Читать бесплатно книгу Поместье серые виселицы - Майклз Барбара. Поместье книга


Книга "Поместье. Книга I" автора Башевис-Зингер Исаак

 
 

Поместье. Книга I

Автор: Башевис-Зингер Исаак Жанр: Современная русская и зарубежная проза Серия: Блуждающие звезды Язык: русский Год: 2014 Издатель: Текст: Книжники ISBN: 978-5-7516-1243-6 Город: Москва Переводчик: Исроэл Некрасов Добавил: Admin 12 Янв 18 Проверил: Admin 12 Янв 18 Формат:  FB2 (615 Kb)  RTF (535 Kb)  TXT (600 Kb)  HTML (630 Kb)  EPUB (773 Kb)  MOBI (2992 Kb)  

Рейтинг: 0.0/5 (Всего голосов: 0)

Аннотация

Роман нобелевского лауреата Исаака Башевиса Зингера (1904–1991) «Поместье» печатался на идише в нью-йоркской газете «Форвертс» с 1953 по 1955 год. Действие романа происходит в Польше и охватывает несколько десятков лет второй половины XIX века. Польское восстание 1863 года жестоко подавлено, но страна переживает подъем, развивается промышленность, строятся новые заводы, прокладываются железные дороги. Обитатели еврейских местечек на распутье: кто-то пытается угнаться за стремительно меняющимся миром, другие стараются сохранить привычный жизненный уклад, остаться верными традициям и вере. Существует ли свобода выбора или все предопределено свыше? В какой мере человек ответствен за свои поступки, к каким последствиям они могут привести? Эти вопросы мучают героев романа.На русском языке печатается впервые.

Объявления

Где купить?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

Другие книги автора Башевис-Зингер Исаак

Другие книги серии "Блуждающие звезды"

Похожие книги

Комментарии к книге "Поместье. Книга I"

Комментарий не найдено
Чтобы оставить комментарий или поставить оценку книге Вам нужно зайти на сайт или зарегистрироваться
 

www.rulit.me

Читать онлайн книгу Поместье Арнгейм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Назад к карточке книги

Эдгар Аллан ПоПОМЕСТЬЕ АРНГЕЙМ

 Прекрасной даме был подобен сад,Блаженно распростертой в полусне,Смежив под солнцем утомленный взгляд.Поля небесные синели мне,В цветении лучей сомкнувшись в вышине.Роса, блестя у лилий на главеИ на лазурных листьях и в траве,Была что звездный рой в вечерней синеве. 

Джайлс Флетчер

От колыбели до могилы в паруса моего друга Эллисона дул попутный ветер процветания. И я употребляю слово «процветание» не в сугубо земном смысле. Для меня оно тождественно понятию «счастье». Человек, о котором я говорю, казался рожденным для предвозвещения доктрин Тюрго, Прайса, Пристли и Кон-дорсе – для частного воплощения всего, что считалось химерою перфекционистов. По моему мнению, недолгая жизнь Эллисона опровергала догму о существовании в самой природе человека некоего скрытого начала, враждебного блаженству. Внимательное изучение его жизни дало мае понять, что нарушение немногих простых законов гуманности обусловило несчастье человечества, что мы обладаем еще неразвитыми началами, способными принести нам довольство, и что даже теперь, при нынешнем невежестве и безумии всех мыслей относительно великого вопроса о социальных условиях, не лишено вероятности, что отдельное лицо, при неких необычайных и весьма благоприятных условиях, может быть счастливым.

Мнений, подобных этому, целиком придерживался и мой молодой друг, и поэтому следует принять во внимание, что ничем не омраченная радость, которой отмечена его жизнь, была в значительной мере обусловлена заранее. И в самом деле, очевидно, что, располагай он меньшими способностями к бессознательной философии, которая порою так успешно заменяет жизненный опыт, мистер Эллисон обнаружил бы себя ввергнутым самою своею невероятною жизненною удачею во всеобщий водоворот горя, разверзтый перед всеми, наделенными чем-либо незаурядным. Но я отнюдь не ставлю себе целью сочинение трактата о счастии. Идеи моего друга можно изложить в нескольких словах. Он допускал лишь четыре простые основы или, точнее говоря, четыре условия блаженства. То, что он почитал главным, были (странно сказать!) всего лишь физические упражнения на свежем воздухе. «Здоровье, достигаемое иными средствами, – говорил он, – едва ли достойно зваться здоровьем». Он приводил как пример блаженства охоту на лис и указывал на землекопов как на единственных людей, которые как сословие могут по справедливости почитаться счастливее прочих. Его вторым условием была женская любовь. Третьим, и наиболее трудно осуществимым, было презрение к честолюбивым помыслам. Четвертым была цель, которая требовала постоянного к себе стремления; и он держался того мнения, что степень достижимого счастья пропорциональна духовности и возвышенности этой цели. Замечателен был непрерывный поток даров, которые фортуна в изобилии обрушивала па Эллисона. Красотою и грацией он превосходил всех. Разум его был такого склада, что приобретение познаний являлось для него не трудом, а скорее наитием и необходимостью. Он принадлежал к одной из знатнейших фамилий империи. Его невеста была самая прелестная и самая верная из женщин. Его владения всегда были обширны; но, когда он достиг совершеннолетия, обнаружилось, что судьба сделала его объектом одного из тех необычайных своих капризов, что потрясают общество и почти всегда коренным образом переменяют моральный склад тех, на кого направлены.

Оказалось, что примерно за сто лет до совершеннолетия мистера Эллисона в одной отдаленной провинции скончался некий мистер Сибрайт Эллисон. Этот джентльмен скопил огромное состояние и, не имея прямых потомков, измыслил прихотливый план: дать своему богатству расти в течение ста лет после своей смерти. Мудро, до мельчайших подробностей распорядившись различными вложениями, он завещал всю сумму ближайшему из своих. родственников но фамилии Эллисон, который будет жить через сто лет. Было предпринято много попыток отменить это необычайное завещание; но то, что они посиди характер ex post facto1   Предпринятых задним числом (лат.)

[Закрыть] обрекало их на провал; зато было привлечено внимание ревностного правительства и удалось провести законодательный акт, запрещающий подобные накопления. Этот акт, однако, не помешал юному Эллисону в свой двадцать первый день рождения вступить во владение наследством своего предка Сибрайта, составлявшим четыреста пятьдесят миллионов долларов2   Случай, подобный вымышленному здесь, не так давно произошел в Англии. Фамилия счастливого наследника – Теллусон. Впервые я увидел сообщение об этом в «Путевых заметках» принца Пюклера-Мускау, который пишет, что унаследованная сумма составляет девяносто миллионов фунтов, и справедливо замечает, что «в размышлениях о столь обширной сумме и о службе, которую она может сослужить, есть даже нечто возвышенное». Для соответствия со взглядами, исповедуемыми в настоящем рассказе, я последовал сообщению принца, хотя оно и непомерно преувеличено. Набросок и фактически первая часть настоящего произведения была обнародована много лет назад – до выхода в свет первого выпуска восхитительного романа Сю «Вечный жид», на идею которого, быть может, навели записки Мускау.

[Закрыть].

Когда стали известны столь огромные размеры унаследованного богатства, то, разумеется, начала строить всяческие предположения относительно того, как им распорядятся. Величина и безусловное наличие суммы привели в растерянность всех, размышлявших об этом предмете. Про обладателя какого-либо умопостигаемого количества денег можно было вообразить что угодно. Владей он богатствами, только превосходящими богатства любого гражданина, легко было представить себе, что он пустится в безудержный разгул соответственно модам своего времени, или займется политическими интригами, или начнет метить в министры, или купит себе высокий титул, или примется коллекционировать целые музеи virtu3   Произведений искусства, редкостей (итал.)

[Закрыть] или станет щедрым покровителем изящной словесности, наук, искусств, или свяжет свое имя с благотворительными учреждениями, известными широкою сферою деятельности. Но при столь невообразимом богатстве, действительным владельцем которого сделался наследник, чувствовалось, что эти цели, да и все обычные цели представляют слишком ограниченное поле. Обратились к цифрам, и они лишь привели в смущение. Стало ясно, что даже при трех процентах годовых капитал принесет не менее тринадцати миллионов пятисот тысяч годового дохода, что составляло миллион сто двадцать пять тысяч в месяц, или тридцать шесть тысяч девятьсот восемьдесят шесть долларов в день, или тысячу пятьсот сорок один доллар в час, или двадцать шесть долларов в каждую быстролетную минуту. И вследствие этого обычные предположения решительно отбросили. Не знали, что и вообразить. Некоторые даже предположили, будто мистер Эллисон избавится, по крайней мере, от половины своего состояния, ибо такое множество денег уж совершенно ни на что не нужно, и обогатит целую рать родственников разделом избытков. Ближайшим из них он и в самом деле уступил то весьма необычное богатство, которым владел до получения наследства.

Однако я не был удивлен, узнав, что он давно принял решение по вопросу, послужившему среди его друзей поводом для многих обсуждений. И я не очень-то изумился, обнаружив, что именно он решил. В отношении частной благотворительности он успокоил свою совесть. В возможность отдельного человека хоть как-либо, в прямом значении слова, улучшить общее состояние человечества он (мне жаль в этом признаться) мало верил. В целом, к счастью или пет, он в значительной степени был предоставлен самому себе.

Он был поэт в самом благородном и широком смысле слова. Кроме того, он постиг истинную природу, высокие цели, высшее величие поэтического чувства. Он бессознательно понял, что самое полное, а быть может, единственно возможное удовлетворение этого чувства заключается в созидании новых форм прекрасного. Некоторые странности, исходящие то ли из его раннего образования, то ли из самой природы его ума, придали всем его этическим представлениям характер так называемого материализма; и, быть может, это и внушило ему убеждение, что наиболее плодотворная, если только не единственная область воистину поэтического деяния заключается в создании новых видов чисто материальной красоты. И случилось так, что он не стал ни музыкантом, ни поэтом – если употреблять последний термин в его повседневном значении. А может быть, он пренебрег такою возможностью просто в соответствии со своим убеждением, что одно из основных условий счастья па земле заключается в презрении к честолюбивым помыслам. И, право, не вероятно ли, что если высокий гений по необходимости честолюбив, то наивысший чуждается того, что зовется честолюбием? И не может ли быть так, что иной, более великий, нежели Мильтон, оставался доволен, пребывая «немым и бесславным»? Я убежден, что мир никогда не видел – и если только цепь случайностей не вынудит ум благороднейшего склада к низменным усилиям, то мир никогда и не увидит – полную меру победоносного свершения в самых богатых возможностями областях искусства, на которую вполне способна природа человеческая.

Эллисон не стал ни музыкантом, ни поэтом, хотя не жил на свете человек, более глубоко поглощенный музыкой и поэзией. Весьма возможно, что при других обстоятельствах он стал бы живописцем. Скульптура, хотя она и сугубо поэтична по природе своей, слишком ограничена в размахе и результатах, и поэтому не могла когда-либо обратить на себя его пристальное внимание. Я успел упомянуть все отрасли искусства, па которые поэтическое чувство, по общепринятому мнению, распространяется. Но Эллисон утверждал, что наиболее богатая возможностями, наиболее истинная, наиболее естественная и, быть может, наиболее широкая отрасль его пребывает в необъяснимом небрежении. Никто еще не относил декоративное садоводство к видам поэзии; но друг мой полагал, что оно предоставляет истинной Музе великолепнейшие возможности. И вправду, здесь простирается обширнейшее поле для демонстрации фантазии, выражаемой в бесконечном сочетании форм невиданной ранее красоты; и элементы, ее составляющие, неизмеримо превосходят все, что может дать земля. В многообразных и многокрасочных цветах и деревьях он усматривал самые прямые и энергичные усилия Природы, направленные на сотворение материальной красоты. И в направлении или в концентрации этих усилий – точнее, в приспособлении этих усилий к глазам, что должны увидеть их на земле, в применении лучших средств, в трудах ради полнейшего совершенства – и заключалось, как он понял, исполнение не только его судьбы как поэта, но и высокой цели, с коей божество наделило человека поэтическим чувством.

«В приспособлении этих усилий к глазам, что должны увидеть их на земле». Объясняя это выражение, мистер Эллисон во многом приблизил меня к разгадке того, что всегда казалось мне загадочным: разумею тот факт (его же оспорит разве лишь невежда), что в природе не существуют сочетания элементов пейзажа, равного тем, что способен сотворить гениальный живописец. Не сыщется в действительности райских мест, подобных там, что сияют нам с полотен Клода. В самых пленительных из естественных ландшафтов всегда сыщется избыток или недостаток чего-либо – многие избытки и многие недостатки. Если составные части и могут по отдельности превзойти даже наивысшее мастерство живописца, то в размещении этих частей всегда найдется нечто, моющее быть улучшенным. Коротко говоря, на широких естественных просторах земли нет точки, внимательно смотря с которой взор живописца не найдет погрешностей в том, что называется «композицией» пейзажа. И все же, до чего это непостижимо! В иных областях мы справедливо привыкли считать природу непревзойденной. Мы уклоняемся от состязаний с ее деталями. Кто дерзнет воспроизводить расцветку тюльпана или улучшать пропорции ландыша? Критическая школа, которая считает, что скульптура или портретная живопись должны скорее возвышать, идеализировать натуру, а не подражать ей, пребывает в заблуждении. Все сочетания черт человеческой красоты в живописи или скульптуре лишь приближаются к прекрасному, которое живет и дышит. Этот эстетический принцип верен лишь применительно к пейзажу; и, почувствовав здесь его верность, из-за опрометчивой тяги к обобщениям критики почли, будто он распространяется на все области искусства. Я сказал: почувствовав, ибо это чувство – не аффектация и не химера. И в математике явления – не точнее тех, которые открываются художнику, почувствовавшему природу своего искусства. Он не только предполагает, но положительно знает, что такие-то и такие-то, на первый взгляд произвольные сочетания материи образуют – и лишь они образуют – истинно прекрасное. Его мотивы, однако, еще не дозрели до выражения. Потребен более глубокий анализ, нежели тот, что ведом ныне, дабы вполне их исследовать и выразить. Тем не менее художника в его инстинктивных понятиях поддерживают голоса всех его собратьев. Пусть в «композиции» будет недостаток, пусть в ее простое расположение форм внесут поправку, пусть эту поправку покажут всем художникам на свете, необходимость этой поправки признает каждый. И даже еще более того: для улучшения композиционного изъяна каждый из содружества в отдельности предложил бы одну и ту же поправку.

Повторяю, что материальная природа подлежит улучшению лишь в упорядочении элементов пейзажа и, следственно, лишь в этой области возможность ее усовершенствования представлялась мне неразрешимою загадкою. Мои мысли о настоящем предмете ограничивались предположением, будто природа вначале тщилась создать поверхность земли в полном согласии с человеческими понятиями о совершенной степени прекрасного, высокого или живописного, но что это начальное стремление не было выполнено ввиду известных геологических нарушений – нарушений форм я цветовых сочетаний, подлинный же смысл искусства состоит в исправлении и сглаживании подобных нарушений. Однако убедительность такого предположения значительно ослаблялась сопряженною о ним необходимостью расценивать эти геологические нарушения как противоестественные и не имеющие никакой цели. Эллисон высказал догадку, что они предвещают смерть. Объяснил он это следующим образом: допустим, что вначале на долю человека предназначалось бессмертие. Тогда первоначальный вид земной поверхности, отвечающий блаженному состоянию человека, не просто существовал, но был сотворен но расчету. Геологические же нарушения предвещали смертность, приуготовленные человеку в дальнейшем.

