Онлайн чтение книги Поворот винта The Turn of the Screw II. Поворот винта книга


Читать онлайн электронную книгу Поворот винта The Turn of the Screw - I бесплатно и без регистрации!

Я вспоминаю все начало этой истории как ряд взлетов и падений, как легкое качание между верным и ошибочным. В Лондоне, согласившись на его предложение, я провела, во всяком случае, два очень тяжких дня — то впадая в сомнение, то уверяясь, что я действительно совершила ошибку. В таком состоянии духа я провела и долгие часы в тряском почтовом дилижансе, который довез меня до станции, где меня должна была встретить коляска из имения. Как мне сообщили, экипаж был уже выслан, и к концу июньского дня я увидела поджидавшую меня удобную коляску. Проезжая в вечерний час в этот чудесный день по таким местам, где вся прелесть лета, казалось, дружески приветствовала меня, я снова воспрянула духом и, как только мы свернули в аллею, вздохнула с облегчением, что было, вероятно, лишним доказательством того, как сильно я приуныла. Мне кажется, я ожидала или боялась встретить нечто крайне мрачное, и то, что открылось передо мною, было радостной неожиданностью. Я вспоминаю, как самое приятное впечатление, широкий, светлый фасад, открытые окна, новые занавеси и двух горничных, выглядывавших из окон; я вспоминаю лужайку с яркими цветами, хруст колес по гравию и сомкнувшиеся кроны деревьев, над которыми в золотистом небе с криком кружились грачи. Картина была величественная, чем она сильно отличалась от скудости моего родного дома, — и почти в ту же минуту, держа за руку маленькую девочку, в дверях показалась солидная особа, присевшая передо мною так почтительно, словно я была сама хозяйка дома или знатная гостья. На Гарлей-стрит я получила далеко не столь выгодное представление об усадьбе, и тут, сколько помнится, ее владелец еще более возвысился в моих глазах, и я подумала, что мое будущее намного превосходит все его обещания.

В тот день я больше не испытывала уныния, ибо в течение следующих часов меня захватило и увлекло знакомство с младшей моей воспитанницей. Девочка, сопровождавшая миссис Гроуз, с первого взгляда показалась мне таким очаровательным существом, что иметь с ней дело представлялось мне великим счастьем. Мне никогда еще не доводилось видеть ребенка красивее, и впоследствии я удивлялась, почему мой патрон не рассказал мне о ней побольше. Я плохо спала в ту ночь, — я была слишком взволнована; и это радостное волнение удивляло меня и, как я вспоминаю, неотступно владело мною, усиливая впечатление от щедрости и великодушия, с какими я была встречена. Большая, внушительная комната, одна из лучших в доме, широкая парадная кровать, узорные драпировки, высокие зеркала, где впервые в жизни я могла видеть себя с ног до головы, — все это поражало меня, так же как и необычайная прелесть моей маленькой воспитанницы, так же как и все то, с чем мне впервые пришлось столкнуться.

С первой же минуты мне пришлось столкнуться с мыслью о том, как сложатся мои отношения с миссис Гроуз, с мыслью, которая, боюсь, угнетала меня еще дорогой, в почтовой карете. Единственное, что при первых наблюдениях могло заставить меня держаться настороже, было то обстоятельство, что миссис Гроуз до крайности обрадовалась мне. Я в первые же полчаса это заметила: она до такой степени обрадовалась, — дородная, простодушная, некрасивая, опрятная, здоровая женщина, — что даже остерегалась слишком проявлять свою радость. Тогда я даже слегка удивилась, для чего бы ей это скрывать, и вместе с раздумьем и подозрениями это могло, разумеется, встревожить меня.

