Его учение дошло до нас только в трудах его учеников. Теперь мы знаем, что именно последователи Пифагора несут ответственность за ту пеструю смесь мыслей, мистических практик, математики, философии и всякой гили, которая теперь называется пифагорейством. Кстати, знаменитая теорема Пифагора о квадрате гипотенузы почти наверняка выведена не самим Пифагором. (На радость нематематикам, это значит, что Пифагор тоже не понял бы теорему Пифагора.)

    Знаменитая фраза Пифагора «Всё есть число» произвела огромное впечатление на Платона. В ней – ключ к философскому учению Пифагора, столь же глубокому, сколь и влиятельному. Пифагор считал, что за сумбурным миром воплощений стоит идеальный гармоничный мир чисел. На самом деле число в его понимании близко к тому, что мы назвали бы формой. Материальные предметы не состоят из материи, а сводятся к формам – поверхностям и структурам, – на основании которых они созданы. Идеальный мир чисел (или форм) исполнен гармонии и более реален, чем так называемый реальный мир. Именно Пифагор (или пифагорейцы) открыл связь между числом и музыкальной гармонией. В свете этого открытия пифагорейская теория форм (или чисел) не кажется такой уж надуманной. Не кажется она нелепой и в свете современной физики элементарных частиц, которая охотнее прибегает к числам или описаниям форм, нежели к определениям материи.

    Такое невещественное мышление было характерно для досократовской философии. Ученик Пифагора Гераклит, например, полагал, что всё есть поток. Он утверждал: «Нельзя дважды войти в одну реку». Любопытно, что этот взгляд уводит далеко от интереса к чистой форме и предвосхищает идеи другого досократика, Демокрита. Тот уверял, что Вселенная состоит из атомов. Демокрит пришел к этому заключению за две с лишним тысячи лет до того, как современные ученые решили, что, пожалуй, он прав. Философам понадобилось примерно столько же времени, чтобы прийти к мысли, высказанной еще Ксенофаном, досократиком из Ионии: «Что касается истины, то не было и не будет ни одного человека, который знал бы ее относительно богов и относительно всего того, о чем я говорю. Ибо если бы даже случайно кто-нибудь и высказал подлинную истину, то он и сам, однако, не знал бы [об этом]. Ибо только мнение – удел всех». Это заявление жутким образом напоминает идеи, предложенные в XX в. Витгенштейном.

    Такова была богатая и разнообразная философская традиция, из которой вырос Платон.

    Жизнь и труды Платона

    Платон был известным борцом, и имя, под которым он нам известен, было его борцовской кличкой. Оно значит «широкий» и, видимо, намекало на его плечи (или на лоб, как утверждают некоторые). При рождении в 428 г. до н. э. Платон получил имя Аристокл. Родился он в Афинах или на острове Эгина, лежащем в Сароническом заливе, в тридцати километрах от Афин. Платон происходил из аристократической семьи: по преданию, род его отца Аристона восходил к Кодру, последнему афинскому царю, а род матери – к великому законодателю Солону.

    Как у всякого честолюбивого представителя знатного рода, интересы Платона первоначально лежали в иной сфере. Дважды он побеждал в Истмийских играх, но, кажется, так и не преуспел в Олимпийских. Тогда он попытался стать великим поэтом-трагиком, но ни на одном из серьезных состязаний не сумел убедить судей. Не добившись победы в Олимпии – тогдашнего эквивалента Нобелевской премии, – Платон почти отказался от политической карьеры. Наконец он делает последнюю попытку и решает заняться философией: становится слушателем Сократа.

    Это была любовь с первого взгляда. Следующие девять лет Платон сидел у ног учителя, впитывая его идеи. Созданные Сократом воинственные методы обучения заставляли учеников увидеть весь свой интеллектуальный потенциал, заодно открывая глаза на неосознанные возможности личности.

    Сократ учил, ведя диалог, в ходе которого шаг за шагом предмет дискуссии анализировался и получал определение. Этот метод называют диалектическим – от греческого слова διαλεκτική, означающего искусство спора или рассуждения. Сократ предлагал собеседнику (или ученику) дать дефиницию какого-нибудь предмета, а потом начинал обсуждать ее, задавая вопрос за вопросом, обнаруживая слабые и сильные стороны определения, предлагая дополнения и оценки, поднимая уровень темы и т. д.

    Нам трудно представить, сколь глубоким и новым был этот метод, полностью опиравшийся на разум. До Сократа философия почти или совсем не имела дела с разумом. Досократики в основном поднимали такие темы, как Бытие (метафизическая суть того, что значит быть живым) или конечная природа самого мира (размышляя о том, что он состоит из воды или атомов). Лишь немногие из этих примитивных откровений оказались верными (как выяснилось много позже), но именно Сократ осознал, что философия не может идти по такому пути. Философы стали посмешищем, но почему философия как таковая должна была опуститься до такого уровня? Раз философская мысль должна была остановиться, чтобы не стать чисто интеллектуальной игрой или вернуться к рассуждениям о богах, из которых она возникла, она нуждалась в более четком подходе. Его и предоставил диалектический метод Сократа. Имея выгодную возможность оглянуться на две тысячи лет назад, мы видим, что этот метод был предшественником логики – науки, созданной примерно столетие спустя учеником Платона Аристотелем.

    Достижения Сократа, воспринятые его учеником Платоном, обозначили переломный момент в развитии философии. Чтобы оценить всю меру этих достижений, попробуйте только представить себе серьезную интеллектуальную дискуссию, в которой отсутствуют доводы разума.

    Но даже найдя дело своей жизни, Платон мог бы стать вероотступником и обратиться к политической деятельности. К счастью, поведение афинских политиков удержало его от этого. После Пелопоннесской войны власть захватили Тридцать тиранов; двое из них – Критий и Хармид – были близкими родственниками Платона. Наступившее царство террора могло бы вдохновить молодого Сталина или Макиавелли, но только не Платона. Когда демократия снова взяла верх, любимый учитель Платона был осужден по ложному обвинению в богохульстве и развращении юношества и приговорен к смерти. По мнению Платона, демократия отныне была ничуть не лучше тирании.

    Из-за близости к Сократу положение Платона стало опасным, и ему пришлось ради собственного блага покинуть Афины. Так начались его странствия, продолжавшиеся двенадцать лет. Усвоив все, что можно было узнать у ног учителя, теперь он хотел учиться у мира. Но в те времена мир был не так уж и велик, и первый период своего изгнания Платон провел в соседней Мегаре со своим другом Эвклидом. (Это был не знаменитый геометр, а бывший ученик Сократа, прославившийся тонкостью своей диалектики. Эвклид так любил Сократа, что пересек враждебную Аттику, переодевшись женщиной, чтобы присутствовать при смерти учителя.)