«Так вот, – сказал мой друг, – то, что мы считали идеализацией пейзажа, может таковою быть и в действительности, но лишь со смертной, или человеческой, точки зрения. Каждая перемена в естественном облике земли может, по всей вероятности, оказаться изъяном в картине, если вообразить, что картину эту видят целиком – во всем ее объеме – с точки, далекой от поверхности земли, хотя и не за пределами земной атмосферы. Легко понять, что поправка в детали, рассматриваемой на близком расстоянии, может в то же время повредить более общему или цельному впечатлению. Ведь могут быть существа, некогда люди, а теперь людям невидимые, которым издалека наш беспорядок может показаться порядком, наша неживописность – живописною; одним словом, это земные ангелы, и необозримые декоративные сады обоих полушарий бог, быть может, скомпоновал для их, а не для нашего созерцания, для их восприятия красоты, восприятия, утонченного смертью».

Во время обсуждения друг мой процитировал некоторые отрывки из сочинения о декоративном садоводстве, автор которого, по общему мнению, успешно трактовал свою тему:

«Собственно есть лишь два стиля декоративного садоводства. Первый стремится напомнить первоначальную красоту местности, приспосабливаясь к окружающей природе; деревья выращивают, приводя их в гармонию с окрестными холмами или долинами; выявляют те приятные сочетания размеров, пропорций и цвета, которые, будучи скрыты от неопытного наблюдателя, повсеместно обнаруживаются перед истинным ценителем природы. Результат этого естественного стиля в садоводстве заключается скорее в отсутствии всяческих недостатков и несоответствий – в преобладании здоровой гармонии и порядка, нежели в создании каких-либо особых чудес или красот. У искусственного стиля столько же разновидностей, сколько существует индивидуальных вкусов, подлежащих удовлетворению. В известном смысле он соотносится с различными стилями архитектуры. Возьмите величественные аллеи и уединенные уголки Версаля, итальянские террасы, разновидности смешанного староанглийского стиля, родственного готике или елизаветинскому зодчеству. Что бы ни говорили против злоупотреблений в искусственном стиле садоводства, привнесение искусства придает саду большую красоту. Это отчасти радует глаз благодаря наличию порядка и плана, отчасти благодаря интеллектуальным причинам. Терраса с обветшалой, обросшей мохом балюстрадой напоминает прекрасные облики проходивших по пей в былые дни. И даже малейший признак искусства свидетельствует о заботе и человеческом участии».

«Из того, что я ранее заметил, – продолжал Эллисон, – вы поймете, что я отвергаю выраженную здесь идею о возврате к естественной красоте данной местности. Естественная красота никогда не сравнится с созданной. Конечно, все зависит от выбора места. Сказанное здесь о выявлении приятных сочетаний размеров, пропорций и цвета – лишь неясные слова, потребные для сокрытия неточной мысли. Процитированная фраза может значить что угодно или ничего и никуда нас не приводит. Что истинный результат естественного стиля в садоводстве заключается скорее в отсутствии всяческих недостатков и несоответствий, нежели в создании каких-либо особых чудес или красот – положение, пригодное более для низменного стадного восприятия, нежели для пылких мечтаний гения. Негативные достоинства, здесь подразумеваемые, относятся к воззрениям той неуклюжей критической школы, которая в словесности готова почтить апофеозом Аддисона. А ведь правда, что добродетель, состоящая единственно в уклонении от порока, непосредственно воздействует на рассудок и поэтому может быть отнесена к правилам, но добродетель более высокого рода, пылающая в мироздании, постижима только по своим следствиям. Правила применимы лишь к заслугам отречения – к великолепию воздержания. Вне этих правил критическое искусство способно лишь строить предположения. Можно научить построению „Катона“, но тщетны попытки рассказать, как замыслить Парфенон или „Ад“. Однако создание готово; чудо совершилось, и способность воспринимать делается всеобщею. Обнаруживается, что софисты негативной школы, которые по своей неспособности творить насмехались над творчеством, теперь громче всех расточают похвалы творению. То, что в своем зачаточном состоянии возмущало их ограниченный разум, по созревании неизменно исторгает восхищение, рожденное их инстинктивным чувством прекрасного».

«Наблюдения автора относительно искусственного стиля, – продолжал Эллисон, – вызывают меньше возражений. То, что добавление искусства придает саду большую красоту, справедливо, так же как и упоминание о свидетельстве человеческого участия. Выраженный принцип неоспорим – но и вне его может заключаться нечто. В следовании этому принципу может заключаться цель – цель, недостижимая средствами, как правило, доступными отдельным лицам, но которая, в случае достижения, придала бы декоративному саду очарование, далеко превосходящее то очарование, что возникает от простого сознания человеческого участия. Поэт, обладая денежными ресурсами, был бы способен, сохраняя необходимую идею искусства или культуры, или, как выразился наш автор, участия, придать своим эскизам такую степень красоты и новизны, дабы внушить чувство вмешательства высших сил. Станет ясно, что, добиваясь подобного результата, он сохраняет все достоинства участия или плана, в то же время избавляя свою работу от жесткости или техницизма земного искусства. В самой дикой глуши – в самых нетронутых уголках девственной природы – очевидно искусство творца; но искусство это очевидно лишь для рассудка и ни в каком смысле не обладает явною силою чувства. Предположим теперь, что это сознание плана, созданного Всемогущим, понизится на одну ступень – придет в нечто подобное гармонии или соответствию с сознанием человеческого искусства, образует нечто среднее между тем и другим: вообразим, к примеру, ландшафт, где сочетаются простор и определенность, который одновременно прекрасен, великолепен и странен, и это сочетание показывает, что о нем заботятся, его возделывают, за ним наблюдают существа высшего порядка, но родственные человеку; тогда сознание участия сохраняется, в то время как элемент искусства приобретает характер промежуточной или вторичной природы, природы, которая не бог и не эманация бога, но именно природа, то есть нечто сотворенное ангелами, парящими между человеком и богом».

И посвятив свое огромное богатство осуществлению подобной грезы – в простых физических упражнениях на свежем воздухе, обусловленных его личным надзором над выполнением его замыслов, в вечной цели, созданной этими замыслами, в возвышенной духовности этой цели, в презрении к честолюбивым помыслам, которое эта цель позволила ему всемерно ощутить, в неиссякаемом источнике, утолявшем без пресыщения главную страсть его души, жажду прекрасного, и, сверх всего, в сочувствии женщины, чары и любовь которой обволокли его существование царственной атмосферою рая, Эллисон думал обрести и обрел избавление от обыденных забот рода человеческого вкупе с большим количеством прямого счастья, нежели представлялось госпоже де Сталь в самых восторженных ее мечтах.

Я не надеюсь дать читателю хоть какое-то отдаленное представление о тех чудесах, которые моему другу удалось осуществить. Я хочу описать их, но меня обескураживает трудность описания, я останавливаюсь на полпути между подробностями и целым. Быть может, лучшим способом явится сочетание и того и другого в их крайнем выражении.

Первый шаг мистера Эллисона заключался, разумеется, в выборе места; и едва начал он раздумывать об этом, как внимание его привлекла роскошная природа тихоокеанских островов. Он уж решился было отправиться путешествовать в южные моря, но, поразмыслив в течение ночи, отказался от этой идеи. «Будь я мизантроп, – объяснял он, – подобная местность подошла бы мне. Ее полная уединенность и замкнутость, затруднительность прибытия п отбытия составили бы в этом случае главную прелесть ее, но пока что я еще не Тимон. В одиночестве я ищу покоя, по пе уныния. Да ведь будет и много часов, когда от поэтических натур мне потребуется сочувствие сделанному мною. В этом случае мне надобно искать место невдалеке от многолюдного города, а близость его, вдобавок, послужит мне лучшим подспорьем в выполнении моих замыслов».

В поисках подходящего места, подобным образом расположенного, Эллисон путешествовал несколько лет, и мне позволено было сопровождать его. Тысячу участков, приводивших меня в восторг, он отвергал без колебания по причинам, в конце концов убеждавшим меня в его правоте. Наконец мы достигли возвышенного плоскогорья, отличающегося удивительно плодородной землею и очень красивого, откуда открывался панорамический вид обширнее того, что открывается с Этны, и, по мнению Эллисона, равно как и моему, превосходящий вид с прославленной горы в отношении всех истинных элементов живописного.

«Я сознаю, – сказал искатель, вздохнув с глубоким удовлетворением, после того как зачарованно взирал на эту сцену около часа, – я знаю, что здесь на моем месте девять десятых из самых придирчивых ничего бы не пожелали. Панорама воистину великолепна, и я восторгался бы ею, если бы великолепие ее пе было бы чрезмерно. Вкус всех когда-либо знакомых мне архитекторов заставляет их ради „вида“ помещать здания на вершинах холмов. Ошибка очевидна. Величие в любом своем выражении, особенно же в смысле протяженности, удивляет и волнует, а затем утомляет и гнетет. Для недолгого впечатления не может быть ничего лучшего, но для постоянного созерцания – ничего худшего. А для постоянного созерцания самый нежелательный вид грандиозности – это грандиозность протяженности, а худший вид протяженности – это расстояние. Оно враждебно чувству и ощущению замкнутости – чувству и ощущению, которые мы пытаемся удовлетворить, когда удаляемся „на покой в деревню“. Смотря с горной вершины, мы пе можем не почувствовать себя затерянными в пространстве. Павшие духом избегают подобных видов, как чумы».

Только к концу четвертого года наших поисков мы нашли местность, которою Эллисон остался доволен. Разумеется, излишне говорить, где она расположена. Недавняя смерть моего друга привела к тому, что некоторому разряду посетителей был открыт доступ в его поместье Арнгейм, и оно снискало себе род утаенной славы, хотя и значительно большей по степени, но сходной по характеру со славою, которою так долго отличался Фонтхилл.

Обычно к Арнгейму приближались по реке. Посетитель покидал город ранним утром. До полудня он следовал между берегов, исполненных спокойной, безмятежной красоты, на которых паслись бесчисленные стада овец – белые пятна среди яркой зелени холмистых лугов. Постепенно создавалось впечатление, будто из края землепашцев мы переходим в более дикий, пастушеский, – и впечатление это понемногу растворялось в чувстве замкнутости – а там и в сознании уединения. По мере того, как приближался вечер, русло сужалось; берега делались все более и более обрывисты, покрыты более густой, буйной и суровой по окраске растительностью. Вода становилась прозрачнее. Поток струился по тысяче излучин, так что вперед было видно не далее чем на фурлонг. Каждое мгновение судно казалось заключенным в заколдованный круг, обнесенный непреодолимыми и непроницаемыми стенами из листвы, накрытый крышею из ультрамаринового атласа и без пола, а киль с завидной ловкостью балансировал на киле призрачной ладьи, которая, перевернувшись по какой-то случайности вверх дном, плыла, постоянно сопутствуя настоящему судну ради того, чтобы держать его на поверхности. Теперь русло проходило по ущелью – пусть термин этот не вполне годится, я употребляю его лишь потому, что в языке нет слова, которое лучше бы обозначило самую примечательную, хотя и не самую характерную черту местности. На ущелье она походила лишь высотою и параллельностью берегов, и ничем другим. Берега (между которыми прозрачная вода по-прежнему спокойно струилась) поднимались до ста, а порою и до ста пятидесяти футов и так наклонялись друг к другу, что в весьма большой мере заслоняли дневной свет; а длинный, перистый мох, в обилии свисавший о кустов, переплетенных над головою, придавал всему погребальное уныние. Поток извивался все чаще и все запутаннее, как бы петляя, так что путешественник давно уж терял всякое понятие о направлении. Кроме того, его охватывало восхитительное чувство странного. Мысль о природе оставалась, но характер ее казался подвергнутым изменениям, жуткая симметрия, волнующее единообразие, колдовская упорядоченность наблюдались во всех ее созданиях. Ни единой сухой ветви, ни увядшего листа, ни случайно скатившегося камешка, ни полоски бурой земли нигде не было видно. Хрустальная влага плескалась о чистый гранит или о незапятнанный мох, и резкость линий восхищала взор, хотя и приводила в растерянность.

Пройдя до этому лабиринту в течение нескольких часов, пока сумрак сгущался с каждым мигом, судно делало крутой и неожиданный поворот и внезапно, как бы упав с неба, оказывалось в круглом водоеме, весьма обширном по сравнению с шириною ущелья. Он насчитывал около двухсот ярдов в диаметре и всюду, кроме одной точки, расположенной прямо напротив входящего судна, был окружен холмами, в общем одной высоты со стенами ущелья, хотя и совсем другого характера. Их стороны сбегали к воде под углом примерно в сорок пять градусов, и от подошвы до вершины их обволакивали роскошнейшие цветы; вряд ли можно было бы заметить хоть один зеленый лист в этом море благоуханного и переливчатого цвета. Водоем был очень глубок, но из-за необычайно прозрачной воды дно его, видимо, образованное густым скоплением маленьких круглых алебастровых камешков, порою было ясно видно, то есть, когда глаз мог позволить себе не увидеть в опрокинутом небе удвоенное цветение холмов. На них не росло никаких деревьев и даже кустов. Зрителя охватывало впечатление пышности, теплоты, цвета, покоя, гармонии, мягкости, нежности, изящества, сладострастия и чудотворного, чрезвычайно заботливого ухода, внушавшего мечтания о новой породе фей, трудолюбивых, наделенных вкусом, великолепных и изысканных; но, пока взор скользил кверху по многоцветному склону от резкой черты, отмечавшей границу его с водою, до его неясно видной вершины, растворенной в складках свисающих облаков, то, право, трудно было не вообразить панорамический поток рубинов, сапфиров, опалов и золотых ониксов, беззвучно низвергающихся с небес.

Внезапно вылетев в эту бухту из мрачного ущелья, гость восхищен, но и ошеломлен, увидев шар заходящего солнца, которое, по его предположениям, давно опустилось за горизонт, но оно встает перед ним, образуя единственный предел бесконечной перспективы, видной в еще одной расселине среди холмов.

Но тут путник покидает судно, на котором следовал дотоле, и опрыскается в легкую пирогу из слоновой кости, снаружи и внутри испещренную ярко-алыми арабесками. Острый нос и острая корма челна высоко вздымаются над водою, так что в целом его форма напоминает неправильный полумесяц. Он покоится на глади водоема, исполненный горделивой грации лебедя. На палубе, устланной горностаевым мехом, лежит единственное весло из атласного дерева, легкое, как перышко; но нигде не видно ни гребца, ни слуги. Гостя уверяют, что судьба о нем позаботится. Большое судно исчезает, и он остается один в челне, по всей видимости, недвижимо стоящем посередине озера. Но, размышляя о том, что ему предпринять далее, он ощущает легкое движение волшебной ладьи. Она медленно поворачивается, пока нос ее не начинает указывать на солнце. Она движется, мягко, но равномерно ускоряя ход, а легкая рябь, ею поднятая, как бы рождает, ударяясь в борт, божественную мелодию – как бы единственно возможное объяснение успокоительной, но грустной музыке, источник которой, растерянно оглядываясь окрест, путник напрасно ищет.