Но для меня служило утешением, что ничто тревожное не могло быть связано с таким воплощением счастья, как сияющий облик моей девочки, ангельская красота которой, вероятно, более всего другого вызывала беспокойство, заставившее меня до утра несколько раз подниматься и бродить по комнате, пытаясь осмыслить всю картину в настоящем и будущем; следить в открытое окно за слабыми проблесками рассвета, разглядывать те части дома, которые мне были видны в окно, и, по мере того как рассеивались тени и начинали щебетать первые птицы, прислушиваться, не повторится ли тот или иной звук, менее естественный, который мне почудился, не вне дома, а внутри. Была минута, когда мне показалось, будто я услышала далекий и слабый детский крик; была и другая, когда я уже наяву, с полным сознанием, вздрогнула, заслышав легкие шаги в коридоре, перед моей дверью. Но все эти фантазии были слишком зыбки и потому сразу отвергнуты и отброшены мною, и только в свете или, лучше сказать, во мраке иных последующих событий они вспоминаются мне теперь. Смотреть за маленькой Флорой, учить, «формировать», воспитывать ее слишком очевидно могло сделать мою жизнь счастливой и содержательной. В покоях нижнего этажа между нами было условлено, что после первой ночи она, разумеется, будет спать со мной в моей комнате, и ее маленькую белую кроватку перенесли ко мне в спальню. Вся забота о Флоре отныне переходила ко мне, и только на этот последний раз она осталась с миссис Гроуз единственно потому, что мы приняли во внимание то, что я, несомненно, чужая Флоре, и подумали о природной робости девочки. Вопреки этой ее робости, в которой она призналась мне и миссис Гроуз откровенно и храбро, без всякого смущения и неловкости, с глубокой и ясной кротостью рафаэлевского Младенца, позволяя нам судить ее поступки и выносить решения, — вопреки всему этому я предчувствовала, что она скоро полюбит меня.

Вот почему я успела привязаться и к самой миссис Гроуз — я видела, как радует ее то, что я любуюсь и восхищаюсь моей воспитанницей, сидя с ней за ужином при четырех высоких свечах, — а Флора, между этими свечами, в нагруднике, на высоком стуле, весело смотрит на меня из-за своей чашки с молоком и хлебом. Вполне естественно, о многих вещах мы могли говорить при Флоре только темными и окольными намеками, обмениваясь изумленными и радостными взглядами.

— А мальчик? Он похож на нее? Тоже такой необыкновенный?

Ребенку льстить не станешь.

— Ах, мисс, очень даже необыкновенный. — И она остановилась с тарелкой в руках, просияв улыбкой на нашу маленькую подружку, а та переводила взгляд с нее на меня. — Если уж вам эта понравилась!

— Да, ну так что же?

— А в нашего маленького джентльмена вы прямо влюбитесь!

— Мне кажется, для того я и приехала. Я ведь довольно легко увлекаюсь. В Лондоне я тоже увлеклась!

До сих пор я помню широкое лицо миссис Гроуз, когда она поняла, о чем я говорю.

— На Гарлей-стрит?

— Да, там.

— Что ж, мисс, не вы первая, не вы и последняя.

— Ах, у меня нет претензий быть единственной. — Я смогла даже улыбнуться. — Во всяком случае, мой второй воспитанник, насколько я поняла, приезжает завтра?

— Не завтра, в пятницу, мисс. Он приедет с дилижансом, как и вы, мисс, за ним присмотрит кондуктор, и встретить его должна та же коляска.

Я поспешила ответить ей, что именно поэтому будет приличней, приятней и дружелюбней, если я сама поеду к прибытию почтового дилижанса и, вдвоем с его маленькой сестрицей, встречу мальчика там, а миссис Гроуз подхватила эту мысль с такой готовностью, что я восприняла ее поведение как утешительный залог того, — слава богу, она осталась мне верна! — что мы с ней всегда и во всем будем заодно. О, она радовалась, что я тут!

