Читать онлайн «Роза ветров». Роза ветров книга


Читать книгу Роза ветров Андрея Геласимова : онлайн чтение

Андрей ГеласимовРоза ветров

Моему отцу, главстаршине Тихоокеанского Флота Геласимову В. А., посвящается

Автор выражает глубокую признательность Треушникову А.М., без которого эта книга могла и не появиться

Часть первая
1 глава

Он заметил ее практически сразу. Эту девушку трудно было не заметить. Все остальные дамы едва протискивались между кресел в своих модных кринолинах, а она скользила по оживленному партеру, как рыбка. Платье свое она, очевидно, позаимствовала у бабушки. Невельской помнил эти наивные прямые линии с тех самых пор, когда жив был еще отец и когда в Дракино по семейным праздникам съезжалась родня со всего уезда. Мужчины – в морских мундирах, а дамы – вот в таких старомодных уже тогда платьях. Новшества с широкими юбками и корсетами из Петербурга до Костромской губернии доходили неспешно.

Несмотря на то, что в театре, как, разумеется, и во всем городе, царил южный тип красоты, незнакомка выделялась даже на этом фоне. Она была похожа на тех полудиких берберских красавиц в алжирском порту, на которых лихие русские мичманы с «Ингерманланда» заворачивали головы до хруста в шейных позвонках. Об этих дикарках еще в Неаполе офицеров средиземноморского отряда предупреждал русский посланник. Он уверял, что сами себя они называют «амазиги» и что, скорее всего, имя это происходит от легендарных амазонок. Правда это или же нет – проверить не было никакой возможности, однако после стоянки в Алжире на корвете «Менелай» недосчитались трех нижних чинов, а с «Князя Варшавского» пропал гардемарин.

Сам Невельской, невзирая на свой тридцатитрехлетний возраст, в этом отношении пока еще как бы дремал. Его положение при вице-адмирале и особая роль на флагманском судне тоже не предполагали никаких излишеств такого рода, но и без того корабли для него были понятней, красивей и даже в определенном смысле женственней многих знакомых ему дам. Девушки, существа изящные и хрупкие, как фарфор, всякий раз приводили его в замешательство, словно заставали врасплох. Он беспокоился в их присутствии тем растерянным беспокойством, которое охватит, наверное, обыкновенного, неискушенного в тонком искусстве человека, если ему вдруг вручить старинную китайскую вазу с просьбой подержать некоторое время на весу, да еще при этом сообщив ее цену. Впрочем, сам факт подобного беспокойства говорил в пользу того, что положение дремлющего в данной сфере у Невельского должно было непременно и благополучно пройти.

Незнакомка, фраппировавшая в этот вечер Лиссабонский театр, не носила на голове и груди россыпи золотых монет наподобие роковых красоток с севера Африки, но дерзким взглядом темных маслянистых глаз очень выдавала свое дикое и не совсем уместное в опере желание быть амазонкой. Некая манерная дама в антракте попыталась выйти в буфет и застряла в дверном проеме из-за своих неимоверно широких и, очевидно, еще непривычных для нее юбок. Сопровождавший даму господин в сером фраке заметно растерялся, ибо не мог дотянуться до ее руки без того, чтобы не вторгнуться в суверенное дамское пространство, и тогда дикарка в нелепом старинном платье просто толкнула пунцовую от смущения модницу в спину, выбив ее в коридор, как пробку из узкого горла шампанской бутылки.

– Какова?! – негромко сказал Невельскому сидевший рядом с ним молодой, если не сказать юный, офицер.

– Музыка, Ваше Императорское Высочество? Я в этом мало что понимаю.

– Да-да, – усмехнулся его собеседник. – Именно музыка.

Оперу Невельской не любил. В бытность гардемарином всегда сказывался больным, если Морской корпус выводили в театр. Его угнетали помпезность интерьеров и необходимость неподвижно сидеть, скучая от всего, что происходит на сцене. Он совершенно не понимал, для чего толстым и некрасивым людям нужно ходить из кулисы в кулису с накрашенными лицами, громко при этом крича и размахивая руками. Если бы не амазонка в старомодном платье, за которой он продолжал теперь наблюдать из своего кресла, после того как снова поднялся занавес, этот вечер грозил обернуться для него жуткой скукой и затекшей, словно после тяжелой вахты, спиной. Даже когда в зале разразилась буря восторга во время хора каких-то закованных в цепи оборванцев, Невельской смотрел на девушку, а не на сцену. В отличие от всех остальных дам в театре, она была здесь одна. Кресло рядом с амазонкою пустовало.

– С ней никого, Геннадий Иванович, – внезапно как-то очень по-детски шепнул ерзавший рядом с ним офицер.

– Вы бы оперой наслаждались, Ваше Императорское Высочество. Идея, между прочим, ваша была.

Но великий князь Константин1   Великий князь Константин Николаевич (1827–1892) – сын императора Николая I. Младший брат императора Александра II. Выдающийся государственный деятель. Совершил около 50 морских экспедиций. Воспитанник Геннадия Невельского.

[Закрыть], за которого Невельской вот уже почти десять лет отвечал перед адмиралом Литке2   Литке Федор Петрович (1797–1882) – мореплаватель, дважды обогнувший земной шар, исследователь Восточной Арктики, адмирал, президент Петербургской академии наук, один из основоположников Русского географического общества.

[Закрыть]собственной головой, на сцену смотрел все реже. Взгляды обоих офицеров, подобно взглядам двух внимательных канониров, словно прикидывали расстояние и траекторию до цели, нащупывая в ее борту уязвимое место. Девушка наконец ощутила это внимание, и голова ее, слегка вздрогнув, повернулась в их сторону. Константин, которому полгода назад исполнилось восемнадцать и который во взглядах ровесниц привык видеть лишь смиренное почтение, наткнулся вдруг на такую насмешливость и такой вызов, что у него перехватило дыхание. Дикарка смотрела на него ровно и прямо, как будто они были не в театре, а встретились неожиданно где-то в лесу, выйдя с разных сторон на залитый солнцем просвет между деревьями. Сидевший на пересечении их взглядов пожилой мужчина с густыми длинными бакенбардами обернулся и осуждающе покачал головой, но Константин лишь слегка отклонился влево, чтобы бакенбарды не заслоняли ему насмешливый взгляд амазонки.

– Опера, Константин Николаевич, – негромко сказал Невельской. – Мы пришли слушать оперу…

На сцене тем временем завязалась возня с протяжными воплями – оборванцы в цепях вырвались на свободу и мутузили теперь почем зря бывших своих поработителей. Однако и это оживление было не в силах отвлечь юношу. Он продолжал переглядываться с амазонкой, которая демонстративно развернулась к нему всем корпусом, явно не желая уступать в этой игре.

Невельской обвел взглядом партер, а следом за ним – ложи. Никто, кроме старика с бакенбардами, казалось, не обращал внимания на юного русского офицера и странную девушку. Все были поглощены шумной возней на сцене. Облегченно вздохнув, Невельской откинулся в кресле и прикрыл глаза. Театр с его многоярусными балконами напомнил ему линейный корабль. Это успокаивало, убаюкивало, и даже громкая музыка стала звучать как-то понятней.

Мерцающие в полутьме фонари, обрамлявшие королевскую ложу, вызывали в памяти сигнальные огни на корме «Ингерманланда», и от этого Невельской почувствовал себя отчасти как дома.

Впрочем, уже в следующее мгновение он вспомнил о предшественнике нынешнего линкора и помрачнел. Предыдущий корабль с этим именем был спущен на воду всего три года назад, но разбился на скалах у берегов Норвегии в первый же свой поход. Выйдя из верфи в Архангельске, он не дошел даже до Кронштадта. За те сутки, что его полузатонувший остов мотало штормом в пятнадцати милях от норвежского берега, из девятисот человек команды и пассажиров погибло почти четыреста. Среди погибших оказались едва не все находившиеся на борту женщины и дети. По рассказам выживших, многие из несчастных от отчаяния, жажды и неимоверной усталости сами бросались в воду с облепленных людьми вант бизань-мачты3   Бизань-мачта (нидерл. bezaansmast) – кормовая мачта на многомачтовых парусниках.

[Закрыть], которая на долгие часы оставалась последней частью корабля над поверхностью моря. Судно больше суток продержалось в таком положении из-за множества пустых бочек в трюме. Если бы их там не было, в ту ночь погибли бы все девятьсот человек.

Очевидцы рассказывали, как волнами, бьющими уже через палубу, сорвало с креплений и бросило на шканцы4   Шканцы (нидерл. schans) – самый верхний помост или палуба в кормовой части парусного судна, где находились вахтенные офицеры. Шканцы считались почетным местом на корабле: там зачитывались перед строем манифесты, приказы, приговоры.

[Закрыть] баркас, который сразу убил несколько десятков человек. Десятилетняя дочь полковника Борисова, отдаленно знакомого Невельскому по встречам в Морском министерстве, при попытке перехода на корму запуталась длинной косой в железной уключине разбитого баркаса и в считанные минуты была измочалена о палубные надстройки и рангоут5   Рангоут (от нидерл. rondhout, букв. – «круглое дерево») – предметы парусного вооружения кораблей – мачты, стеньги, реи, гафель и др. Предназначен для постановки и несения парусов (флагов, сигналов и др).

[Закрыть]. Говорили, что она сильно кричала, а тех, кто пытался ее спасти, разлетавшимся во все стороны рангоутом кромсало на части, как гильотиной.

Вспомнив об участи бедной девочки, Невельской склонил голову и сдавил пальцами виски. На сцене к этому моменту все уже складывалось благополучно. Какую-то женщину со злодейской наружностью, строившую до этого все главные козни, наконец поймали и привели на покаяние к тем, кто раньше был в цепях.

Невельской снова оглядел притихший театр и представил, как его, словно огромный трюм, наполняет вдруг хлынувшая во все двери ледяная забортная вода: театр, тяжело заскрипев, накреняется, из лож начинают выпадать цепляющиеся за перила любители оперы, дамы в раздувшихся кринолинах до поры до времени всплывают на них, как на поплавках, но уже через несколько минут бесчисленные юбки их промокают и неумолимо тянут вниз – туда, где скрылись под густой темной толщей кресла партера. Мужчины еще умудряются некоторое время держаться на плаву, однако лепной потолок со сверкающей люстрой все ближе, воздуха все меньше, и, наконец, театр, потерявший остойчивость, переворачивается килем вверх, и с кресел, оказавшихся теперь наверху, на головы тех, кто сумел вынырнуть, низвергаются тонны воды и десятками валятся трупы захлебнувшихся в первые мгновения на своих местах.

К терпящему бедствие линейному кораблю тогда подошел бриг под английским флагом. Несчастные подумали, что спасение рядом, но британец развернулся и ушел прочь. У английского капитана было свое представление о морской чести.

Старые матросы говорили потом, что крушение послужило наказанием командиру Трескину за излишнюю жестокость. За годы своей службы он нехорошо прославился по всему Балтийскому флоту истязаниями нижних чинов. Однако при чем здесь десятилетняя девочка и остальные четыреста человек, суеверные матросы не уточняли. Сам капитан первого ранга Трескин и его жена остались после того крушения живы.

Невельской задумался о наказанных им лично подчиненных. Выходило, что только в этот поход он распорядился как минимум о семи экзекуциях. В результате одной из них матроса лечили потом четыре дня. Пытаясь припомнить его имя, он понял, что не помнит даже провинности. Судя по всему, это было что-то не очень значительное, скорее всего символическое – вроде плевка на палубу или случайного заступа на правые шканцы. Вспомнить точнее он так и не смог. Нижние чины, как и крепостные в имении матери, были для него не совсем люди. Во время отпуска в Дракино перед присвоением первого офицерского чина он искренне удивился, узнав о любовных страданиях дворовой девушки. До этого он был абсолютно уверен, что дворовые могут испытывать лишь голод, жажду, потребность что-то украсть и нужду в отправлениях физиологии. Сенная же девка его матери в ту снежную зиму 1836 года реально и вполне ощутимо страдала, влюбившись в кого-то, словно она была настоящий, сотканный из обычных чувств и переживаний человек.

О смерти этой утопившейся в проруби девушки Невельской еще целый год потом время от времени размышлял, пытаясь уяснить для себя как природу страдания, так и приоткрываемые этим страданием врата смерти, и все никак не мог примириться с мыслью о конечности своего собственного бытия, пока не узнал поближе служившего рядом с ним на флагманском фрегате «Беллона» боцмана по фамилии Андрюшкин. Несмотря на самое что ни на есть мужицкое происхождение, боцман отличался ясно выраженной наклонностью к философии. Книг при этом он никаких не читал – и не то что с философскими, но даже и с бульварными романами наподобие «Прекрасной Шарлотты, страшной атаманши» замечен никогда не был. Свою концепцию жизни и смерти он выработал исключительно сам.