Ладья идет ровно и приближается к утесистым вратам канала, так что его глубины можно рассмотреть яснее. Справа поднимается высокая цепь холмов, покрытых дикими и густыми лесами. Заметно, однако, что восхитительная чистота на границе берега и воды остается прежней. Нет и следа обычного речного мусора. Пейзаж слева не столь суров, и его искусственность более заметна. Берег здесь поднимается весьма отлого, образуя широкий газон, трава на котором похожа более всего на бархат, а ярким цветом выдерживает сравнение с чистейшим изумрудом. Ширина плато колеблется от десяти до трехсот ярдов; оно доходит до стены в пятьдесят футов, которая тянется, бесконечно извиваясь, но все же в общем следует направлению реки, пока не теряется из виду, удаляясь к западу. Стена эта образована из цельной скалы и создана путем стесывания некогда неровного обрыва на южном берегу реки; но никаким следам рук человеческих не дозволено было остаться. Обработанный камень как бы окрашен столетиями, он густо увешан и покрыт плющом, коралловой жимолостью, шиповником и ломоносом. Тождество верхней и нижней линий стены ясно оттеняется там и сям гигантскими деревьями, растущими поодиночке и маленькими группами как вдоль плато, так и по ту сторону стены, но в непосредственной к ней близости, так что очень часто ветви (особенно ветви черных ореховых деревьев) перегибаются и окунают свисающие конечности в воду. Что дальше – мешает увидеть непроницаемая лиственная завеса.

Назад к карточке книги "Поместье Арнгейм"

itexts.net

Книги о родовом поместье и обустройстве родового поместья

В. Мегре. Серия «Звенящие кедры России

Серия книг, в которой впервые описан образ родового поместья, образ жизни  ведической культуры наших далеких предков-ведруссов, живщих в райских садах-поместьях. Именно об этом укладе впоследствии люди будут говорить как о  жизни в мифическом райском саду, слагать сказки и рассказывать легенды.  Таежная отшельница Анастасия, род которой  до сих пор хранит знания Первоистоков и  тайну гармонии жизни, поведала об этом удивительном явлении - родовом поместье - сибирскому предпринимателю, Владимиру Мегре, «случайно» повстречавшемуся с нею в одной из своих торговых экспедиций в глухих краях  Западной Сибири.

Скачать материалы, посвященные Родовому поместью (извлечения из книг серии «Звенящие кедры России»

 

Нажми на обложку и получи электронную версию книги в подарок

О. Сафронов. Родовое поместье. Шаг навстречу мечте.

М: Сельскохозяйственная лаборатория, 2007, 320 с.

 

Готовы ли вы последовать за своей мечтой и стать участником новой сказки с названием Родовое Поместье? Если да, то нам по пути, и есть, что сказать друг другу, поскольку путь не близкий, а звезды, ведущие нас к цели, слишком безмолвны для человеческого слуха, хотя величественны и прекрасны в своем безмолвии. Человеку нужен человек, спутник, единомышленник и собрат. Так дорога будет короче, и радостней движение по ней. Всем, кто готов участвовать в написании Новой Сказки Жизни, адресована эта книга.

 

В книге рассказывается о принципиально новом проекте приусадебного хозяйства, получившим название «Родовое поместье».

    Как устроить свою жизнь на земле в гармонии и равновесии с окружающим живым миром. Как сочетать два столь противоречивых уклада: городской и сельский, и как найти ту золотую середину, которая бы соединяла достоинства каждого и была избавлена от их очевидных недостатков.

    Как научиться созидательному земледелию и облегчить свою «участь» дачника.

    Как рассчитать в гармоничных пропорциях древнерусских саженей дом и построить его из природных материалов.

    Как превратить окружающее пространство поместья в пространство благополучия, мира и любви.

    И много других полезных сведений в увлекательной книге «Родовое Поместье. Шаг навстречу мечте».

Заказать книгу

 О. Сафронов. Родовое поместье. О самообретении.

М: Сельскохозяйственная лаборатория, 2009, 320 с.

Продолжаем разговор об уникальном проекте «Родовое Поместье», подсказанном  прекрасной лесной отшельницей Анастасией.

Каковы шаги на пути самообретения? Ведь без погружения внутрь себя невозможно воплотить задуманного, и Мечта так и останется Мечтой.

О Секрете, о Намерении, о стоящей за нами Великой Силе, созидающей Новый мир.

Всем любознательным и тем, кто имеет решимость посмотреть правде в глаза и задать  себе вопрос: «кто же Я?», «для чего Я здесь?», адресована эта книга.

Заказать книгу

Погачник М. М. Элементарные существа: Чувственная жизнь Землипер. с нем. Калуга: Духовное познание. - 2003. - 343 с.

«В начале 70-х годов мы с моей женой Марикой и группой друзей основали альтернативную общину в местечке Шемпас при Новой Горице. Мы стремились к созданию сознательных отношений, основанных на любви, с землей и природой, поэтому мы уехали из городов и поселились в одной заброшенной крестьянской усадьбе в Випавской долине. Восемь лет мы прожили в поэтическом и одновременно трудовом согласии с минералами, растениями и зверями, и вместе с тем, крестьянствуя, мы обеспечивали себе основными потребностями. Мы старались объединить искусство и обыденные дела, и называли это "искусством жизни"».

Автор вводит читателя в увлекательный мир элементарных существ природы, ответственных за подержание в ней гармонии, равновесия и благополучия. Он описывает пути и подходы к освоению того пространства (или тех пространств), где они обитают, рассказывает о их задачах и способах проявления в целостности живого сообщества земли. Показывает сколь необходимым звеном в целостности Жизни они являются. Наш век, утративший сознательное сотрудничество с этими силами природы, обрек себя  на бессилие в вопросе претворения своих усилий в мире живых форм. Описываются главные принципы новых направлений целительства: исцеление ландшафтов и литопунктура.

Книга будет полезна всем, кто строит пространство гармонии на земле.

Погачник М. М. Элементарные существа: Чувственная жизнь Землипер. с нем. Калуга: Духовное познание. - 2003. - 344 с.

Вторая переведенная на русский язык книга Марко Погачника рассказывает о методах и способах гармонизации пространства, об особенностях исцеления повреждённых ландшафтов, об особеностях тонких отношений, которые может выстраивать человек со своей земной средой обитания, с её незримым населением: силами и сущностями, отвечающими за красоту, гармонию и благополучие природных сообществ.

Книга будет полезна всем, чья деятельность связана непосредственно с Землей: экологам, геологам, строителям, земледельцам, мелиораторам и, в первую очередь, строителям родовых поместий. Но читать её нужно с открытым сердцем, и тогда она развернёт перед вами удивительный мир новых перспектив и горизонтов, более углублённо, но-новому представляющих многоуровневое сознание Земли. Научит понимать и уважать его, а в конечном счёте и любить.

saphronov.msk.ru

Читать онлайн книгу Страсти в старинном поместье. Книга вторая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Назад к карточке книги

Маргарет УэйСтрасти в старинном поместье. Книга вторая.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В конце недели Гилли и Бронте съездили в город, чтобы встретиться со Стивеном и подписать договор о создании совместного предприятия, составленный Морисом Майклджоном, адвокатом Гилли из фирмы «Майклджон и Майклджон», который, по впечатлениям Бронте, был рядом с Гилли еще в те дни, когда на Земле происходили схватки динозавров. Секретарь сообщил дамам, что мистер Морис Майклджон не каждый день появляется в конторе, что не удивило Бронте, но мистер Морис желал поддерживать традиции, заложенные его отцом, который вел дела Макалистеров до него.

Стивен встретил их у дверей небольшого симпатичного домика, построенного в коммерческих целях в конце девятнадцатого века, на очень оригинальном парапете. Он взял Гилли под руку.

– Все готово?

– Не терпится!

Гилли в это утро была в хорошей форме.

– А вы, Бронте, что скажете? – спросил Стивен. – Вы выглядите так, как будто сошли с картины.

– Да помолчите вы!

– Гилли, разве я не прав?

В черных глазах Гилли мелькнул озорной блеск.

– Новое платье. Мы с ней сделали кое-какие покупки. У бедной девочки не было почти никакой одежды, кроме той, в которой она приехала.

– Очень идет!

Стивен окинул взглядом просиявшую Бронте. На ней было платье очень простого покроя, короткое, без рукавов. У горла оно было оторочено ярко-красной каймой. Стивен с удивлением отметил, что этот цвет почти так же к лицу Бронте, как и ее излюбленный синий. Платье подчеркивало красоту ее тонкой фигуры, нигде не прилипало, и Стивен хорошо видел контуры женского тела под этим шелковым покровом, знал, какой соблазн оно в себе таит, по большей части неосознанный и оттого вдвойне сильный. Он убедился, что у Бронте Макалистер нет суетности, которая бывает присуща многим красивым женщинам.

Когда посетители вошли в прохладный офис с работающими кондиционерами, их сразу же провели в святая святых старшего партнера. Морис Майклджон поднялся из-за огромного викторианского стола, который скрадывал его пропорции, и выпрямился во весь свой невообразимый рост.

– Гиллиан! Дорогая моя Гиллиан! Я так счастлив, что снова вас вижу!

Он раскрыл объятия. На нем был помятый кремовый льняной костюм, который выглядел так, будто почтенный юрист спал в нем, безукоризненно белая рубашка и сбившийся на сторону галстук, который появился у своего хозяина, когда тот был еще школьником. Он производил впечатление доброго и ласкового прадедушки, каковым, в сущности, и был.

Гилли повиновалась. Старики долго хлопали друг друга по спине, как матери, ласкающие своих детей.

Бронте никогда в жизни не слышала, чтобы кто-то называл ее двоюродную бабку Гиллиан.

– Вы, конечно, помните мою маленькую Бронте?

Бронте послушно сделала шаг вперед и улыбнулась. Почему Гилли вечно называет ее своей маленькойБронте? На каблуках ее рост достигает пяти футов восьми дюймов.

– Да, да, я знаю Бронте. В те вечера, когда шли ее фильмы, детей было невозможно оторвать от телевизора. И я много раз смотрел. И при всей вашей красоте, Бронте, вы создали очень убедительный образ женщины из полиции. Я думаю, после вашей гибели проливались потоки слез.

Бронте засмеялась.

– Я и не подозревала, что так популярна.

– А это Стивен. Стивен Рэндолф. Мой будущий партнер.

И Гилли прижала голову молодого человека к своему плечу.

– Ах да, Стивен.

Мужчины обменялись рукопожатием, причем Стивен опасался, как бы не поломать хрупкие, как у птицы, кости старика.

Бронте внимательно наблюдала за этой сценой. Один молодой, высокий, красивый, атлетичный; второго годы наградили пышной белой шевелюрой, которая, впрочем, только оттеняла его цепкий, острый взгляд.

– Гиллиан, а ведь мы со Стивеном встречались около года назад, – провозгласил адвокат. – Он был очень любезен ко мне, когда у меня проходили сложные переговоры, связанные с охраной окружающей среды. Вы помните меня, мой мальчик?

– Конечно, помню, сэр, хотя и не знал вашего имени.

– Прошу меня простить за это упущение. Я в тот вечер был сам не свой. Надеюсь, что я как следует вас отблагодарил.

– Да, разумеется.

Морис Майклджон просиял.

– Ну что ж, наверное, надо уже приступать к делу. Должен вам сказать, Гиллиан, что я считаю чудесной идею возвратить «Гнездо иволги» к жизни. – Он послал Бронте искрометный взгляд. – Весь наш круг был очарован Гиллиан. У нее были замечательные волосы. Они отливали синеватым блеском. Я мог бы рассказать вам множество историй про вашу двоюродную бабку.

– Умоляю вас, Морри, не надо.

Гилли покраснела, но торжественно опустилась на стул, который подал ей Стивен.

После встречи Стивен пригласил обеих дам и Мориса Майклджона в «Бамбуковый двор», чтобы отпраздновать заключение сделки. Старики сидели в машине на заднем сиденье и непрерывно беседовали, словно им нужно было обсудить какие-то дела на случай, если им не доведется встретиться вновь.

А Бронте и Стивен хранили молчание, в котором ощущалось невольное, но мощное влечение.

Неотразимая Кристина встретила гостей и провела к столику, который был быстро и умело накрыт на четверых.

– Какое обслуживание! – Адвокат восхищенно огляделся вокруг. – Я слышал, что тут отличная кухня.

Гилли удивленно посмотрела на него.

– Морри, вы хотите сказать, что вы с Гвен никогда здесь не обедали?

Юрист ласково накрыл руку Гилли своей.

– Вы же знаете, какая Гвенни.

– Я надеялась, что она уже вышла из этого возраста, – отозвалась Гилли.

– Она все еще ревнует к вам, – сказал Морис Майклджон и весело рассмеялся.

Обед прошел в самой дружеской обстановке. Они выбрали легкие и чрезвычайно вкусные блюда. Кристина в новом шикарном платье, на этот раз сиреневом, длиной до щиколоток, отделанном красивой тесьмой по краям, сновала туда-сюда, изысканная как бабочка; ее темные глаза, исполненные тайн, с тоской глядели на ее делового партнера. У Бронте сложилось непоколебимое убеждение, что она влюблена в него. Он должен знать. Перед ее глазами возникло неожиданное видение двух голов на подушке. Одна – черная как смоль, другая словно вырезана из красного дерева с золотыми прожилками. В горле у Бронте образовался такой комок, что несколько секунд она не могла дышать.

Когда два часа спустя гости покидали ресторан, Кристина опять отозвала Стивена для разговора наедине. Гилли и Морри вышли на улицу рука об руку. Возможно, пора танцев для них миновала, но они были очень подвижны. Бронте замерла на мести под предлогом того, что ей захотелось полюбоваться новой коллекцией цветов, украшавших голову райской птицы. Некоторое время Стивен и Кристина оставались погружены в разговор, после чего Кристина подвела Стивена к поджидавшей их Бронте.

Она улыбнулась Бронте.

– Я только что говорила Стивену, что вы должны присоединиться к нам в субботу вечером. У меня дома намечается небольшая вечеринка.

– У нее день рождения.

Стивен улыбнулся. От такой улыбки у любой женщины подогнулись бы колени.

Кристина вытянула вперед красивые золотистые руки.

– Никаких подарков, – сказала она. – Просто общение с добрыми друзьями. Так вы придете, Бронте?

– С удовольствием. Спасибо вам за приглашение.

– Значит, решено!

Кристина положила ладонь на рукав Стивена и по-дружески ласково улыбнулась ему.

Ну конечно! Они же закадычные друзья, подумала Бронте и мысленно выругала себя за излишне острый интерес.

Бурные наслаждения плохо кончаются. Как и Гилли, ее любовные дела до добра не доведут.