    Платон с Эвклидом жили в Мегаре три года, после чего отправились в североафриканскую Кирену учиться у математика Феодора Киренского. Затем, возможно, Платон посетил Египет. По преданию, он решил пообщаться с некими магами в Леванте и наконец добрался ни много ни мало до берегов Ганга, что, впрочем, не слишком правдоподобно.

    Вероятно, еще в Мегаре или во время остановок в своих странствованиях Платон создал первые сохранившиеся работы. Они написаны в форме диалогов и отмечены сильным влиянием Сократа – его личности и метода. Однако учитель не заслонил ученика. Эти диалоги – творение совершенного ума, великие литературные и философские произведения. Во многих из них появляется Сократ: ведущий персонаж, который выдвигает свои идеи. Блестящий, гневающийся и в конечном счете располагающий к себе. Гремучая смесь шута и святого.

    По меньшей мере три из ранних диалогов Платона: «Апология Сократа», «Критон» и «Евтифрон», а также более поздний «Федон» посвящены суду над Сократом, тюремному заключению и смерти философа. Эти события произвели глубокое впечатление на Платона, и их описание стоит в европейской литературе в одном ряду с «Гамлетом» и Дантовым «Адом». «Апология» рассказывает о суде над Сократом, где семидесятилетний философ защищается перед афинским народом. Назвать эту защиту юридической или просто убедительной можно с большой натяжкой. К обвинению Сократ относится с заслуженным презрением и переводит разговор на более интересные темы, скажем, почему его считают мудрым. Он настаивает на том, что действительно жил в соответствии с ролью, отведенной ему Дельфийским оракулом, который назвал его мудрейшим человеком на земле. Сначала он сомневался в верности этого утверждения, так как понимал, что ничего не знает (типичное сократовское заявление). Тогда он начал спрашивать других людей с репутацией мудрецов и выяснил, что в действительности они тоже ничего не знают. Вот классический пример диалектического метода: философия не оставляет камня на камне от представлений своей эпохи. В современной философии это странным образом напоминает лингвистический анализ Витгенштейна. На самом деле то, чему учил Сократ, было не столько философией, сколько философским методом: ясным мышлением. В нем Сократ видел путь не только к истине, но и к правильному поведению. Он наверняка согласился бы с заявлением Витгенштейна: «Философия – не теория, а деятельность». Такой подход оставлял существенный вакуум в самом сердце философской мысли. Уже после Сократа этот вакуум был заполнен Платоном.

    После двенадцатилетних странствий Платон прибыл в Сицилию, где осмотрел кратер Этны. Тогда это была знаменитая туристическая достопримечательность, а не собственно географический объект. Люди считали, что именно так выглядит преисподняя, и посещение Этны рассматривалось как поучительное знакомство с будущими условиями существования. Но для Платона кратер представлял еще больший интерес, потому что был связан с Эмпедоклом – философом и поэтом V в. до н. э. Эмпедокл был настолько одарен удивительными талантами, что уверился в собственной божественности и, желая доказать это, бросился в раскаленное жерло Этны.

    И, что еще важнее, здесь Платон встретился с последователями Пифагора, жившими во всех греческих колониях на Сицилии и в Южной Италии. Открыв связь между числом и гармонией, Пифагор уверовал, что в числах таится ключ к пониманию Вселенной. Все можно объяснить в числовых выражениях, которые существуют в царстве абстрактности, по ту сторону видимого мира. Эта теория оказала глубокое влияние на Платона – он пришел к выводу, что конечная реальность абстрактна. То, что начиналось у Пифагора как числа, в философии Платона стало формами, или чистыми идеями.

    Центральный пункт в философии Платона – его теория об идеях (или формах), которую он развивал всю свою жизнь. В результате платоновская теория дошла до нас в нескольких отличных друг от друга версиях. Это дало философам достаточно материала, чтобы спорить о ней все будущие столетия. (Ни одна философская теория не может рассчитывать на долговечность, если она не дает простора для споров о том, как ее следует интерпретировать.)

    Лучшее разъяснение платоновской теории идей принадлежит самому Платону (так бывает не всегда, в том числе и в философии). К сожалению, оно изложено в образной форме, скорее литературной, чем философской. Платон говорит, что большинство людей живет словно в сумрачной пещере. Мы в оковах и не можем повернуть голову, а смотрим на пустую стену перед собой. За спиной у нас горит огонь. И видим мы лишь колеблющиеся тени, играющие на стене пещеры, – их-то мы и принимаем за реальность. Только сумев отвернуться от стены и вырваться из пещеры, мы можем увидеть свет истинной реальности.

    Говоря более философским языком, Платон считал, что все воспринимаемое нами в повседневной действительности – обувь, корабли, сургуч, капуста, цари – всего лишь видимость. Подлинной реальностью является царство идей, или форм, производным от которых оказывается видимый мир. Так, можно сказать, что видимая форма конкретного черного коня происходит от универсальной идеи коня и идеи черноты. Физический мир, воспринимаемый нашими органами чувств, постоянно меняется. В противоположность ему универсальное царство идей, постигаемое мыслью, неизменно и вечно. Любая идея – шара, мужчины, цвета, красоты – подобна модели конкретных объектов в видимом мире. Но эти конкретные объекты – лишь несовершенные, вечно меняющиеся копии универсальных идей. Рационально используя разум, мы можем совершенствовать свои представления об этих идеях и научиться лучше постигать их. Таким образом мы можем приблизиться к конечной реальности дневного света, находящегося вне сумрачной пещеры нашего повседневного мира.

    Примечания

    1

    Мэри Бэйкер Эдди (1821–1910) – основательница религиозного учения «Христианская наука», автор книги о духовном врачевании «Наука и здоровье» (1875).

    www.litlib.net

    Читать книгу Государство Платона : онлайн чтение

    ПлатонГосударство

    Перевод с древнегреческого А. Н. Егунова

    Серия «Эксклюзивная классика»

    © Издание на русском языке AST Publishers, 2016

    * * *
    Книга первая

    [Сократ]. Вчера я ходил в Пирей вместе с Главконом, сыном Аристона, помолиться богине, а кроме того, мне хотелось посмотреть, каким образом справят там ее пращник, – ведь делается это теперь впервые. Прекрасно было, по-моему, торжественное шествие местных жителей, однако не хуже оказалось и шествие фракийцев. Мы помолились, насмотрелись и пошли обратно в город.