Мои чувства на следующий день, мне думается, по справедливости можно назвать реакцией после первых радостей приезда: вероятно, самое большее, это была лишь легкая угнетенность, порожденная во мне более полным представлением о масштабах моих новых обязанностей и нового окружения, после того как я рассмотрела их и измерила. К таким размерам и к такому объему я не была подготовлена, хотя встретила их довольно бодро, слегка пугаясь и вместе с тем слегка гордясь. Уроки, разумеется, ввиду стольких волнений, пришлось отложить: я рассудила, что первая моя обязанность привлечь к себе ребенка самыми мягкими средствами, позволив ему сначала привыкнуть. Я провела с девочкой весь день на воздухе и, к великому удовольствию Флоры, обещала ей, что никто другой, кроме нее, не будет показывать мне усадьбу. Она показывала ее мне шаг за шагом, комнату за комнатой и секрет за секретом, болтая по-детски забавно и мило, и в результате мы с ней уже через полчаса сделались близкими друзьями. Хотя девочка была очень мала, меня поразило, во время нашего обхода пустых покоев и мрачных коридоров, на головоломных лестницах, где я невольно останавливалась, и даже на вершине старой башни с бойницами, где у меня закружилась голова, с какой уверенностью и смелостью она шла, болтая об утренних уроках музыки, стремясь рассказывать мне гораздо более, чем расспрашивать меня, и ее оживление звучало в воздухе и вело меня вперед. Я не видела больше усадьбы Блай с тех самых пор, как покинула ее, и думаю, что теперь, на мой более зрелый и более опытный взгляд, она показалась бы сильно сократившейся. Но когда на крутых поворотах передо мной мелькали золотые волосы и голубое платье моей маленькой проводницы и по переходам разносился топот ее маленьких ножек, я видела перед собой волшебный романтический замок, обитаемый светлым эльфом; весь колорит, все краски этого замка, казалось мне, были заимствованы из сказок и легенд. И в самом деле, уж не задремала ли я над книгой волшебных сказок, не замечталась ли над ней? Нет, это был только больший старинный дом, некрасивый, но удобный, воплощавший некоторые черты более древнего здания, наполовину перестроенного и наполовину использованного, где, как я воображала, мы чуть не затерялись, словно горстка пассажиров на большом дрейфующем корабле. И, самое странное, — у руля была я!

librebook.me

Генри Джеймс. Критика. Анализ повести «Поворот винта» Г. Джеймса

Головачева И.В.

Анализу «Поворота винта» — одного из самых загадочных произведений Генри Джеймса — посвящено множество исследований зарубежных американистов. Однако выводы, сделанные в их работах, не представляются исчерпывающими, ибо строятся на доказательствах правомерности лишь одной из двух возможных интерпретаций повести. Так, сторонники буквального или «готического» прочтения — в основном это представители «новой критики» и «мифокритики» — считают, что Джеймс задумал написать страшную историю с привидениями и последовательно осуществил свой замысел. Критики-фрейдисты и неофрейдисты дают преимущественно галлюцинаторную, клиническую интерпретацию событиям повести, рассматривая «привидения» как плод воображения гувернантки. При этом они не учитывают самостоятельную художественную значимость внешней организации сюжета и ту нагрузку, которую именно призраки, по замыслу писателя, должны были выполнять в претворении общей идеи произведения.

К психопатологической версии, по сути дела, приходит и отечественный литературовед А.А. Федоров, который, на наш взгляд, излишне прямолинейно трактует содержание «Поворота винта», основывая свои доказательства на аналогиях с образами ибсеновских пьес. Признавая зло, столь очевидно присутствующее в произведении, «воображаемым», исследователь искажает смысл повести, игнорирует ее принципиальную многозначность.

Лишь в нескольких монографиях, которые можно выделить из двух сотен зарубежных книг и статей, написанных о «Повороте винта», говорится о необходимости учитывать двусмысленность, которую Джеймс намеренно придал всей структуре произведения. Но, даже признавая эту двусмысленность как отличительную черту повести, критики зачастую не находят адекватной концепции, способной дать исчерпывающее объяснение такому феномену.