Роман? Какой еще роман?Это было мгновение чистейшего шока.

Я не допущу, чтобы это произошло. Этого не будет.

Стивен, не догадываясь о бушующих у нее в душе вихрях, вывел ее из прохладного холла ресторана на солнечный свет.

Лео Марсдон вернулся к своим делам на побережье, но пообещал хозяйкам поместья прислать им наброски, из которых они поймут, какими он видит эти преображенные места, хотя он привык работать непосредственно на месте. Никакая серьезная работа не могла начаться до того, как минует худший период сезона дождей, поэтому время у него будет, и если хозяйки одобрят его идеи, он представит им что-нибудь действительно стоящее. Прекрасные деревья невероятной высоты уже произрастают на территории. Лео же хотелось создать несколько декоративных лагун, увеличивая тем самым объемы водоемов, и запустить в них водоплавающих птиц, в первую очередь черных лебедей. Кроме того, он предложил соорудить вокруг мини-вулкана дорогу, чтобы гости поместья могли совершать пешие и конные прогулки и любоваться местными тропическими красотами. Он предупредил, что на территорию поместья придется завезти множество разных машин – бульдозеров, экскаваторов, механических лопат. Он сказал об этом Гилли, глядя ей прямо в глаза. Но он предвидит ошеломляющие результаты. Более того, он ясно дал понять, что намерен руководить работами сам, а не перепоручать их коллегам.

Гилли была счастлива. Каждое утро она приветствовала Бронте ослепительными улыбками. Небо было голубым, как никогда. Солнце – еще более золотым. И даже жара была сносной.

В субботу вечером, когда Бронте рассматривала свое отражение в зеркале, к ней постучалась Гилли.

– Входи, – отозвалась Бронте. – Я почти готова.

– О, да ты же роскошно выглядишь! – воскликнула Бронте, хлопнула в ладоши и обняла Бронте за тонкую талию.

Бронте видела себя в другом свете. Ее переполняли разнообразные эмоции. Они швыряли ее из стороны в сторону, как волны каяк в бурном море.

– Гилли, ты всегда мне это говоришь. Ты тоже самое сказала мне, когда мне было двенадцать лет, и ты позволила мне пойти в танцевальную школу. Я помню то платье. Это было сари 1   Сари – женская одежда в Южной Азии. Представляет собой кусок ткани, один край которого обертывают вокруг бедер, драпируя ноги, а другой набрасывают на плечо или голову в виде шали.

[Закрыть], которое ты нашла в старом ящике и сделала из него бальное платье. Мальчишки смеялись надо мной и спрашивали, не индуска ли я.

– С такими-то голубыми глазами! Мы тогда как раз обнаружили, как тебе идет красный цвет. На твоем платье нарисованы красные розы и листья. У тебя легкий загар, он хорошо смотрится на белом фоне.

– Так ты полагаешь, оно достаточно хорошо? – спросила Бронте, поворачиваясь, чтобы увидеть себя под другим углом.

– Не будь дурочкой! Конечно же, оно хорошо. А что тебя тревожит, детка?

– Кристина должна выглядеть блестяще.

– Она очень красивая дама, но ей тебя не затмить. – Гилли не спеша осматривала свою внучатую племянницу. – Ты знаешь, что она влюблена в него?

Бронте была не в силах сдержаться и только мрачно кивнула.

Гилли обняла ее за плечи и стиснула.

– Я знаю, ты мечтаешь о нем.

– Нет!

– Если бы только это было так! – Гилли улыбнулась. – Этот человек мог бы сделать тебя счастливой. Если бы ты только перестала ему грубить.

– Грубить? Я не грубая. Может быть, чуточку желчная, но это не грубость.

– Да никакой проблемы тут нет, – продолжала Гилии. – Я думаю, он видит тебя насквозь.

– Я бы предпочла быть непрозрачной. Как ты считаешь, мне лучше распустить волосы или собрать их на макушке.

– Так как есть, очень хорошо. Помнишь, что Морри говорил о моих волосах в молодости? Мужчинам нравятся длинные волосы.

– Какой славный человек Морри, – заметила Бронте.

– Он кого угодно уболтает.

Бронте громко рассмеялась.

– И это ты мне говоришь! Надо думать, миссис Майклджон уже может не беспокоиться на твой счет?

– Никогда! – заявила Гилли с глубоким удовлетворением. – В мое время я пользовалась горячим спросом. Объектом страсти была, можно сказать, но заслужила репутацию трудной. Не допусти, чтобы так случилось и с тобой, моя девочка.

– Гилли, может быть, это в генах, – с легкой грустью сказала Бронте.

– Не говори глупостей. В твоих жилах течет кровь пионеров, строителей нации. Мечтателей и пророков. Авантюристов. Маленькая моя Бронте, за тобой стоит длинный ряд поколений славных, мужественных Макалистеров, – провозгласила Гилли, воздев к потолку руки.

– Может, я последняя в роду?

Гилли ободряюще взглянула на внучатую племянницу.

– Если это так и случится, то будет результатом твоей глупой ошибки. А теперь я слышу, Стивен уже подъезжает. Поезжай и веселись. Это приказ.

– Из тебя самой бы вышел недурной генерал!

Бронте шутливо отсалютовала Гилли и бросила последний взгляд в зеркало. Сердце ее учащенно забилось. Чтобы успокоиться, она напомнила себе, что идет не на свидание; просто Стивен любезно согласился подвезти ее. Она идет не с пустыми руками. Подобная перспектива не прельщала ее, что бы ни говорила Кристина. Она решила, что будет уместным привезти Кристине подарочный набор шампанского, украшенный двумя хрустальными флейтами.

Ловким движением она подхватила красивую вечернюю сумку, выполненную на заказ (раньше эта сумка принадлежала Миранде), и быстро поцеловала Гилли в щеку.

– Я люблю тебя, старая моя вояка, – с нежностью сказала она. – Не дожидайся меня.

– А у меня нет причин для беспокойства, – заверила ее Гилли и проводила до двери, вдохнув тонкий аромат ее духов. – С тобой же будет Стивен.

– Где именно живет Кристина? – спросила Бронте, когда они находились в пути пять минут.

– В Панданус-пойнт.

Он назвал хорошо известную живописную местность на побережье Кораллового моря.

– Так там же живете вы!

Она видела адрес Стивена на договоре о создании совместного предприятия.

– А это вас беспокоит?

Он глянул на нее и подумал о том, что она слишком хороша для разговоров.

– Нет, конечно. – Она отвернулась и стала смотреть на сверкающий пейзаж. Полная луна, огромная, тяжелая и медная, освещала приморский ландшафт. – Я там сто лет не была.

– Вы эти места не узнаете, – отозвался Стивен. – Там произошли серьезные перемены. «Калипсо энтерпрайзиз» приобрели около тридцати акров земли. Сначала они столкнулись с сопротивлением местных чиновников, которые не хотели пускать чужаков, считая, что их появление может вызвать экологические проблемы. Но потом оказалось, что «Калипсо» справились со всеми своими задачами, и волнение улеглось. Существуют регламентации местных властей относительно того, какие здания можно возводить. Никакой дом не должен загораживать вид. Проекты полагается представлять на рассмотрение специального совета, который выносит заключение о том, вписывается ли дом в окружающую среду. Там действительно очень красиво. Похожие дома строят на Гавайских островах. Мы с Кристиной помещаемся на нижних этажах. Между нами пять минут езды.

– Это удобно.

Бронте следовало бы воздержаться от этой реплики, но ей не хватило благоразумия.

– Вот именно. Мы партнеры и можем легко обсудить любой вопрос благодаря тому, что живем рядом. Кристине было нелегко перенести свою утрату, но я считаю, что здесь она стала счастливее. Она занята, и у нее нет времени унывать. Она управляет рестораном, встречается с людьми. И потому сумела приобрести новых друзей.

– Что ж, в своем деле она художник, – искренне признала Бронте. – А можно мне будет взглянуть на вашу скромную обитель?

– Я буду счастлив вам ее показать, если вы хотите, – ровным голосом ответил Стивен.

– Дом может многое рассказать о человеке, – заметила Бронте.

– Как бы мы описали, скажем, поместье «Иволги»?

Бронте не могла не улыбнуться.

– Электрический – правда, чудесное слово? Электрический, эксцентричный, наполненный духами, наполовину скрытый в джунглях дом у подножия миниатюрного вулкана, изобилующий миллионами ароматов, овеваемый тропическими ветрами. Хотите, чтобы я продолжала?

– Лучше не надо. Вы нагоняете на меня сон. Бронте, мы сделаем его раем.

– Это уже рай, – возразила Бронте.

– В каком-то смысле да, но он быстро превращался в затерянный мир, где Гилли жила как в ловушке. Я уверен, даже Адам и Ева куда-нибудь выбирались.

Бронте наклонила голову.

– Я была невежлива.

– Никоим образом! – воскликнул Стивен.

– Ну да, вы уже много сделали для Гилли. Она это ценит. Она считает вас замечательным человеком.

– А вы, как я понимаю, – нет.

– Стивен, я не хочу задевать ваше эго.

– Не могу скрыть своего разочарования, но вы очень мило произнесли «Стивен».

Дом Кристины был так же своеобразен, как и она сама. Он стоял на высокой площадке над морем, поразительно голубым днем, а теперь блестевшим в широких лучах луны.

– Он мне нравится, – сказала Бронте, глядя вверх на этот одноэтажный дом.

– Его проектировал один родственник Кристины. Превосходный молодой архитектор. Он работает в Сингапуре.

– Вот, значит, откуда в нем изящество Азии. А ваш дом соседний?

Бронте указала взглядом на ярко освещенный и очень красивый дом.

– Это дом Николсов. Вы сегодня с ними еще познакомитесь. Я живу ниже. Потом мы сможем взглянуть.

Вероятно, подумала Бронте, переводя дыхание, это было бы не самым разумным шагом.

На вымощенной камнем площадке в примыкающем тупике стояло множество машин и даже на траве в небольшом парке на противоположной стороне улицы стояло множество машин.

Кристина встретила гостей в дверях. На ней было длинное облегающее платье китайского покроя из желтовато-зеленого шелка, и выглядела она пленительно, как и всегда.

Представив Бронте прочим гостям, она предложила руку Стивену. К своему замешательству, Бронте обнаружила, что все сразу узнали в ней звезду телевидения. Этот факт немедленно обратил ее мысли к ее отказу выйти замуж за Натана, сына медиамагната Ричарда Сондерса, хотя никто, разумеется, не был столь бестактен, чтобы упоминать об этом.

Бронте усадили рядом с очень привлекательным мужчиной лет сорока с небольшим, которого очаровала ее красота, едва она переступила порог. Его звали Гай Батлер. Она обратила внимание на красивые серо-зеленые глаза этого человека и на его широкую радушную улыбку. Неизвестно почему он решил, что Бронте будет приятно поговорить о себе, о своей телевизионной карьере, но этого ей хотелось меньше всего. Она, безусловно, предпочла бы появиться инкогнито, но в разговоре выяснилось, что Кристина заранее оповестила гостей о ее приезде.

Когда внимание Гая Батлера сделалось обременительным для Бронте, Стивен поспешил ей на выручку.

– Простите, что вмешиваюсь, – сказал он, причем его лицо не выражало никакого сожаления, – но мне хотелось бы показать Бронте дом. Снаружи дом ей понравился, но он и внутри не хуже.

– Бронте, мы с вами еще наговоримся, – пообещал ей Гай Батлер и окинул ее взглядом, как ей показалось, несколько хищным.

– Я вас от него избавлю, – шепнул ей Стивен, когда они шли по залу. – Он подыскивает себе новую жену. Эта счастливица будет Номером Третьим.

– И это уж точно буду не я, – сухо отозвалась Бронте. – Он, должно быть, вдвое старше меня.

– Это так, но зато он богат, и многие женщины находят его обаятельным. Беда в том, что он не в состоянии быть верным.

– А какой мужчина в состоянии?

– Бронте, как же вы циничны!

Стивен остановил одного из официантов, взял у него с подноса два бокала с шампанским и протянул Бронте один из них.

– За вас! – провозгласил он, поднимая бокал. – Вы выглядите ослепительно!

– Благодарю вас.

Она остановилась и отхлебнула великолепное холодное шампанское. Тем временем по всему ее телу, до самых ступней, разливался жар. Она закипает! Что у него на уме, когда он таким вот манером смотрит на нее? Это не бесхитростный соблазн, как у Гая Батлера, это... Что же это? Что бы это ни было, она обязана с этим совладать.

– У вас в руках бокал, – напомнил ей Стивен.

– Я его не уроню.

– А я и не думал.

Он улыбнулся, тронул за локоть и провел сквозь толпу гостей к выходившей на море террасе. Перед ней открылась полная панорама зала с полированными тиковыми колоннами и резными арками. Мебели здесь было совсем мало. На удивление мало, подумала Бронте, вспомнив тесноту в «Иволгах». Несколько предметов были исполнены в китайском стиле и представлялись музейными экспонатами. Они притягивали глаз, но не отвлекали зрителя от изысканного интерьера. Задняя стена была полностью стеклянной; ее обрамляли такие же деревянные резные арки. Дом небольшой – как-никак, Кристина живет в нем одна, он красив и элегантен, как его хозяйка.

Кристина недолго не нарушала уединения Стивена и Бронте. Когда она подошла, они любовались игрой серебряных лунных лучей на воде.

– Сти-и-вен!– Очаровательные губы, слепящая загадочная улыбка. – Вот ты где! Приехал Фрэнк Корелли и спрашивает тебя. – Кристина понизила голос. – Этого человека важно иметь на своей стороне. Я позабочусь о Бронте, если только она в этом нуждается. Она произвела впечатление на всех без исключения.

Конечно, когда ты дала им знать, что нужно смотреть в оба, подумала Бронте, но вслух, естественно, не произнесла.

– Тогда я пойду, – сказал Стивен. – Подходите к нам вдвоем минут через десять.

– Хорошо, – согласилась Кристина.

Женщины постояли, глядя вслед удаляющемуся Стивену. Его легкий бежевый пиджак был наброшен на плечи. Двигался он уверенно, артистично, как спортсмен, высоко подняв голову.

– Удивительно красивый мужчина, вы согласны? – спросила Кристина и подарила Бронте легкую улыбку. – Он вас интересует?

– Я его почти не знаю.

Бронте очень надеялась, что цвет ее лица не изменился при этом жалящем выпаде.

Кристина посмотрела на нее, и Бронте почудился в ее глазах отблеск – удовлетворения? Нет, конечно.

– Это еще ничего не значит. Вас может мгновенно потянуть к человеку, разве не так?

– Разумеется, вы правы, он исключительно привлекательный мужчина, – осторожно ответила Бронте. – Но, знаете, я ищу только спокойной жизни. Это одна из причин того, что я здесь.

– И надолго вы приехали? – поинтересовалась Кристина, отбрасывая назад черные шелковистые волосы и подставляя обнаженную шею морскому бризу. – Вы, наверное, хотите поскорее вернуться к работе на телевидении? – Она изящным жестом указала на толпу весело болтающих и смеющихся людей. – У вас здесь немало поклонников.