    Увидев издали, что мы отправились домой, Полемарх, сын Кефала, велел своему слуге догнать нас и попросить, чтобы мы его подождали. Слуга, тронув меня сзади за плащ, сказал:

    – Полемарх просит вас подождать его.

    Я обернулся и спросил, где же он.

    – Да вон он, подходит, вы уж, пожалуйста, подождите.

    – Что ж, подождем, – сказал Главкон.

    Немного погодя подошел и Полемарх, а с ним Адимант, брат Главкона, и Никерат, сын Никия, и еще кое-кто, также, вероятно, с торжественного шествия. Полемарх сказал:

    – Сдается мне, Сократ, вы спешите вернуться в город.

    – Ты догадлив, – сказал я.

    – А разве ты не видишь, сколько нас здесь?

    – Как же не видеть!

    – Вот вам и придется либо одолеть всех нас, либо остаться здесь.

    – А разве нет еще и такого выхода: убедить вас, что надо нас отпустить?

    – Как же можно убедить тех, кто и слушать-то не станет?

    – Никак, – сказал Главкон.

    – Вот вы и учтите, что мы вас не станем слушать.

    Адимант добавил:

    – Неужели вы не знаете, что под вечер будет конный пробег с факелами в честь богини?

    – Конный? – спросил я. – Это нечто новое. Будут передавать из рук в руки факелы при конных ристаниях? Так я тебя понял?

    – Да, так, – сказал Полемарх, – и вдобавок будут справляться ночные торжества, а их стоит посмотреть. После ужина мы пойдем смотреть празднество, и здесь можно будет встретить много молодых людей и побеседовать с ними. Пожалуйста, останьтесь, не раздумывайте.

    Главкон отвечал:

    – Видно, придется остаться.

    – Раз уж ты согласен, – сказал я, – так и поступим.

    И мы пошли к Полемарху домой и застали там Лисия и Евтидема, его братьев, а также халкедонца Фрасимаха, пэанийца Хармантида и Клитофонта, сына Аристонима. Дома был и отец Полемарха Кефал – он мне показался очень постаревшим: прошло ведь немало времени с тех пор, как я его видел. Он сидел на подушке в кресле с венком на голове, так как только что совершал жертвоприношение во внутреннем дворике дома. Мы уселись возле него – там кругом были разные кресла.

    Чуть только Кефал меня увидел, он приветствовал меня такими словами:

    – Ты, Сократ, не частый гость у нас в Пирее. Это напрасно. Будь я еще в силах с прежней легкостью выбираться в город, тебе совсем не понадобилось бы ходить сюда – мы бы сами посещали тебя там; но теперь ты должен почаще бывать здесь: уверяю тебя, что, насколько во мне угасли всякие удовольствия, связанные с телом, настолько же возросла потребность в беседах и удовольствии, связанном с ним. Не уклоняйся же от общения с этими молодыми людьми и посещай нас, мы ведь с тобой друзья и близкие знакомые.

    – Право же, Кефал, – сказал я, – мне приятно беседовать с людьми преклонных лет. Они уже опередили нас на том пути, который, быть может, придется пройти и нам, так что, мне кажется, нам надо у них расспросить, каков этот путь – тернист ли он и тягостен или удобен и легок. Особенно от тебя, раз уж ты в таких летах, когда стоишь, по словам поэтов, «на пороге старости», мне хотелось бы узнать, в тягость ли тебе жизнь? Или тебе кажется иначе?

    – Тебе, Сократ, – отвечал Кефал, – я, клянусь Зевсом, скажу так, как мне кажется. Часто сходимся мы вместе, люди примерно тех же лет, что и я, оправдывая старинную поговорку. И вот, когда мы соберемся, большинство из нас сокрушенно вспоминают вожделенные удовольствия юности – любовные утехи, попойки, пирушки и тому подобное – и брюзжат, словно это для нас великое лишение: вот тогда была жизнь, а теперь разве жизнь! А некоторые старики жалуются на родственников, помыкающих ими, и тянут все ту же песню, что старость причиняет им множество бед. А по мне, Сократ, они напрасно ее винят: если бы она была причиной, то и я испытывал бы то же самое, раз уж я состарился, да и все прочие, кто мне ровесник. Между тем я не раз встречал стариков, у которых все это не так; например, поэту Софоклу был при мне задан такой вопрос:

    «Как ты, Софокл, насчет любовных утех? Можешь ли ты еще иметь дело с женщиной?» – «Что ты такое говоришь, право, – отвечал тот. – Да я с величайшей радостью избавился от этого, как убегает раб от необузданного и лютого господина».

    Ответ Софокла мне и тогда показался удачным, да и теперь нравится не меньше. Ведь в старости возникают полнейший покой и освобождение ото всех этих вещей; ослабевает и прекращается власть влечений, и во всех отношениях возникает такое самочувствие, как у Софокла, то есть чувство избавления от многих неистовствующих владык. А [огорчения] по поводу этого, как и домашние неприятности, имеют одну причину, Сократ, – не старость, а самый склад человека. Кто вел жизнь упорядоченную и был добродушен, тому и старость лишь в меру трудна. А кто не таков, тому, Сократ, и старость, и молодость бывает в тягость.

    В восхищении от этих его слов и желая вызвать его на дальнейший разговор, я сказал:

    – Мне думается, Кефал, что люди, скажи ты им это, не согласятся с тобой, они решат, что ты легко переносишь свою старость не потому, что ты человек такого склада, а потому, что ты обладатель большого состояния. Они считают, что у богатых есть чем скрасить старость.

    – Ты прав, – сказал Кефал, – они не согласятся и попытаются возражать. Но их доводы не так уже весомы, а вот хорош ответ Фемистокла одному серифийцу, который поносил его, утверждая, что своей славой Фемистокл обязан не самому себе, а своему городу: «Правда, я не стал бы знаменит, будь я серифийцем, зато и тебе не прославиться, будь ты хоть афинянином». Точно так же можно ответить и тем небогатым людям, которым тягостна старость: да, и человеку кроткого нрава, но бедному легко переносить старость в бедности, но уж человеку дурного нрава, как бы богат он ни был, старость всегда будет тягостна.

    – А то, чем ты владеешь, Кефал, – спросил я, – ты большей частью получил по наследству или сам приобрел?

    – Куда уж мне приобрести, Сократ! Как делец, я где-то посередине между моим дедом и моим отцом. Мой дед – его звали так же, как и меня, – получил в наследство примерно столько, сколько теперь у меня, но во много раз увеличил свое состояние, а мой отец Лисаний довел его до меньших размеров, чем теперь у меня. Я буду доволен, если оставлю вот им в наследство не меньше, а немножко больше того, что мне досталось.

