Читать онлайн «Семейщина». Семейщина книга


Семейщина читать онлайн, Илья Чернев

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

У лобастых сопок, покрытых густым сосняком, на излучине резвой черноводной речки поставил Иван Финогеныч свое зимовье. Зимовье уперлось пряслами заднего двора в мокрый травянистый берег. Кругом высятся, замыкая со всех сторон небо, мохнатые лесистые кряжи. Ель, лиственница, а больше всего — сосна. Вверху гудят мягким гудом сосны, внизу без умолку шебаршит по каменьям Обор.

Иван Финогеныч поднялся в полугору, оглядел дикую эту местность, только что срубленное зимовье, просторный двор. «Ладная будет заимка… Иной и не найдет еще. Не вдруг-то сыщешь здесь… Эва, забрался куда!..»

И то сказать: забрался Иван Финогеныч далеконько. От деревни дорога — не дорога, а тропа малохоженая — идет сперва хребтами, потом мокрой луговиной… на которой ежегодно косят никольцы густую сочную траву, потом тряской топью и, наконец, снова подымается в сопки, в хребты. Перед самой заимкой — верст пять — бурый, с прожелтью, частый и острый камень. Трудная и муторная дорога — верст двадцать пять от деревни.

Но Ивану Финогенычу по душе пришлось это место. В прошлом году, во время сенокоса, очутился он, гоняясь как-то за козулей, у излучины Обора. Скинул охотничью сумку, вытянулся с устатку во весь свой богатырский рост в мягкой пахучей траве. Булькала рядом говорливая речка… Ивана Финогеныча брала досада: ушла меж сопок быстроногая козуля, — замаялся попусту. А он ли не первый на деревне охотник!

Маета, впрочем, была невелика. Иван Финогеныч по праву слыл у себя в деревне силачом, легким на ногу, — десятки верст, бывало, обегает с берданкой; неутомимым косцом, — всегда впереди мужиков звенит на лугу его литовка. Всякое дело ловко спорилось в его длинных, чуть не до колен, жилистых руках… Полежал он в траве, перевел малость дух, как молодой вскочил на ноги и давай ладить из тальниковых прутьев морду.

К вечеру принес он своим ребятам на покос десятка два ленков, хариусов и разной мелкоты.

— Потеряли тебя, бать, — сказал старшой, Дементей.

— Потеряли, так получайте! — усмехнулся Иван Финогеныч и высыпал перед костром рыбу из мешка. — Уху ладьте. А утресь я догоню свою долю… што пробегал… Ну и места, скажу я вам, ребята!.. Вот бы заимку где поставить. Да зажить бы! Рыбу ловить почну мордами. Охота богатющая. Зверь по сопкам шляется, следы приметил. И скоту вольно: траву на берегу Обора хоть коси, хоть руками рви…

Засвербело с той поры в голове Ивана Финогеныча насчет заимки на Оборе. Но не только охота и рыбная ловля прельщали Финогеныча. Была и другая причина тому, что жизни в большой деревне предпочел он нелюдимое оборское уединение. Не мог он выносить дольше пьянства и жадности людской, не мог смотреть, как рушатся на его глазах устои семейского быта:

— Пьянство в Микольском нашем за эти годы расплодилось почитай в каждом дворе… А жадобы нечистой от сибиряков нахватались, — откуда што взялось!

На всю жизнь запомнились Ивану Финогенычу рассказы прадеда Мартына. Пригнала семейщину царица Екатерина с далекой Ветки, из-под города, кажись, Гомеля, от самых польских земель, за Байкал, в горы да степи, к Хилку и Селенге, на край света…. Полторы сотни лет с той поры минуло, — может, больше, а может, и меньше, — кто считал… Прадед Мартын частенько говаривал, что выгонка с Ветки началась еще при прежних царях, а Екатерина, полюбовно разделившая Польское царство с прусским и австрийским государями, совсем очистила Волынскую, Могилевскую и Черниговскую губернии от русских староверов-беглецов, выселила их в Сибирь. Часть этих беспоповцев осела на Алтае, на речке Бухтарме, но многих повезли еще дальше — к монгольским границам, в край неведомых кочевников. И за что натерпелся народ? За старую веру, за старые книги, за двуперстие муку приняли, — шли покойно, а зловредным никонианцам не покорились. Крепки в вере! Целыми родами, большими семьями везли их сюда, за многие тысячи верст, царевы слуги, — оттого и стали они, люди старой веры, прозываться семейскими, а про себя попросту — семейщиной. И, сказывают, приказала Екатерина дотла спалить Ветку…

Туго пришлось сначала в необжитом этом краю среди диких хребтов и нетронутых увалов. Мало того: и здесь довелось воевать с царскими исправниками, заседателями, майорами и прочим начальством, когда оно снова стало теснить за веру, силком заставляло распахивать трудные земли, надевая строптивым деревянную колодку на шею, угнетать налогами и поборами. С годами, однако, утряслось. Исправники на крепость семейскую напоролись и поотстали. Но была и другая беда: исконные жители этих мест, буряты-степняки, братские, как их сразу же окрестила семейщина, давным-давно заняли лучшие земли под пастбища для своих многочисленных стад — тридцать две десятины на душу. Семейщина такого басурманского раздолья стерпеть не могла, выходила на запашку бурятских земель вооруженными отрядами, теснила братских, а заодно с ними и русских старосельцев в дальние степи. Не хотелось жить семейщине в тесноте, и она самовольничала, благо отсюда до царя и губернатора далеко, самочинно без спросу поднимала целину увалов, раскорчевывала тайгу. А иные, плюнув на эту нелегкую беспокойную жизнь, сразу же подавались еще дальше на восток. Самовольство семейских мужиков в борьбе за землю подчас оборачивалось большою кровью. Еще поначалу, встретив отпор Гашейского улуса, не пожелавшего уступить им несколько тысяч десятин чернозема, семейские темной ночью напали на улус и вырезали всех братских вплоть до последнего младенца. С кровью и боем уступали братские свои земли, но постепенно смирились. И зажила семейщина вольготно; пашни хоть и не то чтоб вдосталь на всех, но земля жирная, кормит без отказа; зверя и птицы перелетной, непуганой — хоть палками бей. Так рассказывал прадед Мартын.

Прадед перекочевал с Бряни на Тугнуйскую степь, и пошло здесь новое селение Никольское. Теперь оно широко размахнулось по степи, привольно разбросав на ее бархатной груди свои концы-порядки: Кандабай, Албазин, Краснояр, Закоулок… Прадед слыхал от сторонних людей, что на месте Никольского за сотню, без малого, лет до семейских поселились албазинцы, казаки, храбрые защитники пограничного Албазина, разрушенного маньчжурами. И точно ли Никольское было основано семейщиной, никто этого не помнит. Ивану Финогенычу сдается, что до прихода прадеда на Тугнуй здесь уже стоял Албазин — в честь разрушенной крепости.

Вспоминая рассказы покойного прадеда, Иван Финогеныч мрачнел:

«Так бы и жить никольцам в сытости, в согласии, в старой вере, без вина, без лихованья. Ан нет: потянулся народишко на прииска, на какую-то Лену, на Олёкму, за золотым бесовским песком — богатства невесть какого захотели. Слух идет: бешеное золото на Олёкме-реке. Оттуда возвращаются в высоких подкованных сапогах с ремешками, в висячих шароварах, с золотишком, с гармошками, с водкой. Пристрастился народ к этой водке, к винищу проклятому. Грех стал забывать. Чего доброго, брить бороды скоро зачнут, табачным зельем ноздри опоганят! От вина и раздоры пошли и жадность. Раньше по закону жили все согласно. А теперь которые посильней — к чужой земле руки загребущие тянуть стали, скот приумножать, покосы захватывать, работников к себе брать. Которые послабже — сдавать начали…»

Не нравилось все это Ивану Финогенычу: в этом он видел крушение древних, богом данных, устоев. Надо было оберегать от греха лютого и себя и детей. Сынов пристрастил он с малолетства к охоте: уйдут ребята в сопки, в тайгу, неделями караулят изюбрей, сохатых, коз, — смотришь, и вовсе уберегутся от греха, минут приискательского противного пьянства, не набалуются с чужаками. Старшой, Дементей, в прошлом году ходил на призыв, тащил жребий — высокий нумер вытянул, слава богу, отпустили. Иван Финогеныч женил парня, при себе держал, не в отделе. Второму, Андрею, на призыв идти через год, — пока в холостых гуляет. Непьющие парни, послушные, умные, работящие. Дочка еще есть — та уже отрезанный ломоток. Семнадцатилетнюю Ахимью, высокую, крепкую, будто в кузне сбитую, Иван Финогеныч выдал недавно в крайнюю улицу за Кондрахина парня Аноху. Парень из себя черняв, маломерок, но хозяйство справное, — вся семья работники.

