Мария СвешниковаПоповичи. Дети священников о себе. Поповичи книга


Мария СвешниковаПоповичи. Дети священников о себе

Вступление

Из комы я вышла на Пасху. Я это знаю точно – в палату реанимации заглянула Инна: подругу пускали, поскольку она работала в той же больнице. Улыбаясь, она взяла меня за руку и, поглаживая сухими пальцами, принялась тихонько ворковать: «Машунька, Пасха сегодня. Христово Воскресение. Люди несут в церковь яички и куличи, освящают их, христосуются. Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!» – просипела я почти отчетливо, страшно удивляясь издаваемому мной шипению. Не подозревая, что я откуда-то вернулась. Не зная еще, что скоро перестану говорить совсем.

Я вышла из комы, чего не сделали очень многие. Да и на меня врачи по сей день странно посматривают. Изучая историю болезни, удивленно прищелкивают языком – не должна бы. По очевидным приметам, параметрам и признакам не должна. Но раз уж осмелилась, доживу до ста лет… Но писать о том, что случилось тогда, пока не буду, не пришло время. Зато могу рассказать историю одной поповны. Меня. Это далось непросто. Поскольку я не хотела, чтобы кто-то составил мнение о поповичах на основании лишь моей биографии, я вплела в свой рассказ истории нескольких моих знакомых и друзей. Почему именно этих людей? Все просто. Они тоже дети священников. Тоже поповичи. Какой интерес говорить только о себе? Пусть нас будет много.

Часть первая, в которой я знакомлю с собой и некоторыми другими поповичами

После Ломоносовского проспекта наша семья поселилась в 1-м Басманном переулке на втором с половиной этаже, поскольку квартиры в нашем доме были устроены в каждом пролете. Всегда полутемный, грязновато-бурый коридор вился между дверьми в комнаты, ненадолго замирал возле черного телефона с тяжеленной трубкой, висевшего высоко на стене, проносился на скорости мимо распластавшегося налево рукава кухни и заканчивался тупиком. В обе стороны от тупика тоже были двери. Налево жила одинокая, вечно недовольная всем дама, резкого голоса которой я страшно боялась. Та, что направо, вела к нам. Соседских семей по тем временам было не так много (всего пять), но и сама квартира невелика, поэтому нам достались комната да небольшой закуток перед ней. В похожем пространстве, судя по эссе «Полторы комнаты», жила семья Иосифа Бродского в Ленинграде. Впрочем, после того, как мама приладила к закутку недостающую стену из тяжелой, выношенной портьеры, он превратился в папин кабинет, полный самых замечательных вещей на свете.

Главной достопримечательностью кабинета для меня был огромный письменный стол со множеством потайных ящичков и стоящей на нем чернильницей и настоящими перьями для письма да книжный шкаф, полный дореволюционных собраний сочинений Жуковского, Пушкина, Достоевского. Хранились там и лучшие издания советской печати. Читать меня научили в три года. Довольно быстро я расправилась с детской литературой, так что мне позволяли брать любые книги из папиной библиотеки. Сказки Карло Гоцци слегка пугали темным миром и его противостоянием свету, Одоевский завораживал умением фантазировать. Одолев Пушкина, Достоевского (вместе с дневниками его жены), добралась и до стихов Ломоносова, раз уж он оказался в шкафу, но они почему-то не впечатлили…

В «большой» и единственной комнате была устроена гостиная (поскольку тогда люди часто ходили в гости), спальня и детская всех четверых детей. Впрочем, до моих пяти лет «всех» нас было трое: папа, мама и я. Папа – выпускник ВГИКа, киновед и режиссер неигрового кино, мама – преподаватель русского и литературы и редактор и я. Кстати, недавно меня спросили: «Ты когда-нибудь хотела, чтобы твой отец был не священником?» Когда я появилась на свет, отец им и не был. Конечно, иногда я думаю, как сложилась бы моя жизнь, останься отец кинорежиссером, а я была бы еще теснее связана с кино. Но, по большому счету, я бы не променяла на другую биографию то, что со мной произошло и происходит благодаря его священству.

Книжная вселенная в сочетании с мирком, устроенным для меня родителями, была невыразимо прекрасна. Но все же не настолько, чтобы я не замечала сложностей, которые в полной мере присутствовали в жизни коммунальной квартиры. Например, очереди в ванную, чтобы умыться утром, и обязательный набор коммуналки – запойный пьяница, стукач, скандалистка. Или дежурства по уборке квартиры. Они распределялись в зависимости от размеров семьи. Так, семья из двух человек мыла коридор, туалет, кухню две недели подряд. Трое членов семьи обязывались убираться три недели. Три недели поначалу были и у нас. Спустя несколько лет маме приходилось вычищать отхожие места шесть недель подряд.

Потом, когда я стала совсем взрослой, долгие годы мне казалось, что тяжелее коммунального быта ничего не может быть. Сама мысль оказаться разным семьям, ничем не связанным, более того, очень различным по менталитету, образованию, интересам, на долгие годы заключенным на одной территории казалась невыносимой. Так было до тех пор, пока я не познакомилась с поповичем Сергеем Шмеманом. Его семье когда-то пришлось поселиться в семинарии:

Мне исполнилось шесть, когда мы переехали в Америку – отца как профессора пригласили в Свято-Владимирскую академию. Тогда это было совсем маленькое учебное заведение: тридцать студентов расположились в нескольких квартирах одного здания в Нью-Йорке. Один этаж занимали библиотека и часовня: между двумя комнатами пробили стену. Там было открыто только во время учебного года. Мы жили наверху и на молитву спускались в часовню. У нас квартировались трое студентов, а спальных комнат было две.

Это все было очень тесно, дружно и бедно настолько, что студенты сами питались, где и как сумеют.

А в 1962 году, мне как раз исполнилось 12 лет, отец нашел в пригороде место гораздо лучше. Там была отдельная, совсем новая церковь, красивые здания для студенческих общежитий. И у нас появился свой дом. Но тут я уехал в школу (хотя и приезжал на каникулы и в праздники). Дом был примерно в километре от семинарии, и отец всегда ходил пешком, он любил пешие прогулки. Его знали все соседи, поскольку он ходил по улицам в рясе. У меня там появилось много друзей, со многими мы продолжаем дружить по сей день. И со священниками, которых мы выпустили, я до сих пор на связи, а мои сестры вышли замуж за священников. Мы жили будто одна семья. Сейчас мое поколение уходит на пенсию. Оба моих зятя на пенсии. Они продолжают служить, но уже не являясь настоятелями: отец Фома Хопко теперь служит только в монастыре1   Скончался 18 марта 2015 г.

[Закрыть],отец Иоанн Ткачук закончил свою деятельность в Монреале. В определенном смысле большая часть нашей жизни – Свято-Владимирская семинария.

Однако не хотелось бы долго живописать невыносимые трудности бытия, а потому предлагаю оказаться вместе со мной в середине шестидесятых, когда родилась я – первая внучка на оба рода, а значит, пока единственная дочь. Папина ветвь включала бабушку Марусю и дедушку Васю, живущих в подмосковном Дмитрове. Это потом, гораздо позже, моя сестра Таня высчитает, выведает, что род наш теряется (или, наоборот, обретается) еще в петровских временах. Бабуля была честным, бескорыстным и бесконечно преданным делу учителем математики. Не везло оказаться в ее поле зрения лентяю или ученику, не любящему математику: Мария Семеновна мгновенно пускала в ход всю силу своего убеждения, оставляла на дополнительные занятия, вечерами ходила по домам заниматься с отстающими. Это не было жертвой – так бабушка понимала долг учителя. Свою любовь к точным наукам она безуспешно пыталась передать и мне в самом малолетстве, приучая складывать яблоки или вычитать груши в саду, но моя бесталанность в столь любимой ею математике проявилась тогда же, когда я с легкостью научилась читать. Дело с передачей знаний шло настолько трудно, что даже бабушка Маруся поняла: ее первой внучке никогда не стать математиком. И сдалась, лишь изредка пытаясь укоризненно придумывать задачки.

О дедушке Васе помню лишь, что он был очень красивым. И добрым. Кроме того, в моей памяти сохранилось, что у него был редкий талант обнаруживать вещи в самых невообразимых местах. Дело, признаюсь, ограничивалось только одной вещью, вернее, жидкостью, обладающей большим градусом: ее он унюхивал, вычисляя местонахождение сквозь все преграды и расстояния. Но однажды нюх его подвел. Мне исполнилось лет пять-шесть, когда в Дмитрове затеяли торжество. По периметру комнаты поставили столы. Селедка укуталась шубой, оливье медленно, но необратимо скукоживался в тепле. Между тарелками вздымались бутылки с напитками. Любыми, кроме детских. Бабуля, заметив недочет, отправила дедушку в подпол – достать бутыль грушевого сока (его я любила больше других), который она заготавливала летом, если грушевое дерево переставало капризничать и давало урожай. Бледного, чуть мутного сока налили в граненый стакан. Я сделала большой глоток… Кто начал кричать первым, уже не вспомнить. Точно не я, потому что я пыталась продышаться, порядочно глотнув самогона. Мама требовала срочно уехать, папа невозмутимо уверял, что протрезвею я быстро. Бабушка, спрятавшая самогон рядом с соком, обвиняла дедушку в том, что он его не нашел и не выпил.