В оркестре неожиданно заколотили в литавры, и Невельской вышел из глубокой задумчивости. Кресло великого князя рядом с ним пустовало. Даже не успев удивиться, он машинально поднялся со своего места и завертел головой. Константин, бормоча извинения и убирая в карман лорнет, пробирался к выходу метрах уже в десяти от него. Невельской тут же двинулся следом. Параллельным курсом, но значительно ближе к двери прокладывала себе путь через кринолины и раздраженные возгласы амазонка в старомодном платье. Великий князь явно спешил за ней. На сцене тем временем толпа орущих людей принуждала злодейку выпить яд из огромного, как ведро, кубка.

Раз или два Невельской наступил кому-то на ногу, кто-то в ответ ощутимо его толкнул, однако он упрямо не сбавлял шаг. Отпустить императорского сына одного в чужой столице было нельзя. Это исключалось абсолютно. Возвращение на корабль без Константина было равносильно потере «Ингерманланда» и обоих корветов, вместе взятых. Весь русский отряд, около полутора тысяч матросов, мичманов и офицеров, без этого юноши не имел ни малейшего смысла. Их всех собрали и отправили в Средиземное море только ради него одного. Здесь в Лиссабоне он сейчас, собственно, и был Россия. Даже это посещение театра вдвоем да еще совершенно инкогнито уже являлось крупным нарушением всех приказов вице-адмирала Литке и протоколов об официальном приеме членов российского императорского дома португальским двором. Однако великому князю приспичило в оперу. И непременно так, чтобы ни на корабле, ни в Лиссабонском правительстве никто об этом не знал.

– Тоже мне, Гарун аль-Рашид… – бормотал себе под нос Невельской, сражаясь изо всех сил на выходе из зала с тяжелой портьерой, в которой он запутался и все никак не мог нащупать за ней дверь. – Да что же это такое!..

Пробежав через пустынное фойе, где звонким эхом отдавались только его шаги, Невельской выскочил из театра под арочные своды балкона. Небольшая, плохо освещенная площадь раскрылась перед ним как ладонь – вокруг ни души. Укрыться здесь было просто-напросто негде. По периметру довольно тесно стояли четырехэтажные дома. Слева от замершего в арке Невельского куда-то наверх уходила каменная лестница. Там, очевидно, был променад, засаженный деревьями и цветами. Именно оттуда растекались по всей площади волны такого благоухания, что морской офицер, привычный лишь к запаху просоленной насквозь древесины, в ошеломлении на секунду замер. Когда они с великим князем вечером входили в театр, эти южные ароматы не были так сильны, однако потом, судя по всему, обильно прошел дождь, и душная в местных широтах весенняя ночь теперь была пропитана благовониями сильнее, чем кринолины у дам в театре. Со стороны недалекой отсюда гавани долетал родной запах моря.

По правую руку от Невельского на площадь выходила неширокая аллея, куда Константин вполне мог последовать за приманившей его амазонкой, однако сейчас аллея была тесно заставлена экипажами, ожидавшими конца представления. Сделав несколько шагов по залитым водой плитам в сторону небольшого квадратного водоема посреди площади, Невельской в нерешительности замер, потом обернулся и зачем-то посмотрел на балкон над входом в театр, как будто исчезнувший юноша мог в считанные секунды забраться туда вслед за дикой беглянкой. Разумеется, там никого не оказалось, если только великий князь со своей шалуньей не решили спрятаться от Невельского, присев за массивную балюстраду. В темноте позади пузатых балясин их действительно трудно было бы разглядеть.

Понимая, что этого ни в коем случае не может быть и что поступает он так из одного лишь отчаяния, Невельской тем не менее взбежал по каменной лестнице на променад, чтобы оттуда взглянуть на балкон, и, естественно, никого там не увидел. На самом променаде среди бесчисленных платанов и клумб в этот час тоже не было ни единой живой души. Черные квадратные плиты внизу маслянисто блестели, отражая газовые огоньки двух фонарей. Все было неподвижно на этой площади, как в склепе.

Внезапно один из экипажей, стоявших в боковой аллее, тронулся с места. Мерно и звонко стуча подковами по камню, лошади вывезли изящную карету с большими окнами на площадь перед театром. Черная вода под колесами ожила и запестрила десятками раздробленных огоньков. Невельской сломя голову бросился по лестнице вниз. Выбежав на мокрые плиты, он через несколько шагов поскользнулся, но привычка держать равновесие во время качки даже на мокрой палубе выручила его. С раскинутыми в стороны руками, словно собираясь лететь, он скользнул по плитам, как по льду, и вскочил на запятки. В экипаже никого не было. Заглянув туда через оконце в задней стенке кареты, разочарованный Невельской спрыгнул на влажную брусчатку, начинавшуюся у самой кромки театральной площади. Нога его попала в расщелину между двумя крупными камнями, подвернулась, и он неловко упал набок, сильно ударившись при этом локтем.

Расколотый кусок гранита, который подвел русского моряка, десятки тысяч лет назад был раскаленной базальтовой магмой, выходившей на поверхность в районе современного Порту. Магма затем кристаллизовалась, минералы в ней обогатились кремнием, калием, натрием, и в итоге получились великолепные гранитные скалы. Они спокойно и величаво стояли на севере Португалии до тех самых пор, пока счастливому королю Мануэлу I не осточертела непролазная грязь на улицах его города, и он издал указ о том, чтобы каждый приезжающий в Лиссабон со стороны Порту привозил с собой по хорошему куску гранита. Те, кто не удосужился прихватить по дороге камень, платили в городскую казну штраф. На эти деньги были наняты каменотесы, замостившие первые улицы брусчаткой. В числе нанятых рабочих был и тот, который занимался мостовой между нынешним театром Сан-Карлуш и гаванью. Накануне дня рождения короля он очень спешил, потому что именно по его участку должны были провести носорога, подаренного короне великим Афонсу ди Албукерки. Ни одна капля грязи из-под тяжелых ног заморского чудища не должна была оскорбить короля. Спешка и бесконечные понукания привели к тому, что один из кусков гранита раскололся от удара гигантским молотком. Невезучий работяга был изгнан, не получив ни реала в уплату за труд и не увидев «единорога», о котором судачил весь город, а русский офицер, неудачно спрыгнувший с запяток пустого экипажа лет через триста после носорожьего представления, угодил правой ногой в эту самую трещину.

Если бы всего этого не случилось, история России, Европы и – как следствие – всего остального мира пошла бы иным путем, нежели тот, который определился в середине девятнадцатого столетия. Неловкое падение лейтенанта Российского императорского флота на лиссабонскую брусчатку поздним апрельским вечером 1846 года имело самые серьезные последствия. Если бы Невельскому удалось устоять на ногах, Америка, могло статься, не получила бы своих северо-западных территорий или получила бы их значительно позже – и тогда не было бы никаких «Золотых лихорадок» ни на Клондайке, ни на Аляске, что в свою очередь не привело бы к стремительному развитию этого региона и заметному усилению американского военного присутствия в северной части Восточного океана. В России в 1861 году, возможно, не было бы отменено крепостное право, а Дальний Восток – от китайской границы на юге до Охотска на севере – оказался бы под контролем Британской Ост-Индской компании на тех же приблизительно основаниях, что Гонконг и Сингапур. На географических картах не появились бы ни Владивосток, ни Хабаровск. Дальневосточная пушнина, золото и сахалинский уголь окончательно бы утвердили за Британией статус мирового экономического лидера, и тогда двадцатый век, очевидно, тоже складывался бы по-другому.

Но Невельской из-за куска отколотого гранита устоять на ногах не сумел, в силу чего беззаботный сын Николая I в итоге остался жив, приняв потом самое деятельное участие в передаче Аляски Северо-Американским Соединенным Штатам, в реформе, отменившей крепостное право, а также косвенным образом – то есть самим фактом, что спас его в эту ночь именно лейтенант Невельской – в освоении русского Дальнего Востока. Хорошо это или же плохо – судить не людям. Человеческое суждение затуманено помехами корысти, тщеславия и неизбежного страха перед краткостью жизни. Все сложилось именно так, как сложилось и как, очевидно, должно было сложиться.

Упавший на брусчатку Невельской зашипел от боли, схватился за ногу и поднялся с мостовой далеко не сразу. Этого времени хватило на то, чтобы экипаж, удалявшийся от него в сторону гавани, докатился до расположенного приблизительно в сотне метров арочного проема и остановился рядом с ним. Из темноты арки к двери кареты скользнула закутанная в салоп женская фигурка. Несмотря на довольно бесформенную верхнюю одежду, Невельской уверенно определил в ней ту самую незнакомку, за которой увязался Константин. Под салопом не топорщились кринолины. Ткань свободно ниспадала вниз по фигуре. Единственной дамой без кринолинов, встреченной Невельским в этот день в Лиссабоне, была берберская амазонка из театра. Если бы он спрыгнул удачней и сразу ушел с этого места, она уехала бы незаметно.

Превозмогая боль в подвернутой ноге, лейтенант поднялся с брусчатки и похромал, как мог торопливо, в сторону арки, от которой уже отъехал увозивший искусительницу экипаж. В глухом и очень темном дворе Невельской остановился. В какую из дверей мог войти великий князь, было неясно.

– Константин Николаевич, – негромко на всякий случай позвал он. – Ваше Императорское…

От огромного дерева в глубине двора отлепилась человеческая фигура.

– Геннадий Иванович? А вы что здесь делаете? Возвращайтесь на корабль. Я позже приеду.

– Слава Богу… – выдохнул Невельской, но тут же пошатнулся.

– Что с вами? – Константин схватил его за руку.

– Ничего, пустяки… Вы должны немедленно уйти отсюда.

– Нет, нет… – Великий князь замотал головой и отступил обратно под прикрытие дерева, словно хотел спрятаться там от надоедливого наставника. – Я не могу. Мне сейчас дверь откроют.

– Какую дверь, Константин Николаевич? Нет никакой двери.

– Вот эту! – настаивал юноша, указывая на обложенный грубым камнем дверной проем. – Она сказала, что войдет через парадное и откроет мне черный ход. Чтобы отец не увидел.

Невельской шагнул под сень дерева. Лица своего подопечного он не видел, но слышал его взволнованное дыхание.

– Никуда не пойду, Геннадий Иванович. Даже не просите.

– Она не откроет.

Юноша затаился.

– Вы почем знаете?

– Она уехала. На улице ее ждал экипаж.

Великий князь помолчал, но потом все же решил удостовериться:

– Вы правду мне говорите?.. Или Федора Петровича опасаетесь?

– Опасаюсь. Но она уехала. Я сам только что видел. Надо уходить отсюда без промедления.

За спиной у него послышались шаги нескольких человек. В арку с улицы входили весьма решительные, судя по звукам, мужчины.

iknigi.net

отрывок из новой книги Андрея Геласимова :: Впечатления :: РБК.Стиль

В основу «Розы ветров» Андрея Геласимова легли материалы исторически значимой для России экспедиции будущего адмирала Геннадия Ивановича Невельского. Тогда, отправившись на Дальний Восток на двухмачтовом судне «Байкал» Сибирской военной флотилии, Невельской доказал, что Сахалин — это остров. Книга Геласимова выходит в начале ноября и обещает стать одной из ярких новинок ярмарки нон-фикшн.

Специально к презентации рэпер Баста снял клип «Роза ветров», премьера которого состоится параллельно с выходом книги. «Представьте себе Сахалин, хмурое небо, суровые морские офицеры, адмирал Невельской... и Вася рубит рэп», — рассказал «РБК Стиль» Андрей Геласимов. Трек «Роза ветров» включен в последний альбом Басты «Ноггано Лакшери».  

Накануне выхода «Розы ветров» литературный обозреватель Наталья Ломыкина поговорила с Андреем Геласимовым о работе над исторической прозой, успехе на зарубежном рынке и сильной России. А «РБК Стиль» приводит фрагмент нового романа.

Андрей Геласимов

© Светлана Холявчук/Интерпресс/ТАСС

Отрывок из книги «Роза ветров»:

«Байкал» снялся с якоря в рекордное время. Команде успели наскучить погрузочные работы, а накопленный за несколько месяцев похода опыт даже самых молодых матросов обратил в ловких, надежных и порою жадных до своего дела моряков. Командир транспорта спешил сразу по двум причинам: во-первых, необходимо было выйти из Авачинской бухты засветло, чтобы благополучно миновать стоявшие по левому борту у самого выхода три большие скалы; во-вторых, беглые каторжники могли заспешить и уйти с Котельного озера. Упустив одного из плотников, они наверняка понимали, что из Петропавловска за ними придут, поэтому время шло уже на минуты.