Пристроив большака и девку Иван Финогеныч подался с бабой на Обор, на облюбованное место, — подальше от греха.

— Паши с Андрюхой землю, хлебушко убирай, — наказал он Дементею, — а я скот угоню на заимку, пасти и доглядать его стану, — не ваша теперь забота… Наезжайте почаще. Будем за козами ходить вместе.

Больше ничего не наказывал Иван Финогеныч. Знал: сыны непьющие, справные, хозяйственные, с приискателями путаться не станут, не к тому приучены…

Вот и теперь, о ...

knigogid.ru

Читать онлайн "Семейщина" автора Чернев Илья - RuLit

Annotation

Илья Чернев (Александр Андреевич Леонов, 1900–1962 гг.) родился в г. Николаевске-на-Амуре в семье приискового служащего, выходца из старообрядческого забайкальского села Никольского.

Все произведения Ильи Чернева посвящены Сибири и Дальнему Востоку. Им написано немало рассказов, очерков, фельетонов, повесть об амурских партизанах «Таежная армия», романы «Мой великий брат» и «Семейщина».

В центре романа «Семейщина»— судьба главного героя Ивана Финогеновича Леонова, деда писателя, в ее непосредственной связи с крупнейшими событиями в ныне существующем селе Никольском от конца XIX до 30-х годов XX века.

Масштабность произведения, новизна материала, редкое знание быта старообрядцев, верное понимание социальной обстановки выдвинули роман в ряд значительных произведений о крестьянстве Сибири.

Илья Чернев

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЧТО ТАКОЕ СЕМЕЙЩИНА?

Илья Чернев

СЕМЕЙЩИНА

 

Горсточку русских сослали

В страшную глушь за раскол.

Землю да волю им дали…

Так постепенно в полвека

Вырос огромный посад —

Воля и труд человека

Дивные дивы творят!

«Где ж та деревня?» — Далеко,

Имя ей: Тарбагатай,

Страшная глушь, за Байкалом…

Н. А. Некрасов

КНИГА ПЕРВАЯ

ПАСЫНКИ ЕКАТЕРИНЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

У лобастых сопок, покрытых густым сосняком, на излучине резвой черноводной речки поставил Иван Финогеныч свое зимовье. Зимовье уперлось пряслами заднего двора в мокрый травянистый берег. Кругом высятся, замыкая со всех сторон небо, мохнатые лесистые кряжи. Ель, лиственница, а больше всего — сосна. Вверху гудят мягким гудом сосны, внизу без умолку шебаршит по каменьям Обор.

Иван Финогеныч поднялся в полугору, оглядел дикую эту местность, только что срубленное зимовье, просторный двор. «Ладная будет заимка… Иной и не найдет еще. Не вдруг-то сыщешь здесь… Эва, забрался куда!..»

И то сказать: забрался Иван Финогеныч далеконько. От деревни дорога — не дорога, а тропа малохоженая — идет сперва хребтами, потом мокрой луговиной… на которой ежегодно косят никольцы густую сочную траву, потом тряской топью и, наконец, снова подымается в сопки, в хребты. Перед самой заимкой — верст пять — бурый, с прожелтью, частый и острый камень. Трудная и муторная дорога — верст двадцать пять от деревни.

Но Ивану Финогенычу по душе пришлось это место. В прошлом году, во время сенокоса, очутился он, гоняясь как-то за козулей, у излучины Обора. Скинул охотничью сумку, вытянулся с устатку во весь свой богатырский рост в мягкой пахучей траве. Булькала рядом говорливая речка… Ивана Финогеныча брала досада: ушла меж сопок быстроногая козуля, — замаялся попусту. А он ли не первый на деревне охотник!

Маета, впрочем, была невелика. Иван Финогеныч по праву слыл у себя в деревне силачом, легким на ногу, — десятки верст, бывало, обегает с берданкой; неутомимым косцом, — всегда впереди мужиков звенит на лугу его литовка. Всякое дело ловко спорилось в его длинных, чуть не до колен, жилистых руках… Полежал он в траве, перевел малость дух, как молодой вскочил на ноги и давай ладить из тальниковых прутьев морду.

К вечеру принес он своим ребятам на покос десятка два ленков, хариусов и разной мелкоты.

— Потеряли тебя, бать, — сказал старшой, Дементей.

— Потеряли, так получайте! — усмехнулся Иван Финогеныч и высыпал перед костром рыбу из мешка. — Уху ладьте. А утресь я догоню свою долю… што пробегал… Ну и места, скажу я вам, ребята!.. Вот бы заимку где поставить. Да зажить бы! Рыбу ловить почну мордами. Охота богатющая. Зверь по сопкам шляется, следы приметил. И скоту вольно: траву на берегу Обора хоть коси, хоть руками рви…

Засвербело с той поры в голове Ивана Финогеныча насчет заимки на Оборе. Но не только охота и рыбная ловля прельщали Финогеныча. Была и другая причина тому, что жизни в большой деревне предпочел он нелюдимое оборское уединение. Не мог он выносить дольше пьянства и жадности людской, не мог смотреть, как рушатся на его глазах устои семейского быта:

— Пьянство в Микольском нашем за эти годы расплодилось почитай в каждом дворе… А жадобы нечистой от сибиряков нахватались, — откуда што взялось!

На всю жизнь запомнились Ивану Финогенычу рассказы прадеда Мартына. Пригнала семейщину царица Екатерина с далекой Ветки, из-под города, кажись, Гомеля, от самых польских земель, за Байкал, в горы да степи, к Хилку и Селенге, на край света…. Полторы сотни лет с той поры минуло, — может, больше, а может, и меньше, — кто считал… Прадед Мартын частенько говаривал, что выгонка с Ветки началась еще при прежних царях, а Екатерина, полюбовно разделившая Польское царство с прусским и австрийским государями, совсем очистила Волынскую, Могилевскую и Черниговскую губернии от русских староверов-беглецов, выселила их в Сибирь. Часть этих беспоповцев осела на Алтае, на речке Бухтарме, но многих повезли еще дальше — к монгольским границам, в край неведомых кочевников. И за что натерпелся народ? За старую веру, за старые книги, за двуперстие муку приняли, — шли покойно, а зловредным никонианцам не покорились. Крепки в вере! Целыми родами, большими семьями везли их сюда, за многие тысячи верст, царевы слуги, — оттого и стали они, люди старой веры, прозываться семейскими, а про себя попросту — семейщиной. И, сказывают, приказала Екатерина дотла спалить Ветку…

www.rulit.me

Читать Семейщина - Чернев Илья - Страница 1

Annotation

Илья Чернев (Александр Андреевич Леонов, 1900–1962 гг.) родился в г. Николаевске-на-Амуре в семье приискового служащего, выходца из старообрядческого забайкальского села Никольского.

Все произведения Ильи Чернева посвящены Сибири и Дальнему Востоку. Им написано немало рассказов, очерков, фельетонов, повесть об амурских партизанах «Таежная армия», романы «Мой великий брат» и «Семейщина».

В центре романа «Семейщина»— судьба главного героя Ивана Финогеновича Леонова, деда писателя, в ее непосредственной связи с крупнейшими событиями в ныне существующем селе Никольском от конца XIX до 30-х годов XX века.

Масштабность произведения, новизна материала, редкое знание быта старообрядцев, верное понимание социальной обстановки выдвинули роман в ряд значительных произведений о крестьянстве Сибири.

Илья Чернев

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЧТО ТАКОЕ СЕМЕЙЩИНА?