– Боюсь, я не так повела себя с владельцем канала, – ответила Бронте.

– Ах да. – Кристина понимающе посмотрела на нее. – Такой человек с трудом сможет простить, если вообще сможет, публичное унижение. Но ведь вы так молоды, что это многое объясняет.

– Что именно?

Собеседница говорит с ней так, словно она намного, очень намного мудрее ее; впрочем, возможно, так оно и есть. Но Бронте – из рода Макалистеров и не нуждается ни в чьем покровительстве.

– Простите меня, что я об этом подумала. Вы мой гость.

Извиняющимся жестом Кристина приложила руку к груди.

Бронте решила взять быка за рога:

– Кристина, почему вы меня пригласили?

– Что вы хотите этим сказать? – Загадочность Кристины на мгновение исчезла, и в ее блестящих черных глазах сверкнула враждебность. – Я хочу во всем проявлять дружелюбие. Отныне Стивен и мисс Макалистер в деле, которое, по моим представлениям, должно принести успех. Вы – внучатая племянница мисс Макалистер, так что с моей стороны было естественным проявить гостеприимство.

Она говорила удивленным тоном, но интуиция подсказывала Бронте, что это удивление – не более чем игра.

– Прошу прощения, если невольно вас обидела, – сказала она. – Поверьте мне, я не намерена флиртовать со Стивеном Рэндолфом, если вы это хотите знать.

Кристина смотрела на нее так, словно не верила своим ушам.

– Как вы прямо выражаетесь. У вас, австралийцев, всегда так.

– Да, мы не любим ходить вокруг да около, – согласилась Бронте. – Я прекрасно понимаю, что Стивен интересует вас.

Кристина сглотнула слюну и поднесла руку к горлу.

– Не так давно я потеряла мужа.

– Мне очень вас жаль, – чистосердечно сказала Бронте. – Я знаю про вашу утрату, но, может быть, в вашей жизни опять появился свет?

Говорила она очень мягко, хотя знала, что Кристина ей не симпатизирует.

– Такие вещи нельзя планировать. – Кристина казалась чуть взволнованной, как будто упускала нить разговора. – Стивен появился в моей жизни, когда мне приходилось очень трудно. Он очень добр ко мне. Вы на собственном опыте убедились, что очень многим мужчинам не свойственна доброта. Мы – партнеры и сближаемся с каждым днем. Стивену требуется время, чтобы понять, что ему нужно.

А ты тем временем опутываешь его шелковой сетью.

– Но вы-то уже знаете? – спросила Бронте, не смущаясь своей прямотой. В конце концов, это Кристина задала разговору такой тон.

– Наша дружба стала для меня большим счастьем, – продолжала Кристина, глядя на Бронте так, будто гипнотизировала ее. – Может быть, впереди нас ждет нечто большее. Как знать.

Мне нельзя было сюда приезжать, думала Бронте. Я должна ехать домой. Кристина такая маленькая, такая куколка, похожа на птичку. А Стивен такой высокий, что в один прекрасный день ей придется встать на «шпильки». Бронте было прекрасно известно, что она не нравится Кристине, возможно, и не сама по себе, а как источник потенциальной угрозы. Это характерно для женщин.

Это было ошибкой. Когда она в первый раз увидела Стивена и Кристину вместе, она поняла, что Стивен очень значим для Кристины. И не только как деловой партнер. Ей необходимо опереться на него. И не стоит обвинять Кристину, если она стремится к большему. Стивен Рэндолф обладает мощной притягательностью и может взволновать любую женщину. Несомненно, они вместе не один год. А сколько? Десять? Больше? Меньше? Это не имеет значения. У Кристины нет возраста. Фарфоровая кукла с идеально сохранившейся кожей.

Стивен и Бронте распрощались с Кристиной, причем ушли первыми из гостей. Многие из них жили по соседству, а Стивену и Бронте еще предстояла дорога в «Иволги». Гай Батлер проводил их до дверей – почти весь вечер он ходил как будто приклеенный к Бронте и нашептывал, что подарит ей кольцо – как будто она будет рыдать навзрыд, если он этого не сделает.

– Он хочет «дать» нам обед, – ответила Бронте на вопрос Стивена, когда они направлялись к машине.

– Как много жен нужно мужчине? – пробормотал Стивен. – Как долго он может оставаться с одной, прежде чем почувствует, что его тянет к другой? Мне кажется, первый брак налетел на скалы через восемнадцать месяцев.

– Это далеко не рекорд, – фыркнула Бронте. – Я знала жениха, который отказался идти домой со своей невестой.

– Шутите.

Стивен открыл перед ней дверцу.

– Нет. Я была одной из подружек невесты. Во время банкета произошла жуткая ссора. Он заявил, что в последнюю минуту избежал самой несчастной жизни. Она объявила всем, что он голубой.

– А это было так?

– Не имею ни малейшего представления.

В машине Бронте пришлось бороться с нарастающим волнением, которое охватывало ее всякий раз, когда она оказывалась со Стивеном.

– Думаю, нам надо сразу ехать домой, – сказала она.

Стивен недоверчиво засмеялся.

– Вы – как школьница на первом свидании. У меня в мыслях не было никакого совращения. Я действительно хочу показать вам свой дом.

– В другой раз.

– Да в чем дело? Что вас тревожит? Я весь вечер чувствовал, что с вами что-то происходит.

– Если честно, Гай Батлер показался мне потрясающим. Не знаю, готова ли я предложить ему себя в качестве жены номер три. Вы поехали не туда.

– Да остыньте вы, Бронте, – поддразнил ее Стивен. – Когда вы со мной, ничего плохого с вами не случится.

– Вы хотите сказать, что между нами не может быть романа?

Она издала тщательно подготовленный вздох.

– Нет, не хочу. Несмотря на все ваши недостатки, вы из тех девушек, на которых молодой человек может хотеть жениться.

Как ни странно, Бронте вдруг почувствовала, что это верно.

– Романы – это куда проще. Мы можем в будущем пойти своей дорогой, а будущее всегда есть, если учитывать природу мужчины. И я не девственная маленькая девочка. У меня был жених, и я думала, что люблю его.

Стивен почувствовал сильнейшую ненависть к Нату Сондерсу.

– Застегните ремень, – приказал он.

Бронте ожидала услышать не это.

– Что?

– Пристегнитесь. Таковы правила.

Она бросила на него испепеляющий взгляд.

– Сейчас глубокая ночь. Мы едем по пустынной дороге, среди частных владений. Ну хорошо.

Она застегнула привязной ремень с тем, чтобы уже через несколько секунд вновь расстегнуть его, когда машина свернула на подъездную дорогу к дому Стивена. И вдруг увидела, что он улыбается.

– Вам весело?

– Мы провели хороший вечер. И он еще не окончен.

– Я категорически против сцен соблазна, – предупредила она. – Я не хочу угрожать, но я непредсказуема. Я, например, способна отменить свадьбу в последнюю минуту.

– Это еще не преступление, – небрежно отозвался Стивен. – И это была не непредсказуемость, а ум. Входите.

Бронте выбралась из машины, не дожидаясь, чтобы Стивен помог ей, и подняла взгляд на дом.

– Простите, но вы здесь живете один?

Дом Кристины казался кукольным домиком рядом с этим.

– Вы не будете читать мне лекций? Уборщица приходит дважды в неделю. То же самое и садовник. Я хочу иметь большой дом, потому что намерен жениться и иметь много детей.

– Вы серьезно? Я любопытна. И сколько же? Здесь, похоже, можно разместить всю местную школу. Какой же вы загадочный человек! Наверное, строительство вам обошлось в целое состояние.

Бронте мрачно нахмурилась.

Стивен взял ее под руку и зашептал на ухо:

– А вы никогда не слышали о банковских ссудах?

– Я ничуть не сомневаюсь, что меня в банке отфутболили бы.

– А как же вам всегда удается выглядеть на миллион долларов? – поддразнил ее Стивен.

– Благотворительность моей матери плюс тот факт, что мне многое сулила профессиональная карьера, которая теперь растаяла, как прошлогодний снег.

– Вы скучаете по ней?

Вопрос Стивена прозвучал серьезно.

– Как ни странно, нет. Ранние телефонные звонки. Изменения в сценарии в последнюю минуту. Работа на износ.

– Не знаю уж, сколько раз я пересматривал последний эпизод, – признался Стивен. – Наверное, я тогда чуть-чуть в вас влюбился. – Он извлек из глубокого кармана ключ и вставил его в замок. – Добро пожаловать в мою скромную обитель.

– Как вам нравится наводить тень на плетень. – Бронте вошла в дом очень тихо, как будто опасаясь, что Кристина может ее услышать. – Многим мужчинам приходится ждать до пятидесяти лет. Прежде чем они смогут позволить себе выстроить такой дом. Честно говоря, я думаю, что вам пора обустроиться и создавать семью.

– Я вас об этом не спрашивал.

Стивен скептически усмехнулся.

Даже от двойной резной входной двери было видно сверкающее синее море. Должно быть, отсюда хорошо любоваться роскошными тропическими закатами.

– Должно быть, вы будете пользоваться колоссальным спросом, когда женщины всерьез посмотрят на все это, – заметила Бронте, разглядывая обстановку с величайшим интересом. – Мне нравится все это. Это вы.

– Какое признание! – насмешливо протянул Стивен. – Вы могли бы это повторить?

– Шампанское ударило мне в голову. А кроме того, я не люблю повторяться.

Стивен проследовал за Бронте в гостиную. Она была оформлена в белых и бледно-кремовых тонах. Старинные каменные тумбы, приобретенные Стивеном несколько лет назад на распродаже предметов древности в Сиднее, служили боковыми столами. За ними Стивен тщательно ухаживал, уделяя этому немало внимания. Сделанные на заказ диваны и кресла Стивен покрыл тканями ручной работы.

Назад к карточке книги "Страсти в старинном поместье. Книга вторая"

itexts.net

Страсти в старинном поместье. Книга вторая - Маргарет Уэй

  • Просмотров: 2708

    Ядовитый привкус любви (СИ)

    Есения

    Мне предстоит выйти замуж. Ну и что? - спросите вы. Это делает каждая вторая, ничего необычного в…

  • Просмотров: 2517

    Бунтарка. (не)правильная любовь (СИ)

    Екатерина Васина

    Наверное, во всем виноват кот. Или подруга, которая предложила временно пожить в пустующей…

  • Просмотров: 2384

    Я тебе не нянька! (СИ)

    Мира Славная

    Глупо быть влюбленной в собственного босса. Особенно если у него уже есть семья. Я бы так и…

  • Просмотров: 2318

    Отдай свое сердце (СИ)

    Уля Ласка

    Я - Светлана Колосова, няня-психолог, работающая с детьми очень богатых и влиятельных родителей. У…

  • Просмотров: 2150

    Мой любимый босс (СИ)

    Янита Безликая

    Безответно любить восемь лет лучшего друга. Переспать с ним и уехать на два года в другой город.…

  • Просмотров: 2107

    Между Призраком и Зверем

    Марьяна Сурикова

    Одна роковая встреча, и жизнь неприметной библиотекарши бесповоротно изменилась. Теперь ей…

  • Просмотров: 2100

    Измена (СИ)

    Полина Рей

    Влад привык брать всё, что пожелает, не оглядываясь на ту, что рядом с ним. И когда встречает…

  • Просмотров: 1969

    Синеглазка или Не будите спящего медведя! (СИ)

    Анна Кувайкова

    Кому-то судьба дарит подарки, а кому-то одни неприятности.Кто-то становится Принцессой из Золушки,…

  • Просмотров: 1888

    Закон подлости (СИ)

    Карина Небесова

    В первый раз я встретила этого нахала в маршрутке, когда опаздывала на собеседование. Он меня за то…

  • Просмотров: 1621

    У любви пушистый хвост, или В погоне за счастьем! (СИ)

    Ольга Гусейнова

    Если коварные родственники не думают о твоем личном счастье, более того, рьяно ему мешают, значит,…

  • Просмотров: 1617

    Не люблю тебя, но уважаю (СИ)

    Лилия Швайг

    Утонула и очнулась в другом мире? Не беда! Главное, что ты в своём теле и обрела новую семью. Пусть…

  • Просмотров: 1490

    Отдых с последствиями (СИ)

    Ольга Олие

    Казалось бы, что может произойти на курорте? Океан, солнце, пальмы, развлечения. Да только наш…

  • Просмотров: 1432

    Соблазни меня (СИ)

    Рита Мейз

    Девочка, которая только что все потеряла. И тот, кто никогда ни в чем не нуждался.У нее нет ничего,…

  • Просмотров: 1264

    Оболочка (СИ)

    Кристина Леола

    Первая жизнь Киры Чиж оборвалась трагично рано. Вторая — началась там, куда ещё не ступала нога…

  • Просмотров: 1257

    Выкуп инопланетного дикаря (ЛП)

    Калиста Скай

    Быть похищенной инопланетянами никогда не было в моем списке желаний.Но они явно не знали об этом,…

  • Просмотров: 1106

    Алисандра. Игры со Смертью (СИ)

    Надежда Олешкевич

    Если тебе сказали: "Крепись, малышка" - беги. Только вперед, без оглядки, куда-нибудь, не…

  • Просмотров: 1078

    Невеста особого назначения (СИ)

    Елена Соловьева

    Теперь я лучшая ученица закрытой академии, опытный воин. И приключения мои только начинаются. Совет…

  • Просмотров: 941

    Нам нельзя (СИ)

    Катя Вереск

    Я поехала на семейное торжество, не зная, что там будет он — тот, кого я любила десять лет тому…

  • Просмотров: 914

    Безумие Эджа (ЛП)

    Сюзан Смит

    Иногда единственный способ выжить — позволить безумию одержать верх…Эдж мало что помнил о своем…

  • Просмотров: 902

    Соблазни меня нежно

    Дарья Кова

    22 года замечательный возраст. Никаких обязательств, проблем и ... мозгов. Плывешь по течению,…

  • Просмотров: 862

    Принеси-ка мне удачу (СИ)

    Оксана Алексеева

    Рита приносит удачу, а Матвею, владельцу торговой сети, как раз нужна капля везения. И как кстати,…

  • Просмотров: 834

    Ожиданиям вопреки (СИ)

    Джорджиана Золомон

    Когда местный криминальный авторитет, которому ты отказала много лет назад, решает, что сейчас…

  • Просмотров: 774

    Замуж за миллиардера (ЛП)

    Мелани Маршанд

    Мэдди Уэнрайт давно уже плюнула на брак и на мужчин. После многочисленных свиданий с неудачниками,…

  • Просмотров: 724

    ФЗЗ. Книга 2 (СИ)

    Маргарита Блинова

    «Ноэми, хочешь ли ты изменить мир?»Знала бы черная пантера-оборотень заранее, чем дело обернется,…

  • Просмотров: 702

    Кувырком (СИ)

    Анна Баскова

    Университет окончен, с работой в родном городе туго. Что остается делать? Отправляемся покорять…

  • Просмотров: 674

    Мятежный Като (ЛП)

    Элисса Эббот

    Он берет то, что хочет. И он хочет меня. Когда у нас заканчивается топливо в сотнях световых лет от…

  • Просмотров: 672

    Несвобода (СИ)

    Тальяна Орлова

    Жившая в роскоши и изоляции, она ничего не знает о мире. Привыкший получать все, прирожденный…

  • Просмотров: 668

    Девственник (ЛП)

    Дженика Сноу

    Куинн. Я встретил Изабель, когда мне было десять. Я влюбился в нее прежде, чем понял, что это…

  • itexts.net

    Читать книгу Поместье Арнгейм Эдгара Аллана По : онлайн чтение

    Эдгар Аллан По

    ПОМЕСТЬЕ АРНГЕЙМ

    Прекрасной даме был подобен сад,Блаженно распростертой в полусне,Смежив под солнцем утомленный взгляд.Поля небесные синели мне,В цветении лучей сомкнувшись в вышине.Роса, блестя у лилий на главеИ на лазурных листьях и в траве,Была что звездный рой в вечерней синеве. Джайлс Флетчер

    От колыбели до могилы в паруса моего друга Эллисона дул попутный ветер процветания. И я употребляю слово «процветание» не в сугубо земном смысле. Для меня оно тождественно понятию «счастье». Человек, о котором я говорю, казался рожденным для предвозвещения доктрин Тюрго, Прайса, Пристли и Кон-дорсе – для частного воплощения всего, что считалось химерою перфекционистов. По моему мнению, недолгая жизнь Эллисона опровергала догму о существовании в самой природе человека некоего скрытого начала, враждебного блаженству. Внимательное изучение его жизни дало мае понять, что нарушение немногих простых законов гуманности обусловило несчастье человечества, что мы обладаем еще неразвитыми началами, способными принести нам довольство, и что даже теперь, при нынешнем невежестве и безумии всех мыслей относительно великого вопроса о социальных условиях, не лишено вероятности, что отдельное лицо, при неких необычайных и весьма благоприятных условиях, может быть счастливым.