Если серьезно, то, что дедушка выпивал, никак не укладывалось в рамки нашей семьи. Как и то, что он работал на заводе. И неслучайно. На самом деле дедушка был летчиком. Папа вспоминал о нем: «Отец учился в педагогическом институте в Москве, там они и познакомились с мамой. Последний перед войной год он преподавал летное дело в городке Ораниенбауме в Ленинградской области, и оттуда его взяли на фронт. Довольно быстро он попал в плен, потому что его контузило во время боя. И потом переводили из города в город, из лагеря в лагерь. Отовсюду он пытался совершить побег и всюду неудачно, но, слава Богу, остался жив. А мама моя ждала. Она как-то рассказала, что, когда мы жили в Алтайском крае, куда нас эвакуировали, ей приснился сон: по небу летит множество красивых икон. Для нее словосочетание „красивые иконы“ было не имеющим никакого смысла – красивым может быть пейзаж. Но оттуда ей сказали: „Он жив“. Иконам она значения не придала, а информации, которую они передали, поверила. И дождалась. Мы вернулись назад в Петергоф, в Петродворец, и мать привезла отца из последнего лагеря в Латвии в 1945 году, в 1946-м родилась сестра Вера. Отца забрали, когда я учился в пятом классе. И какое-то время мы не знали куда. Прожили так несколько месяцев. Хорошо, что сохранились точные сведения, что он не был предателем, поэтому его не высылали никуда, но с военной службой было, конечно, покончено – он считался человеком опасным. В конце концов отец стал главным механиком на заводе и умер довольно молодым, ему было немногим за шестьдесят».

 

Дедушка Вася был на фронте, бабушке приходилось очень непросто. И не только в бытовом плане. Хотя тогда для папы самой вкусной едой были оладьи из картофельных очисток, а самое любимое блюдо и сегодня – макароны или гречка с сахаром. Была у бабули особая, личная драма: она хранила письма мужа, но никому никогда не показывала. А ведь в то время подружки ходили друг к другу читать вести с фронта. Не показывала потому, что стеснялась: каждое письмо дедушка, подшучивая над женой, подписывал «Любящей Марусе от любимого Васи». Память об этой эпистолярной несуразице она переживала до конца жизни.

Мамина мама, бабушка Таня, была педиатром. Она приехала в Москву из Ржева, где ее отец был известным протодиаконом. Бабушка рассказывала, как его расстреляли немцы за то, что он отказался петь им гимны. Гораздо позже я поняла, что она боялась сказать правду: вероятнее всего, он был убит большевиками. Преступление было тем же – прадед отказывался петь песни, но… прославляющие советскую власть. Я высчитала это довольно просто: к 14 октября 1941 года, когда немецкие войска заняли Ржев, бабушка уже окончила в Москве медицинский институт. Значит, из родного Ржева она уехала не позднее чем в середине 1930-х, когда и намека не было на военные действия. Так что расстрелять ее отца могли только по приказу местной власти.

Диплом педиатра баба Таня получила 21 июня, и, конечно, ее должны были бы отправить на фронт. Но незадолго до окончания института она вышла замуж и к лету была в положении, поэтому ее направили сопровождать эшелоны с детьми, эвакуируемыми из Москвы на Урал. На стоянках они с двумя медсестрами (столько взрослых полагалось на состав, забитый детьми) по очереди добегали до полустанков, где им выдавали по ведру каши и кипятка. И обратно. Ехала она так не один месяц, поэтому у моей мамы, появившейся на свет 11 декабря, местом рождения значится «ПГТ Чишмы в Башкирии». Там эшелон остановился на время бомбежки, после чего прямо на станции удостоверились, что ребенок жив, и поезд отправился дальше. Эта история из жизни моей бабушки спустя полвека получила неожиданное продолжение. Недавно мне предложили сделать интервью с Робертом Турманом (отцом актрисы Умы Турман). За организацию его отвечала переводчик Наташа Иноземцева, с которой меня свела поповна Соня Кишковская. Пока мы вели переговоры, настало 9-е Мая. Вспоминая наших родных, мы неожиданно выяснили, что не только учились в одной школе, Наташина мама тоже родилась в 1941 году на Урале: ее бабушку, бывшую на сносях, одним из первых составов отправили из оккупированной Москвы. Мне хочется думать, что Наташина бабушка оказалась в поезде, который сопровождала моя бабуля.

Надо сказать несколько слов и о дедушке, которого я никогда не видела. Бабушка о нем не говорила. Но однажды, пересматривая немногочисленные фотографии, хранящиеся у нее, я наткнулась на черный конверт. В нем была всего одна карточка: бабушка – совсем молодая, какие-то незнакомые люди возле гроба. «Это твой дедушка. – Она быстро убрала фотографию обратно. – Он умер, когда Наташа была совсем маленькой». Когда бабушка умерла, никто из пятерых ее братьев и сестер (всего их было девять, но трое умерли еще в детстве, потому она и стала педиатром) не приехал на похороны. Среди бабушкиных вещей мама нашла книжку, свидетельствующую, что в 1945 году ее отец, Леонид Васильевич Преображенский, был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Тогда мы поехали в Люберцы к бабушкиной сестре тете Лере: мама хотела узнать, почему никто не пришел проститься с сестрой. Оказалось, что дедушка был высокопоставленным лицом и даже получил награду как отличник снабжения народного хозяйства нефтепродуктами при Совнаркоме СССР. Однажды его вызвали с докладом к Сталину. На следующий день он умер от внутреннего кровотечения: во время «встречи» ему отбили все органы. Семья сразу же прекратила общение с бабушкой. И в тот раз тетя Лера, рассказав маме о ее отце, отправила нас домой со словами, чтобы мы к ней больше никогда не приходили.

Судьба моих дедов и прадедов немногим отличалась от судеб родни других детей священников. Бабушке и дедушке Сони Кишковской, дочери отца Леонида, пришлось бежать из послереволюционной России не ради самих себя – чтобы спасти детей:

В Библии постоянно говорится про родословные. Когда я была маленькой и слышала, как в храме читали Священное Писание с родословной Авраама и Христа, меня эти имена и связь между прошлым и будущим всегда завораживали.

К счастью, я могу подробно рассказать про нашу семью. Мамин дедушка, князь Щербатов, был государственным деятелем. Он увез своих детей из России во время революции и Гражданской войны. Моя бабушка, которую я не застала, – урожденная Мария Николаевна Щербатова, в Париже вышла замуж за Федора Яковлевича Куломзина, сына Ольги Федоровны Мейендорф, и молодожены переехали в Канаду в 30-х годах. Там, в Квебеке, родилась моя мама, Александра Федоровна Куломзина, которую до сих пор в семье зовут Мими.

Папина семья после революции тоже была вынуждена бежать и оказалась в Польше. Папин дедушка, Иван Антонович Кишковский, был учителем. Его сын, папин папа, Александр Иванович родился в Украине под Уманью. Когда семья переходила советско-польскую границу, Иван Антонович дал себе слово, что, если они выживут, он станет священником. Мои родители совершенно случайно узнали у одной русской эмигрантки в Сан-Франциско, что в разные моменты в родовом имении ее семьи на польской стороне границы приютили и мамину семью, и папину, когда они бежали от большевиков. Иван Антонович сдержал слово – он стал отцом Иоанном и служил в Польше.

Мой папа, Леонид Кишковский, родился в Варшаве во время войны, в 1943 году, в самое страшное время. Папиным родителям, чтобы спастись, пришлось бежать из Варшавы, и бабушка была вынуждена оставить своих родителей, которые погибли, но никто не знает, кто их убил – нацисты или Красная армия. Когда папе исполнилось восемь лет, бабушка и дедушка оказались в Америке. Семью Кишковских поселили в Лос-Анджелесе рядом с собором, где настоятелем был отец Дмитрий Гизетти, двоюродный брат патриарха Алексия II. Папа прислуживал в храме и, как я понимаю, благодаря отцу Дмитрию стал священником. Отец Дмитрий, который стал папиным духовником, познакомил его с отцом Александром Шмеманом, и под их влиянием папа поступил в Свято-Владимирскую семинарию в Нью-Йорке, где он встретился с мамой на молодежном съезде. Венчались они в Канаде под Монреалем, их венчали отец Иоанн Мейендорф2   Протопресвитер Иоанн Мейендорф (1926–1992) – священнослужитель Православной Церкви в Америке, богослов, патролог, византинист и церковный историк.

[Закрыть] и отец Александр Шмеман.

От нового, коммунистического строя пострадали не только бабушки и дедушки. Отец Анны Ильиничны Шмаиной-Великановой, священник Илья Шмаин, отбывал срок по доносу своего знакомого.