    – Я потому спросил, – сказал я, – что не замечаю в тебе особой привязанности к имуществу: это обычно бывает у тех, кто не сам нажил состояние. А кто сам нажил, те ценят его вдвойне. Как поэты любят свои творения, а отцы – своих детей, так и разбогатевшие люди заботливо относятся к деньгам – не только в меру потребности, как другие люди, а так, словно это их произведение. Общаться с такими людьми трудно: ничто не вызывает их одобрения, кроме богатства.

    – Ты прав.

    Постановка вопроса о справедливости

    – Конечно, а скажи мне еще следующее: в чем состоит наибольшее благо от обладания значительным состоянием?

    – Пожалуй, – сказал Кефал, – большинство не поверит моим словам. Знаешь, Сократ, когда кому-нибудь приходит мысль о смерти, на человека находит страх и охватывает его раздумье о том, что раньше и на ум ему не приходило. Сказания, передаваемые об Аиде, – а именно, что там придется подвергнуться наказанию тому, кто здесь поступал несправедливо, – он до той поры осмеивал, а тут они переворачивают его душу: что, если это правда? Да и сам он – от старческой ли немощи или оттого, что уже ближе стоит к тому миру, – как-то больше прозревает.

    И вот его уже одолевают сомнения и опасения, он прикидывает и рассматривает, уж не обидел ли он кого чем. Кто находит в своей жизни много несправедливых поступков, тот, подобно детям, внезапно разбуженным от сна, пугается и в дальнейшем ожидает лишь плохого. А кто не знает за собой никаких несправедливых поступков, тому всегда сопутствует отрадная надежда, добрая «кормилица старости», как говорится и у Пиндара. Превосходно он это сказал, Сократ, что, кто проводит жизнь праведно и благочестиво, тому

     Сладостная, сердце лелеющая сопутствует надежда,Кормилица старости;Переменчивыми помыслами смертныхОна всего более правит. 

    Хорошо он это говорит, удивительно сильно. К этому я добавлю, что обладать состоянием – это, конечно, очень хорошо, но не для всякого, а лишь для порядочного человека. Отойти отсюда в тот мир, не опасаясь, что ты, пусть невольно, обманул кого-нибудь, соврал кому-нибудь или же что ты остался должен богу какое-либо жертвоприношение либо человеку – деньги, – во всем этом большое значение имеет обладание состоянием. И для многого другого нужно богатство, но, сравнивая одно с другим, я бы лично полагал, Сократ, что во всем этом для человека с умом богатство не последнее дело и очень ему пригодится.

    – Прекрасно сказано, Кефал, но вот что касается этой самой справедливости: считать ли нам ее попросту честностью и отдачей взятого в долг, или же одно и то же действие бывает подчас справедливым, а подчас и несправедливым? Я приведу такой пример: если кто получит от своего друга оружие, когда тот был еще в здравом уме, а затем, когда тот сойдет с ума и потребует свое оружие обратно, его отдаст, в этом случае всякий сказал бы, что отдавать не следует и несправедлив тот, кто отдал бы оружие такому человеку или вознамерился бы сказать ему всю правду.

    – Это верно.

    – Стало быть, не это определяет справедливость: говорить правду и отдавать то, что взял.

    – Нет, именно это, Сократ, – возразил Полемарх, – если хоть сколько-нибудь верить Симониду.

    – Однако, – сказал Кефал, – я препоручаю вам беседу, а мне уже пора заняться священнодействиями.

    – Значит, – сказал я, – Полемарх будет твоим наследником?

    – Разумеется, – отвечал Кефал, улыбнувшись, и тотчас ушел совершать обряды.

    Справедливость как воздаяние должного каждому человеку

    – Так скажи же ты, наследник Кефала в нашей беседе, – обратился я к Полемарху, – какие слова Симонида о справедливости ты считаешь правильными?

    – Да то, что справедливо отдавать каждому должное. Мне по крайней мере кажется, что это он прекрасно сказал.

    – Конечно, нелегкое дело не верить Симониду – это такой мудрый и божественный человек! Смысл его слов тебе, Полемарх, вероятно, понятен, а я вот не могу его постичь. Ясно, что у Симонида говорится не о том, о чем мы только что вспомнили, а именно, будто все, что бы нам ни дали во временное пользование, надо отдавать по требованию владельца, даже когда тот и не в здравом уме, хотя, конечно, он-то и одолжил нам то, чем мы пользовались. Не так ли?

    – Да.

    – Но ведь ни в коем случае не надо давать, когда этого требует человек не в здравом уме?

    – Правда.

    – Значит, у Симонида, по-видимому, какой-то другой смысл в утверждении, что справедливо отдавать каждому должное.

    – Конечно, другой, клянусь Зевсом. Он считает, что долг друзей делать только хорошее своим друзьям и не причинять им никакого зла.

    – Понимаю, – сказал я. – Когда кто возвращает деньги, он отдает не то, что до́лжно, если и отдача и прием наносят вред, а между тем дело происходит между друзьями. Не об этом ли, по-твоему, говорит Симонид?

    – Конечно, об этом.

    – Ну а врагам, если случится, надо воздавать должное?

    – Непременно, как они того заслуживают. Враг должен, я полагаю, воздать своему врагу как надлежит, то есть каким-нибудь злом.

    – Выходит, что Симонид дал лишь поэтическое, смутное определение того, что такое справедливость, вложив в него, как кажется, тот смысл, что справедливо было бы воздавать каждому надлежащее, и это он назвал должным.

    – А, по-твоему, как?

    – Клянусь Зевсом, если бы кто спросил его: «Симонид, что (разумеется, из надлежащего и подходящего) чему должно назначать врачебное искусство, чтобы считаться истинным?» Как бы он, по-твоему, нам ответил?

    – Ясно, что лекарства, пищу, питье – телу.

    – А что чему надо придать (надлежащее и подходящее), чтобы выказать поварское искусство?

    – Приятный вкус – блюдам.

    – Прекрасно. А что кому надо воздать, чтобы такое искусство заслужило название справедливости?

    – Если следовать тому, Сократ, что было сказано ранее, то это будет искусство приносить друзьям пользу, а врагам причинять вред.

    – Значит, творить добро друзьям и зло врагам – это Симонид считает справедливостью?

    – По-моему, да.

    – А что касается болезней и здорового состояния, кто всего более способен творить добро своим друзьям, если они заболеют, и зло – своим врагам?

    – Врач.

    – А мореплавателям среди опасностей мореходства?

    – Кормчий.