Разумеется, противоречивое восприятие «Поворота винта» в известной мере определяется различной методологией исследований. Решающим фактором в данном случае нам представляется объективная неоднозначность идейно-художественной структуры, предполагающая возможность и даже обязательность нескольких толкований. В самом деле, знакомясь с обитателями усадьбы Блай и с преследующими их кошмарами, читатель может при этом лишь строить предположения относительно истинных причин совершаемых злодеяний. Парадокс заключается в том, что предложенного нам набора фактов явно недостаточно для вынесения приговора. Ничто прямо и безусловно не свидетельствует о том, кто именно является преступником, и даже вопрос о жертвах остается открытым. Двусмысленны как отдельные реплики, диалоги, так и целые сцены повести. Уже пролог подготавливает нас к тому, чтобы воспринять текст как сложнейший шифр, ключ к которому изначально отсутствует. Версия о реальности призраков Питера Квинта и мисс Джессел с одинаковым успехом подтверждается и опровергается в произведении, а события, происходящие у нас на глазах, так и не раскрывают тайны «поворота винта» в том двойном смысле, который этот образ приобретает в тексте.

Задачу данной статьи мы видим в том, чтобы реконструировать авторский замысел «Поворота винта» что нам, возможно, позволит определить источник и найти обоснование специфической двойственности, характеризующей художественную структуру повести. Только попытавшись определить особенности авторского замысла «Поворота винта», мы, думается, сможем прояснить ее основные загадки. Судя по дневниковой записи Джеймса от 12 января 1895 г., непосредственным толчком к зарождению замысла произведения послужила рассказанная писателю история о невероятном происшествии в одном поместье, где зловещие призраки умерших слуг стали являться маленьким детям, пытаясь подчинить их своей власти и погубить. По сути дела, эта история и составила сюжет повести, точнее сказать, ее основу.

По первоначальному замыслу явления призраков должны были изображаться как реально происходившие события. «Рассказ следует вести объективно, насколько возможно, от лица постороннего наблюдателя», — пишет Джеймс в дневнике. Однако в дальнейшем автор «Поворота винта» значительно усложнил структуру самого замысла. В частности, принципиально важное значение приобретает образ гувернантки, от лица которой ведется повествование. Кроме того, первоначальная ясность характеров и четкость сюжетных линий в итоге переросла в крайнюю неопределенность.

В авторском предисловии, предпосланном писателем второй, окончательной редакции «Поворота винта», он указывает, что у гувернантки тоже есть «своя тайна», которую он не раскрывает, и это ставит под сомнение достоверность ее признаний. Таким образом, повествование оказывается построенным на сложном соотношении и взаимодействии двух в принципе самостоятельных историй, «тайн», заключенных. Джеймсом в пределы одного текста. Пересечение «тайны» гувернантки с «тайной» детей и создает впечатление относительности предложенных нам вариантов истины. Если бы у писателя такого, намерения не было, то материал, взятый за сюжетную основу повести, получил бы однозначное толкование либо в «готическом» духе, как, например, в «Замке Отранто» X. Уолпола, либо в духе психопатологий, как в «Записках сумасшедшего» Гоголя. В повести использована оригинальная система зеркал, ни одно из которых не показывает нам истину «в полный рост». Но дело не только в том, что каждое из этих зеркал демонстрирует лишь одну сторону истины, ибо и вся система в целом также не способна дать безусловное и единственно верное отражение. «Поворот винта», следовательно, является сознательно сконструированное мистификацией. Это единственный в своем роде художественный эксперимент, который явился в то же время экспериментом над читателем.

Именно «мистифицирующей» природой повести и объясняется давно поразившая критиков противоречивость высказываний самого Джеймса о произведении. Очевидно, он не желал собственноручно разрушать хитроумно и тщательно выстроенный им лабиринт и предоставил читателям возможность самостоятельно решать загадку авторского намерения, размышлять над тайнами привидений, детей и гувернантки, находить ответ и самим же опровергать его, прослеживая любую из версий.