Мои папа и мама происходили из очень непохожих социальных кругов. И ни тот ни другой никак не были связаны с Церковью. Мама из семьи уникальной. Я имею в виду, что мои дед и бабка по матери были сознательными борцами с советской властью и людьми с невероятно широким кругозором. Когда мои родители познакомились, маме было четырнадцать лет. Она уже хорошо знала Новый Завет, потому что Библия у деда всегда стояла на столе. Для него само собой разумелось, что культурный человек – это тот, кто знает Библию, кто соотносит свою жизнь с Нагорной проповедью. При этом порога храма он никогда не переступал, считая, что это место для православных христиан, а он неправославный, и нечего ему ходить и глазеть. Он был христианин по внутреннему чувству, но не принадлежал к какой-то конфессии. В таком же духе им была воспитана мама. И к крещению он был абсолютно терпим, в то время как от папиных родителей крещение нужно было скрывать. Они никак не могли согласиться с тем, что это не означает предательства своего народа – слишком крепко это было впечатано побоями и истязаниями во время еврейских погромов, в которых участвовали те, кто называли себя православными. Поэтому путь к Церкви у папы и у мамы был совершенно самостоятельным и разным.

Мама крестилась в ранней юности, сразу после ареста папы и его друзей. Она обратилась ко Христу, ходила в храм Ильи Обыденного, иногда и в другие московские храмы, но не сближалась ни с какими церковными кругами и ни с кем про свое крещение не говорила. Тихо молилась в храме и дома и читала Евангелие. Тем временем в лагере папа встретился с разными людьми. Общался с непоминающими3   После ареста в 1925 г. Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Петра (Полянского) заместителем Патриаршего Местоблюстителя стал митрополит Сергий (Страгородский). В 1927 г. он подписал Декларацию о лояльности Церкви советской власти. Многие священнослужители и миряне не приняли церковную политику митрополита Сергия и не стали поминать его имя на богослужении после имени митрополита Петра. Часть «непоминающих» некоторое время продолжала служить в храмах, другие ушли в подполье. Очень многие погибли в 1930-е гг. Когда патриархом в 1945 г. был избран митрополит Алексий (Симанский), большинство из оставшихся «непоминающих» воссоединилось со священноначалием Русской Православной Церкви.

[Закрыть], которые его гоняли, а он за ними все равно ходил. Видимо, это были иосифляне4   Иосифлянство возникло в конце 1927 г. как протест против смещения с Ленинградской кафедры митрополита Иосифа (Петровых). Его сторонники отказывались признавать заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) законным управляющим Русской Православной Церкви. К середине 1940-х гг. иосифлянское движение как обособленное и организованное направление в русском Православии прекратило существование. Часть из немногих выживших в лагерях иосифлянских деятелей вместе со своей паствой примирилась с Московской Патриархией.

[Закрыть], потому что они были очень откровенными антисемитами, и папу это страшно мучило. Мама присылала ему в лагерь стихи Пастернака из «Доктора Живаго», и во многом эти стихи сыграли главную роль в его воцерковлении, в обращении не только ко Христу, а именно к Православию, к Церкви, которое из него никогда уже не выветрилось. А когда они с мамой встретились (2 октября 1954 года он вышел из лагеря), очень скоро они поженились, и уже в октябре 1955 года я родилась.

Так, с двух сторон папу побуждали к действию, но еще несколько лет он не решался креститься, главным образом из-за родителей. Нельзя сказать, чтобы он очень сильно уважал их мнение, но он любил и жалел их. Дед мой стой стороны, Ханан Моисеевич Шмаин, кинорежиссер, пошел добровольцем в московское ополчение в первые дни войны, почти сразу был ранен, попал в плен к румынам и четыре года провел в плену у нацистов. Чудом спасся. Семья бабки, Лии Львовны Бродзинской, бежала из Польши в СССР. В общем, им было невозможно принять крещение сына, и папа боялся нанести им такую рану, которая вынудит расстаться навсегда. Однако в какой-то момент его сомнения кончились, и в Великий Четверг 1963 года он крестился официально (тогда он не знал, что можно иначе) в храме Иоанна Воина на Якиманке при невероятном стечении народа. О том, что такое Великий Четверг, он узнал позже, но уже не считал это просто совпадением. И дальше он стал очень быстро воцерковляться. Поэтому дочерью священника я стала в 1980 году.

 

Об отце Александре Шмемане известно довольно много. Поэтому я попросила его сына Сергея рассказать немного о маме, матушке Ульяне:

Мама выпустила книжку, где она описала свою жизнь, называется очень просто «Моя жизнь с отцом Александром».

Мама родом из имения Сергиевское. Ее дедушка был священником, и все в их семье Осоргиных были очень церковными, жили настоящей духовной жизнью. Кстати, первым приходом моего отца стал их семейный храм. Так что для нее церковная жизнь абсолютно естественна. Она с детства пела на клиросе, знала все службы. И когда мы построили часовню в Канаде, она была там и чтецом, и регентом. Она поддержала отца в идее переехать в Америку. Это было сложное решение – уехать с маленькими детьми, бросить привычную эмигрантскую французскую жизнь, окунуться в авантюру Православия5   По всей видимости, С. Шмеман имеет в виду разнообразие юрисдикций и неопределенность канонического статуса Православной Церкви в Америке до 1970 г., когда, во многом стараниями прот. Александра Шмемана, она получила статус автокефальной Поместной Православной Церкви, предоставленный ей Русской Православной Церковью. Однако эта автокефалия до сих пор не признается многими поместными Православными Церквями.

[Закрыть] в Америке. И она сумела войти в этот новый мир, они оба влюбились в Америку, поверили в нее как в страну, которая дает огромные возможности.

У нее, в общем, была своя жизнь, была самостоятельная профессиональная жизнь, потому что как ректор семинарии отец получал незначительное жалованье. Так что она всегда преподавала французский и русский языки и даже на какое-то время стала директором школы в Нью-Йорке, ежедневно ездила туда на машине. Девочки, с которыми она занималась, очень ее любили, по сей день ко мне иногда обращаются: «Вы сын мадам Шмеман?» Жили они трудно, но отец всегда считался с мамой, они все обсуждали… Мама до сих пор много занимается его жизнью, работает с архивами, хотя формально передала их мне, ведь ей немало лет.

А в роду отца Владимира Правдолюбова, сына протоиерея Сергия Правдолюбова, были даже новомученики и исповедники:

Бывало, что я своей по-юношески рациональной мыслью пытался критически проанализировать евангельский текст, а когда слышал читаемые отцом за богослужением исполненные Божественной силы слова Господа Иисуса Христа, то все эти попытки рационализировать слово Божие расшибались в пух и прах: Бог говорил со мной голосом моего отца, голосом, который я слышал с младенчества, с детства. Так что к тому времени, когда я стал осознанно, с работой сердца и ума понимать слово Божие (в первую очередь Страстные Евангельские чтения), была спасена моя вера. И я понял: не могут быть фальшивыми, наигранными или слепо-фанатичными подвиги мучеников, подвиги отцов и дедов, шедших на смерть за это Слово – так идут умирать за Истину. А пока открывал для себя Евангелие, молитвенно обращался ко всем отцам нашим, мученикам, исповедникам Правдолюбовым. Мой прадед, священно-исповедник протоиерей Сергий, закончил Киевскую духовную академию, был великолепным проповедником и знатоком архиерейской службы. В двадцать шесть лет был назначен настоятелем Троицкого собора слободы Кукарки (город Советск Кировской области) и благочинным первого округа Яранского уезда Вятской епархии, был законоучителем девятиклассной женской гимназии, двух мужских средних училищ и председателем педагогического совета гимназии.

Дед, отец Анатолий, обладал удивительным свойством: он никогда не нервничал, не переживал – что будет. Наверное, сказались Соловки, куда он попал в 20 лет вместе с отцом и дядей. Хотя сам он вспоминал: «Я с детства такой был. Никогда никого не боялся и не волновался. Архиерейская служба. Мне говорят: „Иди и говори проповедь“. Я выхожу и говорю проповедь. Вообще без волнения». Это дано ему было вместе с особым проповедническим даром слова.

Бабушку я застал только одну – по линии матери. Дедушку, бабушку по папиной линии – священнической – и не могу помнить. Хотя бабушка Ольга, папина мама, когда мы родились, была еще жива. Все, что я знаю о них, – только по фотографиям и рассказам родственников да сохранившимся аудиопленкам воспоминаний дедушки. И я отчетливо помню впечатления от дедушкиного кабинета. Мы в него входили, как в храм: аналой, иконы, книги и запах – тонкий аромат старинного ладана, простого и исключительно церковного. Вообще церковный запах – им был наполнен дом. Он до сих пор для меня самый родной. Так пахли старинные дедушкины облачения, точно так же пахло от отца, приходившего со служб. Всю жизнь, с раннего детства, этот запах ассоциируется с богослужением, с храмом, со служением Богу и людям, которому посвящали себя даже до смерти прадеды и деды и преемственно посвятил отец.