    Мнений, подобных этому, целиком придерживался и мой молодой друг, и поэтому следует принять во внимание, что ничем не омраченная радость, которой отмечена его жизнь, была в значительной мере обусловлена заранее. И в самом деле, очевидно, что, располагай он меньшими способностями к бессознательной философии, которая порою так успешно заменяет жизненный опыт, мистер Эллисон обнаружил бы себя ввергнутым самою своею невероятною жизненною удачею во всеобщий водоворот горя, разверзтый перед всеми, наделенными чем-либо незаурядным. Но я отнюдь не ставлю себе целью сочинение трактата о счастии. Идеи моего друга можно изложить в нескольких словах. Он допускал лишь четыре простые основы или, точнее говоря, четыре условия блаженства. То, что он почитал главным, были (странно сказать!) всего лишь физические упражнения на свежем воздухе. «Здоровье, достигаемое иными средствами, – говорил он, – едва ли достойно зваться здоровьем». Он приводил как пример блаженства охоту на лис и указывал на землекопов как на единственных людей, которые как сословие могут по справедливости почитаться счастливее прочих. Его вторым условием была женская любовь. Третьим, и наиболее трудно осуществимым, было презрение к честолюбивым помыслам. Четвертым была цель, которая требовала постоянного к себе стремления; и он держался того мнения, что степень достижимого счастья пропорциональна духовности и возвышенности этой цели. Замечателен был непрерывный поток даров, которые фортуна в изобилии обрушивала па Эллисона. Красотою и грацией он превосходил всех. Разум его был такого склада, что приобретение познаний являлось для него не трудом, а скорее наитием и необходимостью. Он принадлежал к одной из знатнейших фамилий империи. Его невеста была самая прелестная и самая верная из женщин. Его владения всегда были обширны; но, когда он достиг совершеннолетия, обнаружилось, что судьба сделала его объектом одного из тех необычайных своих капризов, что потрясают общество и почти всегда коренным образом переменяют моральный склад тех, на кого направлены.

    Оказалось, что примерно за сто лет до совершеннолетия мистера Эллисона в одной отдаленной провинции скончался некий мистер Сибрайт Эллисон. Этот джентльмен скопил огромное состояние и, не имея прямых потомков, измыслил прихотливый план: дать своему богатству расти в течение ста лет после своей смерти. Мудро, до мельчайших подробностей распорядившись различными вложениями, он завещал всю сумму ближайшему из своих. родственников но фамилии Эллисон, который будет жить через сто лет. Было предпринято много попыток отменить это необычайное завещание; но то, что они посиди характер ex post facto[1] обрекало их на провал; зато было привлечено внимание ревностного правительства и удалось провести законодательный акт, запрещающий подобные накопления. Этот акт, однако, не помешал юному Эллисону в свой двадцать первый день рождения вступить во владение наследством своего предка Сибрайта, составлявшим четыреста пятьдесят миллионов долларов[2].

    Когда стали известны столь огромные размеры унаследованного богатства, то, разумеется, начала строить всяческие предположения относительно того, как им распорядятся. Величина и безусловное наличие суммы привели в растерянность всех, размышлявших об этом предмете. Про обладателя какого-либо умопостигаемого количества денег можно было вообразить что угодно. Владей он богатствами, только превосходящими богатства любого гражданина, легко было представить себе, что он пустится в безудержный разгул соответственно модам своего времени, или займется политическими интригами, или начнет метить в министры, или купит себе высокий титул, или примется коллекционировать целые музеи virtu[3] или станет щедрым покровителем изящной словесности, наук, искусств, или свяжет свое имя с благотворительными учреждениями, известными широкою сферою деятельности. Но при столь невообразимом богатстве, действительным владельцем которого сделался наследник, чувствовалось, что эти цели, да и все обычные цели представляют слишком ограниченное поле. Обратились к цифрам, и они лишь привели в смущение. Стало ясно, что даже при трех процентах годовых капитал принесет не менее тринадцати миллионов пятисот тысяч годового дохода, что составляло миллион сто двадцать пять тысяч в месяц, или тридцать шесть тысяч девятьсот восемьдесят шесть долларов в день, или тысячу пятьсот сорок один доллар в час, или двадцать шесть долларов в каждую быстролетную минуту. И вследствие этого обычные предположения решительно отбросили. Не знали, что и вообразить. Некоторые даже предположили, будто мистер Эллисон избавится, по крайней мере, от половины своего состояния, ибо такое множество денег уж совершенно ни на что не нужно, и обогатит целую рать родственников разделом избытков. Ближайшим из них он и в самом деле уступил то весьма необычное богатство, которым владел до получения наследства.

    Однако я не был удивлен, узнав, что он давно принял решение по вопросу, послужившему среди его друзей поводом для многих обсуждений. И я не очень-то изумился, обнаружив, что именно он решил. В отношении частной благотворительности он успокоил свою совесть. В возможность отдельного человека хоть как-либо, в прямом значении слова, улучшить общее состояние человечества он (мне жаль в этом признаться) мало верил. В целом, к счастью или пет, он в значительной степени был предоставлен самому себе.

    Он был поэт в самом благородном и широком смысле слова. Кроме того, он постиг истинную природу, высокие цели, высшее величие поэтического чувства. Он бессознательно понял, что самое полное, а быть может, единственно возможное удовлетворение этого чувства заключается в созидании новых форм прекрасного. Некоторые странности, исходящие то ли из его раннего образования, то ли из самой природы его ума, придали всем его этическим представлениям характер так называемого материализма; и, быть может, это и внушило ему убеждение, что наиболее плодотворная, если только не единственная область воистину поэтического деяния заключается в создании новых видов чисто материальной красоты. И случилось так, что он не стал ни музыкантом, ни поэтом – если употреблять последний термин в его повседневном значении. А может быть, он пренебрег такою возможностью просто в соответствии со своим убеждением, что одно из основных условий счастья па земле заключается в презрении к честолюбивым помыслам. И, право, не вероятно ли, что если высокий гений по необходимости честолюбив, то наивысший чуждается того, что зовется честолюбием? И не может ли быть так, что иной, более великий, нежели Мильтон, оставался доволен, пребывая «немым и бесславным»? Я убежден, что мир никогда не видел – и если только цепь случайностей не вынудит ум благороднейшего склада к низменным усилиям, то мир никогда и не увидит – полную меру победоносного свершения в самых богатых возможностями областях искусства, на которую вполне способна природа человеческая.

    Эллисон не стал ни музыкантом, ни поэтом, хотя не жил на свете человек, более глубоко поглощенный музыкой и поэзией. Весьма возможно, что при других обстоятельствах он стал бы живописцем. Скульптура, хотя она и сугубо поэтична по природе своей, слишком ограничена в размахе и результатах, и поэтому не могла когда-либо обратить на себя его пристальное внимание. Я успел упомянуть все отрасли искусства, па которые поэтическое чувство, по общепринятому мнению, распространяется. Но Эллисон утверждал, что наиболее богатая возможностями, наиболее истинная, наиболее естественная и, быть может, наиболее широкая отрасль его пребывает в необъяснимом небрежении. Никто еще не относил декоративное садоводство к видам поэзии; но друг мой полагал, что оно предоставляет истинной Музе великолепнейшие возможности. И вправду, здесь простирается обширнейшее поле для демонстрации фантазии, выражаемой в бесконечном сочетании форм невиданной ранее красоты; и элементы, ее составляющие, неизмеримо превосходят все, что может дать земля. В многообразных и многокрасочных цветах и деревьях он усматривал самые прямые и энергичные усилия Природы, направленные на сотворение материальной красоты. И в направлении или в концентрации этих усилий – точнее, в приспособлении этих усилий к глазам, что должны увидеть их на земле, в применении лучших средств, в трудах ради полнейшего совершенства – и заключалось, как он понял, исполнение не только его судьбы как поэта, но и высокой цели, с коей божество наделило человека поэтическим чувством.

    «В приспособлении этих усилий к глазам, что должны увидеть их на земле». Объясняя это выражение, мистер Эллисон во многом приблизил меня к разгадке того, что всегда казалось мне загадочным: разумею тот факт (его же оспорит разве лишь невежда), что в природе не существуют сочетания элементов пейзажа, равного тем, что способен сотворить гениальный живописец. Не сыщется в действительности райских мест, подобных там, что сияют нам с полотен Клода. В самых пленительных из естественных ландшафтов всегда сыщется избыток или недостаток чего-либо – многие избытки и многие недостатки. Если составные части и могут по отдельности превзойти даже наивысшее мастерство живописца, то в размещении этих частей всегда найдется нечто, моющее быть улучшенным. Коротко говоря, на широких естественных просторах земли нет точки, внимательно смотря с которой взор живописца не найдет погрешностей в том, что называется «композицией» пейзажа. И все же, до чего это непостижимо! В иных областях мы справедливо привыкли считать природу непревзойденной. Мы уклоняемся от состязаний с ее деталями. Кто дерзнет воспроизводить расцветку тюльпана или улучшать пропорции ландыша? Критическая школа, которая считает, что скульптура или портретная живопись должны скорее возвышать, идеализировать натуру, а не подражать ей, пребывает в заблуждении. Все сочетания черт человеческой красоты в живописи или скульптуре лишь приближаются к прекрасному, которое живет и дышит. Этот эстетический принцип верен лишь применительно к пейзажу; и, почувствовав здесь его верность, из-за опрометчивой тяги к обобщениям критики почли, будто он распространяется на все области искусства. Я сказал: почувствовав, ибо это чувство – не аффектация и не химера. И в математике явления – не точнее тех, которые открываются художнику, почувствовавшему природу своего искусства. Он не только предполагает, но положительно знает, что такие-то и такие-то, на первый взгляд произвольные сочетания материи образуют – и лишь они образуют – истинно прекрасное. Его мотивы, однако, еще не дозрели до выражения. Потребен более глубокий анализ, нежели тот, что ведом ныне, дабы вполне их исследовать и выразить. Тем не менее художника в его инстинктивных понятиях поддерживают голоса всех его собратьев. Пусть в «композиции» будет недостаток, пусть в ее простое расположение форм внесут поправку, пусть эту поправку покажут всем художникам на свете, необходимость этой поправки признает каждый. И даже еще более того: для улучшения композиционного изъяна каждый из содружества в отдельности предложил бы одну и ту же поправку.

    Повторяю, что материальная природа подлежит улучшению лишь в упорядочении элементов пейзажа и, следственно, лишь в этой области возможность ее усовершенствования представлялась мне неразрешимою загадкою. Мои мысли о настоящем предмете ограничивались предположением, будто природа вначале тщилась создать поверхность земли в полном согласии с человеческими понятиями о совершенной степени прекрасного, высокого или живописного, но что это начальное стремление не было выполнено ввиду известных геологических нарушений – нарушений форм я цветовых сочетаний, подлинный же смысл искусства состоит в исправлении и сглаживании подобных нарушений. Однако убедительность такого предположения значительно ослаблялась сопряженною о ним необходимостью расценивать эти геологические нарушения как противоестественные и не имеющие никакой цели. Эллисон высказал догадку, что они предвещают смерть. Объяснил он это следующим образом: допустим, что вначале на долю человека предназначалось бессмертие. Тогда первоначальный вид земной поверхности, отвечающий блаженному состоянию человека, не просто существовал, но был сотворен но расчету. Геологические же нарушения предвещали смертность, приуготовленные человеку в дальнейшем.

    «Так вот, – сказал мой друг, – то, что мы считали идеализацией пейзажа, может таковою быть и в действительности, но лишь со смертной, или человеческой, точки зрения. Каждая перемена в естественном облике земли может, по всей вероятности, оказаться изъяном в картине, если вообразить, что картину эту видят целиком – во всем ее объеме – с точки, далекой от поверхности земли, хотя и не за пределами земной атмосферы. Легко понять, что поправка в детали, рассматриваемой на близком расстоянии, может в то же время повредить более общему или цельному впечатлению. Ведь могут быть существа, некогда люди, а теперь людям невидимые, которым издалека наш беспорядок может показаться порядком, наша неживописность – живописною; одним словом, это земные ангелы, и необозримые декоративные сады обоих полушарий бог, быть может, скомпоновал для их, а не для нашего созерцания, для их восприятия красоты, восприятия, утонченного смертью».

    Во время обсуждения друг мой процитировал некоторые отрывки из сочинения о декоративном садоводстве, автор которого, по общему мнению, успешно трактовал свою тему:

    «Собственно есть лишь два стиля декоративного садоводства. Первый стремится напомнить первоначальную красоту местности, приспосабливаясь к окружающей природе; деревья выращивают, приводя их в гармонию с окрестными холмами или долинами; выявляют те приятные сочетания размеров, пропорций и цвета, которые, будучи скрыты от неопытного наблюдателя, повсеместно обнаруживаются перед истинным ценителем природы. Результат этого естественного стиля в садоводстве заключается скорее в отсутствии всяческих недостатков и несоответствий – в преобладании здоровой гармонии и порядка, нежели в создании каких-либо особых чудес или красот. У искусственного стиля столько же разновидностей, сколько существует индивидуальных вкусов, подлежащих удовлетворению. В известном смысле он соотносится с различными стилями архитектуры. Возьмите величественные аллеи и уединенные уголки Версаля, итальянские террасы, разновидности смешанного староанглийского стиля, родственного готике или елизаветинскому зодчеству. Что бы ни говорили против злоупотреблений в искусственном стиле садоводства, привнесение искусства придает саду большую красоту. Это отчасти радует глаз благодаря наличию порядка и плана, отчасти благодаря интеллектуальным причинам. Терраса с обветшалой, обросшей мохом балюстрадой напоминает прекрасные облики проходивших по пей в былые дни. И даже малейший признак искусства свидетельствует о заботе и человеческом участии».