    – Как же обстоит дело с тем, кто справедлив? Какими действиями и в какой области он более всего способен принести пользу друзьям и повредить врагам?

    – На войне, помогая сражаться, мне кажется.

    – Прекрасно. Но, дорогой мой Полемарх, тем, кто не болен, врач не нужен.

    – Правда.

    – А кто не находится в плавании на корабле, тому не нужен кормчий.

    – Да.

    – Значит, кто не воюет, тем не нужен и справедливый человек?

    – Это, по-моему, сомнительно.

    – Так справедливость нужна и в мирное время?

    – Нужна.

    – А земледелие тоже? Или нет?

    – Да, тоже.

    – Чтобы собрать урожай?

    – Да.

    – И разумеется, нужно также сапожное дело?

    – Да.

    – Чтобы снабжать нас обувью, полагаю, скажешь ты.

    – Конечно.

    – Так что же? Для какой надобности и для приобретения чего, по-твоему, нужна в мирное время справедливость?

    – Она нужна в делах, Сократ.

    – Под делами ты понимаешь совместное участие в чем-нибудь или нет?

    – Именно совместное участие.

    – Будет ли хорошим и полезным участником в игре в шашки тот, кто справедлив, или же тот, кто умеет играть?

    – Тот, кто умеет играть.

    – А при кладке кирпича или камня справедливый человек как участник полезнее и лучше, чем строитель?

    – Никоим образом.

    – Но в каких делах участие справедливого человека предпочтительнее участия строителя или, скажем, кифариста, ведь ясно, что в игре на кифаре кифарист предпочтительнее?

    – В денежных делах, как мне кажется.

    – За исключением, может быть, расходования денег, Полемарх. Ведь когда понадобится сообща купить или продать коня, тогда, думается мне, полезнее будет искусный наездник.

    – Видимо.

    – А при приобретении судна – кораблестроитель или кормчий.

    – Естественно.

    – Когда надо сообща распорядиться серебром или золотом, бывают ли случаи, чтобы справедливый человек был полезнее других?

    – Бывают, Сократ. Это когда надо отдать их на хранение или сбережение.

    – То есть, по твоим словам, когда они лежат без употребления?

    – Конечно.

    – Значит, когда деньги бесполезны, тогда-то и полезна справедливость?

    – Похоже, что это так.

    – И чтобы хранить садовый нож, полезна справедливость общественная и частная, для пользования же им требуется умение виноградаря?

    – Видимо, так.

    – Пожалуй, ты скажешь, что, когда нужно хранить щит и лиру и в то же время ими не пользоваться, справедливость полезна, а когда нужно пользоваться, тогда полезно умение воина и музыканта.

    – Непременно скажу.

    – И во всем остальном так: справедливость при пользовании чем-нибудь не полезна, а при непользовании полезна?

    – Видимо, так.

    – Стало быть, друг мой, справедливость – это не слишком важное дело, раз она бывает полезной лишь при бесполезности. Давай рассмотрим вот что: кто мастер наносить удары в кулачном бою или в каком другом, тот, не правда ли, умеет и уберечься от них?

    – Конечно.

    – А кто способен уберечься от болезни, тот еще гораздо более способен незаметно довести до болезненного состояния другого?

    – Мне кажется, так.

    – И воинский стан тот лучше оберегает, кто способен также проникнуть в замыслы неприятеля и предвосхитить его действия?

    – Конечно.

    – Значит, тот горазд беречь, кто способен и воровать.

    – По-видимому.

    – Значит, если справедливый человек способен сохранить деньги, то он способен и похитить их.

    – По крайней мере к этому приводит наше рассуждение.

    – Значит, справедливый человек оказывается каким-то вором. Это ты, должно быть, усвоил из Гомера: он высоко ставит Автолика, деда Одиссея по матери, и говорит, что Автолик превосходил всех людей вороватостью и заклинаниями. Так что, и по-твоему, и по Гомеру, и по Симониду, справедливость – это нечто воровское, однако направленное на пользу друзьям и во вред врагам. Разве ты не так говорил?

    – Нет, клянусь Зевсом. Впрочем, я уж и не знаю, что говорил. Однако вот на чем я все еще настаиваю: приносить пользу друзьям и вредить врагам – это и будет справедливость.

    – А кто, по-твоему, друзья: те ли, кто кажутся хорошими людьми, или же только те, кто на самом деле таковы, хотя бы такими и не казались? То же и насчет врагов.

    – Естественно дружить с тем, кого считаешь хорошим, и ненавидеть плохих людей.

    – Но разве люди не ошибаются в этом? Многие кажутся им хорошими, хотя на деле не таковы, и наоборот.

    – Да, ошибаются.

    – Значит, хорошие люди им враги, а негодные – друзья?

    – Это бывает.

    – Но тогда будет справедливым приносить пользу плохим людям, а хорошим вредить?

    – Оказывается, что так.

    – А между тем хорошие люди справедливы, они не способны на несправедливые поступки.

    – Это правда.

    – По твоим же словам, было бы справедливо причинять зло тем, кто не творит несправедливости.

    – Ничего подобного, Сократ! Такой вывод, конечно, никуда не годится.

    – Значит, справедливо было бы вредить несправедливым и приносить пользу справедливым людям.

    – Этот вывод явно лучше.

    – Значит, Полемарх, с теми из людей, кто ошибается, часто бывает, что они считают справедливым вредить своим друзьям – они их принимают за плохих людей – и приносить пользу своим врагам как хорошим людям. Таким образом, мы выскажем нечто прямо противоположное тому, что мы привели из Симонида.

    – Да, это часто бывает. Но давай внесем поправку: ведь мы, пожалуй, неверно установили, кто нам друг, а кто враг.

    – А как именно мы установили, Полемарх?

    – Будто, кто кажется хорошим, тот нам и друг.

    – А теперь какую же мы внесем поправку?

    – Тот нам друг, кто и кажется хорошим, и на самом деле хороший человек. А кто только кажется, а на деле не таков, это кажущийся, но не подлинный друг. То же самое нужно установить и насчет наших врагов.

    – Согласно этому рассуждению, хороший человек будет нам другом, а плохой – врагом.

    – Да.

    – А как, по-твоему, прежнее определение справедливого, гласящее, что справедливо делать добро другу и зло врагу, нужно ли теперь дополнить тем, что справедливо делать добро другу, если он хороший человек, и зло – врагу, если он человек негодный?

    – Конечно. Это, по-моему, прекрасное определение.

    – Значит, справедливому человеку свойственно наносить вред некоторым людям?

    – Да, конечно, надо вредить плохим людям и нашим врагам.