Замечательный род и у матушки Таисии Бартовой-Грозовской:

Мой сын точно может гордиться: его отец, священник Андрей Грозовский, – ключарь Николо-Богоявленского Морского собора в Петербурге. Оба дедушки – священники: отец Геннадий Бартов (настоятель Свято-Троицкого собора лейб-гвардии Измайловского полка) и отец Виктор Грозовский (клирик Князь-Владимирского собора), он скончался 30 декабря 2007 года. И еще прадедушка сына, отец Борис Бартов, которого тоже уже нет с нами. Он был удивительным священником, старейшим клириком Пермской епархии, почетным гражданином города Кунгура. Он умер 6 февраля 2013 года, и на его отпевание пришел почти весь город. Я говорю об этом не потому, что он мой дедушка, а потому, что его очень любили и любят люди. Он прожил духовно богатую жизнь, и мне посчастливилось быть с моим дедушкой в день 60-летия его священнической хиротонии. Его знал покойный Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, знали многие батюшки из Санкт-Петербурга. У дедушки была непростая, но удивительная жизнь.

Были такие времена, когда, уходя на службу, он по-настоящему прощался с семьей, не зная, вернется ли. Слава Богу, ему удалось избежать ареста. Более 40 лет он был настоятелем Всехсвятского храма в Кунгуре, а в 1998 году взялся за восстановление Спасо-Преображенского храма, в котором служил до последних дней своей жизни. Когда дедушка умер, мы все приехали из Петербурга, чтобы проститься с ним. Более светлых похорон я не видела никогда в жизни. Он написал завещание, чтобы на его похоронах не было ни одного цветка, чтобы люди не говорили хвалебных речей в его адрес. Предсмертная записка заканчивалась словами: «Иду на суд Божий». Дедушка – эталон не только современного батюшки, он тот идеал священства, к которому надо стремиться.

И конечно, та атмосфера духовности, что царила в семье, не могла не отразиться на его детях. У отца Бориса трое сыновей и одна дочка: Геннадий, Михаил, Василий и Елена. Мой папа – отец Геннадий – самый старший. После армии он поступил в известный в СССР медицинский институт в Перми. Отучившись всего два курса, папа понял, что это не его. Он сказал: «Папа, я уезжаю в Ленинград. Хочу поступать в Духовную семинарию». Дедушка начал его отговаривать, потому что понимал, как тяжела жизнь священнослужителя. Что означало в то время сознательное решение встать на священнический путь? На что себя человек обрекал? Стать изгоем, оказаться вне социума. По-моему, сегодня мало кто может осознать, насколько вто время в нашей стране было непросто.

И все же папа получил благословение. Поступил и блестяще окончил Ленинградскую духовную академию со степенью кандидата богословия. И с тех пор вся его жизнь связана с этим городом. Мне кажется, он достиг очень многого. Прежде всего, стал хорошим священнослужителем. Это слова тех людей, которые его знают, которые являются его прихожанами. Его уважает духовенство. Более 10 лет он занимал пост секретаря епархии при митрополите Санкт-Петербургском и Ладожском Владимире и восстанавливал огромный Свято-Троицкий собор. Это колоссальный храм, чуть меньше Исаакиевского собора, открылся он только в 90-е годы XX века.

Восстановление началось практически с нуля. И продолжается по сей день.

По понятным причинам своего появления на свет я не помню, но и этот пробел был восполнен пару лет назад, когда мы подружились в Facebook с отцом Владимиром Зелинским. Оказалось, что в те времена он был в приятельских отношениях с моими родителями и именно отец Владимир узнал обо мне первым: счастливый отец позвонил ему из телефона-автомата возле роддома, чтобы рассказать о рождении дочери Маши. «А теперь я пойду выпью за нее», – заключил папа. Выходит, мне были рады и родители, и их друзья. Мои же самые первые воспоминания связаны не с жизнью в Басманном, а с Дмитровом: мне было полтора года, когда папина сестра Вера взяла меня с собой на первомайскую демонстрацию, где я потерялась, а завидев тетю, бросилась к ней со счастливым рыданием: «Мама, мама!» Помню, как мы поехали с мамой в деревню летом, где жили гуси, которых, мне казалось, я не боялась, поэтому сначала, грозно помахивая веточкой, гнала их от дома, а через несколько мгновений, забыв и о собственной важности, и о веточке, убегала от разъяренного кусающегося гусака. Как я любила прыгать на кровати и однажды не заметила, что папа поставил на нее чайник с кипятком. Обваренные ноги покрылись страшными волдырями, и меня срочно отвезли в Филатовскую больницу, где их срезал доктор в очках, окруженный группой темнокожих студентов – совершенного чуда по тем временам. Чего я совсем не помню – как научилась читать. Пришлось поверить родителям на слово, что произошло это, когда мне исполнилось три года. С тех пор почти пятьдесят лет читаю безостановочно.

А самым ярким детским воспоминанием Сергея Шаргунова (сына протоиерея Александра) оказался поджог, устроенный им дома:

Как ты знаешь, вокруг батюшки всегда образуются разные тетушки. И одна папина помощница на меня жестко наехала. У него в «Литературной газете» вышла статья про Елизавету Федоровну6   Великая княгиня Елизавета Федоровна Романова (1864–1918) – преподобномученица, основательница Марфо-Мариинской обители в Москве.

[Закрыть]. Первая папина публикация в газете, а я ее не прочитал. Она негодовала: «Ах, так ты еще не прочитал статью своего отца?» А мне было тогда семь с половиной лет. Я как-то обиделся. Вошел в комнату и поджег вату, которая была на подоконнике. А там еще лежали журналы «Наука и жизнь», и все вспыхнуло большим костром. Загорелись занавески. Это была, я думаю, такая нервическая реакция. На самом деле дети священников, как правило, нервные люди. Связано это не только с их родителями, а с особой атмосферой. Мне рассказывала хорошая знакомая, как священник взял гитару своего сына и сломал через колено. Потом открыл книжку современного писателя и, обнаружив на какой-то странице непечатное слово, порвал ее в клочья. Тебе это все понятно и знакомо, да? И как это отражается на психике?

Единственной дочерью, внучкой и племянницей я была недолго, лишь до пяти лет. Как-то раз мама исчезла, а потом вернулась с друзьями, родней. Раздевшись, положила на кровать сверток, и все склонились над ним, не обращая на меня внимания. Обрадовавшись – мамы не было несколько дней – и чтобы привлечь внимание, я полезла на кровать (предварительно удостоверившись, что на ней нет чайника с кипятком), начала прыгать, и тут кто-то велел слезть с кровати, потому что я мешаю и могу разбудить сестру. Кто такая эта сестра, я не знала, но довольно быстро поняла, что значит быть старшей. И удовольствие оказалось минимальным. Однажды мама ушла в магазин, а оставшаяся под моим присмотром новорожденная Даша молниеносно решила продемонстрировать мне, что ее кишечник работает отлично. Так, в пять лет мне довелось пройти ускоренный курс молодой мамаши под руководством нашей соседки тети Капы, обучившей меня мыть и пеленать грудничка. С закрытыми глазами справлюсь: марлевый подгузник косынкой, сатиновая пеленка, байковая в цветочек…

fictionbook.ru

Поповичи - Православный журнал "Фома"

М.: Никея, 2017. — 304 с.,

Книга Марии Свешниковой, журналистки и дочери протоиерея Владислава Свешникова, получилась лирическая, задушевная и в то же время беспощадно откровенная. В ней звучат голоса Сергея Шмемана, Сергея Шаргунова, Ксении Асмус, диакона Владимира Правдолюбова и детей других известных священников. Не каждый решится приоткрыть дверь в свою жизнь и пустить в свой дом чужих людей, а герои этой книги — решились. Впрочем, дома их родителей всегда оставались действительно «открытыми домами». Здесь всегда сохранялись традиции старой культуры и духовности.

Семейные истории складываются в многоцветную мозаику, картину жизни второй половины ХХ века, на которую пришлись детство и юность рассказчиков. И это действительно живая история России, отразившаяся в судьбах интеллигенции, выбравшей путь священства.

В этой книге воспоминания разные: уютные, юмористические, горькие. Каково было сознательно прийти к вере и мужественно хранить ее в годы атеизма? Каково было ощущать свою «инаковость» в комсомольско-пионерском окружении? Каково это — «делить» любимого папу с прихожанами, которые круглосуточно осаждают батюшку? Об этих и многих других проблемах семьи священника рассказано с предельной исповедальностью.

Книга захватывает с первых строк, ведь в ней, помимо частного быта, есть и истории скрещения судеб, упоминаются знаковые для русской культуры и Русской Церкви имена: Иоанн Мейендорф, Александр Шмеман, Леонид Кишковский, Иоанн Крестьянкин, Таврион Батозский, Николай Фудель, Николай Емельянов…

В рассказах «поповичей» о своих семьях — любовь, уважение и благодарность родителям. Образ отца, светлый, бескорыстный, трепетный — вот что делает эту книгу интересной для всех, кто начинает свой путь ко Христу.Наверное, каждый из рассказчиков может подписаться под словами Владимира Правдолюбова, сына протоиерея Сергия Правдолюбова: «Бывало, что я своей по-юношески рациональной мыслью пытался критически проанализировать евангельский текст, а когда слышал читаемые отцом за богослужением исполненные Божественной силы слова Господа Иисуса Христа, то все эти попытки рационализировать слово Божие расшибались в пух и прах: Бог говорил со мной голосом моего отца, голосом, который я слышал с младенчества, с детства».

foma.ru

«Не такие» поповичи

Рецензия Татьяны Морозовой на книгу Марии Свешниковой «Поповичи. Дети священников о себе. Без елея». М, Никея, 2017

Мария Свешникова — журналист, редактор, обозреватель Дирекции интернет-сайтов ВГТРК, дочь протоиерея Владислава Свешникова.