    «Из того, что я ранее заметил, – продолжал Эллисон, – вы поймете, что я отвергаю выраженную здесь идею о возврате к естественной красоте данной местности. Естественная красота никогда не сравнится с созданной. Конечно, все зависит от выбора места. Сказанное здесь о выявлении приятных сочетаний размеров, пропорций и цвета – лишь неясные слова, потребные для сокрытия неточной мысли. Процитированная фраза может значить что угодно или ничего и никуда нас не приводит. Что истинный результат естественного стиля в садоводстве заключается скорее в отсутствии всяческих недостатков и несоответствий, нежели в создании каких-либо особых чудес или красот – положение, пригодное более для низменного стадного восприятия, нежели для пылких мечтаний гения. Негативные достоинства, здесь подразумеваемые, относятся к воззрениям той неуклюжей критической школы, которая в словесности готова почтить апофеозом Аддисона. А ведь правда, что добродетель, состоящая единственно в уклонении от порока, непосредственно воздействует на рассудок и поэтому может быть отнесена к правилам, но добродетель более высокого рода, пылающая в мироздании, постижима только по своим следствиям. Правила применимы лишь к заслугам отречения – к великолепию воздержания. Вне этих правил критическое искусство способно лишь строить предположения. Можно научить построению „Катона“, но тщетны попытки рассказать, как замыслить Парфенон или „Ад“. Однако создание готово; чудо совершилось, и способность воспринимать делается всеобщею. Обнаруживается, что софисты негативной школы, которые по своей неспособности творить насмехались над творчеством, теперь громче всех расточают похвалы творению. То, что в своем зачаточном состоянии возмущало их ограниченный разум, по созревании неизменно исторгает восхищение, рожденное их инстинктивным чувством прекрасного».

    «Наблюдения автора относительно искусственного стиля, – продолжал Эллисон, – вызывают меньше возражений. То, что добавление искусства придает саду большую красоту, справедливо, так же как и упоминание о свидетельстве человеческого участия. Выраженный принцип неоспорим – но и вне его может заключаться нечто. В следовании этому принципу может заключаться цель – цель, недостижимая средствами, как правило, доступными отдельным лицам, но которая, в случае достижения, придала бы декоративному саду очарование, далеко превосходящее то очарование, что возникает от простого сознания человеческого участия. Поэт, обладая денежными ресурсами, был бы способен, сохраняя необходимую идею искусства или культуры, или, как выразился наш автор, участия, придать своим эскизам такую степень красоты и новизны, дабы внушить чувство вмешательства высших сил. Станет ясно, что, добиваясь подобного результата, он сохраняет все достоинства участия или плана, в то же время избавляя свою работу от жесткости или техницизма земного искусства. В самой дикой глуши – в самых нетронутых уголках девственной природы – очевидно искусство творца; но искусство это очевидно лишь для рассудка и ни в каком смысле не обладает явною силою чувства. Предположим теперь, что это сознание плана, созданного Всемогущим, понизится на одну ступень – придет в нечто подобное гармонии или соответствию с сознанием человеческого искусства, образует нечто среднее между тем и другим: вообразим, к примеру, ландшафт, где сочетаются простор и определенность, который одновременно прекрасен, великолепен и странен, и это сочетание показывает, что о нем заботятся, его возделывают, за ним наблюдают существа высшего порядка, но родственные человеку; тогда сознание участия сохраняется, в то время как элемент искусства приобретает характер промежуточной или вторичной природы, природы, которая не бог и не эманация бога, но именно природа, то есть нечто сотворенное ангелами, парящими между человеком и богом».

    И посвятив свое огромное богатство осуществлению подобной грезы – в простых физических упражнениях на свежем воздухе, обусловленных его личным надзором над выполнением его замыслов, в вечной цели, созданной этими замыслами, в возвышенной духовности этой цели, в презрении к честолюбивым помыслам, которое эта цель позволила ему всемерно ощутить, в неиссякаемом источнике, утолявшем без пресыщения главную страсть его души, жажду прекрасного, и, сверх всего, в сочувствии женщины, чары и любовь которой обволокли его существование царственной атмосферою рая, Эллисон думал обрести и обрел избавление от обыденных забот рода человеческого вкупе с большим количеством прямого счастья, нежели представлялось госпоже де Сталь в самых восторженных ее мечтах.

    Я не надеюсь дать читателю хоть какое-то отдаленное представление о тех чудесах, которые моему другу удалось осуществить. Я хочу описать их, но меня обескураживает трудность описания, я останавливаюсь на полпути между подробностями и целым. Быть может, лучшим способом явится сочетание и того и другого в их крайнем выражении.

    Первый шаг мистера Эллисона заключался, разумеется, в выборе места; и едва начал он раздумывать об этом, как внимание его привлекла роскошная природа тихоокеанских островов. Он уж решился было отправиться путешествовать в южные моря, но, поразмыслив в течение ночи, отказался от этой идеи. «Будь я мизантроп, – объяснял он, – подобная местность подошла бы мне. Ее полная уединенность и замкнутость, затруднительность прибытия п отбытия составили бы в этом случае главную прелесть ее, но пока что я еще не Тимон. В одиночестве я ищу покоя, по пе уныния. Да ведь будет и много часов, когда от поэтических натур мне потребуется сочувствие сделанному мною. В этом случае мне надобно искать место невдалеке от многолюдного города, а близость его, вдобавок, послужит мне лучшим подспорьем в выполнении моих замыслов».

    В поисках подходящего места, подобным образом расположенного, Эллисон путешествовал несколько лет, и мне позволено было сопровождать его. Тысячу участков, приводивших меня в восторг, он отвергал без колебания по причинам, в конце концов убеждавшим меня в его правоте. Наконец мы достигли возвышенного плоскогорья, отличающегося удивительно плодородной землею и очень красивого, откуда открывался панорамический вид обширнее того, что открывается с Этны, и, по мнению Эллисона, равно как и моему, превосходящий вид с прославленной горы в отношении всех истинных элементов живописного.

    «Я сознаю, – сказал искатель, вздохнув с глубоким удовлетворением, после того как зачарованно взирал на эту сцену около часа, – я знаю, что здесь на моем месте девять десятых из самых придирчивых ничего бы не пожелали. Панорама воистину великолепна, и я восторгался бы ею, если бы великолепие ее пе было бы чрезмерно. Вкус всех когда-либо знакомых мне архитекторов заставляет их ради „вида“ помещать здания на вершинах холмов. Ошибка очевидна. Величие в любом своем выражении, особенно же в смысле протяженности, удивляет и волнует, а затем утомляет и гнетет. Для недолгого впечатления не может быть ничего лучшего, но для постоянного созерцания – ничего худшего. А для постоянного созерцания самый нежелательный вид грандиозности – это грандиозность протяженности, а худший вид протяженности – это расстояние. Оно враждебно чувству и ощущению замкнутости – чувству и ощущению, которые мы пытаемся удовлетворить, когда удаляемся „на покой в деревню“. Смотря с горной вершины, мы пе можем не почувствовать себя затерянными в пространстве. Павшие духом избегают подобных видов, как чумы».

    Только к концу четвертого года наших поисков мы нашли местность, которою Эллисон остался доволен. Разумеется, излишне говорить, где она расположена. Недавняя смерть моего друга привела к тому, что некоторому разряду посетителей был открыт доступ в его поместье Арнгейм, и оно снискало себе род утаенной славы, хотя и значительно большей по степени, но сходной по характеру со славою, которою так долго отличался Фонтхилл.

    Обычно к Арнгейму приближались по реке. Посетитель покидал город ранним утром. До полудня он следовал между берегов, исполненных спокойной, безмятежной красоты, на которых паслись бесчисленные стада овец – белые пятна среди яркой зелени холмистых лугов. Постепенно создавалось впечатление, будто из края землепашцев мы переходим в более дикий, пастушеский, – и впечатление это понемногу растворялось в чувстве замкнутости – а там и в сознании уединения. По мере того, как приближался вечер, русло сужалось; берега делались все более и более обрывисты, покрыты более густой, буйной и суровой по окраске растительностью. Вода становилась прозрачнее. Поток струился по тысяче излучин, так что вперед было видно не далее чем на фурлонг. Каждое мгновение судно казалось заключенным в заколдованный круг, обнесенный непреодолимыми и непроницаемыми стенами из листвы, накрытый крышею из ультрамаринового атласа и без пола, а киль с завидной ловкостью балансировал на киле призрачной ладьи, которая, перевернувшись по какой-то случайности вверх дном, плыла, постоянно сопутствуя настоящему судну ради того, чтобы держать его на поверхности. Теперь русло проходило по ущелью – пусть термин этот не вполне годится, я употребляю его лишь потому, что в языке нет слова, которое лучше бы обозначило самую примечательную, хотя и не самую характерную черту местности. На ущелье она походила лишь высотою и параллельностью берегов, и ничем другим. Берега (между которыми прозрачная вода по-прежнему спокойно струилась) поднимались до ста, а порою и до ста пятидесяти футов и так наклонялись друг к другу, что в весьма большой мере заслоняли дневной свет; а длинный, перистый мох, в обилии свисавший о кустов, переплетенных над головою, придавал всему погребальное уныние. Поток извивался все чаще и все запутаннее, как бы петляя, так что путешественник давно уж терял всякое понятие о направлении. Кроме того, его охватывало восхитительное чувство странного. Мысль о природе оставалась, но характер ее казался подвергнутым изменениям, жуткая симметрия, волнующее единообразие, колдовская упорядоченность наблюдались во всех ее созданиях. Ни единой сухой ветви, ни увядшего листа, ни случайно скатившегося камешка, ни полоски бурой земли нигде не было видно. Хрустальная влага плескалась о чистый гранит или о незапятнанный мох, и резкость линий восхищала взор, хотя и приводила в растерянность.

    Пройдя до этому лабиринту в течение нескольких часов, пока сумрак сгущался с каждым мигом, судно делало крутой и неожиданный поворот и внезапно, как бы упав с неба, оказывалось в круглом водоеме, весьма обширном по сравнению с шириною ущелья. Он насчитывал около двухсот ярдов в диаметре и всюду, кроме одной точки, расположенной прямо напротив входящего судна, был окружен холмами, в общем одной высоты со стенами ущелья, хотя и совсем другого характера. Их стороны сбегали к воде под углом примерно в сорок пять градусов, и от подошвы до вершины их обволакивали роскошнейшие цветы; вряд ли можно было бы заметить хоть один зеленый лист в этом море благоуханного и переливчатого цвета. Водоем был очень глубок, но из-за необычайно прозрачной воды дно его, видимо, образованное густым скоплением маленьких круглых алебастровых камешков, порою было ясно видно, то есть, когда глаз мог позволить себе не увидеть в опрокинутом небе удвоенное цветение холмов. На них не росло никаких деревьев и даже кустов. Зрителя охватывало впечатление пышности, теплоты, цвета, покоя, гармонии, мягкости, нежности, изящества, сладострастия и чудотворного, чрезвычайно заботливого ухода, внушавшего мечтания о новой породе фей, трудолюбивых, наделенных вкусом, великолепных и изысканных; но, пока взор скользил кверху по многоцветному склону от резкой черты, отмечавшей границу его с водою, до его неясно видной вершины, растворенной в складках свисающих облаков, то, право, трудно было не вообразить панорамический поток рубинов, сапфиров, опалов и золотых ониксов, беззвучно низвергающихся с небес.

    Внезапно вылетев в эту бухту из мрачного ущелья, гость восхищен, но и ошеломлен, увидев шар заходящего солнца, которое, по его предположениям, давно опустилось за горизонт, но оно встает перед ним, образуя единственный предел бесконечной перспективы, видной в еще одной расселине среди холмов.

    Но тут путник покидает судно, на котором следовал дотоле, и опрыскается в легкую пирогу из слоновой кости, снаружи и внутри испещренную ярко-алыми арабесками. Острый нос и острая корма челна высоко вздымаются над водою, так что в целом его форма напоминает неправильный полумесяц. Он покоится на глади водоема, исполненный горделивой грации лебедя. На палубе, устланной горностаевым мехом, лежит единственное весло из атласного дерева, легкое, как перышко; но нигде не видно ни гребца, ни слуги. Гостя уверяют, что судьба о нем позаботится. Большое судно исчезает, и он остается один в челне, по всей видимости, недвижимо стоящем посередине озера. Но, размышляя о том, что ему предпринять далее, он ощущает легкое движение волшебной ладьи. Она медленно поворачивается, пока нос ее не начинает указывать на солнце. Она движется, мягко, но равномерно ускоряя ход, а легкая рябь, ею поднятая, как бы рождает, ударяясь в борт, божественную мелодию – как бы единственно возможное объяснение успокоительной, но грустной музыке, источник которой, растерянно оглядываясь окрест, путник напрасно ищет.

    Ладья идет ровно и приближается к утесистым вратам канала, так что его глубины можно рассмотреть яснее. Справа поднимается высокая цепь холмов, покрытых дикими и густыми лесами. Заметно, однако, что восхитительная чистота на границе берега и воды остается прежней. Нет и следа обычного речного мусора. Пейзаж слева не столь суров, и его искусственность более заметна. Берег здесь поднимается весьма отлого, образуя широкий газон, трава на котором похожа более всего на бархат, а ярким цветом выдерживает сравнение с чистейшим изумрудом. Ширина плато колеблется от десяти до трехсот ярдов; оно доходит до стены в пятьдесят футов, которая тянется, бесконечно извиваясь, но все же в общем следует направлению реки, пока не теряется из виду, удаляясь к западу. Стена эта образована из цельной скалы и создана путем стесывания некогда неровного обрыва на южном берегу реки; но никаким следам рук человеческих не дозволено было остаться. Обработанный камень как бы окрашен столетиями, он густо увешан и покрыт плющом, коралловой жимолостью, шиповником и ломоносом. Тождество верхней и нижней линий стены ясно оттеняется там и сям гигантскими деревьями, растущими поодиночке и маленькими группами как вдоль плато, так и по ту сторону стены, но в непосредственной к ней близости, так что очень часто ветви (особенно ветви черных ореховых деревьев) перегибаются и окунают свисающие конечности в воду. Что дальше – мешает увидеть непроницаемая лиственная завеса.

    iknigi.net

    Читать книгу Поместье серые виселицы »Майклз Барбара »Библиотека книг

       

    Опрос посетителей
    Что Вы делаете на сайте?
       
       

    На нашем сайте собрана большая коллекция книг в электронном формате (txt), большинство книг относиться к художественной литературе. Доступно бесплатное скачивание и чтение книг без регистрации. Если вы видите что жанр у книги не указан, но его можно указать, можете помочь сайту, указав жанр, после сбора достаточного количество голосов жанр книги поменяется.