Илья Чернев

СЕМЕЙЩИНА

 

Горсточку русских сослали

В страшную глушь за раскол.

Землю да волю им дали…

Так постепенно в полвека

Вырос огромный посад —

Воля и труд человека

Дивные дивы творят!

«Где ж та деревня?» — Далеко,

Имя ей: Тарбагатай,

Страшная глушь, за Байкалом…

Н. А. Некрасов

КНИГА ПЕРВАЯ

ПАСЫНКИ ЕКАТЕРИНЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

У лобастых сопок, покрытых густым сосняком, на излучине резвой черноводной речки поставил Иван Финогеныч свое зимовье. Зимовье уперлось пряслами заднего двора в мокрый травянистый берег. Кругом высятся, замыкая со всех сторон небо, мохнатые лесистые кряжи. Ель, лиственница, а больше всего — сосна. Вверху гудят мягким гудом сосны, внизу без умолку шебаршит по каменьям Обор.

Иван Финогеныч поднялся в полугору, оглядел дикую эту местность, только что срубленное зимовье, просторный двор. «Ладная будет заимка… Иной и не найдет еще. Не вдруг-то сыщешь здесь… Эва, забрался куда!..»

И то сказать: забрался Иван Финогеныч далеконько. От деревни дорога — не дорога, а тропа малохоженая — идет сперва хребтами, потом мокрой луговиной… на которой ежегодно косят никольцы густую сочную траву, потом тряской топью и, наконец, снова подымается в сопки, в хребты. Перед самой заимкой — верст пять — бурый, с прожелтью, частый и острый камень. Трудная и муторная дорога — верст двадцать пять от деревни.

Но Ивану Финогенычу по душе пришлось это место. В прошлом году, во время сенокоса, очутился он, гоняясь как-то за козулей, у излучины Обора. Скинул охотничью сумку, вытянулся с устатку во весь свой богатырский рост в мягкой пахучей траве. Булькала рядом говорливая речка… Ивана Финогеныча брала досада: ушла меж сопок быстроногая козуля, — замаялся попусту. А он ли не первый на деревне охотник!

Маета, впрочем, была невелика. Иван Финогеныч по праву слыл у себя в деревне силачом, легким на ногу, — десятки верст, бывало, обегает с берданкой; неутомимым косцом, — всегда впереди мужиков звенит на лугу его литовка. Всякое дело ловко спорилось в его длинных, чуть не до колен, жилистых руках… Полежал он в траве, перевел малость дух, как молодой вскочил на ноги и давай ладить из тальниковых прутьев морду.

К вечеру принес он своим ребятам на покос десятка два ленков, хариусов и разной мелкоты.

— Потеряли тебя, бать, — сказал старшой, Дементей.

— Потеряли, так получайте! — усмехнулся Иван Финогеныч и высыпал перед костром рыбу из мешка. — Уху ладьте. А утресь я догоню свою долю… што пробегал… Ну и места, скажу я вам, ребята!.. Вот бы заимку где поставить. Да зажить бы! Рыбу ловить почну мордами. Охота богатющая. Зверь по сопкам шляется, следы приметил. И скоту вольно: траву на берегу Обора хоть коси, хоть руками рви…

Засвербело с той поры в голове Ивана Финогеныча насчет заимки на Оборе. Но не только охота и рыбная ловля прельщали Финогеныча. Была и другая причина тому, что жизни в большой деревне предпочел он нелюдимое оборское уединение. Не мог он выносить дольше пьянства и жадности людской, не мог смотреть, как рушатся на его глазах устои семейского быта:

— Пьянство в Микольском нашем за эти годы расплодилось почитай в каждом дворе… А жадобы нечистой от сибиряков нахватались, — откуда што взялось!

На всю жизнь запомнились Ивану Финогенычу рассказы прадеда Мартына. Пригнала семейщину царица Екатерина с далекой Ветки, из-под города, кажись, Гомеля, от самых польских земель, за Байкал, в горы да степи, к Хилку и Селенге, на край света…. Полторы сотни лет с той поры минуло, — может, больше, а может, и меньше, — кто считал… Прадед Мартын частенько говаривал, что выгонка с Ветки началась еще при прежних царях, а Екатерина, полюбовно разделившая Польское царство с прусским и австрийским государями, совсем очистила Волынскую, Могилевскую и Черниговскую губернии от русских староверов-беглецов, выселила их в Сибирь. Часть этих беспоповцев осела на Алтае, на речке Бухтарме, но многих повезли еще дальше — к монгольским границам, в край неведомых кочевников. И за что натерпелся народ? За старую веру, за старые книги, за двуперстие муку приняли, — шли покойно, а зловредным никонианцам не покорились. Крепки в вере! Целыми родами, большими семьями везли их сюда, за многие тысячи верст, царевы слуги, — оттого и стали они, люди старой веры, прозываться семейскими, а про себя попросту — семейщиной. И, сказывают, приказала Екатерина дотла спалить Ветку…

online-knigi.com

Илья Чернев - Семейщина - стр 1

Илья Чернев (Александр Андреевич Леонов, 1900–1962 гг.) родился в г. Николаевске-на-Амуре в семье приискового служащего, выходца из старообрядческого забайкальского села Никольского.

Все произведения Ильи Чернева посвящены Сибири и Дальнему Востоку. Им написано немало рассказов, очерков, фельетонов, повесть об амурских партизанах "Таежная армия", романы "Мой великий брат" и "Семейщина".

В центре романа "Семейщина" - судьба главного героя Ивана Финогеновича Леонова, деда писателя, в ее непосредственной связи с крупнейшими событиями в ныне существующем селе Никольском от конца XIX до 30-х годов XX века.

Масштабность произведения, новизна материала, редкое знание быта старообрядцев, верное понимание социальной обстановки выдвинули роман в ряд значительных произведений о крестьянстве Сибири.

Содержание:

Илья ЧерневСемейщинаЛетопись родного селаРоман

Горсточку русских сослали

В страшную глушь за раскол.

Землю да волю им дали…

Так постепенно в полвека

Вырос огромный посад -

Воля и труд человека

Дивные дивы творят!

"Где ж та деревня?" - Далеко,

Имя ей: Тарбагатай,

Страшная глушь, за Байкалом…

Н. А. Некрасов

КНИГА ПЕРВАЯПАСЫНКИ ЕКАТЕРИНЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

У лобастых сопок, покрытых густым сосняком, на излучине резвой черноводной речки поставил Иван Финогеныч свое зимовье. Зимовье уперлось пряслами заднего двора в мокрый травянистый берег. Кругом высятся, замыкая со всех сторон небо, мохнатые лесистые кряжи. Ель, лиственница, а больше всего - сосна. Вверху гудят мягким гудом сосны, внизу без умолку шебаршит по каменьям Обор.

Иван Финогеныч поднялся в полугору, оглядел дикую эту местность, только что срубленное зимовье, просторный двор. "Ладная будет заимка… Иной и не найдет еще. Не вдруг-то сыщешь здесь… Эва, забрался куда!.."

И то сказать: забрался Иван Финогеныч далеконько. От деревни дорога - не дорога, а тропа малохоженая - идет сперва хребтами, потом мокрой луговиной… на которой ежегодно косят никольцы густую сочную траву, потом тряской топью и, наконец, снова подымается в сопки, в хребты. Перед самой заимкой - верст пять - бурый, с прожелтью, частый и острый камень. Трудная и муторная дорога - верст двадцать пять от деревни.

Но Ивану Финогенычу по душе пришлось это место. В прошлом году, во время сенокоса, очутился он, гоняясь как-то за козулей, у излучины Обора. Скинул охотничью сумку, вытянулся с устатку во весь свой богатырский рост в мягкой пахучей траве. Булькала рядом говорливая речка… Ивана Финогеныча брала досада: ушла меж сопок быстроногая козуля, - замаялся попусту. А он ли не первый на деревне охотник!

Маета, впрочем, была невелика. Иван Финогеныч по праву слыл у себя в деревне силачом, легким на ногу, - десятки верст, бывало, обегает с берданкой; неутомимым косцом, - всегда впереди мужиков звенит на лугу его литовка. Всякое дело ловко спорилось в его длинных, чуть не до колен, жилистых руках… Полежал он в траве, перевел малость дух, как молодой вскочил на ноги и давай ладить из тальниковых прутьев морду.