Две равноправные интерпретации «Поворота винта» — «готическая» и психопатологическая с одинаковой тщательностью были продуманы и аргументированы писателем. Создавая потустороннюю атмосферу в повести, Джеймс опирался на давнюю традицию «черного романа», на «сумеречную» фантастику романтиков Эдгара По и Натаниэля Готорна, а также на «литературу ужасов», вошедшую в моду в конце XIX в. Кроме того, мистические мотивы возникли в произведениях Джеймса и как своеобразное отражение его интереса к деятельности «Общества исследований психики», основанного в 1882 г. в Лондоне (американское отделение возникло в 1884 г.). Это «Общество» было организовано друзьями писателя Эдмундом Герни и Фредериком Майерсом. Брат Генри Джеймса, Уильям — известный психолог и философ — состоял в нем с 1884 по 1896 г., сначала в качестве члена-корреспондента, затем вице-президента и, наконец, президента. У. Джеймс руководил также специальной, входящей в «Общество» комиссией, которая, с одной стороны, занималась научным изучением галлюцинаций, а с другой — мистических экстазов, воспринимавшихся в высшей степени серьезно.

Известно, что Генри Джеймс присутствовал, по крайней мере, на одном из заседаний «Общества», где он зачитал доклад У. Джеймса о результатах обследования знаменитого в то время медиума миссис Пайпер. «Общество» выпускало журнал и регулярно публиковало отчеты, например, «Об астральных телах, являющихся вскоре после смерти». Отдельно выходили и «Отчеты комиссии по домам с привидениями». О знакомстве писателя с этими документами свидетельствует предисловие к «Повороту винта», в котором он заявляет о своем нежелании делать привидения мисс Джессел и Питера Квинта похожими на описания призраков в «отчетах». Однако сравнение упомянутых источников с текстом «Поворота винта» показало, что в фантастических образах, выведенных Джеймсом в его повести, явственно проступают детали из протоколов «Общества».

Кроме сочинений У. Джеймса и других членов «Общества» Генри Джеймс, интересовавшийся различными вопросами психопатологии, читал, вероятно, книгу Э. Пэриша «Галлюцинации и иллюзии» (1897) и «Книгу снов и духов» Э. Лэнга, вышедшую незадолго до написания «Поворота винта». Вполне обоснованным представляется также предположение, что Ф. Майерс рассказал писателю о только что опубликованном совместном труде З. Фрейда и доктора Брейера «Исследования истерии» (1895) и, в частности, о подробно проанализированной там истории английской гувернантки Люси Р. Эта история была взята психологами в качестве характерного случая невроза, сопровождавшегося галлюцинаторными симптомами. Впрочем, необходимо заметить, что Джеймс лично, на примере своей сестры Алисы, лечившейся у психиатра Шарко, был хорошо знаком с клиникой тяжелой истерии, вызывающей галлюцинации.

Таким образом, с одной стороны, в повести отражены мистические представления того времени, и в этом смысле созданные писателем образы привидений могли восприниматься многими читателями всерьез, а с другой стороны — научные представления, которые соответствовали уровню психиатрии конца XIX в. и нашли выражение в патологических отклонениях, наблюдаемых в поведении гувернантки. Однако психопатология не стала определяющей идеей повести, так как рациональные объяснения событий в данном случае не способны исчерпать содержания загадочных происшествий в поместье Блай.

«Поворот винта» как повесть-парадокс требует, на наш взгляд, этико-философского толкования. Мировоззрение и творческий метод Г. Джеймса складывались под воздействием философии прагматизма, получившей широкое распространение на рубеже XIX-XX вв. благодаря трудам У. Джеймса. Ядро прагматизма составила плюралистическая концепция У. Джеймса, построенная на допущении, что познание может осуществляться исходя из весьма ограниченных, неполных и неадекватных «точек зрения». Отсюда следовало утверждение о непознаваемости абсолютной истины. Гносеологические убеждения У. Джеймса сводились к тому, что содержание знания целиком обусловлено установкой сознания; а содержание истины в таком случае зависит от целей и опыта познающего.

Повести «Поворот винта» «Сокровища Пойнтона», романы «Что знала Мейзи» и «Священный источник» выражают критическое отношение автора к тем, кто берет на себя смелость принимать за абсолют частичное, одностороннее решение нравственных проблем. В «Повороте винта» Джеймс показал зыбкость грани, отделяющей альтруизм от эгоизма, похвальную инициативу от грубого субъективного произвола. Нам представляется, что это произведение может рассматриваться как своеобразное художественно-экспериментальное исследование презумпции невиновности. В эксперименте, как и было задумано, наравне с персонажами участвует и читатель. Нам предложено самостоятельно выносить приговор и мучиться сомнениями относительно его справедливости, т. е. по существу преодолевать те же искушения злом и властью, решать те же проблемы, которыми писатель испытывает разум и нравственное чувство героини.