А я вот думаю: а если бы моя Маша написала книжку — про ее детство, про меня, бабушек-дедушек, моих друзей, какими она нас видела, что понимала из разговоров, что думала про все это, как росла, чего ждала от жизни. И я не знаю, хотела бы я прочитать ее. Локти кусать? Что теперь-то объяснять задним числом, что я имела в виду, когда сказала то-то, а сделала то-то, чего-то и вообще не помню, а тогда у меня трудный момент был, и я ничего такого не имела в виду, — а ребеночек вот до сих пор, оказывается, это проживает и в голове держит.

Это я к тому, что «Поповичи» — книжка трудная — для родителей и для взрослых детей, независимо от принадлежности к сословию. Хотя вроде бы все уже сформировалось, автор — взрослый человек. Биография практически готова, ну, в той части, которая описана, но внутри-то все сосуществует: детство, виолончель, некстати отшитый одноклассник, долгая ночная дорога с папой в Чурилово и чудесная машина, взявшаяся неизвестно откуда, юношеские заносы и одиночество как фон — все одновременно, и ничего не зажило.

И тем не менее, книжку Марии Свешниковой о поповичах никак не назовешь только фактом ее биографии, хотя, конечно, факт, с чем мы ее и поздравляем. Но на самом деле, ее рассказ о жизни семьи, как и истории из жизни детей других священников, — живая часть того времени, которое когда-то воспринималось как духовное возрождение, а сейчас стало прошлым. Отцы героев этой книги создавали волну, поднявшую церковную жизнь. И многие из нас помнят и лекции в ЦДКЖ, и молебны в полуразрушенных храмах, и бесконечные разговоры со священниками, и вопросы, которые требовали ответов прямо вот сейчас. И мы требовали, слушали, бегали за ними «босоногой стайкой»… И кто из нас думал, что у всех этих замечательных священников есть семьи, дети, а денег нет вообще, что живут они часто за тридевять земель от храма. И вот Маша Свешникова рассказала, как они жили все это время. И другие поповичи — от Америки до Израиля — рассказали тоже. А до этой книжки что мы знали о жизни семей священников? «Поповна о Балде лишь и печалится»?

В основе книги — автобиографическая канва: старшая дочь известного московского священника о. Владислава Свешникова рассказывает про свою родословную, про жизнь семьи до рукоположения папы, во время и после, про детство, квартиры, сначала коммунальные, потом отдельные, про соседей, про книжки, про то, как менялась жизнь, когда путь к Богу главы семьи стал путем и для всей семьи. И в приятии такого пути — не согласия на него, а именно приятия — заключено очень много. И это многое проявляется в книге, как и в жизни героев, постепенно, не быстро и не явно.

Поначалу у меня возникало много вопросов к автору. Мне казалось, она чего-то недоговаривает, ведет меня своими тропами, огибая известные ей опасные места, а мне хотелось ответов прямо вот сейчас — и на то, что мне интересно. Но с Машей это не проходит ни в книжке, ни в жизни. Вот она пишет: елку наряжали 6 января. Телевизора не было. Хорошо. А у всех-то по-другому. И мне вот интересно,а хотелось ли елку на Новый год, и вообще, был ли он, Новый год? Нет, нам расскажут ровно столько, сколько автор сочтет нужным. Хотя видно, что эта вся вписанность в шаблоны волновала ее меньше всего уже тогда. Может, там, в раннем детстве, истоки яркого нон-конформизма этого поколения поповичей, перенятого от отцов, но проявлявшегося по-другому. И теперь уже очередь родителей принимать выбор детей, как когда-то дети приняли выбор отцов как данность.

Рассказ о себе Мария Свешникова перемежает разговорами с детьми других священников, своими друзьями детства, их сюжетами. Детские впечатления дополняются взглядом из сегодняшнего дня, и тогда мы слышим голоса людей, близких семье Свешниковых в те годы, тоже искавших путь к Богу. И все это многоголосие и многосудебье необходимо автору не только для объективности картины, но и потому, что это и есть та самая среда, о которой говорил поэт: «Я говорю про всю среду, С которой я имел в виду Сойти со сцены и сойду». Ну «сойти со сцены» — это мы еще посмотрим, но «среда» — та, и она многое объясняет в судьбах героев: их свободу, прежде всего, бесстрашие в выборе судьбы, безукоризненный вкус (и эстетический в том числе), независимость суждений, открытость миру и осознание своих границ в нем, ну и проч., и проч., и проч.

Видно, как в детстве Маша любила этих людей, как привязана к ним сейчас — и потому что они были рядом в те годы, когда все начиналось, и потому что чувствует сейчас их частью своей жизни. И они точно так же относятся к ней — иначе разве решились бы они на разговоры такой невозможной откровенности. Драматизм их жизней тот же, что и у всех: несчастная любовь, обманутое доверие, одиночество, безденежье, далее — везде. Но при этом они — поповичи. И любой их поступок, любой поворот судьбы — ложится в канву жизни их отцов. Каждый из Машиных собеседников говорил, что вот эта фраза: «Ведь у тебя же отец — священник» — попортила каждому из них много крови. В детстве они вынуждены были скрывать, что их отцы служат в церкви, потому что был государственный атеизм. Потом, когда пришло время государственной веры, — они опять оказались на юру, теперь уже как дети известных священников. Они всю жизнь вынуждены были биться об эти рамки: с одной стороны, каждый из них хотел прожить свою жизнь, а с другой, — хорошо понимали, что каждый их шаг соотносится с тем, кто их отцы. «Как же у такого хорошего батюшки такой сын!».

Рассказать о своей жизни столь откровенно, как собеседники Свешниковой, как она сама рассказала, можно, только если смысл не в самом рассказе, а в чем-то большем — в выходе за пределы своего сюжета. В том, что можно не отчаиваться и всегда вернуться, что тебя примут, и не просто простят, а даже не напомнят, не то что попрекнут. И все это — во всех смыслах: они смогли вернуться домой, и вообще — вернуться. И это чувство, которое окружало, спасало, возвращало детей после пиковых жизненных ситуаций, родилось в этих семьях. Это — главное, что дали им родители. Не выученные наизусть молитвенные правила и каноны, не православная фразеология и традиционный внешний облик: платок, юбка в пол, коса — а вот эта возможность простить и быть прощенным. Это преодоление стало осью судьбы детей, возвращающихся в большом смысле домой не побитыми и раздавленными, а осознавшими и поумневшими, пере-жившими свою бурность и юношескую «самостоятельность». В возможности вернуться и есть основание веры, которая, не переставая быть узкими вратами, постепенно становится «расширяющейся тропой», потому что «светильник светил». И это основание Дома. И ничего важнее этого для родителей быть не может – как бы внешне ни сложились судьбы детей!

Маша умеет разговорить любого собеседника. Кажется, что они шепчутся – — голова к голове с Ксенией Асмус и Соней Кишковской. С Сергеем Шаргуновым, близким Маше — по яркости, перпендикулярности происходящему, как близки в этом же их отцы: о. Владислав и о. Александр Шаргунов, — разговор получился очень содержательным, длинным, про разное. Кажется, им не хочется его заканчивать, потому что всегда есть, о чем дальше. Ей удалось раскрыть Сергея совсем с другой стороны, чему я очень рада: никакого привычного самоуверенного тона, никакого самолюбования, всего того, что проскальзывает в нем в многочисленных интервью и текстах. Ему видимо хотелось поговорить о тех сторонах жизни, которые были закрыты не только для внешней публики, но — часто — для них самих. Ну а им-то, поповичам, надо об этом поговорить! Нужно нащупать узлы, увязанные с детства, осознать их и понять, как жить дальше с этим грузом или даром. И при этом — в диалоге никакого многозначительного психоанализа: эти ребята достаточно умны и закрыты, чтобы с головой бросаться в детские и подростковые омуты, — они говорят, чтобы не ранить друг друга, чтобы — даже косвенно — не задеть родителей, чтобы убедиться в том, что по-прежнему близки и понимают друг друга в главном. Это разговор умных людей, понимающих и особость своей судьбы, и всегдашнее «неполное соответствие» ей, и умение это принять.

В разговорах со старшими друзьями к доверительности прибавляется особенная деликатность — так Маша разговаривает с Лилией Ратнер, художницей и другом семьи, Сергеем Шмеманом, сыном о. Александра Шмемана, Анной Шмаиной, дочерью о. Ильи Шмаина.