О присутствии военного корабля в бухте Гурьевы люди могли и не знать, и Невельской собирался воспользоваться этим преимуществом. После того, что произошло на озере, выбор у беглых оставался небольшой — либо ждать нападения со стороны города и соответственно приготовиться к нему, либо уйти морем как можно скорее. В первом случае десант из «мастеровых» господина Семенова, подойдя к берегу на шлюпке, легко наносил удар в тыл неподготовленного к отражению противника. Во втором же – каторжники сами шли в руки к Невельскому, и требовалось только открыть пушечные порты. Вряд ли гиляцкие лодки обладали таким ходом, чтобы уйти от артиллерийского огня, а значит, злодеям при встрече с транспортом придется сушить весла.

В семь часов пополудни, распустив крылья, и окруженный сияющим облаком взволнованных чаек «Байкал» скользнул к выходу из бухты, после чего взял курс на север, не удаляясь от побережья. Идти предстояло недалеко. Повеселевшая команда легко бежала по вантам, «мастеровые» возились на палубе со своим диковинным арсеналом и даже кот Марсик вышел наверх, несмотря на отсутствие качки, которая поддерживала его обыкновенно в открытом море.

Стоявший на шканцах Невельской с интересом рассматривал мерцающий в сумерках камчатский берег, полагая, что в устье Амура его и команду «Байкала» ожидает примерно такой же ландшафт.

– Сомневаюсь, – ответил на это предположение подошедший штурман. – Мы хоть сейчас практически на одной параллели, однако же материковая природа просто обязана отличаться от камчатской. Здесь вулканами все определено, а там, скорее всего, низменность и равнина. Что еще может быть при выходе большой реки в море?

– Действительно, – улыбнулся Невельской.

– Если она, конечно, в море выходит, – прибавил неожиданно штурман.

– Даже не сомневайтесь, Александр Антонович. – Командир транспорта положил руку поручику на плечо. – Непременно выходит. Нам, вы знаете, по-другому никак.

– Положим, что и в этом вы окажетесь правы, Геннадий Иванович, но вот чего я на самом деле в толк никак не возьму, так это беглые каторжники.

– Не понимаю вас, господин поручик.

– А я поясню. Мне вот как штурману весьма любопытна степень их образованности.

Невельской оторвал взгляд от плывущего вдоль борта темного берега и с улыбкой взглянул на своего подчиненного:

– Хотите их просвещением заняться?

– Да нет, господин капитан-лейтенант. Эти прохвосты и без меня достаточно образованы. Вот что сильно тревожит. Иначе как бы они сюда добрались? Без карт, без навигационного оборудования, без необходимых для морского перехода знаний в конце концов!

– Ну… Может, они вдоль берега шли? Вот как мы сейчас.

– Да полно вам! Охотское море еще льдом забито. Это им осенью надо было из тех краев выходить. Нет, Геннадий Иванович, они напрямую прошли. Открытым морем.

– А как такое возможно?

В ответ Халезов только всплеснул своими маленькими руками.

– Вот и я думаю – как? Не иначе среди них бывший штурман. Или на худой конец – просто образованный человек, разбирающийся в звездном небе.

– Полагаете, по звездам могли дойти?

– Не исключаю. Однако штурман все же предпочтительней.

– Да откуда у них штурман?

– Думаете, наш брат на каторгу не попадает?

Халезов усмехнулся и с большим значением посмотрел командиру прямо в глаза.

– Мы вот, насколько я понимаю, тоже легко можем там оказаться.

Лицо Невельского переменилось.

– Ну, хватит уже об этом, Александр Антонович, – нахмурился он. – Ведь все уже давно обговорено. Выбора у нас нет.

– Это мне ясно. Жизнь, так сказать, не самой симпатичной стороной обернулась, а нам надлежит ее поворот смиренно принять. Однако насчет бывших морских офицеров – и, в частности, штурманов – среди каторжан могу поведать вам небольшую историю. Вы разве не слышали об Орлове?

– О каком Орлове?

– Корпуса флотских штурманов поручик Орлов. Подробности его преступления мне доподлинно неизвестны – кажется, он убил то ли свою любовницу, то ли ее мужа, а возможно, обоих разом, – но вот каторгу и последующую ссылку, в чем я совершенно уверен, он отбывал как раз на побережье Охотского моря.

– Вы что же, Александр Антонович, полагаете, что офицер, пускай даже бывший, сойдется с ворами и душегубами, чтобы невинных людей убивать?

– Так он ведь, Геннадий Иванович, и сам душегуб…

Невельской хотел что-то ответить, но в эту минуту к ним подошел князь Ухтомский. Халезов немедленно ретировался, поскольку после недавнего разговора в капитанской каюте, а в особенности после известий о странной потасовке между князем и Казакевичем, все остальные офицеры, не сговариваясь, начали избегать друг друга. Им требовалось время на то, чтобы принять свою так внезапно переменившуюся участь, и все, что оставалось для каждого из них пока невыясненным, они могли прояснить лишь с одним командиром, потому что он вне всяких сомнений знал больше других. Они, как дети к взрослому, тянулись к нему и почти не говорили между собою. Равенство при всех своих замечательных чертах неизбежно содержит в себе зерно недоверия.

– Экий, однако, гигант, – сказал Ухтомский, занимая место отошедшего штурмана.

– Кто? Александр Антонович? – удивленно покосился на него Невельской. – Вы, юнкер, пожалуй, первый, кто высказывается о нем в таком роде.

– Да нет, Геннадий Иванович, я не про штурмана говорю. Я про это ваше новое приобретение… – Князь кивнул в сторону Юшина, стоявшего в отдалении у левого борта.

Казак неподвижно смотрел в наступавшую темноту, словно пытался разглядеть в ней что-то чрезвычайно важное для себя. Все остальные на палубе действительно были на голову, а то и на две ниже этого огромного человека, и по причине монументальной его неподвижности, а также из-за сумерек можно было решить, что на транспорт зачем-то погрузили кусок скалы, который сильно напоминал три вертикальных камня у выхода из Авачинской бухты, приходясь им как бы четвертым братом.

Невельскому не хотелось продолжать разговор с юнкером, поэтому в ответ он лишь пожал плечами. Раскрыв этим утром свое истинное положение на судне, Ухтомский заметно переменился в сторону определенной развязности, и эта перемена не вызвала ни малейшей симпатии у командира транспорта.

– Думается, напрасно вы взяли его на борт. – Юнкер, казалось, абсолютно не желал замечать холодности Невельского и продолжал говорить так естественно и непринужденно, как будто ему отвечали. – Он скорее всего сбежит при первой открывшейся возможности. У него ведь пассия, говорят, где-то рядом… Любопытно, кстати, как иногда глубоко могут переживать сердечные движения эти люди из простонародья. Казалось бы – грубая жизнь, примитивные нравы. Но вот порою загорается что-то в них… Вы не замечали?

Он выжидающе уставился на командира, проверяя, захочет ли тот ему отвечать на сей раз.

Невельской не захотел.

– Руку готов дать на отсечение, что сбежит, – сказал после неловкой паузы Ухтомский. – Вы только взгляните, как он туда смотрит. Даже не шевельнется. Не иначе местечко получше высматривает. А вам потом перед господином Машиным ответ держать… Они ведь едва изловили этого голиафа.

– Нам проводник нужен по здешним местам, – сухо произнес Невельской, и назойливому князю этого оказалось довольно.

Он мог, конечно, возразить, что любой житель Петропавловска с готовностью вызвался бы в проводники, но его вполне удовлетворил сам факт командирского ответа на его разглагольствования, поэтому к полному удовольствию Невельского он почел за лучшее удалиться.

Теперь ничто больше не отвлекало капитан-лейтенанта от созерцания камчатского берега. Это занятие помогало ему развлечься и не думать беспрестанно о предстоящем деле. Беглые каторжники наверняка должны были дать отпор, и мысли о возможных потерях вот уже несколько часов тревожили командира судна.

«Байкал» с ровным попутным ветром легко шел вдоль побережья. Солнце уже скрылось позади невысоких гор, последними усилиями подсвечивая, словно из преисподней, облака над ними. Лиловые блики наливались над сопками зловещим непроницаемым мраком, воздух ощутимо свежел и становился как будто тверже. Он очень отличался здесь от своих собратьев, царивших в других широтах. Воздух средиземноморья, к примеру, на взгляд Невельского был податлив, всегда чуточку пьян, полон благоуханья и шаловлив. Там он являлся скорее девушкой, и гораздо уместней о нем было бы говорить «она». В то время как здесь воздух был несомненно мужчиной – существом несговорчивым, неудобным, желающим обязательно настоять на своем.

Здесь, вообще, все было другим - и горы, и небо, и волны, и сама морская вода. Прибрежные сопки даже в этой быстро густеющей темноте заметно отличались от гор, скажем, на Корфу. Тут они резко обрывались, будто отхваченные гигантским ножом, а там плавно спускались к морю, и получалось, что дружелюбная греческая таласса постепенно подпускала гору к себе, как томная львица подпускает царственного любовника – то есть она еще, возможно, негромко рычит и нервно играет хвостом, но между ними все уже ясно. Тут все было не так. Местные горы сгрудились у самой кромки воды, как морские разбойники, словно едва остановились, подскочив к ней в запале, с трудом удержались, чтобы не прыгнуть дальше. Они как будто атаковали океан, старались застать его врасплох, не давая ему времени на отступление или на ответный удар. Горы тут ждали не столько любви, сколько драки, и странные вопли, долетавшие до судна от их подножия, говорили о том, что драка будет жестокой.

– Что это? – робко спросил у казака Юшина матрос 2-ой статьи Митюхин. – Кто так кричит? Мужики, что ли, перепились?

Юшин, который до этого был уже неоднократно спрошен матросами на самые различные темы и никому из них не ответил, на сей раз шевельнулся, скосил один глаз на оробевшего Митюхина и улыбнулся.

– Сивучи, – прогудел он таким низким голосом, какого Невельской не слыхивал и у лучших церковных басов.

– Племя такое? А чего орут?

– Сам ты племя, – густо усмехнулся казак. – Зверь это. В море живет.

– А зачем кричит?

– Не знаю. Жизнь, видать, у него такая. Скучно ему.

Юшин снизошел до разговора с матросом, наверное, по очевидной молодости и неопытности последнего, а также по общей его безобидности. Впрочем, скосившись разок, гигант стал коситься и дальше. Он старался не показать своего интереса, но мало-помалу оглядел всю палубу. Матросы, занятые на обычных для каботажного плавания работах, ненадолго удержали его внимание, а вот к «мастеровым» господина Семенова, готовившим амуницию для предстоящего дела, он вернулся своим настороженным взглядом не один раз. Клинки необычной формы, диковинные индейские топоры, многоствольные пистолеты – все это было вынуто из тайных закромов, разложено посреди палубы на парусину и подвергнуто строгой проверке.

Некоторое время казак держался на расстоянии, однако, завороженный ловкостью и даже любовью, с какими обращались «мастеровые» со своим затейливым снаряжением, он в конце концов перестал чиниться и оставил добровольный пост у борта. Подойдя к раскинутой на палубе парусине, Юшин присел рядом с нею на корточки. Ни один из «мастеровых» не поднял на него взгляда. Руки их сноровисто исполняли нужную работу, лица были ясны и сосредоточены. Они напоминали крестьян, которые готовятся к жатве или покосу. Все у них спорилось, ладно прилегало одно к другому, находило верное место, и по всему этому чувствовалось, что процедура известна «мастеровым» давно и до мелочей.

Матрос Митюхин, приободренный нежданной отзывчивостью казака, последовал за ним. До этого он бы не решился приблизиться к «мастеровым», но теперь подходил уже как бы с ним вместе, и оттого было можно. В его голове он и огромный казак из Петропавловска стали заодно. Опустившись на корточки рядом с Юшиным и постаравшись при этом повторить его позу, щуплый матрос минуту-другую следил за действиями «мастеровых», а потом вдруг решил их похвалить.

– Молодцы ребята, – сказал он тоном человека, понимающего толк и в оружии, и во всем, что касается его применения.

Он даже слегка скривил губу, потому что ему вдруг показалось это внушительным и серьезным.

Однако ни казак, ни «мастеровые» ему не ответили. Каждый продолжал заниматься своим делом, не взглянув на него и краем глаза.

Матрос еще покивал немного, безмолвно подтверждая высказанную сентенцию, затем стушевался и больше уж голоса не подавал.