       

       

    Майклз Барбара. Книга: Поместье серые виселицы. Страница 1
    ПОМЕСТЬЕ "СЕРЫЕ ВИСЕЛИЦЫ"

    Барбара МАЙКЛЗ

    Часть IЛондон

    ГЛАВА 1

    Чернеющий остов здания до сих пор стоит на краю вересковой пустоши. Плющ стелется по выщербленному камню, скрывая уродливые отметины огня, и делает неясными очертания пустых прямоугольников, бывших когда-то окнами и дверьми.В другие времена и в других краях ничто уже не отмечало бы этого места, кроме буйной поросли дикой травы, закрывающей все как покрывалом. Жители деревни растащили бы камни для починки стен и постройки крепких хлевов для скота. В Северном Райдинге редко попадаются камни, обработанные столь тщательно, однако в стенах Грейгаллоуза не тронут ни, один камень. Птицы да дикие животные: лисы, барсуки - находят укрытие в развалинах. Их голоса да свист ветра - вот и все звуки, нарушающие тишину. Деревенские жители обходят это место. Они называют его проклятым, и какое я имею право сказать, что они ошибаются?Я никогда не любила книг, которые начинаются: «Я родился». Но вот, похоже, и я не избегну этого литературного греха. Некоторым извинением мне служит то, что эта фраза все же не первая в книге. Достойно упоминания, что я родилась в 1826 году, через семь лет после рождения Ее Величества и за одиннадцать лет до ее восхождения на английский трон. В год моего рождения едва ли не половина всех земель королевства находилась во владении пятисот лендлордов. Естественно, что право участвовать в выборах принадлежало исключительно землевладельцам. Только через четверть века после 1826 года стал возможен развод без специального разрешения парламента, через шестнадцать лет английский закон освободил маленьких детей от работы в шахтах, и через полвека был принят закон об имуществе замужних женщин.Казалось бы, эти глобальные проблемы не должны иметь отношения к жизни благородной и богатой молодой женщины . Однако странная моя судьба явилась результатом законов и социальных условий этого времени.Я находилась в счастливом неведении обо всех этих зловещих предзнаменованиях, когда лежала с соской в своей колыбели или выражала свой протест младенческими воплями и позже, когда я в первый раз села на пони под любящим, взыскательным присмотром отца. Помню я о нем только то, что это был высокий человек с благородной осанкой, украшенный пышными бакенбардами. Мама тоже вспоминается очень смутно - только сладкий аромат духов и шелест шелковых юбок. Оба погибли в результате несчастного случая, когда мне было семь лет. Как мне рассказывали, меня выбросило из экипажа. Я совсем не помню ни несчастья, ни дней, за ним последовавших. Когда после недель болезни я вернулась к жизни, я нашла знакомый мир совершенно переменившимся. Мой дом, мои комнаты, моя старая толстая няня сменились на холодную тесную комнату, которую я должна была делить еще с тремя девочками, а вместо матери и отца теперь была мисс Плам. Даже мое тело претерпело изменения. Одна нога была повреждена при падении, и, хотя остался только шрам, я не могла ходить, не хромая.Первые недели в школе мисс Плам в Кентербери были для меня кошмаром. С трудом выздоравливающая, тоскующая, лишенная всего, я сопротивлялась всем попыткам утешить меня. И все же позже я полюбила и школу, и ее хозяйку. Для того времени это была хорошая школа; возможно, она давала мало знаний, но это было спокойное, приятное место, что не часто встречалось. Что до мисс Плам...Она и сейчас встает перед моим мысленным взором: цветущая, похожая на колобок коротышка. Ее круглое румяное лицо всегда было влажно от пота, потому что добрая старая леди любила жирную пищу и пылающие камины. Тяжелые пышные одежды делали ее еще толще. Она задыхалась, как старый жирный спаниель; шпионить за девочками она не могла, ибо мы узнавали о ее приближении за несколько ярдов по хриплому дыханию и шуршанию ее невероятных нижних юбок.Она никогда не бывала строга. Как раз наоборот, она была слишком чувствительной и сентиментальной, чтобы хорошо поддерживать дисциплину, и она ужасно меня избаловала. Я была хорошенькой девочкой с каштановыми локонами и карими глазами, необычайно бледной до прозрачности и худой. Мисс Плам одевала меня, как большую японскую куклу, на которую я походила. Денег хватало и на одежду, и на любые деликатесы, какие бы я ни пожелала. Я принимала все это за подарки; лишь спустя несколько лет я поняла, что была любимицей мисс Плам благодаря своему положению богатой наследницы. Я не покидала школу даже на каникулы, ибо была абсолютно одна. Мисс Плам жалела меня за мое сиротство и за физическую слабость и вместо того, чтобы заставлять меня заниматься и работать, баловала меня, согревая у огня и пытаясь пробудить во мне аппетит своей любимой жирной пищей.Естественно, что при таком обращении я вскоре превратилась в избалованную самовлюбленную девчонку. Ненависть ко мне остальных учениц по силе была равна обожанию мисс Плам. Я не замечала их отношения до дня своего десятилетия, когда мне убедительно показала его одна из приглашенных девочек: я по своему обыкновению поддразнивала ее, как вдруг она в раздражении изо всех сил запустила мне в лицо пирожным с джемом.Потеряв дар речи от неожиданности, я начала слизывать джем со своего забрызганного лица, и внезапно выражение лица мисс Плам разбудило во мне доселе дремавшее чувство юмора. Я рассмеялась, и гости последовали моему примеру. С тех пор девочки стали лучше ко мне относиться, особенно после того, как мне удалось уговорить мисс Плам отменить наказание, назначенное Маргарет.В шестнадцать лет я стала самой старшей ученицей во всей школе. Мои подруги покидали школу, чтобы занять свое место в семейном кругу или вступить в брак, который был для них подготовлен.В мае того года впервые появился мистер Бим. Он был поверенным моего отца и одним из моих опекунов (вторым была моя тетя). Мисс Плам часто упоминала его имя, так как именно через него производилась оплата моего обучения и содержания, но прежде он не оказывал мне чести своим вниманием, и наша первая встреча была для меня чем-то устрашающим. Он был высоким пожилым человеком, безупречным, как восковая фигура; каждый седой волосок лежал на месте, каждая складка старомодного костюма выглядела как приклеенная. Он был из тех людей, которых невозможно представить себе детьми. Если у него когда-то и были эмоции, они умерли и были похоронены много лет назад.Немного позже, когда я ближе познакомилась с ним, я поняла, что под его чопорностью скрывалась растерянность передо мной, как у величественного мастифа перед котенком или бабочкой - чем-то маленьким, незначительным и безнадежно легкомысленным. Но он осознавал свой долг: целый час сидел он в запущенной, чересчур жаркой гостиной мисс Плам, экзаменуя меня с профессиональной придирчивостью юриста. Видимо, он остался доволен моими успехами, хотя ничего и не сказал об этом. Несколькими неделями позже пришло письмо от тети, извещающее о ее желании забрать меня из школы, коль скоро мое образование закончено.После девяти лет комфорта и любви я должна была с сожалением покидать школу и расставаться с мисс Плам. Стыдно признаться, но сожалений не было. Шестнадцать лет - эгоистичный возраст, а я уже выросла из своего гнезда. Корзинка, удобная для котенка, становится тесной для взрослой кошки. За год до своего шестнадцатилетия я почувствовала беспокойное томление тела и ума.Все же мои чувства не были однозначны. Моя тетя, которая была моим опекуном и единственной оставшейся в живых родственницей, была мне почти незнакома. За первые годы обучения она дважды навещала меня. Ее визиты вызывали большое волнение в школе, ибо она была особой титулованной. Мои воспоминания об этих визитах не были слишком приятными. Ее визиты были милосердно коротки, потому что леди Расселл, будучи дамой светской и вдовой состоятельного землевладельца, имела дела поважнее, чем присмотр за своей неуклюжей маленькой племянницей. Подкатит в звоне и грохоте ее золоченая карета, лакей с толстыми икрами, затянутыми в белые чулки, соскочит с запяток, чтобы распахнуть дверь и помочь хозяйке выйти. Она была похожа на свою карету - такая же вызолоченная и звенящая. Она заполняла собой всю маленькую гостиную мисс Плам.Тетя казалась мне довольно красивой, со своими яркими золотистыми волосами и бледным лицом. Когда она обнимала меня, я почти задыхалась от запаха ее духов. Даже ее объятие не было таким нежным и мягким, каким должно было быть: под ее кружевными одеждами скрывалась несгибаемая твердость и ее сильные руки причиняли боль. А еще меня обескураживало во время этих визитов то, что она редко смотрела прямо на меня. Она сидела, кивая, улыбаясь, и, почти не скрывая неудовольствия, потягивала домашнее вино мисс Плам, пока та описывала мои успехи в вышивании, музыке и итальянском языке. Все это леди Расселл было откровенно скучно, и, посидев столько, сколько требовали приличия, она поднималась, обнимала меня еще раз своими сильными руками и уносилась так же волшебно, как и появлялась.Итак, когда я сидела в тот летний день в гостиной, поджидая тетю, которая должна была вывести меня в широкий мир, я имела самое смутное представление о будущем. Два человека, которые будут впредь направлять мою жизнь, незнакомцы для меня, и не похоже, чтобы они были обо мне очень высокого мнения. Вряд ли можно ожидать, что мистер Бим, будучи мужчиной и холостяком, будет относиться ко мне с большим расположением. Для него я всего лишь еще одна профессиональная проблема. Но моя бездетная тетя была так же одинока в этом мире, как и я, - можно ли было предполагать, что она не будет обожать свою единственную племянницу, часто навещать ее и проявлять свою любовь? Она не делала этого, и я решила, что у меня есть какой-то ужасный недостаток, из-за которого меня невозможно любить.Неудивительно, что ладони мои были влажны, а сердце билось учащенно. Однако выучка мисс Плам победила - я оставалась подтянутой и собранной, не выказывая ни тени внутренней тревоги. Я утешала себя тем, что, по крайней мере, мой внешний вид безупречен. Мисс Плам купила мне новое дорожное платье и шляпку и расчесала мои волосы так, что они блестели. Если бы только в комнате не было так жарко! Мисс Плам нуждалась в камине даже в августе. Тетя запаздывала. Когда наконец мы услышали звук приближающейся кареты, я приготовилась подняться, чтобы приветствовать тетю, и покачнулась от внезапного головокружения. Я бы упала, не ухватись я украдкой за тяжелую резную спинку кресла.В это время знакомая фигура вплыла в комнату, и я уставилась на нее в изумлении, перестав волноваться. Где сияющая красота, повергавшая в трепет десятилетнюю девочку? Передо мной была старая толстая женщина в морщинах, с рисовой пудрой, скрывающей черты ее обрюзгшего лица. Ее яркие золотые волосы были явно фальшивыми. Ее платье было вырезано слишком глубоко, и широкие плечи, открытые таким образом, были розовыми и пухлыми, как диванная подушка. Она была грузна и невысока - я возвышалась над ней на несколько дюймов.Ее маленькие черные глаза стали жесткими, встретившись с моими, и я осознала, что невежливо ее разглядываю. Я сделала быстрый неловкий реверанс. Когда я поднялась, она смотрела на меня с выражением явно неодобряющим.Затем улыбка разгладила ее морщины, и она устремилась вперед в водопаде своих юбок и перьев.- Дорогая детка! - воскликнула тетя, заключая меня в объятия. - Как ты выросла! Какой красавицей стала!Угол ее корсета уколол меня при объятии. Запах ее духов был тошнотворно сладок, как я и помнила, но он не перекрывал другой запах, более натуральный. Похоже, леди Расселл разделяла мнение мисс Плам о вреде слишком частых омовений.- Ну, - продолжала тетя, повернувшись к мисс Плам, -мы готовы? Надеюсь, ее вещи упакованы?- Да, миледи, конечно, - ответила мисс Плам, вся трепеща; невозможно себе представить, что женщина ее комплекции может трепетать, однако это было так - Как выприказывали, миледи. Но, может, вам освежиться с дороги? Мое смородиновое вино...- Дорогая мисс Плам, - произнесла моя тетя с гримасой, которая должна была означать улыбку. - Я так занята, вы просто не поверите! Мне пришлось отказаться от трех приглашений, чтобы приехать забрать моего маленького друга, и я должна вовремя вернуться, чтобы завтра вечером быть на балу у леди Мальборо, она рассчитывает на меня. Вы должны нас извинить. Люси... твои вещи?..Я только порадовалась суматохе и спешке: они не оставили мне времени на долгое прощание и слезы. Выглянув из окна кареты, я увидела мисс Плам, стоящую на ступеньках школы. Она махала белым платочком, и на ее платье появились темные пятна от слез.Меня пронзила легкая боль, однако желание поплакать пропало из-за присутствия тети. Она отдыхала в глубине кареты, развалясь на сиденье напротив меня. Ее пышные юбки заполняли сиденье полностью. Одна рука в кольцах была прижата к широкой груди, как будто тетя не могла отдышаться; наверное, это так и было, ведь она была туго стянута корсетом. Взглянув на ее лицо, я совсем лишилась присутствия духа. В нем не было ни враждебности, ни теплоты, просто холодная оценка, как у мисс Плам, когда она выбирала материал для платья.Через несколько бесконечных минут тетя неспешно кивнула.- Думаю, из тебя что-нибудь может получиться, - произнесла она. - Твое богатство поможет.- Мое богатство? - тупо повторила я.- Ну, детка, приди в себя. Ты должна помнить, что ты богатая наследница. С чего бы иначе той толстой старухе заискивать перед тобой?-Я знала, что денег достаточно, - сказала я, обидевшись за мисс Плам.-Достаточно! - Язвительный и отрывистый смех тети напоминал собачий лай. - Конечно, десять тысяч в год достаточно, чтобы удовлетворить любой вкус.Я задохнулась:- Десять тысяч! Это же огромные деньги.- Верно, - сказала тетя и щелкнула зубами так, словно десять тысяч были костью, которую она хотела ухватить. - Достаточно, чтобы обеспечить тебе успех. С этой суммой ты сможешь купить себе хорошенького муженька на сегодняшней распродаже.- Купить!..

    Все книги писателя Майклз Барбара. Скачать книгу можно по ссылке

    Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

       

       

    Поиск по сайту
       
       

       

    Теги жанров Альтернативная история, Биографии и Мемуары, Боевая Фантастика, Боевики, Военная проза, Детектив, Детская Проза, Детская Фантастика, Детские Остросюжетные, Детское: Прочее, Другое, Иронический Детектив, Историческая Проза, Исторические Любовные Романы, Исторические Приключения, История, Классическая Проза, Классический Детектив, Короткие Любовные Романы, Космическая Фантастика, Криминальный Детектив, Любовные романы, Научная Фантастика, Остросюжетные Любовные Романы, Полицейский Детектив, Приключения: Прочее, Проза, Публицистика, Русская Классика, Сказки, Советская Классика, Современная Проза, Современные Любовные Романы, Социальная фантастика, Триллеры, Ужасы и Мистика, Фэнтези, Юмористическая Проза, Юмористическая фантастика, не указано

    Показать все теги

    www.libtxt.ru