Книга обладает двойной оптикой: то высвечивается частная жизнь автора, то из точных деталей, которые ярки у нее в памяти, рисуется картина той жизни, которая окружала и ее героев, и всех нас. Но какие это детали! Папу увезли в больницу с истощением. Одной фразой — без всяких подробностей. Вот директор школы кричит на маму, что раз у нее муж священник, то значит, антисоветчик, и она не возьмет их детей в спецшколу! Вот детки, узнав, что Петя — сын священника, на Пасху пытаются его распять, а сестра Даша бьется с ними и спасает брата! А хлеб зимой в деревне Чурилово — с ботвой и отрубями (не сегодняшними! а практически как в войну), потому что не хватало муки. И при всем при этом (и многом другом) Маша часто повторяет, что никогда не обращает внимания на бытовые трудности, что во всем старается видеть хорошее. А в книге этих деталей и «мелочей» — россыпью на каждой странице!

В ней есть по отношению ко всем этим внешним сторонам какое-то «великолепное презрение», по словам Ахматовой, которую она, как и многие из нас, читала в машинописном виде. Но в отличие от многих же, для кого такое чтение дало поводк осознанию своей исключительности, для Маши оно стало буквальным руководством к действию. Как и опыт знакомых родителей с лагерным прошлым, детей эмигрантов первой волны, вернувшихся после войны и столкнувшихся с такой действительностью, что чуриловский хлеб с отрубями — это просто цветочки! И близость этих людей, их «скорбный дух», их неутраченная вера — «даже до смерти» чувствуются в характере автора. Это то, что не достается каждую минуту из запасников души и не демонстрируется, но всегда есть внутри, — центр тяжести, который держит в самых трудных ситуациях. Как и то, конечно, что называется духом семьи, который в свешниковском случае и есть сила веры. Обо всем этом — из особенной деликатности — сказано автором не много, но тем сильнее впечатление!

Внешней жесткости жизни, кажется, противостоять было легче, чем внутреннему одиночеству. Папа занят приходом, мама — младшими детьми и папой. Такие люди, как Маша, внутренние и отдельные, в любой среде будут «девочкой чужой», но в семье священника, кажется, эта боль чувствуется больнее и длится дольше. И вот автор камуфлируется, чтобы не так больно было,то в бытовые детали, то в иронию, (часто — само-), вот «снобом и циником» может себя назвать. Оттачивает язык, иногда не церемонится в оценках, прищуривает глаз, чтобы ничего не упустить, тусуется с рок-музыкантами и актерами, копит детали, чтобы потом сложить из всего этого картину своей жизни, которая выходит яркой и цельной.

И тем невозможнее выглядят рубцы, буквально выжженные на судьбе. Маша рассказывает, как за несколько недель умерла от рака бабушка, а мама, которая в это время ждала ребенка, родила его семимесячным. Мальчик Игнатий, которого маме удалось покрестить самой в советской-то больнице, умер через несколько дней от двустороннего воспаления легких, потому что, когда его перевозили в другую больницу, не дали одеяло («Вы все воруете!»).

«Поминального стола не было, на него не хватало сил, так что я готовила что-то на скорую руку, иногда присаживаясь на маленькую табуреточку у холодильника. Вдруг ко мне повернулся дядя Толя Найман: «Детка, ты как? Все спрашивают твою маму, и это понятно, но как ты это выдерживаешь?» Я начала что-то мямлить от недоумения — до того никто не обращал на меня внимания. Никому в голову не пришло спросить, как восемнадцатилетняя девочка прожила все это время».

И кажется, что это «никому и в голову не пришло спросить» — стало рефреном ее жизни. И тогда она решила рассказать сама. Хотя это далеко не то же самое.

Маша просто рассказывает о своей жизни, высвечивая те или иные сюжеты, главных героев своей жизни: это и сын (Мишаня, как она его называет), и сестра Таня, и брат Петя, и конечно, мама с папой. С ними тоже есть интервью. Не просто разговор — а именно интервью, вдумчивые, деликатные, но с прямыми вопросами (особенно в разговоре с мамой). Так пишут, когда понимают, что родители (в Машином случае, конечно, папа больше, но ведь сколько держалось на маме!) — принадлежат не только тебе, не только друзьям и прихожанам, но и истории (представляю лицо и интонацию о. Владислава в ответ на этот пассаж). В разговоре с родителями — проступит суть этой семьи: внутренний поиск, движение к Богу как главное содержание жизни — и умение соединить эту метафизику с бытом, каждым днем. А уж если выбирать, чем пренебречь, то, конечно, этим вот бытом, а никак не главным. И постоянная работа родителей, «и день, и ночь», как основа жизни. Маша и все другие поповичи постоянно говорят о том, что всегда видели своих пап — только работающими: служащими, читающими, пишущими. И так до сих пор! Ну, а про мам и говорить нечего!

Автор и себя сделает героем интервью. И все вопросы, которые копились у читателя на протяжении книги, найдут ответы в этом разговоре. Журналист и подруга Олеся Проглядова будет задавать трудные вопросы, на которые и в обычном разговоре трудно ответить, а уж для публикации! Но Маша в своих ответах будет так же честна и откровенна, как и с ней были ее собеседники.

Мария Свешникова, Манюшес, как автор называет себя в своем блоге (и про это имя тоже есть история, связанная с ее папой, правда, в книге ее нет), считает главным жизненным подарком свободу. «Кстати, мои братья и сестры такие же. Свободные. Особенные. «Не такие». Может, потому что перед нами не ставилось задачи достичь чужих целей, повторить чью-то судьбу, даже судьбу очень любимых и очень почитаемых родителей».

В широком смысле слова ее «братья и сестры» — это читатели этой книги. «Не такие» — и среди людей вообще, и среди сегодняшних церковных людей, и новых, сегодняшних, поповичей, которые пришли в церковь уже совсем в других условиях. И отличаются эти сегодняшние поповичи от героев этой книги иногда столь же разительно, как их отцы — от отцов героев этой книги. А внешне благоприятные эти условия сегодняшней церковной жизни, которые и не снились нашим героям лет 40 назад, оказывается, накладывают «бремена неудобоносимые» и на родителей, и на детей, и на всех вообще. Следующая глава церковной жизни, которая пишется в большинстве своем уже другими священниками, с другими детьми, — тоже другая, но не последняя же! Вот Сергей Шаргунов говорит, что бывает особенная близость между внуками и дедами. Посмотрим!

В Машиной книжке много вопросов. Есть и ответы, конечно, но вопросов все равно больше. Потому что это не обычный разговор и не просто интервью — это разговор «со своими», с теми, кто «ищет правильный ответ и не находит нужного вопроса». И разговор этот тоже касается всех — той или иной темой, чувством, сомнением, одиночеством, желанием поговорить с отцом. Без елея, без пафоса, без желания предъявить жизненный успех как мерило правильного пути. Без какой-либо законченности вообще. Потому что в разговоре с отцом не может быть точки.

На фото: Мария Свешникова и о. Владислав Свешников. Источник: Foma.ru

smartpowerjournal.ru

Как сыновья священнослужителей изменили интеллигенцию и всю Россию? Американский историк Лори Манчестер о работе над книгой «Поповичи в миру»

Всякий живущий в России слышал про Ивана Павлова, Николая Чернышевского, Василия Ключевского, Евгения Преображенского, Михаила Сперанского и Евгения Замятина. Связывает этих шестерых лишь одно: все они были поповичами. До революции поповичи составляли около одного процента российского населения, а их отдельные представители включались во всевозможные профессии и политические течения. По большей части их коллективное становление началось в 1860-е годы, когда было частично упразднено духовное сословие.

Александр Суслов

Илья Репин, «Отказ от исповеди перед казнью» (1879–1885)

Илья Репин, «Отказ от исповеди перед казнью» (1879–1885)

Несмотря на вклад поповичей в количественное и качественное обогащение интеллигенции, я стала первым исследователем со времен революции 1917 года, взявшимся изучать их в качестве отдельной группы. В историографии, как советской, так и западной, было принято объединять поповичей с другими интеллигентами, не принадлежавшими к дворянству, и обозначать их условным термином «разночинцы». Ничего особенного в их происхождении от священнослужителей не усматривалось; считалось, будто всем разночинцам присущи радикальные взгляды, обусловленные их общими «низкими» социальными корнями, а поповичи, по всей видимости, порвали связь с духовным сословием, став атеистами и отказавшись от родства с клириками. Воспринятые учеными ложные стереотипы о духовенстве – якобы ему в целом были присущи неграмотность, склонность к пьянству и аморальность – не позволяли думать, что у попов была культура, которой их потомство могло бы обогатить интеллигенцию.

Но когда я начала читать воспоминания поповичей, знаменитых и рядовых, – а ими изобилуют дореволюционные профессиональные и толстые журналы – я обнаружила, что в отличие от интеллигентов благородного происхождения, иногда бунтовавших против своих отцов-крепостников, поповичи сколь угодно разных политических пристрастий – даже, как ни поразительно, поповичи-большевики – отзывались о своих отцах с теплотой. Характеризуя себя, они писали, что привносят ценности отцов в мирские профессии и политические движения, с которыми себя связали. Даже их решение уйти из духовенства не вызывало конфликта между поколениями.