Тем временем Юшин внимательно изучил весь внушительный арсенал, после чего выпрямился и, так не сказав ни слова, вернулся к борту. Осиротевший Митюхин хотел было двинуться за ним, поскольку чувствовал себя уже как бы обязанным к тому, но на его счастье мимо пробегал боцман Иванов.

– А ты чего здесь? – напустился он на матроса. – Ну-ка пошел на бак! Живо! На якорь встаем скоро.

И Митюхин, довольный, что в его жизнь вернулся понятный ему простой смысл, вприпрыжку помчался туда, куда указала надежная боцманская длань.

Всесильный матросский бог ничуть не ошибался относительно скорой постановки на якорь. Котельное озеро было где-то рядом, и на палубе ждали только знака от Юшина, чтобы убирать паруса. Простояв неподвижно у борта еще около четверти часа, он этот знак наконец подал. На реях снова закипела работа, на баке ожила якорная команда. Невельской спустился в каюту за черкесским пистолетом, который подарил ему перед самым отходом судна из Кронштадта Николай Николаевич Муравьев, и через минуту был готов к высадке.

– Геннадий Иванович, – подошел к нему старший офицер. – Позволь мне с ними на берег поехать. Стоит ли тебе рисковать? Впереди гораздо важнее дела.

– Остаешься за командира, – ответил Невельской и отвернулся.

Он понимал, что в случае непредвиденных осложнений ставит под угрозу основную задачу похода, однако сейчас, именно в начале всего предприятия, экипажу требовалось увидеть своего командира решительным и готовым идти до конца. Он даже радовался этой неожиданно открывшейся возможности, которую в противном случае пришлось бы искать на Сахалине или в устье Амура. Здесь же ему щедро давался пробный шар. Никаких опасений за свою жизнь он не испытывал, и если присутствовало постороннее чувство, то это была скорее своеобразная веселая злость. То же самое было с ним три года назад в Лиссабоне, когда он прислушивался к шагам тех нескольких человек, что опрометчиво решили напасть на великого князя.

Невельской отдал приказ готовить шлюпку и собирался присоединиться к полностью готовым уже «мастеровым», как вдруг Юшин сгреб одного из них за плечи. Крепко прижав его к себе, он вытащил у него из кармана четырехствольный французский терцероль. Судя по тому, что казак наверняка знал, где находится пистолет, он не из праздного любопытства подходил до этого к «мастеровым». Товарищи захваченного врасплох «Каменщика» немедленно окружили Юшина со всех сторон и наставили на него свой арсенал. Моряки от неожиданности замерли кто где стоял.

– Тихо, мужики, тихо, – прогудел Юшин, приставляя пистолет к виску своего пленника и взводя курок. – Мне много не надо… Топор дайте… И все живы будут.

Не сводя с казака глаз, «Плотник» медленно вынул из заплечного мешка боевой индейский топорик и положил его на палубу перед собой.

– Нет, эту козявку себе оставь. Обычный топор давай. Хороший.

Невельской посмотрел на боцмана, тот кивнул в ответ и шепнул что-то стоявшему рядом с ним матросу. Через минуту Юшину принесли старый плотницкий топор.

– Другое дело, – вздохнул казак и отпустил «мастерового».

Швырнув на палубу казавшийся крохотным в его руке терцероль, он подхватил инструмент, широко повел им вокруг себя, так что «мастеровых» одна лишь сноровка уберегла от неминуемой гибели, а затем тяжело и гулко побежал к левому борту.

– Я вас предупреждал, – сказал Невельскому юнкер Ухтомский, после того как за бортом прозвучал громкий всплеск. – Теперь в поле придется ветра искать. Да к тому же и в темноте. 

style.rbc.ru

Роза ветров читать онлайн, Савченко Виктор Васильевич

Виктор Савченко

РОЗА ВЕТРОВ

"Синяя птица" села на небольшую каменистую площадку, с одной стороны упирающуюся в отвесную стену из серых ребристых скал, с другой обрывающуюся бездонной черной пропастью. Рискованное место для посадки, ничего не скажешь, а лучшего, к сожалению, было трудно найти. Вся эта небольшая планета, как взлохмаченный еж, была утыкана остроконечными пиками скал и изломами горных хребтов. Невозможно себе представить, насколько она была истерзана и изломана, будто кто-то собрал самые острые и неаккуратные осколки, оставшиеся от творения других миров, и, торопясь поскорее закончить дело, наспех слепил из них эту планету. На первый взгляд казалось, что скалы и горы - единственное богатство незадачливого мира, но это только казалось.

Еще здесь были ветры. О, ветры здесь водились роскошные! Они колесили по планете во всех направлениях, свистели, выли, ревели в щелях бесчисленных скал, разрывались на кусочки их острыми ребрами и тут же смыкались вновь, с удвоенной энергией обрушиваясь на камни. Они налетали внезапными порывами тугой сгусток воздуха наносил упругий оглушающий удар и тут же пролетал легким дуновением, уступая место следующему вихрю.

И еще ветры были индивидуальны. Да-да, именно индивидуальны: каждый из них представлял собой отдельный вихрь, похожий на призрачную, едва заметную голубую комету, пронизанную искорками электрических разрядов. Эти кометы шныряли между скалами во всех направлениях, подобно призракам, сталкиваясь, пронзая друг друга и снова расходясь в своем неутомимом беге. "Синяя птица" содрогалась от яростных порывов, набегавших со всех сторон, и угрожающе раскачивалась на амортизаторах. Это был корабль-разведчик, оставленный для ознакомления с этой на первый взгляд не представлявшей ничего интересного планетой и служивший пристанищем для трех человек: планетолога Антона, инженера Вадима и биолога Олега. Для чего нужен биолог на этой безжизненной планете, было не совсем ясно, но все-таки он вошел в исследовательский экипаж "Синей птицы".

Звездолет, доставивший сюда ракету, отправился к другой планете данной системы. Работы много, а времени мало, приходится рисковать.

Командир "Синей птицы" Антон сидел за пультом и с интересом глядел на экран, где бесилась разнузданная стихия.

- Интересное явление, - наконец отозвался он, - что скажешь, Олег?

- Похоже, здесь собрались ветры со всей планеты, чтобы поглазеть на нас. Только как бы их любопытство не зашло слишком далеко, и они не поинтересовались бы внутренностями нашей ракеты, сбросив ее со скалы.

Антон неопределенно хмыкнул и, встав с кресла, прошелся по раскачивающейся рубке, широко расставляя ноги, чтобы сохранить равновесие.

- А ты что думаешь, Вадим?

- Я ничего не думаю, я только удивляюсь. У нас на земле вроде бы все ясно: ветер - это перемещение воздуха из области повышенного давления в область пониженного. А здесь? Эти ветры дуют одновременно в разные стороны.

- Всему свое время, - отозвался Олег, - докопаемся и до сей тайны. Кстати, у меня уже есть гипотеза. Движение воздуха может вызываться возмущениями в электромагнитном поле планеты. Мы еще не проводили его замеров, а под нами, возможно, находится какая-то необычная магнитная аномалия. Я сейчас возьму магнитометр и проверю. Прочешу окрестности на нашем "Колибри".

- А не рискованно ли? - усомнился Антон. - Все-таки ветры действительно беспорядочные.

- Ничего, справлюсь, - отмахнулся Олег. - Не сидеть же нам здесь целую вечность! Да и поутихло уже.

Действительно, "Синяя птица" уже не раскачивалась, и за бортом прекратилось бешеное столпотворение. Вихри убрались както сразу, будто им надоел неизвестный предмет и они полетели искать новые забавы. Антон дал согласие. "Колибри" - легкий летательный аппаратик - выпорхнул из чрева "Синей птицы" и, покружив немного над площадкой, скрылся между скалами. Командир и инженер, проводив Олега, устроились на отдых.

Прошло несколько часов. Антон пытался связаться с биологом, но скалы экранировали радиоволны и искажали их до неузнаваемости. Однако скоро Олег вернулся сам.

- Скорей открывайте шлюзы, они за мной гонятся! - раздался из динамика отчаянный вопль. Не понимая, в чем дело, Вадим, сидевший за пультом, быстро нажал кнопку. Аппаратик, не останавливаясь, прошмыгнул в камеру, и створки захлопнулись за ним. И тотчас же на ракету обрушился удар. Вокруг завыло, засвистело, застонало тысячеголосым, леденящим душу хором. Ветры с удвоенной, утроенной, удесятеренной силой бросались на скалы, на ракету, толкались и бились о стальную обшивку, будто хотели столкнуть, разметать, швырнуть в пропасть или на скалы чужеродное им металлическое тело. Двое космонавтов растерянно сидели на диванах в раскачивающейся и дергающейся рубке, ожидая биолога. Он, шатаясь, ввалился через люк, глядя расширенными от ужаса глазами.

- Что случилось? - спросил Антон.

- Поверьте, я им ничего плохого не сделал, они сами! - бессвязно забормотал в ответ Олег.

- Кто они? - не понял Антон.

- Я ведь им ничего не делал! - продолжал биолог. - Я же хотел провести только кое-какие замеры, а они рассвирепели. Но ведь я же не хотел им ничего плохого, неужели они этого не понимают!

- Да кто же они, говори ты наконец толком, что произошло! - заорал командир.

- Кто? - повторил биолог, обратив наконец внимание на него. - Вот они! - Он кивнул головой на экран, где бешено извивались, шныряя во всех направлениях, Голубые вихри. - Эти чудища, принявшие облик безобидных ветров, свирепые и беспощадные драконы, от которых я еле спасся. О, я никогда не забуду их мерзкие рожи, когда они швыряли мой аппаратик, как пушинку, как они вертели и трясли его, пытаясь добраться до меня, но я удрал. Да, я удрал, но теперь они прилетели за мной, чтобы убить меня, узнавшего их тайну!

Антон и Вадим растерянно слушали этот бред.

- Успокойся, пожалуйста, Олег, здесь нет никаких драконов, они улетели, успокаивающе произнес инженер.

- Я в своем уме! - неожиданно отрезал Олег. - Драконы вот. - Он снова мотнул головой на беснующиеся вихри. - Это ветры, эти непонятные ветры, которые так поразили нас. Там, за скалами, они обитают в широких расселинах и оттуда вылетают на охоту. Как только я появился над жилищем, они все прямо взбесились и взвились, как потревоженный рой пчел. Они сплетались в клубки и швыряли мой аппаратик друг другу, и вблизи я увидел их рожи - свирепые, страшные рожи с выпученными бледными глазами, с оскаленными пастями, со сплюснутыми носами. Они пытались разломать "Колибри" в воздухе, но это им не удалось.

Ветер за бортом действительно усилился и превратился в настоящий ураган. Отдельных вихрей уже не было видно - они все слились в бешеных порывах, налетевших плотной густой массой. "Синяя птица" вся сотрясалась под этими порывами, раскачиваясь из стороны в сторону, и не падала только потому, что не успевала этого сделать.

Командир и инженер встревоженно переглянулись.

- Еще немного, и ураган нас просто сдует отсюда, - растерянно пробормотал Антон, - нужно что-то делать.

- Ну что ж, как видно, так должно быть, - спокойно сказал Олег. - Они требуют жертву. Требуют меня. Я иду. - И он шагнул к люку.

- Стой! - закричал Антон, но было уже поздно. Люк захлопнулся.

- Я вас заклинаю: покидайте планету, как только ветры удовлетворятся мной, или вас постигнет моя участь! - раздался из динамика его голос. И он вылетел.

Ветры радостно взвыли. На экране было видно, как они подхватили маленький аппаратик, завертели, закрутили, понесли и со всего размаху швырнули о скалу. Брызнули во все стороны обломки, и среди них расплющенная фигурка в скафандре. Вихри подхватили все это, перемешали и унесли. За бортом стало тихо. Ураган прекратился. "Синяя птица" еще качнулась по инерции пару раз и успокоилась. Антон тяжело опустился в кресло и оперся локтями о пульт.

- Роза ветров, - тихо пробормотал он, глядя сквозь экран, - вот ты какая, роза. Ядовитая ты, роза.

- Но ветры же действительно улетели, - растерянно прошептал Вадим.