К вечеру принес он своим ребятам на покос десятка два ленков, хариусов и разной мелкоты.

- Потеряли тебя, бать, - сказал старшой, Дементей.

- Потеряли, так получайте! - усмехнулся Иван Финогеныч и высыпал перед костром рыбу из мешка. - Уху ладьте. А утресь я догоню свою долю… што пробегал… Ну и места, скажу я вам, ребята!.. Вот бы заимку где поставить. Да зажить бы! Рыбу ловить почну мордами. Охота богатющая. Зверь по сопкам шляется, следы приметил. И скоту вольно: траву на берегу Обора хоть коси, хоть руками рви…

Засвербело с той поры в голове Ивана Финогеныча насчет заимки на Оборе. Но не только охота и рыбная ловля прельщали Финогеныча. Была и другая причина тому, что жизни в большой деревне предпочел он нелюдимое оборское уединение. Не мог он выносить дольше пьянства и жадности людской, не мог смотреть, как рушатся на его глазах устои семейского быта:

- Пьянство в Микольском нашем за эти годы расплодилось почитай в каждом дворе… А жадобы нечистой от сибиряков нахватались, - откуда што взялось!

На всю жизнь запомнились Ивану Финогенычу рассказы прадеда Мартына. Пригнала семейщину царица Екатерина с далекой Ветки, из-под города, кажись, Гомеля, от самых польских земель, за Байкал, в горы да степи, к Хилку и Селенге, на край света…. Полторы сотни лет с той поры минуло, - может, больше, а может, и меньше, - кто считал… Прадед Мартын частенько говаривал, что выгонка с Ветки началась еще при прежних царях, а Екатерина, полюбовно разделившая Польское царство с прусским и австрийским государями, совсем очистила Волынскую, Могилевскую и Черниговскую губернии от русских староверов-беглецов, выселила их в Сибирь. Часть этих беспоповцев осела на Алтае, на речке Бухтарме, но многих повезли еще дальше - к монгольским границам, в край неведомых кочевников. И за что натерпелся народ? За старую веру, за старые книги, за двуперстие муку приняли, - шли покойно, а зловредным никонианцам не покорились. Крепки в вере! Целыми родами, большими семьями везли их сюда, за многие тысячи верст, царевы слуги, - оттого и стали они, люди старой веры, прозываться семейскими, а про себя попросту - семейщиной. И, сказывают, приказала Екатерина дотла спалить Ветку…

Туго пришлось сначала в необжитом этом краю среди диких хребтов и нетронутых увалов. Мало того: и здесь довелось воевать с царскими исправниками, заседателями, майорами и прочим начальством, когда оно снова стало теснить за веру, силком заставляло распахивать трудные земли, надевая строптивым деревянную колодку на шею, угнетать налогами и поборами. С годами, однако, утряслось. Исправники на крепость семейскую напоролись и поотстали. Но была и другая беда: исконные жители этих мест, буряты-степняки, братские, как их сразу же окрестила семейщина, давным-давно заняли лучшие земли под пастбища для своих многочисленных стад - тридцать две десятины на душу. Семейщина такого басурманского раздолья стерпеть не могла, выходила на запашку бурятских земель вооруженными отрядами, теснила братских, а заодно с ними и русских старосельцев в дальние степи. Не хотелось жить семейщине в тесноте, и она самовольничала, благо отсюда до царя и губернатора далеко, самочинно без спросу поднимала целину увалов, раскорчевывала тайгу. А иные, плюнув на эту нелегкую беспокойную жизнь, сразу же подавались еще дальше на восток. Самовольство семейских мужиков в борьбе за землю подчас оборачивалось большою кровью. Еще поначалу, встретив отпор Гашейского улуса, не пожелавшего уступить им несколько тысяч десятин чернозема, семейские темной ночью напали на улус и вырезали всех братских вплоть до последнего младенца. С кровью и боем уступали братские свои земли, но постепенно смирились. И зажила семейщина вольготно; пашни хоть и не то чтоб вдосталь на всех, но земля жирная, кормит без отказа; зверя и птицы перелетной, непуганой - хоть палками бей. Так рассказывал прадед Мартын.

Прадед перекочевал с Бряни на Тугнуйскую степь, и пошло здесь новое селение Никольское. Теперь оно широко размахнулось по степи, привольно разбросав на ее бархатной груди свои концы-порядки: Кандабай, Албазин, Краснояр, Закоулок… Прадед слыхал от сторонних людей, что на месте Никольского за сотню, без малого, лет до семейских поселились албазинцы, казаки, храбрые защитники пограничного Албазина, разрушенного маньчжурами. И точно ли Никольское было основано семейщиной, никто этого не помнит. Ивану Финогенычу сдается, что до прихода прадеда на Тугнуй здесь уже стоял Албазин - в честь разрушенной крепости.

Вспоминая рассказы покойного прадеда, Иван Финогеныч мрачнел:

"Так бы и жить никольцам в сытости, в согласии, в старой вере, без вина, без лихованья. Ан нет: потянулся народишко на прииска, на какую-то Лену, на Олёкму, за золотым бесовским песком - богатства невесть какого захотели. Слух идет: бешеное золото на Олёкме-реке. Оттуда возвращаются в высоких подкованных сапогах с ремешками, в висячих шароварах, с золотишком, с гармошками, с водкой. Пристрастился народ к этой водке, к винищу проклятому. Грех стал забывать. Чего доброго, брить бороды скоро зачнут, табачным зельем ноздри опоганят! От вина и раздоры пошли и жадность. Раньше по закону жили все согласно. А теперь которые посильней - к чужой земле руки загребущие тянуть стали, скот приумножать, покосы захватывать, работников к себе брать. Которые послабже - сдавать начали…"

profilib.org

Читать онлайн Семейщина

Илья Чернев (Александр Андреевич Леонов, 1900–1962 гг.) родился в г. Николаевске-на-Амуре в семье приискового служащего, выходца из старообрядческого забайкальского села Никольского.

Все произведения Ильи Чернева посвящены Сибири и Дальнему Востоку. Им написано немало рассказов, очерков, фельетонов, повесть об амурских партизанах "Таежная армия", романы "Мой великий брат" и "Семейщина".

В центре романа "Семейщина" - судьба главного героя Ивана Финогеновича Леонова, деда писателя, в ее непосредственной связи с крупнейшими событиями в ныне существующем селе Никольском от конца XIX до 30-х годов XX века.

Масштабность произведения, новизна материала, редкое знание быта старообрядцев, верное понимание социальной обстановки выдвинули роман в ряд значительных произведений о крестьянстве Сибири.

Содержание:

  • КНИГА ПЕРВАЯ - ПАСЫНКИ ЕКАТЕРИНЫ 1

  • КНИГА ВТОРАЯ - КРУТЫЕ ГОДА 52

  • КНИГА ТРЕТЬЯ - АРТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ 122

  • ЧТО ТАКОЕ СЕМЕЙЩИНА? 179

Илья ЧерневСемейщина Летопись родного села Роман

Горсточку русских сослали

В страшную глушь за раскол.

Землю да волю им дали…

Так постепенно в полвека

Вырос огромный посад -

Воля и труд человека

Дивные дивы творят!

"Где ж та деревня?" - Далеко,

Имя ей: Тарбагатай,

Страшная глушь, за Байкалом…

Н. А. Некрасов

КНИГА ПЕРВАЯПАСЫНКИ ЕКАТЕРИНЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

У лобастых сопок, покрытых густым сосняком, на излучине резвой черноводной речки поставил Иван Финогеныч свое зимовье. Зимовье уперлось пряслами заднего двора в мокрый травянистый берег. Кругом высятся, замыкая со всех сторон небо, мохнатые лесистые кряжи. Ель, лиственница, а больше всего - сосна. Вверху гудят мягким гудом сосны, внизу без умолку шебаршит по каменьям Обор.

Иван Финогеныч поднялся в полугору, оглядел дикую эту местность, только что срубленное зимовье, просторный двор. "Ладная будет заимка… Иной и не найдет еще. Не вдруг-то сыщешь здесь… Эва, забрался куда!.."