Внешняя простота сюжета этой повести построена Генри Джеймсом на сложнейшей игре двух диаметрально противоположных «точек зрения», каждая из которых, как мы стремились показать, последовательно аргументирована писателем.

Л-ра: Вестник ЛГУ. Серия 2: История, языкознание, литературоведение. – 1986. – Вып. 4. – С. 46-50.

Биография

Произведения

Критика

Ключевые слова: Генри Джеймс, Henry James, «Поворот винта», критика на творчество Генри Джеймса, критика на произведения Генри Джеймса, скачать критику, скачать бесплатно, американская литература 19 в., начало 20 века

md-eksperiment.org

Генри Джеймс «Поворот винта»

Поворот Винта напоминает по составляющим готическую повесть про призраков. В то же время, вот уже больше столетия широкая публика бьется над различными вариантами интерпретации этой повести. Существуют различные подходы: и психологический подход, и фрейдистский, и марксистский, и классический, и синтетический... А мы то считали Поворот Винта простой готический историей. Смешно то, что история Джеймса лишь по ингредиентам напоминает таковую, в самом деле являясь куда более глубоким произведением. В то время, на пороге 20 века были бурно популярны истории про призраков, наверное, более популярны, чем сейчас зомби тематика, например. Сам Джеймс известен тем, что увлекался психологией и парапсихологией, так что неудивительно, что он взялся за за работу в этом жанре.

Язык его повести великолепен, использование различных стилистических приемов и сложносочиненных предложений украшают книгу.

В настоящее время написано немало многостраничных работ, посвященных анализу произведения. Если обобщить, можно выделить 2 подхода: призраки существовали в реальности и второй-это плод воображения гувернантки. Текст построен так мастерски, что дает основание для обоих версий. Я, однако придерживаюсь своей версии, что призраки все-таки существовали, но, в тоже время и что гувернантка была не в себе. На это указывают различные признаки и, как мне кажется, такой вариант вполне уместен. Стоит только изумляться совершенству письма, различным отсылкам и деталям.

Эта повесть считается знаковым произведением, она дала толчок развитию и оказала влияние на всю модернистскую литературу, включая таких писателей как Джеймс Джойс, Томас Пинчон, Вирджиния Вульф и др. Поворот винта определил и послужил основой такого направления в искусстве, как «ненадежный рассказчик», впоследствии использовавшийся во многих книгах и фильмах. Дебаты о значении этой истории вряд ли когда-нибудь умолкнут и прослужат темой для размышления еще многих поколений. Поворот Винта не займет много времени для прочтения, однако куда больше времени для осмысления. Это очень утонченное произведение, балансируещее на самой грани; не легкое для восприятия и понимания, так что далеко не все оценят его. Если нужно что-нибудь из готического ужаса, то лучше обратиться к Дракуле Брэма Стокера, Поворот Винта куда более сложное произведение. Поворот Винта можно назвать обязательным чтением для всех людей, интересующихся литературой. Моя оценка 9 баллов

fantlab.ru

Читать онлайн электронную книгу Поворот винта The Turn of the Screw - II бесплатно и без регистрации!

Это стало мне ясно, когда двумя днями позже я ехала вместе с Флорой встречать «нашего маленького джентльмена», как назвала его миссис Гроуз; и тем яснее, что меня глубоко взволновал случай, произошедший на второй вечер после моего приезда. Первый день, как я уже говорила, в общем скорее успокоил меня, но мне пришлось еще увидеть, как он закончился мрачным предзнаменованием. Вечером в почтовой сумке, — а почта пришла поздно, — оказалось письмо для меня, написанное рукой моего патрона; оно состояло всего из нескольких слов и включало другое, адресованное ему самому, с еще не сломанной печатью. «Это, кажется, письмо от начальника школы, а он ужасно скучный тип. Прочтите, пожалуйста, и договоритесь с ним; но смотрите, не пишите мне ни слова, я уезжаю!» Я сломала печать с усилием, тем большим, что очень долго не могла на это решиться, наконец взяла невскрытое послание к себе в комнату и принялась за него только перед сном. А лучше было бы не трогать его до утра — оно принесло мне вторую бессонную ночь. На следующий день я была в полном отчаянии, не зная, с кем посоветоваться, и под конец оно одолело меня настолько, что я решила открыться хоть миссис Гроуз.