Прошло около двух суток. Разведчики сидели в "Синей птице" и не рисковали высовывать наружу нос. После расправы над Олегом ветры прилетали еще несколько раз, но силы были у них уже не те, и они не могли соперничать с многотонной массой ракеты. Впрочем, ветры особо и не пытались это делать, они, похоже, на первый раз удовлетворились жертвой и бесились только для порядка. Но все же у Антона не исчезало предчувствие, что они что-то замышляют. Да, после ужасной гибели Олега командир поневоле и сам стал относиться к этим вихрям как к живым и злобным существам. А, может, они действительно живые? Чем дольше задумывался над этим Антон, тем больше крепла его уверенность в том, что вихри - неизвестный доселе и, по-видимому, враждебный к человеку вид живой материи. Не находилось у него другого объяснения их поведению. Вадим, вероятно, тоже задумался над этим и стал мрачным и немногословным. Командир поделился с инженером своими опасениями. Тот неожиданно принял их всерьез, и они вдвоем стали раздумывать, какую же каверзу могут подстроить им ветры. Оба сошлись на том, что самое вероятное и удобное - свалить их в пропасть. Правда, до сих пор у вихрей ничего не получалось, но, кто знает, они уже раз показали, на что способны. Что делать? Последовать совету Олега и улететь отсюда? Возможно, ветры только и ждут, когда ракета взлетит. Они уже убедились, что в воздухе расправляться с людьми и аппаратами удобней. Один хороший рывок вроде того урагана, убившего Олега, и "Синюю птицу" нанижет на скалу, как жука на булавку. Значит, остается ждать звездолет. Мощное защитное поле корабля оградит ракету от любых несчастий со стороны планеты. Но ве ...

knigogid.ru

Спорная книга: Андрей Геласимов, «Роза ветров»

Андрей Геласимов. Роза ветров М.: Городец, 2018

Наталья Ломыкина в «Дневнике читателя» (РИА «Новости») делится личным опытом чтения «Розы ветров»: «Лауреат премии “Национальный бестселлер”, писатель Андрей Геласимов написал новый роман “Роза ветров” о российской империи времен Николая Первого и об амурской экспедиции адмирала Геннадия Ивановича Невельского. Тогда, отправившись на Дальний Восток на двухмачтовом судне “Байкал” Сибирской военной флотилии, Невельской доказал, что Сахалин — это остров. Материалы той исторически значимой для России экспедиции легли в основу “Розы ветров” Андрея Геласимова. <...>

Я прочитала роман в рукописи уже сейчас. И если поначалу читала отстраненно, то к моменту встречи будущего адмирала Невельского с загадочным господином Семеновым, объясняющему положение России между британским львом и китайским драконом, герои из персонажей романа становятся абсолютно живыми людьми. А уж когда экспериментальный — без киля — “Байкал” спускают на воду, “Роза ветров” превращается в совершенный page turner, не оторваться...»

Громкую славу Андрею Геласимову пророчит Сергей Шпаковский в обзоре «Регулярное чтение» («It BOOK»): «Ещё немного, и Андрей Геласимов займёт уверенное место среди топ-авторов России. И ничего, что он всего один раз побеждал на крупных литературных премиях. Его истории превращаются в полнометражные фильмы и сериалы, его работы высоко оценивают за рубежом, дома его книги любят и интеллектуалы, и обыватели. Что будет в с новой “Розой ветров” — узнаем в ближайшем будущем.

Итак. Писатель впервые обратился к жанру исторического романа. Шаг в последнее время довольно распространённый и оттого ожидаемый. В центре “Розы ветров” Геласимов рисует события 150-летней давности — амурскую экспедицию 1849-1855 гг. Мореплаватель и основатель Николаевска-на-Амуре, Геннадий Невельский получает секретное задание по исследованию Дальнего Востока и острова Сахалин. Не самое растиражированное событие в истории страны, но тем интереснее. Из этого добра получается отличный большой роман, который вполне может претендовать на первые места какой-нибудь “Большой книги”».

Наталия Курчатова в рецензии «Флаг на далеком берегу» (сайт «Горький») отзывается о «Розе ветров» без восторга: «Основной же вопрос к роману можно сформулировать с помощью русской пословицы про досадное несоответствие масштаба замысла его исполнению. Чрезвычайно подробно описав сборы, постройку судна, а также первые этапы плавания, где-то на второй трети истории автор будто сдувается, бросает штурвал вместе с несколькими чрезвычайно любопытными линиями и переходит к яркому, но явно преждевременному финалу с последующим эпилогом. Как на уровне осмысления сюжета и его формального воплощения в драматургии и языке, так и попросту на длинной дистанции этого плавания Геласимову как будто не хватает то ли дыхания, то ли писательской выдержки, то ли взятых с собою припасов — пресная вода и запас круп и солонины внезапно подходят к преждевременному и досадному концу вместе с романом. <...>

Получается на выходе нормального качества жанровый роман с реминисценциями из русской классической литературы, чтение для юношества с хорошими перспективами экранизации. Что, по существу, тоже неплохо — лучше, чем ничего, но свой флаг в устье Амура автору, к сожалению, водрузить не удалось: потонул где-то у берегов Сахалина, напрасно старушка ждет сына домой...»

Галина Юзефович в обзоре «Убийство актрисы и “Большая игра” двух империй» (сайт «Медуза») напоминает, что Геласимов следует скорее европейской традиции: «Если бы русская литература была устроена так же, как английская, то “Роза ветров” Андрея Геласимова стала бы хорошей заявкой на шорт-лист Букеровской премии. Консервативный и просторный исторический роман, написанный при этом свежо, прозрачно и ясно, да еще и основанный, как принято говорить, на реальных событиях (именно такова “Роза ветров”) — ровно то, что неизменно высоко котируется в рамках англоязычной литературной традиции. Однако русская литература — совсем не английская, поэтому у нас роман Геласимова смотрится подозрительной экспортоориентированной диковиной, скроенной по каким-то совершенно чуждым лекалам. Как результат, первую треть книги читатель недоверчиво ждет хитрого постмодернистского коленца (не может же в современном русском романе все в самом деле быть так просто), во второй трети свыкается с мыслью, что коленца не будет, и только к третьей начинает понемногу получать удовольствие от чтения. <...>

Если искать роману Андрея Геласимова параллель в современной русской словесности, то, пожалуй, самой близкой окажется прошлогодний “Тобол” Алексея Иванова. И хотя, конечно, Геласимову (как и практически всем остальным отечественным романистам) далеко до ивановского драйва, многолюдия и масштаба, наметившееся возрождение жанра исторического романа в формате, отличном от набившего оскомину ретродетектива, — это отличная новость для российского читателя».

И, наконец, анонимный автор портала «Год Литературы» в материале «Андрей Геласимов, Геннадий Невельской и “англичанка”» подчеркивает, что «Роза ветров» не столько исторический роман, сколько авантюрно-приключенческий, и подходить к нему надо с другими мерками: «В полном соответствии с законами конспирологического жанра Геласимов делает из своего персонажа настоящего супергероя: он один способен укокошить троих наемных убийц, навязать свою волю безжалостному пирату, переиграть и тайного агента, и хитроумного министра, да еще и устоять перед женскими чарами. И всё на пользу России! Ни дать ни взять Эраст Фандорин в морских эполетах (самый вид которых внушает такой ужас двойным агентам, что они бросаются в пропасть). Даже милый недостаток у них обоих имеется: Фандорин заикается, а Невельской изуродован оспой — но и это в самый драматический момент пойдет ему на пользу.

Проблема в том, что Андрей Геласимов, в отличие от Бориса Акунина, всё-таки связан историческими фактами. Которые несколько “приземляют” полет его фантазии — ведь в реальной жизни судьбы далеко не всегда так красиво увязываются в безукоризненные “арки героев”, как в сценариях.

В результате “Розу ветров” трудно назвать блестящей беллетристикой — но автор, кажется, и сам ставил перед собой другую задачу — восстановить историческую справедливость по отношению к Геннадию Ивановичу Невельскому. Создателю Комсомольска-на-Амуре, между прочим...»

 

Наша рецензия на «Розу ветров»

 

Ранее в рубрике «Спорная книга»:

• Михаил Зыгарь, «Империя должна умереть»

• Яна Вагнер, «Кто не спрятался»

• Алексей Сальников, «Петровы в гриппе и вокруг него»

• Ольга Славникова, «Прыжок в длину»

• Тим Скоренко, «Изобретено в России»

• Сергей Кузнецов, «Учитель Дымов»

• Виктор Пелевин, «iPhuck 10»

• Ксения Букша, «Рамка»

• Герман Кох, «Уважаемый господин М.»

• Дмитрий Быков, «Июнь»

• Эдуард Веркин, «ЧЯП»

• Антон Понизовский, «Принц инкогнито»

• Джонатан Коу, «Карлики смерти»

• Станислав Дробышевский, «Достающее звено»

• Джулиан Феллоуз, «Белгравия»

• Мария Галина, «Не оглядываясь»

• Амос Оз, «Иуда»

• А. С. Байетт, «Чудеса и фантазии»

• Дмитрий Глуховский, «Текст»

• Майкл Шейбон, «Лунный свет»

• Сборник «В Питере жить», составители Наталия Соколовская и Елена Шубина

• Владимир Медведев, «Заххок»

• Ю Несбе, «Жажда»

• Анна Козлова, «F20»

• Хелен Макдональд, «Я» — значит «ястреб»

• Герман Садулаев, «Иван Ауслендер: роман на пальмовых листьях»

• Галина Юзефович. «Удивительные приключения рыбы-лоцмана»

• Лев Данилкин. «Ленин: Пантократор солнечных пылинок»

• Юрий Коваль, «Три повести о Васе Куролесове»

• Андрей Рубанов, «Патриот»

• Шамиль Идиатуллин, «Город Брежнев»

• Фигль-Мигль, «Эта страна»

• Алексей Иванов, «Тобол. Много званых»

• Владимир Сорокин, «Манарага»

• Елена Чижова, «Китаист»

 

krupaspb.ru

Читать онлайн книгу Роза ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Назад к карточке книги

Этерман АлександрРоза ветров

Александр Этерман

Роза ветров

Томас Джефферсон, будущий президент США и автор вечнозеленой американской "Декларации независимости", счел необходимым в преамбуле к ней написать следующее:

"Когда, в ходе событий, имеющих человеческую природу, для одного народа становится необходимым разорвать политические узы, связывающие его с другим, и приобрести равный – во всем, что касается земных сил, – статус, которым законы природы и Б-г природы их наделили, простое уважение к общечеловеческому мнению требует, чтобы он объявил, какие причины побудили его к отделению.

Мы считаем следующие истины самоочевидными: что все люди созданы равными, что все они наделены Создателем ОПРЕДЕЛЕННЫМИ (присущими им и) неотъемлемыми правами; среди них – [права на] жизнь, свободу и стремление к счастью..."

Такого рода декларация, настоящее исповедание веры будущей великой державы, должна была бы предварять произведение любого жанра, в финале которого обнаруживается преступник, выясняется истина или берется чья-либо сторона. Единственным извинением – в случае отсутствия декларации – может послужить желание поинтриговать своих ближних, да и то лишь при условии, что она сама или хоть ссылка на нее все-таки содержится в тексте, пусть в завуалированном виде.

Если автор в самом начале чистосердечно – мечом и пером, сюжетом и стилем зараз – не сообщает о своих принципах, его более поздним признаниям верить нельзя: к тому времени он уже небеспристрастен. Разумеется, исповедуемые им принципы можно восстановить, внимательно изучив текст. В конечном счете, такая расшифровка не больно-то и сложна – ведь все вокруг нас так изобличает! Но что с того! Вора, запустившего руку в карман соседа, тоже можно поймать с поличным, но из этого не следует, что воровство невозбраняемо. Как в том, так и в другом случае успешные действия правоохранительных органов не устраняют аморальный характер поступка надувательства в одном случае, воровства – в другом.

Именно поэтому, наверное, начав по-просту, без ухищрений, с "Декларации", американцы добились, вернее, удостоились всего того, чего добились, в частности, следующего довольно-таки прозрачного замечания Умберто Эко ("Имя розы"):

"Провидение так распорядилось, что всесветская власть, которая при сотворении мира обреталась на востоке, постепенно с течением времени передвигалась все сильнее к западу, тем и нас извещая, что кончина света также приближается, ибо гонка событий в мире уже дошла до пределов миропорядка."

Что может лучше засвидетельствовать его правоту, чем Pax Americana, которому мы все ныне, незадолго до светопреставления, свидетели? Вдобавок, когда старинная американская же писательница, принюхавшись, вдруг роняет сущностное: "Роза есть роза есть роза есть роза", становится ясно – конец света уже не за горами. Но о чем думал сам Эко, предаваясь столь занимательной географической эсхатологии? На что он намекал? На двупартийный парламентаризм?

Быть может, на это:

"Маргарита! Королева! Упросите за меня, чтоб меня ведьмой оставили. Вам все сделают, вам власть дана."

Или же, и того хлеще:

"В числе прочего я говорил, – рассказывал арестант, – что всякая власть является насилием над людьми, и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть."