И то сказать: забрался Иван Финогеныч далеконько. От деревни дорога - не дорога, а тропа малохоженая - идет сперва хребтами, потом мокрой луговиной… на которой ежегодно косят никольцы густую сочную траву, потом тряской топью и, наконец, снова подымается в сопки, в хребты. Перед самой заимкой - верст пять - бурый, с прожелтью, частый и острый камень. Трудная и муторная дорога - верст двадцать пять от деревни.

Но Ивану Финогенычу по душе пришлось это место. В прошлом году, во время сенокоса, очутился он, гоняясь как-то за козулей, у излучины Обора. Скинул охотничью сумку, вытянулся с устатку во весь свой богатырский рост в мягкой пахучей траве. Булькала рядом говорливая речка… Ивана Финогеныча брала досада: ушла меж сопок быстроногая козуля, - замаялся попусту. А он ли не первый на деревне охотник!

Маета, впрочем, была невелика. Иван Финогеныч по праву слыл у себя в деревне силачом, легким на ногу, - десятки верст, бывало, обегает с берданкой; неутомимым косцом, - всегда впереди мужиков звенит на лугу его литовка. Всякое дело ловко спорилось в его длинных, чуть не до колен, жилистых руках… Полежал он в траве, перевел малость дух, как молодой вскочил на ноги и давай ладить из тальниковых прутьев морду.

К вечеру принес он своим ребятам на покос десятка два ленков, хариусов и разной мелкоты.

- Потеряли тебя, бать, - сказал старшой, Дементей.

- Потеряли, так получайте! - усмехнулся Иван Финогеныч и высыпал перед костром рыбу из мешка. - Уху ладьте. А утресь я догоню свою долю… што пробегал… Ну и места, скажу я вам, ребята!.. Вот бы заимку где поставить. Да зажить бы! Рыбу ловить почну мордами. Охота богатющая. Зверь по сопкам шляется, следы приметил. И скоту вольно: траву на берегу Обора хоть коси, хоть руками рви…

Засвербело с той поры в голове Ивана Финогеныча насчет заимки на Оборе. Но не только охота и рыбная ловля прельщали Финогеныча. Была и другая причина тому, что жизни в большой деревне предпочел он нелюдимое оборское уединение. Не мог он выносить дольше пьянства и жадности людской, не мог смотреть, как рушатся на его глазах устои семейского быта:

- Пьянство в Микольском нашем за эти годы расплодилось почитай в каждом дворе… А жадобы нечистой от сибиряков нахватались, - откуда што взялось!

На всю жизнь запомнились Ивану Финогенычу рассказы прадеда Мартына. Пригнала семейщину царица Екатерина с далекой Ветки, из-под города, кажись, Гомеля, от самых польских земель, за Байкал, в горы да степи, к Хилку и Селенге, на край света…. Полторы сотни лет с той поры минуло, - может, больше, а может, и меньше, - кто считал… Прадед Мартын частенько говаривал, что выгонка с Ветки началась еще при прежних царях, а Екатерина, полюбовно разделившая Польское царство с прусским и австрийским государями, совсем очистила Волынскую, Могилевскую и Черниговскую губернии от русских староверов-беглецов, выселила их в Сибирь. Часть этих беспоповцев осела на Алтае, на речке Бухтарме, но многих повезли еще дальше - к монгольским границам, в край неведомых кочевников. И за что натерпелся народ? За старую веру, за старые книги, за двуперстие муку приняли, - шли покойно, а зловредным никонианцам не покорились. Крепки в вере! Целыми родами, большими семьями везли их сюда, за многие тысячи верст, царевы слуги, - оттого и стали они, люди старой веры, прозываться семейскими, а про себя попросту - семейщиной. И, сказывают, приказала Екатерина дотла спалить Ветку…

Туго пришлось сначала в необжитом этом краю среди диких хребтов и нетронутых увалов. Мало того: и здесь довелось воевать с царскими исправниками, заседателями, майорами и прочим начальством, когда оно снова стало теснить за веру, силком заставляло распахивать трудные земли, надевая строптивым деревянную колодку на шею, угнетать налогами и поборами. С годами, однако, утряслось. Исправники на крепость семейскую напоролись и поотстали. Но была и другая беда: исконные жители этих мест, буряты-степняки, братские, как их сразу же окрестила семейщина, давным-давно заняли лучшие земли под пастбища для своих многочисленных стад - тридцать две десятины на душу. Семейщина такого басурманского раздолья стерпеть не могла, выходила на запашку бурятских земель вооруженными отрядами, теснила братских, а заодно с ними и русских старосельцев в дальние степи. Не хотелось жить семейщине в тесноте, и она самовольничала, благо отсюда до царя и губернатора далеко, самочинно без спросу поднимала целину увалов, раскорчевывала тайгу. А иные, плюнув на эту нелегкую беспокойную жизнь, сразу же подавались еще дальше на восток. Самовольство семейских мужиков в борьбе за землю подчас оборачивалось большою кровью. Еще поначалу, встретив отпор Гашейского улуса, не пожелавшего уступить им несколько тысяч десятин чернозема, семейские темной ночью напали на улус и вырезали всех братских вплоть до последнего младенца. С кровью и боем уступали братские свои земли, но постепенно смирились. И зажила семейщина вольготно; пашни хоть и не то чтоб вдосталь на всех, но земля жирная, кормит без отказа; зверя и птицы перелетной, непуганой - хоть палками бей. Так рассказывал прадед Мартын.

Прадед перекочевал с Бряни на Тугнуйскую степь, и пошло здесь новое селение Никольское. Теперь оно широко размахнулось по степи, привольно разбросав на ее бархатной груди свои концы-порядки: Кандабай, Албазин, Краснояр, Закоулок… Прадед слыхал от сторонних людей, что на месте Никольского за сотню, без малого, лет до семейских поселились албазинцы, казаки, храбрые защитники пограничного Албазина, разрушенного маньчжурами. И точно ли Никольское было основано семейщиной, никто этого не помнит. Ивану Финогенычу сдается, что до прихода прадеда на Тугнуй здесь уже стоял Албазин - в честь разрушенной крепости.

Вспоминая рассказы покойного прадеда, Иван Финогеныч мрачнел:

"Так бы и жить никольцам в сытости, в согласии, в старой вере, без вина, без лихованья. Ан нет: потянулся народишко на прииска, на какую-то Лену, на Олёкму, за золотым бесовским песком - богатства невесть какого захотели. Слух идет: бешеное золото на Олёкме-реке. Оттуда возвращаются в высоких подкованных сапогах с ремешками, в висячих шароварах, с золотишком, с гармошками, с водкой. Пристрастился народ к этой водке, к винищу проклятому. Грех стал забывать. Чего доброго, брить бороды скоро зачнут, табачным зельем ноздри опоганят! От вина и раздоры пошли и жадность. Раньше по закону жили все согласно. А теперь которые посильней - к чужой земле руки загребущие тянуть стали, скот приумножать, покосы захватывать, работников к себе брать. Которые послабже - сдавать начали…"

dom-knig.com

ЧТО ТАКОЕ СЕМЕЙЩИНА?. Семейщина

ЧТО ТАКОЕ СЕМЕЙЩИНА?

…Живущие должны знать, откуда что проистекает.

Исай Калашников.

Роман-трилогия И. Чернева «Семейщина» имеет подзаголовок — «Летопись родного села». Действительно, роман — своеобразная олитературенная хроника села Никольского, что находится в Мухоршибирском районе Бурятской АССР. Книга построена и написана на подлинных фактах и событиях, которые происходили в этом семейском селении со второй половины XIX века до 1937 года. Эта трилогия — художественное отражение жизни и быта семейских примерно за три четверти века. Она состоит из трех книг: «Пасынки Екатерины», «Крутые года», «Артельная жизнь». Над «Семейщиной» автор работал почти тридцать лет, отражая события по их горячим следам.