— Что это значит? Мальчика исключили из школы.

Она бросила на меня взгляд, который мне запомнился сразу, потом, словно спохватившись, сделала попытку отвести глаза в сторону.

— Но ведь их всех?…

— Распускают но домам — да. Но только на каникулы. А Майлса просят не возвращаться совсем.

Она заметно покраснела под моим пристальным взглядом.

— Не хотят брать его обратно?

— Решительно отказываются.

Она стояла отвернувшись, но тут подняла глаза, и я увидела, что они полны слез.

— Что же такое он сделал?

Я сначала колебалась, потом решила, что лучше всего просто отдать ей письмо в руки, однако это только заставило ее, не взяв письма, убрать руки за спину. Она грустно покачала головой.

— Не про меня писано, мисс.

Моя советчица не умела читать! Я поморщилась, смягчила, как могла, свой промах и развернула письмо, чтобы прочитать его миссис Гроуз, но, не решившись, снова сложила его и сунула в карман.

— Он и правда плохо себя ведет? — Слезы все стояли в ее глазах. — Эти господа так говорят?

— В подробности они не вдаются. Они только выразили сожаление, что не имеют возможности держать его в школе. Это может значить лишь одно…

Миссис Гроуз слушала в немом волнении; она не осмелилась спросить меня, что именно это может значить, и потому, немного помолчав, я продолжала, хотя бы для того, чтобы уяснить дело самой себе с помощью присутствия миссис Гроуз.

— Что он портит других детей.

Тут она вся вспыхнула, с той быстротой перехода, какая свойственна простым людям:

— Майлс! Это он-то портит?!

На меня хлынуло такое море доверия, что, хотя я еще не видела ребенка, самые мои страхи показались мне сущей нелепостью. Чтобы моя приятельница поняла меня лучше, чтобы ближе подойти к ней, я откликнулась на ее слова саркастическим тоном:

— Своих сверстников, бедных невинных крошек!

— Ужасы какие! — воскликнула миссис Гроуз. — Ну можно ли говорить такие бессердечные слова! Ведь ему и десяти лет еще нет!

— Да, да. Это просто немыслимо.

Она явно обрадовалась такому суждению.

— Вы сначала поглядите на него, мисс. А потом уж — поверите!

Мне нетерпеливо захотелось сию минуту его увидеть: так зарождалось любопытство, которое в ближайшие часы должно было углубиться до страдания. Насколько я могла судить, миссис Гроуз понимала, какое впечатление она произвела, и твердо направляла меня к своей цели.

— Еще бы вы и про маленькую леди тому же поверили! Вы только взгляните на нее, господь с ней!

Я обернулась и увидела, что Флора, которую за десять минут до того я оставила в детской перед чистым листом бумаги, карандашом и прописью с хорошенькими круглыми «О», теперь появилась перед нами в открытых дверях. Она по-своему, по-детски, выражала крайнюю отрешенность от надоедливых уроков, однако глядела на меня с тем светлым детским выражением, которое говорило, что одна только зарождающаяся привязанность к моей особе заставляет ее неотступно ходить за мной по пятам. Мне же не нужно было ничего другого, чтобы почувствовать всю силу сравнения миссис Гроуз, и, заключив в объятия мою воспитанницу, я покрыла ее личико поцелуями, в которых слышался отзвук рыданий, искупающих мою вину.

Тем не менее весь остальной день я искала случая подойти к моей подруге, особенно потому, что к вечеру мне начало казаться, будто она меня избегает. Помню, что я перехватила ее на лестнице, мы вместе сошли вниз и у подножия лестницы я остановила ее, положив руку ей на плечо.