    – А кони, если им нанести вред, становятся лучше или хуже?

    – Хуже.

    – В смысле достоинств собак или коней?

    – Коней.

    – И собаки, если им нанести вред, теряют достоинства собак, но не коней?

    – Обязательно.

    – А про людей, друг мой, не скажем ли мы, что и они, если им нанесен вред, теряют свои человеческие достоинства?

    – Конечно.

    – Но справедливость разве не достоинство человека?

    – Это уж непременно.

    – И те из людей, друг мой, кому нанесен вред, обязательно становятся несправедливыми?

    – По-видимому.

    – А разве могут музыканты посредством музыки сделать кого-либо немузыкальным?

    – Это невозможно.

    – А наездники посредством езды отучить ездить?

    – Так не бывает.

    – А справедливые люди посредством справедливости сделать кого-либо несправедливым? Или вообще: могут ли хорошие люди с помощью своих достоинств сделать других негодными?

    – Но это невозможно!

    – Ведь охлаждать, я думаю, свойство не теплоты, а того, что ей противоположно.

    – Да.

    – И увлажнять – свойство не сухости, а противоположного.

    – Конечно.

    – И вредить – свойство не хорошего человека, а наоборот.

    – Очевидно.

    – А справедливый – это хороший человек?

    – Конечно.

    – Значит, Полемарх, не дело справедливого человека вредить – ни другу, ни кому-либо иному; это дело того, кто ему противоположен, то есть человека несправедливого.

    – По-моему, Сократ, ты совершенно прав.

    – Значит, если кто станет утверждать, что воздавать каждому должное – справедливо, и будет понимать это так, что справедливый человек должен причинять врагам вред, а друзьям приносить пользу, то говорящий это вовсе не мудрец, потому что он сказал неправду, ведь мы выяснили, что справедливо никому ни в чем не вредить.

    – Я согласен с этим, – отвечал Полемарх.

    – Стало быть, – сказал я, – мы с тобой сообща пойдем войной на тех, кто станет утверждать, что это было сказано Симонидом, или Биантом, или Питтаком, или кем-нибудь другим из мудрых и славных людей.

    – Я готов, – сказал Полемарх, – принять участие в такой битве.

    – А знаешь, – сказал я, – чье это, по-моему, изречение, утверждающее, что справедливость состоит в том, чтобы приносить пользу друзьям и причинять вред врагам?

    – Чье? – спросил Полемарх.

    – Я думаю, оно принадлежит Периандру или Пердикке, а может быть, Ксерксу, или фиванцу Исмению, или кому другому из богачей, воображающих себя могущественными людьми.

    – Ты совершенно прав.

    – Прекрасно. Но раз выяснилось, что справедливость, то есть [самое понятие] справедливого, состоит не в этом, то какое же другое определение можно было бы предложить?

    Фрасимах во время нашей беседы неоднократно порывался вмешаться в разговор, но его удерживали сидевшие с ним рядом – так им хотелось выслушать нас до конца. Однако чуть только мы приостановились, когда я задал свой вопрос, Фрасимах уже не мог более стерпеть: весь напрягшись, как дикий зверь, он ринулся на нас, словно готов был нас растерзать.

    Мы с Полемархом шарахнулись в испуге, а он прямо-таки закричал:

    – Что за чепуху вы несете, Сократ, уже с которых пор! Что вы строите из себя простачков, играя друг с другом в поддавки? Если ты в самом деле хочешь узнать, что такое справедливость, так не задавай вопросов и не кичись тем, что можешь опровергнуть любой ответ. Тебе ведь известно, что легче спрашивать, чем отвечать, нет, ты сам отвечай и скажи, что ты считаешь справедливым. Да не вздумай мне говорить, что это – должное или что это – полезное, или целесообразное, или прибыльное, или пригодное; что бы ты ни говорил, ты мне говори ясно и точно, потому что я и слушать не стану, если ты будешь болтать такой вздор.

    Ошеломленный словами Фрасимаха, я взглянул на него с испугом, и мне кажется, что, не взгляни я на него прежде, чем он на меня, я бы прямо онемел; теперь же, когда наша беседа привела его в ярость, я взглянул первым, так что оказался в состоянии отвечать ему и с трепетом сказал:

    – Фрасимах, не сердись на нас. Если мы – я и вот он – и погрешили в рассмотрении этих доводов, то, смею тебя уверить, погрешили невольно. Неужели ты думаешь, что если бы мы, к примеру, искали золото, то мы стали бы друг другу поддаваться, так что это помешало бы нам его найти? Между тем мы разыскиваем справедливость – предмет драгоценнее всякого золота, ужели же мы так бессмысленно уступаем друг другу и не прилагаем всяческих стараний, чтобы его отыскать? Ты только подумай, мой друг! Нет, это, по-моему, просто оказалось выше наших сил, так что вам, кому это под силу, гораздо приличнее пожалеть нас, чем сердиться.

    Услышав это, Фрасимах усмехнулся весьма сардонически и сказал:

    – О Геракл! Вот она, обычная ирония Сократа! Я уж и здесь всем заранее говорил, что ты не пожелаешь отвечать, прикинешься простачком и станешь делать все что угодно, только бы увернуться от ответа, если кто тебя спросит.

    – Ты мудр, Фрасимах, – сказал я, – и прекрасно знаешь, что если ты спросишь, из каких чисел состоит двенадцать, но, задавая свой вопрос, заранее предупредишь: «Только ты мне не вздумай говорить, братец, что двенадцать – это дважды шесть, или трижды четыре, или шестью два, или четырежды три, иначе я и слушать не стану, если ты будешь молоть такой вздор», то тебе будет заранее ясно, думаю я, что никто не ответит на такой твой вопрос. Но если тебе скажут: «Как же так, Фрасимах? В моих ответах не должно быть ничего из того, о чем ты предупредил? А если выходит именно так, чудак ты, я все-таки должен говорить вопреки истине? Или как ты считаешь?» Что ты на это скажешь?

    – Хватит, – сказал Фрасимах, – ты опять за прежнее.

    – А почему бы нет? – сказал я. – Прежнее или не прежнее, но так может подумать тот, кому ты задал свой вопрос. А считаешь ли ты, что человек станет отвечать вопреки своим взглядам, все равно, существует ли запрет или его нет?

    – Значит, и ты так поступишь: в твоем ответе будет как раз что-нибудь из того, что я запретил?

    – Я не удивлюсь, если у меня при рассмотрении так и получится.

    – А что, если я укажу тебе на другой ответ насчет справедливости, совсем не такой, как все эти ответы, а куда лучше? Какое ты себе тогда назначишь наказание?