В трилогии прослежена судьба трех, даже четырех поколений рода Леоновых от дедов до правнуков. Центральное место в эпопее отведено семье Ивана Финогеновича Леонова, деда писателя, в ее сложных родственных, социальных и иных взаимоотношениях с односельчанами. Известный критик А. Макаров писал: «Величавое „геральдическое“ древо этой семьи столь ветвисто и огромно, что по его отдельным ветвям и побегам можно прочесть в ее основных чертах всю историю русского крестьянства за последние полвека. История прибайкальского староверческого села рассказана в ней правдиво и толково человеком, который сам вышел из круга семейских…»

«История эта интересна и занимательна». (Литературная газета, 1947, 29 окт). Далее А. Макаров, этот проницательный литературовед, давая общую оценку романа, говорит: «Ценность книги в том, что история эта является читателю не в виде общих, отстоявшихся формул, а в ее живом и своеобразном преломлении, в самобытных условиях раскольничьего села, богатого разнообразными, незаурядными характерами. К тому же характеры эти и изображены далеко незаурядно летописцем, хорошо помнящим героев и преступников и умеющим воздать каждому по заслугам». (Там же).

Высоко оценил роман «Семейщина» выдающийся советский писатель Александр Фадеев: «Это — одна из немногих книг о том, как старая деревня стала советской колхозной деревней. В ней подробно прослежены все перипетии классовой борьбы в деревне, ее наиболее прямые и открытые и самые сокровенные и хитрые формы. Лицо деревенского кулачества показано в книге так развернуто, как в редких книгах советских писателей о деревне. О том, как советский строй приводит старозаветное „семейское“ село к колхозу, вовлекает в свое русло все более широкие слои народа, от представителей самого „отравленного“ до масс молодежи… Леонов-Чернев написал это с исключительным знанием материала, с подробностью, иногда даже излишней. Но можно без преувеличения сказать, что, кроме него, некому было бы осветить жизнь этих кругов в старой и новой России, а между тем старообрядцев в России миллионы, и это тема немаловажная».

Несмотря на подобные оценки Илья Чернев (Александр Андреевич Леонов, 1900–1962 гг.) не был избалован критикой. Газеты и журналы писали о нем скудно и не всегда объективно и правдиво. В обобщающем капитальном двухтомнике «Очерки русской литературы Сибири» об Илье Черневе, как и об Исае Калашникове, впрочем, нет и упоминания. Хотя, казалось бы, заслуги И. Чернева как первопроходца темы о забайкальских старообрядцах — семейских, об их взаимоотношениях с коренным населением, с бурятами, заметны и неоспоримы. Забайкалье до «Семейщины» И. Чернева было белым пятном для русской литературы. Книга этого писателя была первой ласточкой, оповестившей о дружбе и братстве русского и бурятского народов. Вспомните символическую сцену из романа, утверждающую равенство бывшего бедняка Цыдыпа и русского крестьянина (бывшего семейского мужика). Цыдып смело, как равный, входит в избу крестьянина, проходит к столу и здоровается с друзьями. Не то было прежде: бедный бурят дальше порога не смел проходить. Таковы были запреты семейщины.

Что же такое семейщина?

Это слово в романе использовано автором весьма многозначно. То он употребляет его для названия группы староверов, живущих патриархальным укладом, туго поддающихся влиянию нового времени, новым веяниям, то это — этнографическая группа семейских — старообрядцев Забайкалья вообще; то под этим термином выступает религиозно-бытовая и патриархальная общность старообрядцев, живущих по стародедовским заветам и не признающих никакой новизны; то слово это отражает воплощение всего отсталого, косного в русском старообрядческом обществе. Семейщина, как противодействие новизне, — одно из наиболее ярких проявлений патриархальщины. Это явление характерно не только для старообрядческого населения Забайкалья, оно порождено жизнью всего русского староверия, а еще шире — всего русского крестьянства, класса наиболее забитого и отсталого, лишенного, по царской милости, даже маломальского образования. Патриархальность бытия семейских — это специфическое явление в Сибири с ярко выраженным общинно-бытовым и религиозным укладом, который проявлялся в общественной жизни семейских сел в наиболее колоритных и контрастных формах. Все это позволило автору назвать роман-трилогию таким обобщенным названием — «Семейщина».

Слово «семейщина» образовано от слова «семейские». Кто же такие семейские? Откуда они пришли и почему за ними закрепилось это название? В 50–60 годах XVIII века в Забайкалье были сосланы из польских пределов русские старообрядцы. Через шесть лет после их поселения в новых местах в этих краях побывал с научной целью академик П. С. Паллас, который интересовался их хозяйством, их происхождением и количеством семей в различных селениях. Он называет выведенных из Польши русских людей «польскими колонистами», «польскими поселянами» и просто «поляками, кои приисшествия российского, говорят русским языком и исповедуют древний греческий закон», то есть православие в его греческой или византийской форме, которое существовало на Руси до патриарха Никона. Так же их называет натуралист И. Сиверс, который побывал в Забайкалье в 1791 году.

Декабрист И. Д. Якушкин, проезжая через старообрядческие села в 1830 году, позднее писал в своих известных «Записках декабриста»: «За Байкалом считают около 20 тысяч староверов, и туземцы называют их поляками»… В 1861 году крупный этнограф и писатель С. В. Максимов побывал в Бичуре и впоследствии в книге «Сибирь и каторга» напишет: «Сами себя эти старообрядцы называют также поляками, но у русских сибиряков более известны под именем семейских, так как пришли сюда семьями в разные годы. Эти семейские выродились в людей замечательно крепкого и красивого телосложения, женщины поражают красотой лиц и дородством тела»…

Этноним «семейские» появился не сразу. Еще в 1823 году Алексей Мартос, сын известного скульптора, путешествуя по Забайкалью, в своей книге «Письма о Восточной Сибири» отметил: «Старообрядцы пришли сюда семьями, водворены семьями и поэтому сохранили досель имя семейных». Даже через полвека после поселения за Байкалом их продолжают называть «семейными» в отличие от ссыльных одиночек. У самих семейских также сохранилось мнение, что происхождение их названия связано со словом «семья». «Семьями наших предков пригнали сюда — говорят старики, — ребятишек маленьких в берестяных люльках везли…». О том, что их пригнали в ссылку семьями, подтверждают архивные материалы, обнаруженные автором этих строк в Центральном государственном архиве Бурятской АССР. Они опубликованы в книге «Семейские».

Впервые это название мы встречаем в записках и письмах декабристов А. Е. Розена и Н. А. Бестужева и др. Можно предположить, что именно ко времени перехода декабристов в 1830 году через села старообрядцев за последними закрепилось название «семейские». Подобного же мнения придерживался один из лучших бытописателей забайкальских староверов и крупный специалист по славянской этнографии П. А. Ровинский. Он писал: «Это была первая партия переселенцев, явившихся в Сибирь большою массой, целыми семьями, с полным хозяйством. Тогда как прежде селились вольные промышленные люди, солдаты, казаки и беглые барские люди большею частию бессемейные. Вот и назывались эти переселенцы семейскими».

Профессор А. М. Селищев сделал попытку дать иное толкование происхождению названия «семейские». Он предполагал, что «…оно может указывать на местопроисхождение носителей этого имени из местности, имевшей отношение к реке Семи (Сейму), притоку реки Десны». Попытка связать этноним «семейские» с каким-либо географическим названием не нашла поддержки у советских ученых.

Надо полагать, что от общерусского прилагательного «семейные» было образовано или использовано уже готовое местное слово «семейские», ибо в окрестностях Москвы встречается прилагательное «семейский» вместо «семейный». Но еще ранее, в конце XVII столетия, какая-то группа «семейщиков» была встречена в Западной Сибири. Об этом сообщает крупнейший историк-сибиревед С. В. Бахрушин (Соч., т.3, ч. II). Такова сложная история происхождения этнонима «семейские». Под этим звучным названием проживает в Забайкалье очень крепкая физически и духовно, обладающая поразительным трудолюбием, по-славянски хлебосольная и красивая группа русского населения Сибири.

В некоторых исторических, религиеведческих трудах нередко встретишь весьма уродливое представление о староверах как об особенно отсталых, невежественных людях, фанатиках, отгородившихся от внешнего мира стеной недоверия, предрассудков и суеверий, живущих чуть ли не по «волчьим законам», для которых убить человека — ничего не значит. Такое превратное, невежественное представление о нескольких миллионах трудолюбивых трезвых русских людей, создаваемое и насаждаемое некоторыми специалистами по старообрядчеству, не только неверное, лживое, но, возможно, даже сознательно искаженное от чрезмерного усердия.