Семья священнослужителя, конец XIX ― начало XX века (источник: http://russiahistory.ru)

Семья священнослужителя, конец XIX ― начало XX века (источник: http://russiahistory.ru)

Поскольку сыновья священников были вынуждены учиться в бурсе, проходя через школу страданий, многие из них идеализировали детство, проведенное в кругу семьи, а расставание с духовенством объясняли неприятием бурсы. К такому отношению их подталкивало и разделение духовного сословия на два типа: приходское духовенство, к которому принадлежали их отцы, и монастырское, которое руководило бурсой и к которому приходское относилось с неприязнью.

Иные настолько боготворили своих отцов, что считали себя недостойными идти по их стопам. Были и те, кто полагал необходимым расширить сферу духовного пастырства, включив в нее светский мир. Так или иначе, они получали отцовское благословение, чтобы расстаться со своим сословием, а многие церковные иерархи утверждали, что поповичи служат в обществе культурными посланниками Церкви.

Духовенство в России, как никакая иная социальная группа, напоминало касту, поэтому поповичам, ставшим на путь атеизма, – а таких оказалось меньшинство – было свойственно различать ценности – сословные, которым они оставались привержены, и религиозные, которые они отвергали. От родной для них церковной культуры они не отказывались, так что их вхождение в интеллигенцию значительно повлияло на ее характер и мировоззрение.

Когда произошел массовый исход поповичей, в интеллигенции, сформировавшейся незадолго до этого, преобладали дети дворян.

Поповичи неустанно клеймили и критиковали своих родовитых конкурентов. Они утверждали, что именно им, как сыновьям клириков, следует быть моральными лидерами отечества, а благодаря близости к народу, среди которого выросло подавляющее большинство из них, они являются воплощением «русскости»; дворяне, в свою очередь, – «чужеземцы», пораженные всеми возможными пороками. Таким образом, вопреки теориям социальной мобильности, поповичи не ассимилировались с доминирующим обществом, на чью территорию вступили, да и само общество их не приветствовало. Многие негативные стереотипы, связанные с духовенством, исходили от дворян, а дворянские интеллигенты, противостоявшие интеллигентам-поповичам, приписывали им грехи отцов.

Впрочем, поскольку титулованные представители интеллигенции видели в поповичах своего Другого, они, как бывает в подобных случаях, колебались между их очернением и возвеличиванием. Бывало, что дворяне действительно признавали сыновей священников лидерами, так что последние получали возможность определять мировоззрение всей интеллигенции. Таким образом, хотя в образованной части России и существовали две культуры – церковная и светская, – а поповичи иногда позиционировали себя как альтернативу мыслящим выходцам из благородного сословия, в обществе сформировался единый слой интеллигенции, и, как я утверждаю в книге, поповичи оказывали на него большее влияние, нежели их соотечественники-дворяне.

Ввиду того, что поповичи были отнюдь не однородной группой, в их профессиональных сочинениях не было смысла искать той общности взглядов относительно их церковного прошлого, какую я обнаружила в их мемуарах. Чтобы понять, есть ли в их текстах устойчивые представления о взрослой жизни, я продолжала обращаться к персональным свидетельствам, прежде всего к неопубликованной частной корреспонденции, автобиографическим повествованиям и дневникам. Особенно ценной оказалась переписка между братьями, которая велась ими до самой кончины: если они были близки, то, как правило, писали обо всех аспектах своей жизни. Кроме того, я использовала нетрадиционные «эго-документы», такие как записки, оставленные перед совершением самоубийства, и разного рода прошения.

Я не только определила общий набор ценностей, которые поповичи выражали и поддерживали в своих текстах, но и пришла к выводу, что эти ценности не совпадают с теми, что отстаивали дворяне, особенно в дореформенный период, когда поповичи еще не оказывали на них влияния. При этом ценностные установки поповичей, которые, кстати, мало менялись от поколения к поколению (иначе было у дворян), весьма напоминают по своему характеру церковную дидактическую литературу: проповеди, наставления по этикету, богословские учебники и некрологи, посвященные клирикам. Теперь, помимо прямых свидетельств самих поповичей о том, что их мировоззрение сформировалось под влиянием церковных корней, у меня появились косвенные указания на то, что они обычно опирались на модели, выработанные духовенством.

В своем исследовании я учла всех выходцев из клира, не ставших служителями церкви, каких только могла найти (в моем случае к поповичам относятся сыновья диаконов и дьячков, что соответствует понятиям XIX века). В итоге я работала с текстами 216 поповичей, личности которых удалось установить, и множеством свидетельств неопознанных представителей группы. Я ввела в оборот пятьдесят личных фондов, хранящихся в десяти архивах трех городов. Обнаружить опубликованные автобиографические тексты и личные собрания мне помогли особенности фамилий духовных лиц, символ исторически кастовой природы русского белого духовенства, до сих пор выделяющий потомков церковнослужителей.

Они также отмечали, что поповичи в большинстве своем не оставляли мемуаров. На это я возразила бы, что благодаря широкому использованию семейной переписки мне удалось отразить в исследовании голоса тех поповичей, которые вовсе не планировали оставлять после себя автобиографических записок. Не стоит к тому же забывать, что вообще не каждый человек записывает свои воспоминания, а из написанного лишь немногое впоследствии публикуется или хранится в архивах. Значит ли это, что нам не стоит заниматься изучением групп, раз большинство их членов не оставляет автобиографий?

Поскольку в моей книге рассматриваются тексты сотен поповичей, я опасалась, что читатели не смогут ощутить, какими они были как личности. В связи с этим я написала завершающую главу, посвященную анализу конкретных примеров; в английской версии она, к сожалению, вышла отдельно от книги, в рецензируемом журнале, что объясняется требованиями современных американских издателей академической литературы к объему книг. К счастью, в русский перевод эта глава включена. Коллективная картина мира, которую я могу продемонстрировать, изображая этих четырех поповичей на протяжении их жизни, – а это были люди разных поколений, родившиеся в разных регионах, имевшие разные политические взгляды и профессии и, наконец, разных по степени священства отцов – дополняется возможностью показать сопряжение этоса поповичей с их конкретными занятиями и плодами их мысли. Лишь один из них – Николай Добролюбов – хорошо известен в России сегодня; другой – Александр Смирнов – так и не получил признания за пределами своей родной Владимирской губернии даже до революции. Жизнь и карьера этнографа Дмитрия Зеленина продолжались после революции 1917 года, и благодаря анализу его примера (он вошел в английское издание) я смогла показать, что произошло с этосом поповичей в советский период.

В связи с тем, что герои моей книги не ассимилировались, но стали моделью для подражания среди дворян-радикалов, испытывавших своего рода комплекс вины за господское происхождение, трансфер секуляризованных церковных ценностей, совершенный поповичами, способствовал выплавке в позднеимперской России модерного типа личности, что привело к культурной революции. Не стремясь вносить вклад в изучение религиозных истоков радикализма, я, тем не менее, утверждаю, что новый тип самосознания, выработанный потомками клириков, стал основой морального движения, повлиявшего на весь спектр российской модерности.

Отдельно взятые поповичи предпочитали переустраивать мир по образу рая на земле – будь то общество, наука, государство, их собственный брак или церковная иерархия. При этом мой вывод о том, что в среде поповичей радикалы и консерваторы следовали одним и тем же традиционным моделям и лишь немногие придерживались умеренных политических взглядов, актуализирует проблему взаимосвязи между религией и политикой периода модернизации, а также дает повод задуматься, всегда ли для радикальных изменений требуются новые идеи. Я не настаиваю на причинно-следственной связи, если речь идет о вхождении поповичей в интеллигенцию и Октябрьской революции, но я уверена, что модерное самосознание, носителями которого являлись сыновья священнослужителей, можно непосредственно связать с революцией Февральской. Наконец, свойство поповичей судить всех и каждого, делить людей на добрых и злых, их уважение к патриархальным принципам, классовая нетерпимость и склонность видеть в людях членов эссенциальных, т.е. неизменных по своей сути, групп – все это помогает объяснить то великое насилие, которое охватило Россию в первой половине XX века.

Лори Манчестер – историк, профессор Университета штата Аризона (США), автор книги «Поповичи в миру: духовенство, интеллигенция и становление современного самосознания в России», которая вышла на русском языке в издательстве «Новое литературное обозрение».

Источник:  Sigma.RU

novznania.ru

Поповичи - это... Что такое Поповичи?