— То, что вы сказали мне нынче в полдень, я сочту заявлением, что вы никогда не знали за мальчиком ничего худого.

Миссис Гроуз откинула голову назад; на сей раз она явно и очень старательно играла какую-то роль:

— Чтоб я никогда ничего такого не знала, нет, за это не поручусь!

Я снова заволновалась:

— Так, значит, вы знали?…

— Да, да, мисс, слава богу!

Подумав, я согласилась с ней:

— Вы хотите сказать, что если мальчик никогда?…

— Тогда это не мальчик, по-моему!

Я обняла ее крепче.

— Вам больше правится, когда мальчики склонны проказничать? — И чтобы не отстать от нее, я живо подхватила: — И мне тоже! Но не до такой же степени, чтобы развращать других…

— Развращать? — Мое громкое слово не дошло до нее.

Я объяснила:

— Портить.

Она глядела на меня пристально, стараясь понять смысл моих слов, но они вызвали у нее неуместный и непонятный смех.

— Вы боитесь, как бы он и вас не испортил?

Она задала этот вопрос с таким чудесным, таким откровенным юмором, что и я тоже рассмеялась, не желая отставать от нее, смехом, звучавшим не слишком умно, и на время отступилась с расспросами из страха показаться смешной.

Но на следующий день, перед тем как нам подали коляску, я попыталась разведать о другом.

— А какая была та особа, что жила здесь до меня?

— Бывшая гувернантка? Она тоже была молодая и хорошенькая… почти такая же молоденькая и почти такая же хорошенькая, как вы, мисс.

— Ах, в таком случае надеюсь, что ее молодость и красота помогли ей! — помню, нечаянно вырвалось у меня. — Кажется, он любит нас молодыми и красивыми!

— Ох, так оно и было, — подтвердила миссис Гроуз. — Вот за это он всех и любил! — Но, едва договорив, она тут же спохватилась: — Я хочу сказать, мисс, что это у него, у милорда, такая привычка.

Я поразилась.

— А о ком же вы говорили сначала?

Ее взгляд не выразил ничего, но она покраснела.

— Да о нем же.

— О милорде?

— А о ком же еще?

Ничего другого тут не могло быть, и в следующую минуту впечатление, будто она нечаянно проговорилась и сказала больше, чем хотела, прошло; я только спросила о том, что мне хотелось узнать:

— А она замечала за мальчиком что-нибудь?…

— Что-нибудь дурное? Она мне никогда ничего не говорила.

Я почувствовала угрызения совести, но преодолела их.

— Была она заботлива… внимательна?

Миссис Гроуз задумалась, словно ей хотелось ответить добросовестно.

— В некоторых отношениях — да.

— Но не во всем?

Она опять задумалась.

— Что же вам сказать, мисс, — ее больше нет. Сплетничать я не буду.

— Я очень хорошо понимаю вас, — поспешила я ответить, но через минуту решила продолжать вопреки этой оговорке:

— Она здесь и умерла?

— Нет… она уехала.

Не знаю, что именно в краткости ответов миссис Гроуз показалось мне двусмысленным.

— Уехала умирать?

Миссис Гроуз глядела в окно, но мне казалось, что я все же вправе узнать, какого поведения ожидают от молодой особы, служащей в усадьбе Блай.

— Вы хотите сказать, что она захворала и уехала домой?

— У нас в доме она не хворала, ничего такого не было заметно. Она уехала в конце года домой отдохнуть ненадолго, и сама так говорила, и уж, конечно, имела право отдохнуть, прослужив столько времени. У нас была тогда одна молодая женщина — бывшая нянька, которая осталась жить здесь, — хорошая, ловкая девушка, — и на это время мы ее приставили к детям. А наша мисс больше не вернулась, и, как раз когда мы ее поджидали, я узнала от милорда, что она умерла.

Я задумалась над ее словами.

— Но от чего же?

— Он мне не сказал! Извините, мисс, мне надо идти работать.

librebook.me