Попробуем во всем этом разобраться. Откуда что проистекает?

Староверие — явление очень сложное. Его основные два ствола — поповщина и беспоповщина — имеют весьма разветвленную крону. Десятки толков, согласий ответвились от них. Каждый со своими идеологическими установками и стереотипом поведения. Поэтому, естественно, о старообрядчестве не может быть однозначного мнения. Но основная задача ученых — освещать истинное положение вещей, искать истину, а не искажать ее.

Консерватизм и патриархальщина староверов объясняются не только отсталостью и невежеством (и это не вина, а беда их). Невежество и патриархальщина насаждались, поддерживались столпами общества как в самих старообрядческих общинах, так и в официальном порядке царской и церковной администрацией. Староверы были гонимой группой населения в царской России. Их объявляли вне закона и лишали гражданских прав. Их преследовали как лютых противников официального православия и властей. Об их сугубой изоляции, закоснелости, консерватизме и фанатизме пишут все, кому не лень: историки и этнографы, фольклористы и литературоведы, критики и писатели. И как не поверит в это рядовой читатель? Многие пишут о староверах, не осмысливая глубоко истории их жизни и быта в прошлом, не изучая причин поведения в настоящем. Ложное представление о них оставим на совести кабинетных ученых, для которых кержацкий быт находится за семью замками. Вот почему они и пишут об «озлобленном мире староверов, лишенных нравственности», об их агрессивности и духовном оскудении и даже об их «звериной жестокости и трусости…» Получается, что у староверов все нехорошо. Куда ни кинь, всюду клин… Ничего человеческого не осталось у этой значительной части русского народа… Почитаешь такое — и хоть волком вой. Но жизнь мудрее, сложнее ученых и неученых измышлений.

Особой замкнутости староверческих общин в России не могло быть, исключая небольшие группы последователей некоторых толков. Староверы вступали в контакты и заводили тесные хозяйственные, бытовые и даже семейные связи с коренным населением тех мест, где они вынуждены были обрести пристанище. Это наблюдалось в Карелии, на Урале, в Западной Сибири и Забайкалье. В конце XIX века 375 бурят по официальной переписи состояли в старообрядчестве.

Общеизвестно, что быт — самый консервативный элемент в жизни любого народа или этнографической группы. Старообрядцы были приверженцами многих древних русских, народных культурно-бытовых явлений, характерных для допетровской Руси. Они сохранили старую веру, обряды и обычаи, традиционное мировоззрение, крутые нравы, завещанную предками одежду, песни и предания, которые, по их понятиям, были исконно национальными, отражающими истинно народный дух.

Но быт людей является продуктом соответствующего экономического состояния общества, а с изменением социально-экономических условий изменяется и быт. Жизнь в староверческом обществе развивалась, не минуя общественные законы. А. И. Клибанов и другие ученые доказали, что там, где были сильны старообрядческие центры, там быстрее росли торгово-промышленные предприятия и развивался капитализм. Крупнейшими капиталистами России были староверы: С. И. Морозов, К. Т. Солдатенков, Н. И. Бугров, О. А. Овсянников, А. И. Гучков, П. П. Рябушинский и др. Жизнь старообрядческих общин в Забайкалье свидетельствовала отнюдь не об отсталом их существовании.

Возникает вопрос: что же означал призыв староверов (или завет) жить, как наши предки жили? Это положение обычно оценивают как лозунг защиты старины. Но какой старины? Отсталой, забитой, темной, дикой, обреченной или вольной, обеспеченной, свободной от помещичьего ига? Защищать старину — это не значит отстаивать все старое, косное, отжившее. А в понимании крестьянина второй половины XVII — начала XVIII века этот лозунг означал возможный возврат утраченной личной свободы и возвращение былой земельной собственности. «Отсюда, — считает академик Л. В. Черепнин, — апелляция к „старине“ как естественным состоянию и положению крестьянства, нарушенным и нарушаемым светскими и духовными феодалами». К тому же «старина», в защиту и под знаменем которой выступали крестьяне-староверы, в ее социально-экономическом значении, и являлась «земным ядром» религиозных построений старообрядчества. (А. И. Клибанов. Сектантство в прошлом и настоящем. М., 1973, с. 52). Этот же автор высказывает и вторую правильную мысль. Он считает: «Не приверженность букве и догматизму, как нередко характеризуется старообрядчество, а психологические и идеологические начала народного сознания и культуры — вот что отстаивали старообрядцы в своей борьбе с „никонианами“ — церковными носителями и апологетами крепостничества». (Там же, стр. 52.) Такая «старина» была двигателем вперед, а не назад.

К сожалению, не все пишущие о старообрядцах доросли до такого понимания и такой оценки староверия. Некоторые исследователи частный факт поднимают до обобщения. Таким образом получают из мухи слона. В их изображении староверы живут в вечном страхе и оцепенении умственном, в плену домостроевских правил и порядков. Вот как об этом повествует один из авторов: «В религиозных целях здесь (то есть в старообрядческих обществах. — Ф. Б.) широко используются чувства, связанные с уважением старших, в семейной жизни господствует кулачное право, воспитание детей „в страхе божьем“. Издавна избиение детей и жен каждую субботу у старообрядцев стало чуть ли не обрядом.

Пережитки домостроевских правил воспитания страхом здесь можно встретить и в наше время в чистом виде». (Ф. Федоренко. Секты, их вера и дела. Политиздат. М., 1965, с. 110–111).

Другой специалист пишет: «Старообрядцы равнодушно относились к украшению своих жилищ, поддерживанию элементарной гигиены в быту. Некоторые ревностно верующие не меняли до полного износа одежду и никогда не мылись в бане». (Ю. В. Гагарин. Старообрядцы. Сыктывкар, 1973, с 11.) Староверов обвиняют во всех смертных грехах. Зная старообрядцев России, странно читать все это в советских изданиях. Не задумываются ни авторы, ни редакторы, ни рецензенты: всем все сходит с рук.

Один известный и плодовитый литературовед, анализируя повесть В. Астафьева «Стародуб», в оценке старообрядчества тоже перегнул палку. Более того, он лишает староверов их человеческих качеств, безапелляционно утверждая, что один из незыблемых принципов староверчества — «не знающая жалости, жестокая до изуверства нетерпимость к инаковерующим, и староверчество наполнено национализмом худшего свойства — религиозно-фанатическим» (Н. Яновский. Виктор Астафьев. Очерк творчества. М., 1982, с. 53.). По его мнению, к концу XIX века оно «выродилось по нравственным догматам в нечто закоснелое, дикое, опустошающее человеческую душу». (Там же, с. 54.).

Нет смысла защищать религиозные догматы староверов: они по сути дела ничем не отличаются от догматов официального православия и «никонианской» церкви, которая, как известно, была даже более жестокой по отношению к инаковерующим, чем старообрядческие течения.

А теперь обратимся к наследию нашего великого сатирика М. Е. Салтыкова-Щедрина. Он, размышляя о колонизации русских окраин, дал старообрядцам следующую оценку: «…Если бы лет сто тому назад… пустили сюда русских старообрядцев и дали им полную свободу относительно богослужения, русское дело, вообще на всех окраинах, шло бы толковее. Старообрядцы — это цвет русского простолюдия. Они трудолюбивы, предприимчивы, трезвы, живут союзно и, что всего важнее, имеют замечательную способность к пропаганде. В настоящее время они имели бы здесь массу прозелитов (новообращенных в свою веру. — Ф. Б.), как имеют их среди зырян, пермяков и прочих инородцев отдаленного севера. Укрываясь от преследований в глубь лесов, несмотря на „выгонки“, они сумели покорить сердца полудиких людей и сделать их почти солидарными с собою…» (Мелочи жизни. М., 1955, с. 5–6.) Это написано сто лет назад, как раз в то время, когда староверы «выродились» и нравственно одичали, по мнению маститого критика, о чем говорилось выше. Но, очевидно, с пустой душой нельзя покорить сердца других народов.