    – Какое же другое, как не то, которому должен подвергнуться невежда! А должен он будет поучиться у человека сведущего. Вот этого наказания я и заслуживаю.

    – Сладко ты поешь! Нет, ты внеси-ка денежки за обучение.

    – Само собой, когда они у меня появятся.

    – Деньги есть! – воскликнул Главкон. – За этим дело не станет, Фрасимах, ты только продолжай – все мы внесем за Сократа.

    – Чтобы, как я полагаю, Сократ мог поступать, как привык: не отвечать самому, а придираться к чужим доводам и их опровергать?

    – Но как же отвечать, многоуважаемый Фрасимах, – сказал я, – если, во-первых, и ничего не знаешь и не притязаешь на знание, а затем если и имеешь кое-какие соображения по этому поводу, так на них наложен запрет, да еще со стороны человека незаурядного, так что вообще нельзя сказать ничего из того, что думаешь? Скорее тебе следует говорить: ведь ты утверждаешь, что обладаешь знанием и тебе есть что сказать. Так не раздумывай, будь так любезен, отвечай мне и не откажи наставить уму-разуму Главкона да и всех остальных.

    Вслед за мной и Главкон и все остальные стали просить его не отказываться. У Фрасимаха явно было горячее желание говорить, чтобы блеснуть: он считал, что имеет наготове великолепный ответ, но все же делал вид, будто настаивает на том, чтобы отвечал я. Наконец он уступил и затем прибавил:

    – Вот она, мудрость Сократа: сам не желает никого наставлять, а ходит повсюду, всему учится у других и даже не отплачивает им за это благодарностью.

    – Что я учусь у других, это ты правду сказал, Фрасимах, но что я, по-твоему, не плачу благодарностью, это – ложь. Я ведь плачу как могу. А могу я платить только похвалой – денег у меня нет. С какой охотой я это делаю, когда кто-нибудь, по моему мнению, хорошо говорит, ты сразу убедишься, чуть только примешься мне отвечать: я уверен, что ты будешь говорить хорошо.

    О справедливости как выгоде сильнейшего

    – Так слушай же. Справедливость, утверждаю я, это то, что пригодно сильнейшему. Ну что же ты не похвалишь? Или нет у тебя желания?

    – Сперва я должен понять, что ты говоришь. Пока еще я не знаю. Ты утверждаешь, что пригодное сильнейшему – это и есть справедливое. Если Полидамант у нас всех сильнее в борьбе и в кулачном бою и для здоровья его тела пригодна говядина, то будет полезно и вместе с тем справедливо назначить такое же питание и нам, хотя мы и слабее его?

    – Отвратительно это с твоей стороны, Сократ, – придавать моей речи такой гадкий смысл.

    – Ничуть, благороднейший Фрасимах, но поясни свои слова.

    – Разве ты не знаешь, что в одних государствах строй тиранический, в других – демократический, в третьих – аристократический?

    – Как же не знать?

    – И что в каждом государстве силу имеет тот, кто у власти?

    – Конечно.

    – Устанавливает же законы всякая власть в свою пользу: демократия – демократические законы; тирания – тиранические, так же и в остальных случаях. Установив законы, объявляют их справедливыми для подвластных – это и есть как раз то, что полезно властям, а преступающего их карают как нарушителя законов и справедливости. Так вот я и говорю, почтеннейший Сократ: во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти. А ведь она – сила, вот и выходит, если кто правильно рассуждает, что справедливость – везде одно и то же: то, что пригодно для сильнейшего.

    – Теперь я понял, что́ ты говоришь. Попытаюсь же понять, верно это или нет. В своем ответе ты назвал пригодное справедливым, хотя мне-то ты запретил отвечать так. У тебя только прибавлено: «для сильнейшего».

    – Ничтожная, вероятно, прибавка!

    – Еще неясно, может быть, она и значительна. Но ясно, что надо рассмотреть, прав ли ты. Ведь я тоже согласен, что справедливость есть нечто пригодное. Но ты добавляешь «для сильнейшего», а я этого не знаю, так что это нужно еще подвергнуть рассмотрению.

    – Рассматривай же.

    – Я так и сделаю. Скажи-ка мне, не считаешь ли ты справедливым повиноваться властям?

    – Считаю.

    – А власти в том или ином государстве непогрешимы или способны и ошибаться?

    – Разумеется, способны и ошибаться.

    – Следовательно, принимаясь за установление законов, они одни законы установят правильно, а другие неправильно?

    – Я тоже так думаю, – сказал Фрасимах.

    – Правильные установления – властям на пользу, а неправильные – во вред. Или как по-твоему?

    – Да, так.

    – Что́ бы они ни установили, подвластные должны это выполнять, и это-то и будет справедливым?

    – Как же иначе?

    – Значит, справедливым будет, согласно твоему утверждению, выполнять не только пригодное сильнейшему, но и противоположное, то есть непригодное.

    – Что это такое ты говоришь?

    – То же самое, что и ты, как мне кажется. Давай рассмотрим получше: разве мы не признали, что власти, обязывая подвластных выполнять свои предписания, иной раз ошибаются в выборе наилучшего для самих же властей, а между тем со стороны подвластных будет справедливым выполнять любые предписания властей? Разве мы это не признали?

    – Да, я думаю, что признали.

    – Так подумай и о том, что ты ведь признал справедливым выполнять также и то, что идет во вред властям и вообще тем, кто сильнее: когда власти неумышленно предписывают что-нибудь самим себе во вред, ты все-таки утверждаешь, что справедливым будет выполнять их предписания. В этом случае, премудрый Фрасимах, разве дело не обернется непременно таким образом, что справедливым будет выполнять как раз противоположное тому, что ты говоришь? Ведь здесь слабейшим предписывается выполнять то, что вредно сильнейшему.

    – Да, клянусь Зевсом, Сократ, – воскликнул Полемарх, – это совершенно ясно!

    iknigi.net

    Платон - биография, список книг, отзывы читателей

    "Хорошо было бы, Агафон, если бы мудрость имела свойство перетекать, как только мы прикоснемся друг к другу, из того, кто полон ею, к тому, кто пуст, как перетекает вода по шерстяной нитке из полного сосуда в пустой". Сократ

    С трактатами Платона у меня связаны весьма тёплые и, порой, забавные воспоминания. Прочитав "Пир" ещё на первом курсе университета, я поняла его не полностью, но стала активно использовать в спорах с разными шибко консервативными людьми. Правда, специфика моего окружения такова, что подобные споры ведаться в рамках "коллектив прогрессивных людей осуждает сферических консерваторов в вакууме". Второй раз я перечитала "Пир" ближе к концу четвертого курса, имея уже больше представлений о таких штуках как "исторический контекст" и "история философии". Во второй раз я поняла больше и, в целом, больше для себя вынесла.