Если же все это покажется кому-нибудь злостным и недостаточным, то, может быть, следующая цитата полнее и яснее?

У.Эко ("Имя розы"):

"Чудеснейшее доказательство Божественного великодушия – предоставить возможность суждения по политическим вопросам даже тем, кому неведом авторитет римского понтифика и кто не исповедует тех наисвятейших, сладостных и устрашающих тайн, которые исповедует христианский народ! Существует ли более восхитительное, чем это, подтверждение того неоспоримого факта, что мирская власть и государственная юрисдикция ничего не имеют общего с церковными правами и законом Христовым, и что они установлены Господом вне какого бы то ни было богословского волеизъявления и даже раньше, нежели на земле установилась общая святая религия."

Допустимо ли, чтобы герой Эко продолжил дискуссию о власти, которую вели герои Булгакова, подставив римского папу вместо римского же императора, да еще с того самого места, на котором они остановились? Ведь у последних "вопрос о власти" и о том, кому ее взять, в крови – той самой, которая "хлынула волной" из груди зарезанного Иуды или "брызнула из груди" же барона Майгеля и "залила крахмальную рубашку и жилет". Волнует он и жаждущего крови Степы Лиходеева финдиректора Римского (пока еще не папы и не императора). Впрочем, и у Эко кровь льется рекой, даже бочками, столь же театрально – и свиная, и человеческая.

Не будем отвечать на этот вопрос. Отследим вместо этого некоторые из этапов легендарного (литературного) происхождения романа "Имя розы", по возможности неторопливо следуя за его автором.

Разумеется, рукопись

А что же еще?

Впрочем, вначале была, как ни странно, книга.

Погожим летним днем 16 августа 1968 года, совсем незадолго до печального конца Пражской весны, Умберто Эко, по собственному признанию, приобрел в бывшей чехословацкой столице (ах, ни Чехословакии уже нет, ни Чехо-Словакии, все сгорело), книгу, а вовсе не рукопись. Это были "Записки отца Адсона из Мелька, переведенные на французский язык по изданию отца Ж.Мабийона" (Париж, типография Ласурсского аббатства, 1842).

"В довольно бедном историческом комментарии сообщалось, что переводчик дословно следовал изданию рукописи XIV века, разысканной в библиотеке Мелькского монастыря... Так найденный в Праге раритет спас меня от тоски в чужой стране, где я дожидался той, кто была мне дорога. Через несколько дней город был занят советскими войсками. Мне удалось в Линце пересечь австрийскую границу; оттуда я легко добрался до Вены, где наконец, встретился с той женщиной, и вместе мы отправились в путешествие вверх по течению Дуная."

Эко пишет, что его "вместе с той женщиной" занесло в окрестности Мелька, и они не преминули посетить тамошний монастырь. "Никаких следов рукописи отца Адсона в монастырской библиотеке не оказалось."

Вскоре Эко поссорился "с той женщиной" и она навсегда исчезла – заодно с драгоценной пражской книгой. К счастью, за прошедшие дни Эко успел перевести ее с французского на итальянский. "Все, с чем я остался тогда, стопка исписанных тетрадей и абсолютная пустота в душе."

В Париже Эко попытался отыскать вышеупомянутое произведение отца Ж.Мабийона, первого издателя рукописи отца Адсона. Ссылка на первоисточник, сохранившаяся в его выписках (щадя читателя, избавим его от латыни, которую и сами не понимаем), оказалась неточной – никаких следов отца Адсона не обнаружилось, да и отца Мабийона тоже. Хуже того, оказалось, что никакой аббат Валле никогда не печатал книг в типографии Ласурсского аббатства. Заметим, кстати, – по-французски это самое аббатство – l'Аbbayе dе lа Sоurcе – так и называется – "аббатство ''Источника''". Похоже, что и типографии при Ласурсском аббатстве никогда не было. Вообще, где-то мы это уже читали, может быть здесь:

"Как фамилия-то этого мага? Василий Степанович не знает... Капельдинеры не знают, билетная кассирша морщила лоб, морщила, думала, думала, наконец, сказала:

– Во... Кажись, Воланд.

А может быть, и не Воланд? Может быть, и не Воланд. Может быть, Фаланд.

Выяснилось, что в бюро иностранцев ни о каком Воланде, а равно также и Фаланде, ровно ничего не слыхали..."

Как пишет Эко, "...Становилось ясно, что в руках у меня побывала явная фальшивка. Я располагал только собственными записями, внушавшими довольно мало доверия...

Если бы не случайность, я , несомненно, так и не сошел бы с мертвой точки. Но, слава Б-гу, как-то в 1970 году, в Буэнос-Айресе (по-видимому, гостя у известного книжного червя Борхеса), роясь на прилавке мелкого букиниста на улице Коррьентес... я наткнулся на испанский перевод брошюры Мило Тамешвара ''Об использовании зеркал в шахматах'', на которую уже имел случай ссылаться (правда, из вторых рук)... В данном случае, это был перевод с утерянного оригинала, написанного по-грузински (первое издание – Тбилиси, 1934). И в этой брошюре я совершенно неожиданно обнаружил обширные выдержки из рукописи Адсона Мелькского..."

Разумеется, грузинский первоисточник (а как его иначе называть?) ссылался не на "аббата Валле" и "отца Мабийона", а на "отца Анастасия Кирхера", но в трудах последнего тоже ни единого упоминания об отце Адсоне не нашлось. Однако Эко все же решился опубликовать свой итальянский перевод, заключив введение к нему следующими словами:

"Переписывая повесть, я не имею в виду никаких современных аллюзий. В те годы, когда судьба подбросила мне книгу аббата Валле (как мы уже знаем, в конце бурных шестидесятых годов – А.Э.), бытовало убеждение, что писать можно только с прицелом на современность и с умыслом изменить мир. Прошло больше десяти лет, и все успокоились, признав за писателем право на чувство собственного достоинства и что писать можно из чистой любви к процессу. Это и позволяет мне рассказать совершенно свободно, просто ради удовольствия рассказывать, историю Адсона Мелькского, и ужасно приятно и утешительно думать, до чего она далека от сегодняшнего мира, откуда бдение разума, слава Б-гу, выдворила всех чудовищ, которых некогда породил его сон ("Сон разума рождает чудовищ", разумеется, исключительно он, см. Гойю – А.Э.). И до чего блистательно отсутствуют здесь любые отсылки к современности, любые наши сегодняшние тревоги и чаяния.

Это повесть о книгах, а не о злосчастной обыденности; прочитав ее, следует, наверное, повторить вслед за великим Кемпийцем: ''Повсюду искал я покоя и в одном лишь месте обрел его – в углу, с книгою.''"

От себя добавим, что сходным образом "в книгах не видал вреда" г-н Ларин, отец небезызвестной Татьяны, все больше от того, что сам их не читал. Его дочери, как известно, не удалось обрести покой с книжкой в руках. Впрочем, Булгаков устами своего грузинского первоисточника еще порекомендует нечто подобное в качестве последнего средства некоему мастеру, которому покой был просто предписан:

"Неужели ж вам не будет приятно писать при свечах гусиным пером?"

В углу, с книгою

"Имя розы" (далее "И. Р."), как Галлия, состоит из трех частей: уже рассмотренного нами введения, к которому мы еще, быть может, вернемся, собственно романа (с прологом и эпилогом – "кому пролог, а кому эпилог" как в "Днях Турбиных") и "Заметок на полях". Книга была продумана весьма основательно, и все эти части имеют свое назначение. Ясно понимая, что нам не избежать контакта по крайней мере с некоторыми из "Заметок на полях", мы должны помнить (и изредка напоминать читателю), что многие издания книги вышли вообще без оных – к примеру, любезно предоставленный нам Р.Нудельманом томик карманного размера с ее английским переводом.

Прежде всего, зададимся вопросом: что там, между прологом и эпилогом, чем заполнил Эко четыреста с лишним убористых страниц? Для того, чтобы хоть как-то ответить на этот вопрос, необходимо сломать сюжет, выбросив из него Время – то есть пружину, делающую повествование интригующим. Иными словами, посмотреть на книгу с конца.

Вот, к примеру, Гамлет поэта и драматурга В.Шекспира. Принц Датский сверхчувственным образом узнает, что его родного отца, бывшего короля, злодейски умертвил собственный брат, вдобавок, узурпировавший корону и королеву – мать принца. После некоторых колебаний Гамлет решает отомстить убийце. Дабы отвести от себя кое-какие подозрения (а откуда подозрения что-то он стал чересчур нервным), он притворяется сумасшедшим и разбивает сердце любимой девушке. Злодей-убийца разгадывает замыслы принца и пытается разными способами его прикончить, но на первых порах неудачно. Правда, попутно гибнут другие люди. Однако в завершающем столкновении смерть настигает их обоих – и еще нескольких героев пьесы...

Начнем сначала. В некоем горном итальянском аббатстве пять монахов умирают один за другим. Умирают загадочным, но, тем не менее, упорядоченным образом – в строгом соответствии с внешними признаками казней, описанных в Апокалипсисе. Там, как известно, раздаются один за другим семь трубных звуков, предвещающих различные полуприродные явления, посредством которых будет наказан род человеческий – град, кровь, воду, поражение небесного свода, нашествие ядовитой саранчи и т.д. Сообразуясь с этой последовательностью – на уровне признаков, повторимся – монахи и умирают.

Это аббатство знаменито на весь свет, прежде всего, своей библиотекой крупнейшей в христианском мире. Любознательные монахи из разных старан приезжают сюда, стремясь пополнить свое образование или удовлетворить свое любопытство – впрочем, одно другому не противоречит. Таким образом, ученых гостей тут сколько угодно. Однако главные герои романа – Вильгельм Баскервильский (то есть, согласно авторскому определению, м-р Шерлок Холмс) и Адсон (Ватсон) приезжают в аббатство полуслучайно, не из любознательности и не как заезжие гости, а всего лишь выполняя некое дипломатичсекое поручение. Разумеется, они немедленно начинают расследовать трагическую гибель первого монаха – единственного, погибшего до их приезда, – а затем и все остальные.

Вскоре выясняется, что убийства совершаются в ходе борьбы за овладение какой-то загадочной запрещенной книгой. Собственно, совпадение чисто внешнее – те, кто за ней гоняются – умирают. Вообще, монастырская библиотека содержится в обстановке строгой секретности, наводящей даже самых непроницательных наблюдателей на мысль, что там что-то скрывают. Может быть, ключи от счастья: ведь звание библиотекаря – это ступенька на пути к званию аббата.

Вся история занимает семь дней и развивается в реальном времени. На седьмой день Вильгельм выясняет, что монахи убивают друг друга из-за второй части "Поэтики" Аристотеля, уже в те времена считавшейся утерянной или вообще несуществующей и, по-видимому, сохранившейся в одном-единственном экземпляре. Финал у романа поистине драматический: разоблаченный монах-эрудит-убийца сжигает драгоценную книгу; заодно сгорает дотла и не столь драгоценный монастырь вместе со своей бесценной библиотекой. И, как выясняется, сгорает напрасно – рукописи не горят...

В сюжете романа, несомненно, немало странностей. Некоторые из них настолько вопиющи, что пропали или были исправлены при экранизации. Так, сердца создателей фильма не вынесли, в частности, нарочитой бессердечности героев, плохо согласующейся с их характерами. Так, девица, волей случая ставшая возлюбленной Адсона, вскоре после этого арестованная инквизицией и обреченная на смерть, исчезает из романа задолго до его логического завершения или даже собственного конца. Как только она перестает существовать в реальном времени, ее участью перестают интересоваться. В фильме забота о девице доведена до абсурда – ее вырывают из рук инквизиции. Однако все странности бледнеют, когда мы обращаем взор на явления, которыми странными вовсе не являются. Более того, являются вполне закономерными.

Цветы запоздалые

Читатель уже угадал: мы будем доказывать кровное родство (на другом языке – общность поисхождения) романа итальянского – "Имя розы", романа русского – "Мастер и Маргарита" ("М. и М.") и ряда других произведений. При этом мы вовсе не претендуем на то, что способны извлечь из романа итальянского все содержащие в нем намеки. Так, замечательный исследователь Михаил Хейфец, одолживший у нас на несколько недель русское издание романа, уже обнаружил в нем интересную и явно не случайную перекличку с современными неокатолическими дискуссиями. Однако мы осмелимся предположить, что родство с булгаковским опусом – это кровное родство, а не свойство. То есть – если бы не общие предки, ни тот, ни другой просто не могли бы существовать. О свободе вступления в брак тут нет и речи – налицо общие родимые пятна.