  • Поповичи — название населённых пунктов: Россия Поповичи село в Целинном районе Алтайского края. Поповичи деревня в Гусь Хрустальном районе Владимирской области. Поповичи деревня в Старожиловском районе Рязанской области. Поповичи деревня в Угличском районе… …   Википедия

  • Поповичи — в летописи ростовский богатырь Александр П., в великорусских былинах Алеша (т. е. Олеша) П., в малорусских думах Олексий П. Ученые неоднократно сближали великорусского и малорусского П. Проф. Дашкевич, в ст. Былины об Алеше П. (Киев, 1883), прямо …   Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона

  • Поповичи — 659438, Алтайского, Целинного …   Населённые пункты и индексы России

  • Поповичи (Ковельский район) — У этого термина существуют и другие значения, см. Поповичи. Село Поповичи укр. Поповичі Страна …   Википедия

  • Поповичи (Львовская область) — У этого термина существуют и другие значения, см. Поповичи. Село Поповичи укр. Поповичі Страна …   Википедия

  • Распоп не поп, а поповичи распоповичи. — Распоп не поп, а поповичи распоповичи. См. ЗВАНИЯ СОСЛОВИЯ …   В.И. Даль. Пословицы русского народа

  • 659438 — Поповичи, Алтайского, Целинного …   Населённые пункты и индексы России

  • Баклаков, Василий Ильич — Василий Ильич Баклаков Дата рождения 1 февраля 1902(1902 02 01) Место рождения село Поповичи, ныне Целинный район, Алтайский край Дата смерти 24 марта 1982 …   Википедия

  • Толимир, Здравко — Здравко Толимир Дата рождения 27 ноября 1948(1948 11 27) (64 года) Место рождения с.Поповичи, близ Гламоча, СР Босния и Герцеговина …   Википедия

  • ЗВАНИЯ - СОСЛОВИЯ — Служат соборно, а едят подворно. Попово брюхо из семи овчин сшито. Что поп, что кот не поворча, не съест. Не пиюще, не ядуще, а пенязи беруще. В поповский карман с головкой спрячешься. У попа сдачи, у портного отдачи не спрашивай. Не бери у попа… …   В.И. Даль. Пословицы русского народа

  • dic.academic.ru

    Поповичи - это... Что такое Поповичи?

    в летописи ростовский богатырь Александр П., в великорусских былинах Алеша (т. е. Олеша) П., в малорусских думах Олексий П. Ученые неоднократно сближали великорусского и малорусского П. Проф. Дашкевич, в ст. "Былины об Алеше П." (Киев, 1883), прямо утверждает, что "Алеша П. доживает свой век в образе Олексия П. малорусской думы". Но Потебня, во II т. "Объяснений малор. песен" (стр. 304), говорит, что "между Олешею, т. е. Александром П. ростовским великорусских былин и Алексеем П. пирятинским малорусской думы можно усмотреть лишь весьма несущественное сходство, не дающее основания заключать, что малорусская дума представляет переделку былинного образа". Действительно, былины и думы об Алексее П. различны во всех отношениях: по времени и месту возникновения, по личностям богатырей, по частным поэтическим мотивам. Довольно правдоподобным можно считать господствующее ныне в науке мнение, что развитие эпоса об Олеше состояло в процессе эпической поэтизации исторической личности. К историческим дружинным песням или "славам" о ростовском хоробре XIII в. Александре П. с течением времени примыкали разные странствующие эпические сюжеты, изменившие мало-помалу древний героический тип богатыря в хитреца, бабьего пересмешника и обманщика. На понижение нравственного уровня богатыря в песнях и сказках могло влиять его фамильное прозвище. Былины об Алеше П. находятся во всех главных сборниках — Киреевского, Рыбникова, Гильфердинга и Вс. Миллера, исследования — почти во всех трудах о русском эпосе, преимущественно в "Великор., был. Владим. цикла" Халанского, в упомянутой выше ст. проф. Дашкевича, в разных исследованиях А. И. Веселовского (см. по указателю 1896 г.) и в кн. Лободы "Русский богат. эпос" (1896), где, между прочим, приведена библиография. Личность П. малорусских дум еще более загадочна. По-видимому, думы этого цикла развились под влиянием западно-европейских средневековых сказаний о чудесах Пресв. Богородицы, с местными историческими приурочениями. В думах об Олеше П. разработан преимущественно мотив бури на Черном море. Думы об Олеше П. большею частью изданы в I т. "Истор. пес. малор. народа" Антоновича и Драгоманова. См. исследование Н. Сумцова об этих думах в "Киевской Старине" (1894, № 1).

    Н. Сумцов.

    dic.academic.ru

    Книга Алеша-попович, глава Алеша-попович, страница 1 читать онлайн

    Алеша-попович

                                                                АЛЁША-ПОПОВИЧ

     

                                                                         рассказ

     

                У всякой общеобразовательной школы свое «лицо». Где-то порядок, где-то бардак, где-то учебный процесс на первом месте, где-то пиар – песни и пляски, где-то директор-зверь, где-то он  или она – ни рыба ни мясо… В школе, располагавшейся в одном из «спальных» районов Москвы директриса фактически ничем не руководила, большую часть рабочего времени сидела в своем кабинете, или налаживая связи в вышестоящих инстанциях – она была перспективной и жаждала еще приподняться по служебной лестнице. И, тем не менее, в школе никакого бардака не наблюдалось, и учебный процесс шел, и внутришкольная дисциплина была на более или менее приемлемом уровне. Почему так? Может, здесь подобрался суперпедколлектив и какие-то отборные сверхмотивированные на учебу дети? Да, нет, и педагоги в основном были средние, и ученики самые обыкновенные. Просто в той школе был, если так можно выразиться, суперзавуч. Вот на ней-то, пожилой, неперспективной, оная и держалась.

     

                Вызов на «ковер» к завучу для десятиклассника Алексея Климанова не сулил ничего хорошего. Алеша-попович, под таким прозвищем Алексей был широко известен в школе. Он действительно был поповичем, то есть сыном священника. Однако, несмотря на то, что Алексей происходил из такой семьи, он слыл одним из первых школьных «неслухов». Нет, он не был злостным нарушителем дисциплины с хулиганскими наклонностями, он просто был неисправимый «приколист». От его «приколов» постоянно страдали и классный руководитель, и другие учителя. Потом он раскаивался, просил прощения … но не мог время от времени отказывать себе в этом «удовольствии». Тогда, отчаявшись достучаться до его разума и совести, классная отправляла Алексея к завучу, к высшему педагогическому авторитету школы.

     

                - Разрешите, Елена Николаевна?- Алексей, плечистый, высокий, чуть приоткрыл дверь кабинета завуча.

                - Заходи Алеша … подожди, я сейчас.

                Елена Николаевна в строгом темном костюме, среднего роста, с фигурой в стадии естественного возрастного перехода от пышнотелости к старческой обрюзглости, ибо ей уже шел шестой десяток. Завуч сидела перед монитором компьютера и перебирала пальцами по клавиатуре, набирая какой-то текст. Минуты через три-четыре она действительно освободилась:

                - Так Алеша, ты видимо забыл наш последний разговор, хоть он состоялся сравнительно недавно, в мае, если не ошибаюсь. Вот в этом же кабинете в присутствии твоих родителей ты божился, что в новом учебном году, наконец, повзрослеешь, и с тобой не будет связан ни один школьный скандал. Мы тебе поверили, зачислили в десятый класс, а ведь исходя их твоих «подвигов» могли бы и не брать. Только из уважения к твоему отцу и, надеясь, что ты остепенишься, мы пошли на это. И что мы имеем? Не успел сентябрь минуть, а ты уже второй раз отличился.

                - Первый раз, он к школе никакого отношения не имеет,- Алексей стоял, опустив голову, глядя в пол.

                - Это ты так считаешь, а нам вот телефонограмму прислали, что ученик нашей школы во время каникул побывал в милиции. Слава богу, что тебя еще на учет там не поставили …

     

                Алексей в эти каникулы никого не ограбил, даже не подрался, а опять всего лишь прикололся. Он поспорил с ребятами, что покатается ночью на старом отцовском мотоцикле, предварительно сняв с него глушитель. Причем, не просто покатается вблизи дома, а проедет мимо местного ОВД. Он выбрал ночь, когда отца дома не было, он служил в храме, располагавшемся в другом районе. Алексей дождался когда уснет мать и младшие братья, на цыпочках выбрался из квартиры, отпер их гараж-ракушку … Среди ночи едва ли не все жители микрорайона были разбужены. Мощный мотоцикл, лишенный глушителя, ревел так! … Если бы Алексей покатался с полчаса и мимо ОВД проехал один раз. Но его «понесло». Пустынные улицы, ночная прохлада, ощущение полета, свободы. Алексей не меньше часа наслаждался всем этим, на предельной скорости три раза пронесся мимо ОВД. Милиционеры в конце-концов не выдержали, снарядили в погоню УАЗик. Не сразу, но догнали, препроводили в отдел, выяснили домашний телефон ... Если бы тут же прибежавшая мать, сказала, что задержанный является сыном священника, его бы наверняка отпустили. Но она постеснялась, да и не хотела впутывать в это дело мужа. Потому, разозленные погоней милиционеры, сына ей сразу не отдали, а долго читали им обоим лекции воспитательного характера. Когда священник после всенощной приехал домой, и не застал дома ни жены, ни старшего сына, а от младших узнал, что «Алешка попал в милицию, и мама туда же побежала» … Отец, как был, тоже поспешил в ОВД. Увидев священника в полном облачении, представившегося отцом нарушителя общественного порядка, милиционеры только головами покачали, но Алексея сразу же отпустили …

    litnet.com