    О чём же вообще этот диалог? О сути любви. С поправкой на эпоху - о богах любви и их сути. О разных трактовках этих богов, потому что греческие боги в большей степени концепт, чем это может показаться из мифов.

    Обсуждение строится вокруг фигуры Эрота и каждый из участников диалога трактует его по разному: от антропоморфного и дуалистического бога любви, до Бога в пантеистическом понимании, и даже создания в состоянии суперпозиции. Вокруг каждой трактовки строится сложная схема, отлично отражающая как частные, так и общие представления греков о любви. Кроме разве что диалога Сократа, где за красотой и логичностью словесности скрывается аргументация уровня "я так сказал и поэтому это правильно".

    Чем же эта книга помогла мне стать лучше, вопрошает пятый пункт списка книг для Бойцовского клуба. "Лучше" - понятие весьма растяжимое, а в моем случае идеи, заложенные в диалоге, упали на благодатную почву. Каждый, кому в голову придёт читать Платона, найдёт близкую ему речь. Если эти абстрактные люди не гомофобы конечно, потому что тема однополой любви затрагивается не один раз, а речь Павсания почти вся про неё. С другой стороны, может это сподвигнет читателей задаться вопросом о социо-культурном происхождении множества существующих в нашем обществе стереотипов, ритуалов и традиций. В этом смысле я стала "лучше", начав изучать историю глубже, делая упор не на события, а на общество.

    Если бы мудрость могла передаваться прикосновением, возможно, люди стали бы терпимей друг к другу. Прикоснитесь к этому трактату. Может и вам захочется двигаться вглубь.

    #Бойцовский_клуб (Книга, которая поможет вам стать лучше)

    readly.ru

    Платон — ТОП КНИГ

    Платон; Древние Афины; 427 г. до н.э. – 347 г. до н.э.

    Мыслитель, родом из Древних Афин, Платон за свою жизнь написал множество произведений. Самыми популярными на сегодняшний день считаются «Пир», «Государство» и «Федр». Учение Платона передалось в том объеме, который он и оставил, в отличии от большинства других общественных деятелей того времени. Более того удалось сохранить трактаты мыслителя в их первоначальном виде, что было редкостью для произведений того времени. За все время существования произведений, они были переведены на множество языков мира.

    Биография Платона

    Platon1Дата и город, в котором родился Платон – философ Древней Греции – до сих пор остаются неизвестными. Однако согласно современным исследованиям принято считать, что ученик Сократа появился на свет в 427 (или же в 428) году до нашей эры в городе Афины. Большинство биографии Платона известно благодаря древнегреческим поверьям и легендам. Именно оттуда становится известно, что род философа происходит от аристократов. Отец его, как утверждалось, происходил от мифического царя Корда, в то время как мать – Периктиона, была потомком известного реформатора Солона. Также Периктиона была известна и тем, что занималась писательским делом. Из-под ее пера вышло несколько книг, посвященных женской мудрости и поиску гармонии.

    Будущий философ, как в свое время и царь Соломон, получил классическое на тот момент образование, которое состояло из таких видов дисциплин, как эстетика, нравственность и ученость. В школьные годы наставником будущего философа стал Кратил, который сам являлся последователем Гераклита. С его помощью Платон осваивал риторику, этику, литературу, астрономию и многие другие дисциплины. Он даже пошел по стопам матери и пытался прославиться как писатель и писал поэмы и драмы.

    На двадцатом году своей жизни Платон встретил Сократа, который позже стал его наставником. С этого момента жизнь мыслителя перевернулась, поскольку утверждения нового знакомого были для него абсолютно новыми. Вместе с другими философами он стал посещать школу великого мыслителя, а в последствии и продолжил множество его идей. Во многих произведениях Платона читать можем о Сократе, как об одном из главных персонажей. Учитель присутствует в таких его трактатах, как «Пир», «Федр» и нескольких других.

    Однако через несколько лет после их знакомства Сократ был арестован и приговорен к казни. После этого Платон полностью разочаровался в существующем политическом строе. На протяжении последующих пятнадцати лет он объехал несколько грецких городов и познакомился со множеством философов, в том числе и с теми, кто также был знаком с трактатами Сократа. С ними он долго беседовал об учении своего наставника и о своих собственных утверждениях.

    После этого судьба заносит его в Сицилию, где он знакомится с местным правителем Дионисием. Идеи Платона об основании державы, в которой бы правили философы, совершенно не понравились главе государства, поэтому мыслитель решает побыстрее отправиться обратно в Афины.

    Когда Платону исполняется сорок лет, он решает собрать свое собственное образовательное заведение и основывает Академию. В ней мыслитель обучает своих будущих последователей. Школа располагалась недалеко от Афин в одном из крупных живописных парков. Таким образом на свежем воздухе ученики изучали математику, литературу, этику и философию. Платон выбрал самый приемлемый, по его мнению, способ передачи знаний – посредством диалога. С тех пор и до конца своей жизни мыслитель занимается Академией, передавая молодому поколению свои идеи и концепции. Как гласит легенда, смерть Платона наступила на его восьмидесятый день рождения. Он был похоронен под своим вторым именем – Аристокл – которое, согласно некоторым исследованиям, является именем, данным ему при рождении.

    Труды Платона на сайте Топ книг

    Даже по прошествии более чем двух тысячелетий книги Платона читать остается все так же популярно. Это позволило им занять высокое место среди лучших книг по саморазвитию, а также среди лучших исторических книг. И учитывая стабильную динамику интереса к книгам Платона можно предположить, что мы еще не раз увидим труды этого философа среди Топ книг.

    Список книг Платона

    1. Апология Сократа   Elektronnaja_kniga    Audiokniga-kupit
    2. Гиппий больший
    3. Гиппий меньший
    4. Горгий   Audiokniga-kupit
    5. Государство   kupit    Elektronnaja_kniga
    6. Евтифрон
    7. Законы   kupit    Elektronnaja_kniga
    8. Ион
    9. Кратил
    10. Критий
    11. Критон
    12. Лахет
    13. Лисид
    14. Менексен
    15. Менон
    16. Парменид
    17. Пир
    18. Политик
    19. Послезаконие
    20. Протагор
    21. Софист
    22. Теэтет
    23. Тимей
    24. Федон   Audiokniga-kupit
    25. Федр
    26. Филеб
    27. Хармид
    28. Эвтидем

     

     

    top-knig.ru