Естественно, доказательства в большем или меньшем изобилии предоставят тексты – не настоящие тексты, разумеется, а те, которые, по мнению Мандельштама, не выписка, а цикада. И вообще, кровное родство начинается с названия.

Почему, впрочем, с заглавия, а не с двух заглавий? Да потому, что на заглавие булгаковского романа Эко повлиять не мог, во всяком случае, ему так казалось. Вдобавок, мы не знаем, под каким заглавием "М. и М." появились по-итальянски. Нам еще памятно заглавие, появившееся на обложке ивритского издания: "Сатана в Москве". Ни более и не менее...

Вспомним, однако, что проницательнейшие исследователи творчества Булгакова Майя Каганская и Зеэв Бар-Села ("Мастер Гамбс и Маргарита", в дальнейшем "М. Г.") уже отмечали:

"...Роза и только она – цветочный герб романа: Мастер – ''Я розы люблю''; ''не любил запаха розового масла'' Пилат".

Не мог не заметить булгаковскую розу и Эко (хотите доказательство ведь заметили же ее и мы сами, еще до поступления посторонней помощи!). Но как просвещенный европейский мыслитель, он не мог обратить внимания на то, на что мы сами внимания бы не обратили – эта самая роза является и предметом любви, и предметом злейшей ненависти, более того – символом пытки:

"...Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с утра... О боги, боги, за что вы наказываете меня?

...Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикарния... От нее нет средств, нет никакого спасения..."

Итак, для одного роза – вернее, восходящий к ней запах, – пытка, настоящий кошмар. Для другого – для мастера, то есть, – это то, что он "любит", да еще в тот самый момент, когда "любовь выскочила... как из-под земли выскакивает убийца в переулке..." Эко заметил, что тут дистанция огромного размера – вполне достаточная, чтобы запихнуть в промежуток между двумя розами целый роман. Поэтому он, ссылаясь на одного из тех авторов, расшифровывать писания которых Воланд будто бы приехал в Москву, и помянул этот цветок дважды – опять-таки, разнеся эти упоминания как можно дальше друг от друга. Один раз в заглавии романа, – "Имя розы" – а затем в самом его конце, вернее, в последней фразе: "Роза при имени прежнем – с нагими мы впредь именами."

По словам Эко, "цитата взята из поэмы ''Де цонтемпту мундиюю – ''О презрении к миру'' – Бернарда Морланского (XII в.)". Ни за что не забудем, что сказал обо всем этом Воланд "...Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века. Так что требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист." Кажется, уже не единственный. Но кто такой этот Бернард Аврилакский? И вообще, "Dе cоntеmpty mundi" – не о презрении ли это к непроницательному читателю?

Итак, "Имя розы" и "Роза при имени прежнем – с нагими мы все именами". То есть: роза останется розой (останется розой, останется розой...), даже когда от нас самих ничего не останется. А в середине – роман. Может быть даже, "роман останется романом"...

Однако, как мы сейчас увидим, вопрос о цветах и названиях еще не исчерпан, и вообще, подобия следует искать не в событийном, а в семиотическом слое, особенно когда перед нами такие прикидывающиеся изощренными писатели, как Булгаков и Эко. И вообще, нет ли тут коварного промежуточного цитирования? "М. Г.":

"Вынесенные на титульный лист, они (заглавия – А.Э.) как бы отделены от самих книг и относятся к книге не более, чем инвентарный номер к функции вещи, на которую он прибит ("137/13 – ''реактор ядерный'', "137/14 – ''бак мусорный'')... Но если заглавия не обусловлены содержанием, то чем-то они должны быть обусловлены!

Выставим в ряд: ''Повесть о Фроле Скобелеве'', ''Записки о Галльской войне'', ''Блеск и нищета куртизанок'', ''Белая береза'', ''Слово о полку Игореве'', ''Красное и черное'', ''Песня о моем Сиде'',''По ком звонит колокол'', ''Уже написан Вертер'' и так далее – принимаем любое. Потому любое, что по крайней мере одна безусловная закономерность нами уже открыта: чем дальше от нас во времени отстоит заглавие, тем оно простодушнее... ''Слово о полку Игореве'' сказано о полке Игоря и так далее, вплоть до самого нового времени. В новом-то времени и начинается неразбериха: ''Война и мир'' – что за война, с кем война? ''Красное и черное'' – что это? Революция и Реакция или ''руж е нуар'', то есть ''рулетка''?.. В чем же... причина древнего благочестия и нынешней порчи нравов?

А дело в том, что древние в заглавие выносили жанр: повесть, песнь, сказание, слово, комедия, ода. Жанр же, в свою очередь, задавал не только способ описания, но фабулу и сюжет. Заглавие – вот что регламентировало поведение героя, позицию автора и реакцию читателя: комедия – для смеха, трагедия– для слез, ода – для восхищения...

Новое время разделило жанр и заглавие – оно создало подзаголовок: ''Анна Каренина'' (роман), ''Мертвые души'' (поэма), ''Сага о Форсайтах'' (роман), вместо ''Повести о тарасе Бульбе'' – ''Тарас Бульба'' (повесть). Но, если оценка мира – жанр – перенесена в подзаголовок, то что же осталось в заголовке? В заголовке остался мир, разные заголовки – разные миры. Реальность нового времени, в отличие от реальности древних, перестала быть единой для всех. Древний читатель обладал столькими способами переживания единой реальности, сколько было жанров; новый – столькими реальностями, сколько есть авторов... Заголовок есть первая рецензия, написанная самим автором...

Пробежав мимо ''Идиота'' – романа о человеке редкого ума... путеводного романа ''Некуда'... уже смирившись с коварством заголовков... мы влетаем в новейшее время и недоуменно замираем ''Над пропастью во ржи'', бессильно пытаемся что-то различить ''Там за рекой, в тени деревьев'', догадаться ''По ком звонит колокол''. По сравнению с этими словесными выкрутасами названия XIX века поражают прямо-таки эпической прямолинейностью...

В XX веке ориентация на литературную реальность не просто усилилась, но изменилась до неузнаваемости, именно на узнавание рассчитанной. Современные названия строятся так, чтобы не оставалось ни малейшей иллюзии относительно их жанровой природы – они цитаты. Безусловная в приведенных примерах природа их не менее очевидна и в таких, отдающих прошлым веком, заглавиях, как ''Хождение по мукам'', ''Доктор Фаустус'', ''Мастер и Маргарита''.

Что же произошло? Произошло радикальное смещение литературы в филологию: литература XX века представляет себе действительность как форму отраженного литературного сознания, как текст в ряду других текстов, требующих для своего понимания филологического анализа, то есть сопоставления и соединения с уже написанными другими текстами. Какой именно текст избран для сравнения – указано в цитате, вынесенной в заглавие.

''Хождение по мукам'' – усеченное ''Хождение Богородицы по мукам'', ''Доктор Фаустус'' – растянутый на слог ''Фауст'', поставив между Маргаритой и романом эпиграф из Гете, к тому же ''Фаусту''со своей непреложностью отсылает нас Булгаков."

Конец цитаты.

Длинно? Длинно. Интересно? Необычайно. Кроме всего прочего, как "текст в ряду других текстов". Но и не только. И все-таки – неужели все это потребовалось уважаемым авторам только для того, чтобы обосновать ясную каждому школьнику кровную связь "М. и М." с "Фауста"? Из пушки по воробьям?

Едва ли. Вспомним, что, как уже было отмечено, "заголовок есть первая рецензия", а также и то, что начало русской литературе было положено двумя произведениями, написанными в более чем странных жанрах: романом в стихах "Евгений Онегин" и поэмой в прозе "Мертвые души", идею которой подбросил Гоголю Пушкин. И вообще, Эко, не довольствуясь этой "рецензией", присовокупил в послесловии к "Имени розы":

"Автор не должен интерпретировать свое произведение. Либо он не должен писать роман, который по опредеоению – машина-генератор интерпретаций. Этой установке, однако, противоречит тот факт, что роману требуется заглавие.

Заглавие, к сожалению, – уже ключ к интерпретации. Восприятие задается словами ''Красное и черное'' или ''Война и мир''. Самое тактичные, по отношению к читателю, заглавия – те, которые сведены к имени героя-эпонима. Например, ''Давид Копперфильд'' или ''Робинзон Крузо''. Но и отсылка к имени эпонима бывает вариантом навязывания авторской воли. Заглавие ''Отец Горио'' фокусирует внимание читателя на фигуре старика, хотя для романа не менее важны Растиньяк или Вотрен-Коллен. Наверное, лучше такая честная нечестность, как у Дюма. Там хотя бы ясно, что ''Три мушкетера'' – это на самом деле о четырех. Редкая роскошь. Авторы позволяют себе такое, кажется, только по ошибке.

У моей книги было другое рабочее название – ''Аббатство преступлений''. Я забраковал его. Оно настраивало читателей на детективный сюжет и сбило бы с толку тех, кого интересует только интрига. Эти люди купили бы роман и горько разочаровались. Мечтой моей было назвать роман ''Адсон из Мелька''. Самое нейтральное заглавие, поскольку Адсон как повествователь стоит особняком от других героев. Но в наших издательствах не любят имен собственных...

Заглавие ''Имя розы'' возникло почти случайно (это мы выделили, А.Э.) и подошло мне, потому что роза как символическая фигура до того насыщена смыслами, что смысла у нее почти нет: роза мистическая, и роза нежная жила не дольше розы, война Алой и Белой розы, роза есть роза есть роза есть роза, розенкрейцеры, роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет... Название, как и задумано, дезориентирует читателя... Даже если он доберется до подразумеваемых номиналистских толкований последней фразы, он все равно придет к этому в самом конце, успев сделать массу других предположений. Название должно запутывать мысли, а не дисциплинировать их."

Оба рассуждения о названиях выглядят, как бы это помягче, изрядно пересекающимися. И не только потому, что у Эко "Отец Горио", а в "М. Г." "Блеск и нищета куртизанок", "Красное и черное" и там, и там, а тремя мушкетерами в "М. Г." именуется "тройка адьютантов и сподвижников Воланда", причем четвертый, недостающий, "восстанавливается" в лице преобразившегося Фагота-Коровьева, а отсутствие "Королевы Марго" в обоих списках просто вопиет! Нет, не в этом дело. Дело в том, что оба рассуждения выдают трогательную заботу о том, чтобы роман был назван как следует, как подобает, что ему, вообще говоря, вовсе не гарантировано. Но какой роман?

То, что создателей "М. Г." заботит смысл названия булгаковского романа, понятно – они его-то и выводят на чистую воду. Но что тревожит Умберто Эко? Ведь он своему роману, в конце концов, хозяин. И если уж ему не дали назвать его "Адсон из Мелька" (Кто не дал? Пушкин? Ух, сомневаемся мы...), то почему не "Монастырский дуб" или "Львиный ров" – и сколько угодно средневековых цитат для обоснования выбора?

Начнем, все-таки, с "Мастера и Маргариты". Убедительнейшим образом продемонстрировав, что этим названием Булгаков недвусмысленно отсылает нас к "Фаусту", М.К. и З.Б.-С. на достигнутом не остановились. Доказав полное внутреннее тождество всех главных героев романа мужского пола, – Мастера, Иешуа и Воланда – они сделали поистине судьбоносный вывод: "Фауст" он и есть "Фауст", но не Гете, а Гуно. То есть: "литература есть знак неудачи", точнее – неразделенной любви Булгакова к театру, своего рода компенсация. И, хотя, как было установлено, сам роман представляет собой парад русской литературы от Пушкина до Чехова (почему и до какой степени так – см. ниже), название у него не литературное, а театральное – чуть только не "Театральный роман". Полностью разделяя этот последний вывод, спросим-таки, а почему это так важно? И вообще...

Дело в том, что по сути дела роман должен был называться иначе. Мы имеем в виду вовсе не рабочее "Консультант с копытом", – название, данное Булгаковым раннему варианту романа – которое, на наш взгляд, из той же серии, что "Аббатство преступлений" – название досемиотического периода. Речь о другом.

Беседуя с Иванушкой в сумасшедшем доме, Мастер говорит:

"Пилат летел к концу, к концу, и я уже знал, что последними словами романа будут: "...Пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат".

Обратите внимание – не роман летел к концу, а Пилат, если это, вообще, не одно и то же. Что же до пресловутой "последней фразы", то она, как и предполагал Мастер, многократно встала на свое место. Ею завершается как микророман о Пилате (т.е. гл.26), так и сам роман "М. и М. (гл. 32 и последняя), а также, на всякий случай, и эпилог романа. То есть все, что только могло ею закончиться – закончилось.

Таким образом, несомненно, последняя фраза романа является многозначительной. Однако нам все еще не до номиналистических ее толкований. Беда в том, что по ней вполне можно, наверное, даже доп?лжно судить о том, как роману следовало бы называться – и начинаться.

В самом деле – если "Мастер и Маргарита" и роман о Понтии Пилате столь демонстративно и многократно одинаково заканчиваются, логично предположить, что они и начинаются/называются одинаково – лишь в таком случае, согласно авторскому замыслу, они стали бы по-настоящему семиотически неразличимыми. "Мастер и Маргарита" для романа о Пилате, согласитесь, не подходит, стало быть, общее (название) надо искать в частном (внутреннем романе). А как назывался/начинался роман о Пилате (ох как правы были М.К. и З.Б.-С., двумя способами доказывавшие, что роман именно о Пилате, а не о Христе – помните: а. Пилат – единственное, что в этом романе из жизни, все остальное – русская литература, б. дабы подковырнуть Ницше, Булгаков изобразил терзаемого сомнениями арийца Пилата среди решительных семитов)? Вне всякого сомнения "Понтий Пилат"/фразой о Понтии Пилате. Доказательства? Пожалуйства, сразу три.

Во-первых, глава 2, в которой, собственно, и начинается повествование о прокураторе, так и называется/начинается – "Понтий Пилат"/В белом плаще с кровавым подбоем... в крытую анфиладу... вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

Во-вторых, советские критики, разгромившие роман Мастера, возражая против попытки воинствующего богомаза и старообрядца протащить в печать апологию Иисуса Христа, предложили ударить не по христианству, а по пилатчине. Не стоит переоценивать советских критиков, которые, несмотря на грозный тон, чувствовали себя обычно не совсем уверенно и говорили не совсем то, что хотели сказать. Следует только иметь в виду, что роман они громили чисто заголовочно. В чем, с их точки зрения, может быть виноват Пилат, только затесавшийся в эпоху Иисуса Христа? Да ни в чем особенном, как ни в чем не виноват хладнокровный и убежденный палач Крысобой или командуюший легионом красавец-легат. Разве что в том, что роман был назван его именем.

Назад к карточке книги "Роза ветров"

itexts.net

Cкачать книгу Роза ветров Михаил Иосифович Шушарин бесплатно без регистрации или читать онлайн

Категории

  • Самомотивация
  • Книги, которые стоит прочитать до 30
  • 8 лучших книг для перезагрузки мозгов
  • а так же...
    • 10 книг в жанре Хоррор (10)
    • 10 книг для влюбленных в горы (10)
    • 10 книг о душевнобольных (10)
    • 10 книг по тайм-менеджменту (10)
    • 10 книг про вампиров и прочую нечисть (10)
    • 10 книг про животных (10)
    • 10 книг про путешествия во времени (10)
    • 10 книг с лучшей экранизацией (9)
    • 10 книг с неожиданным финалом (10)
    • 10 книг, вдохновивших на написание музыки (9)
    • 10 книг, которые должна прочитать каждая девушка (10)
    • 10 книг, которые заставят Вас улыбнуться (9)
    • 10 книг, основанных на реальных событиях (10)
    • 10 книг, от которых хочется жить (10)
    • 10 книг, с которыми классно поваляться на пляже (9)
    • 10 лучших книг-антиутопий (8)
    • 15 книг о Любви (14)
    • 15 книг о необычных детях (15)
    • 15 книг о путешествиях (14)
    • 15 книг про пришельцев (15)
    • 20 книг в жанре фэнтэзи (20)
    • 20 книг-автобиографий (18)
    • 8 книг, после которых не останешься прежним (8)
    Смотреть Все а так же...

Поиск

  • Войти /Регистрация
  • Закладки (0)
  • Роза ветров

Жанры

  • Военное дело
    •       Cпецслужбы
    •       Боевые искусства
    •       Военная документалистика
    •       Военная история
    •       Военная техника и вооружение
    •       Военное дело: прочее
    •       О войне
  • Деловая литература
    •       Банковское дело
    •       Бухучет и аудит
    •       Внешняя торговля
    •       Делопроизводство
    •       Корпоративная культура
    •       Личные финансы
    •       Малый бизнес
    •       Маркетинг, PR, реклама
    •       Недвижимость
    •       О бизнесе популярно
    •       Отраслевые издания
    •       Поиск работы, карьера
    •       Управление, подбор персонала
    •       Ценные бумаги, инвестиции
    •       Экономика
  • Детективы и Триллеры
    •       Боевик
    •       Детективная фантастика
    •      &n

sanctuarium.info

Читать Роза ветров (сборник) - Ле Гуин Урсула Кребер - Страница 1

Урсула ле Гуин

Роза ветров

Двенадцать румбов ветра

Апрель в Париже

Это первый рассказ, за который мне заплатили, второй рассказ, который я опубликовала, и, наверное, тридцатый или сороковой из мною написанных. Стихи и прозу я писала с того дня, когда мой брат Тед, которому надоела неграмотная пятилетняя сестренка, научил меня читать. Годам к двадцати я начала рассылать свои труды издателям. Кое-какие стихи были напечатаны, но прозу я до тридцати лет даже не пыталась предлагать — так упорно ее отвергали. «Апрель в Париже» стал первым «жанровым» рассказом — определенно фантастическим, — написанным мною с 1942 года, когда я накропала для «Эстаундинг» рассказик о Происхождении Жизни на Земле, который был по некоей недоступной мне причине отвергнут (мы с Джоном Кэмпбеллом не сходились характерами). В двенадцать лет мне было очень приятно получить уведомление об отказе на настоящем бланке, но в тридцать два мне было куда приятнее получить чек. Профессионализм — не добродетель. Профессионал — это человек, делающий за деньги то, чем любитель занимается из любви к искусству. При экономике, основанной на деньгах, оплаченный труд — это труд, который будет использован, будет прочтен. Это способ высказать что-то и быть услышанным. Селия Голдсмит Лэлли, купившая этот рассказ в 1962-м, была самым интересным и внимательным редактором, какой только может быть в НФ-журнале, и я благодарна ей за то, что она отворила мне дверь.

Профессор Барри Пенниуизер сидел за своим столом в холодной, сумрачной мансарде и не сводил глаз с лежащей на столе книги и хлебной корки. Хлеб — его неизменный обед, книга — труд всей его жизни. И то и другое слишком сухо. Доктор Пенниуизер вздохнул, его пробрала дрожь. В нижнем этаже этого старого дома апартаменты весьма изысканные, однако же первого апреля, какова бы ни была погода, отопление выключается; сегодня второе апреля, а на улице дождь со снегом пополам. Приподняв голову, доктор Пенниуизер мог бы увидеть из окна две квадратные башни собора Парижской Богоматери — неотчетливые в сумерках, они взмывают в небо совсем близко, и кажется, до них можно достать рукой: ведь остров Сен-Луи, где живет профессор, подобен маленькой барже, что скользит по течению, как на буксире, за островом Ситэ, на котором воздвигнут собор. Но Пенниуизер не поднимал головы. Уж очень он закоченел.

Огромные башни утопали во тьме. Доктор Пенниуизер утопал в унынии. С отвращением смотрел он на свою книгу. Она завоевала ему год в Париже — напечатайтесь или пропадите пропадом, сказал декан, и он напечатал эту книгу и в награду получил годичный отпуск без сохранения жалованья. Мансонскому колледжу не под силу платить преподавателям, когда они не преподают. И вот на свои скудные сбережения он вернулся в Париж и снова, как в студенческие годы, поселился в мансарде ради того, чтобы читать в Национальной библиотеке рукописи пятнадцатого века и любоваться цветущими каштанами вдоль широких улиц. Но ничего не выходит. Ему уже сорок, слишком он стар для одинокой студенческой мансарды. Под мокрым снегом погибнут, не успев распуститься, бутоны каштанов. И опостылела ему его работа. Кому какое дело до его теории — «теории Пенниуизера» — о загадочном исчезновении в 1463 году поэта Франсуа Вийона? Всем наплевать. Ведь, в конце концов, его теория касательно бедняги Вийона, преступника, величайшего школяра всех времен, — только теория, доказать ее через пропасть пяти столетий невозможно. Ничего не докажешь. Да и что за важность, умер ли Вийон на монфоконской виселице или (как думает Пенниуизер) в лионском борделе на пути в Италию? Всем наплевать. Никому больше не дорог Вийон. И доктор Пенниуизер тоже никому не дорог, даже самому доктору Пенниуизеру. За что ему себя любить? Нелюдимый холостяк, ученый сухарь на грошовом жалованье, одиноко торчит в нетопленой мансарде обветшалого дома и пытается накропать еще одну неудобочитаемую книгу.

— Витаю в облаках, — сказал он вслух, опять вздохнул, и опять его пробрала дрожь.

Он поднялся, сдернул с кровати одеяло, закутался в него и, вот так неуклюже замотанный, снова подсел к столу и попытался закурить дешевую сигарету. Зажигалка щелкала вхолостую. Опять он со вздохом поднялся, достал жестянку с вонючим французским бензином, сел, снова завернулся в свой кокон и щелкнул зажигалкой. Оказалось, немало бензина он расплескал. Зажигалка вспыхнула — и доктор Пенниуизер тоже вспыхнул, от кистей рук и до пят.

— Проклятие! — вскрикнул он, когда по пальцам побежали язычки голубого пламени, вскочил, неистово замахал руками и все чертыхался и яростно негодовал на Судьбу. Вечно все идет наперекос. А чего ради он старается? Было 2 апреля 1961 года, 8 часов 12 минут вечера.

В холодной комнате с высоким потолком сгорбился у стола человек. За окном позади него маячили в весенних сумерках квадратные башни собора Парижской Богоматери. Перед ним на столе лежали кусок сыра и громадная рукописная книга в переплете с железными застежками. Книга называлась (по-латыни): «О главенстве стихии Огня над прочими тремя стихиями». Автор смотрел на нее с отвращением. Неподалеку, на железной печурке, медленно закипало что-то в небольшом перегонном аппарате. Жеан Ленуар то и дело машинально пододвигал свой стул поближе к печурке, пытаясь согреться, но мысли его поглощены были задачами куда более важными.

— Проклятие! — сказал он наконец на французском языке эпохи позднего Средневековья, захлопнул книгу и поднялся.

Что, если его теория неверна? Что, если первоэлемент, главенствующая стихия — вода? Как возможно доказать подобные мысли? Должен же существовать некий путь… некий метод… чтобы можно было увериться твердо, бесповоротно хотя бы в одной истине! Но каждая истина влечет за собою другие, такая чудовищная путаница, и все великие умы прошлого противоречат друг другу, да ведь никто и не станет читать его книгу, даже эти жалкие ученые сухари в Сорбонне. Они сразу чуют ересь. А чего ради он старается? Чего стоит его жизнь, прожитая в нищете и одиночестве, если он так ничего и не узнал, а только путался в догадках и теориях? Он яростно шагал по мансарде из угла в угол и вдруг застыл на месте.

— Хорошо же! — сказал он Судьбе. — Прекрасно! Ты не дала мне ничего, так я сам возьму то, чего хочу!

Он подошел к кипе книг — книги повсюду штабелями громоздились на полу, — выхватил из-под низу толстый том (причем поцарапал кожаный переплет и поранил пальцы, так как фолианты, что лежали сверху, обрушились), с размаху швырнул книгу на стол и принялся изучать какую-то страницу. Потом, все с тем же застывшим на лице выражением мятежного вызова, приступил к приготовлениям: сера, серебро, мел… В комнате у него было пыльно и захламлено, однако на небольшом рабочем столе порядок безукоризненный, все колбы и реторты под рукой. И вот все готово. Он чуть помедлил.

— Это нелепо… — пробормотал он и глянул в окно, туда, где теперь еле угадывались во тьме две квадратные башни.

Под окном прошел стражник, громко выкрикнул время — восемь часов, вечер холодный, ясный. Тишина такая, что слышно, как плещет в берегах Сена. Жеан Ленуар пожал плечами, нахмурился, взял кусок мела и начертил на полу, подле стола, аккуратную пентаграмму, потом взял книгу и отчетливо, хоть и несмело, начал читать вслух:

— Наеге, haere, audi me… [1]

Заклинание такое длинное и почти сплошь — бессмыслица. Голос Ленуара звучал все тише. Стало скучно и как-то неловко. Наскоро пробормотал он заключительные слова, закрыл книгу — и шарахнулся, привалился спиной к двери и ошеломленно, во все глаза уставился на непонятное явление: внутри пентаграммы возник кто-то огромный, бесформенный, освещенный только голубым мерцанием, исходящим от огненных лап, которыми он неистово размахивал.

online-knigi.com