У нас как-то не принято о старообрядцах писать хорошо. Между тем, они являются хранителями русской национальной памяти, нашего культурного наследия, нашей духовности и самобытности. В их среде бережно сохранена русская народная одежда, удивительные народные песни, мелодии, образцы древнерусской литературы, уникальные иконы, старописьменные и старопечатные книги. Они заслуживают самого пристального внимания и нашего глубокого уважения.

Писать о них, не изучив глубоко их вклад в сокровищницу нашей национальной культуры, не узнав их действительных человеческих качеств, не изучив их подлинного быта, в наше время просто непозволительно. Старообрядцы — это подлинная коренная Россия. Это Россия бунтаря-протопопа Аввакума, Кондратия Булавина, Емельяна Пугачева, героя Отечественной войны 1812 года атамана Платова, Павла Третьякова, подарившего отчизне свою знаменитую картинную галерею, Саввы Морозова, помогавшего большевикам; из старообрядческой среды вышли поэты: Сергей Есенин, Николай Клюев, Борис Корнилов, Дмитрий Ковалев, — писатели: Михаил Пришвин, Федор Гладков, Федор Панферов, Ефим Пермитин, Афанасий Коптелов, Елизар Мальцев, Исай Калашников и многие другие. Нельзя в этой связи не упомянуть светлое имя Николая Рубакина, талантливого просветителя, «лоцмана книжного моря», который написал более 280 книг и брошюр для народа; собранные им две огромные библиотеки общим количеством в 230 тысяч томов он подарил родине. И, наконец, замкнут этот ряд патриархи-радетели русской культуры, Федор Панферов, Ефим Пермитин, Афанасий Коптелев, Елизар Мальцев, Дмитрий Сергеевич Лихачев, предки их — тоже староверы.

Старообрядчество к настоящему времени перешагнуло границы России, Европы и Азии и стало мировым явлением. Русские староверы проживают в силу разных причин почти на всех континентах земного шара. А именно: в Болгарии, Польше, Румынии, ГДР, во Франции, в Монголии, Китае, Турции, в Австралии и Америке (Аргентине, Бразилии, Уругвае, Канаде). Только в штате Орегон (США) проживает примерно 5 тысяч русских старообрядцев. В Америку они переселились в основном из Китая и Турции. Одежда, вера обычаи и обряды, язык сохраняются ими.

О старообрядцах в русской литературе создано немало превосходных произведений. Повесть Л. Толстого «Казаки», романы П. И. Мельникова-Печерского «В лесах» и «На горах»; произведения советских писателей: А. Чапыгина «Гулящие люди», Вс. Иванова «Черные люди», А. Черкасова «Хмель», повесть В. Астафьева «Стародуб», работа М. Пришвина «В краю испуганных птиц» и др. Завоевали признание самобытные романы и повести писателей, выходцев из старообрядческой среды: Е. Пермитина «Горные орлы», А. Коптелова «Великое кочевье», Ф. Панферова «Бруски», И. Чернева «Семейщина», И. Калашникова «Последнее отступление», «Разрыв-трава», Ф. Гладкова «Повесть о детстве», «Вольница», имеются несколько повестей разных авторов о Беловодье. Широка география мест, описанных в этих произведениях, сложны и специфичны исторические реалии, колоритен быт и психология героев, впечатляющи драматические события в особой староверческой среде.

Весь ход жизни в старообрядческих селениях и обществах в процессе обновления и коренной перестройки после установления Советской власти всколыхнул долго дремавшие, исподволь копившиеся творческие, интеллектуальные силы, которые прежде, в период почти поголовной неграмотности людей, не могли найти выхода. После Великого Октября в связи с революционными преобразованиями в старообрядческих обществах, в связи с тягой к знаниям, к культуре, к книге, пробудился интерес к историческому прошлому своего народа, к его свершениям и проблемам дальнейшего развития. Этот импульс был настолько сильным, что заговорила во весь голос память народа, воскресила его творческие силы, появились свои писатели, художники, ученые. Этот невиданный по своему размаху и трудности процесс обновления требовал появления натур одаренных и не мог не зажечь «искру божию» у способных и заинтересованных людей.

Для романов о сибирском старообрядчестве характерно художественное отображение борьбы внутри староверческого общества, показ ломки старого патриархального уклада в результате социалистических преобразований и утверждение новых общественных отношений, нового образа жизни. Идет борьба нового со старым. Не легко утверждается новая жизнь. Крепкие старики, кулаки, уставщики и начетчики прекрасно понимают, что их власть и влияние в старообрядческом обществе будут окончательно утрачены, если они допустят в эти села «богопротивную новизну» (Советскую власть, школы, больницы учреждения культуры, избы-читальни и пр.). Они прибегают к разным идеологическим ухищрениям для обработки части отсталого населения, а иногда и к прямым вооруженным выступлениям против революционных мер, предпринимаемых, как правило, горсткой передовых людей, поддерживаемых беднейшими слоями населения. Особенно ярко это показано в романах «Горные орлы» Е. Пермитина, «Великое кочевье», «Семейщина» Ильи Чернева.

Для произведений о староверах Сибири также характерен ряд тем и сюжетов, рожденных самою жизнью старообрядческих общин. Наиболее развита тема ухода в «пустынь», в «безмолвный храм природы», а также поиски легендарного Беловодья. Известно, что уход нескольких лиц, одной семьи или группы староверов в тайгу, подальше от греховного мира, от мирских соблазнов являлся для защитников староотеческих заветов и преданий одной из форм протеста против социального зла, вторгающегося в села приверженцев старых обрядов. Так, например, уход Ивана Финогеновича на таежную речку Обор в романе И. Чернева «Семейщина» — это не проявление его «сектантства» и фанатизма, как писал один из критиков, а протест против наступающего на жителей села Никольского капиталистических отношений, несших в крестьянские семьи разлад, винопитие, курение табака, развращение молодежи, накопительство и другие беды и пороки.

Постараюсь прокомментировать отдельные моменты в романе И. Чернева «Семейщина», которые нуждаются в пояснениях.

В романе изображены живые лица и подлинные события, имеется и вымысел, и несмотря на прекрасное знание быта, автор допустил некоторые обрядово-бытовые неточности. Читателю трудно понять, к какому толку или согласию относятся верующие в селе Никольском. Автор говорит о беспоповцах, но у последователей этого разветвленного течения не было церкви. Староверы же села постоянно ходят в церковь на моления. Нам известно, что там были беспоповщина, австрийское согласие и другие толки. Автор же пишет о семейщине обобщенно, хотя известно, что у семейских было более десяти толков и согласий. Старообрядчество как религиозное течение распадалось на множество небольших ручейков. Писатель эту проблему упростил. Не всегда верно бытописатель отражает и обрядовую сторону в семейщине, например, он пишет: «На рождестве сыграли свадьбу». Свадьбы играли только после святок. В рождество подобные обряды не совершали. Также у семейских не допускалось, чтобы родня или родные дети делали гроб матери или копали могилу для своих родственников. Неверно объяснение, что залом (завязанный определенным образом пучок несжатых колосков на хлебном поле с целью наслать на хозяина какое-то зло) заимствован от бурят. Подобные ошибки допущены в том случае, когда автор не удосужился проверить факт или исказил его умышленно, но таких искажений в романе не много. В целом же автор прекрасно знает то, о чем пишет. Он знает людей, события, факты подлинной жизни, сложные взаимоотношения между односельчана

librolife.ru

Читать онлайн книгу Семейщина - Илья Чернев бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 54 страниц)

Назад к карточке книги

Annotation

Илья Чернев (Александр Андреевич Леонов, 1900–1962 гг.) родился в г. Николаевске-на-Амуре в семье приискового служащего, выходца из старообрядческого забайкальского села Никольского.

Все произведения Ильи Чернева посвящены Сибири и Дальнему Востоку. Им написано немало рассказов, очерков, фельетонов, повесть об амурских партизанах «Таежная армия», романы «Мой великий брат» и «Семейщина».

В центре романа «Семейщина»– судьба главного героя Ивана Финогеновича Леонова, деда писателя, в ее непосредственной связи с крупнейшими событиями в ныне существующем селе Никольском от конца XIX до 30-х годов XX века.

Масштабность произведения, новизна материала, редкое знание быта старообрядцев, верное понимание социальной обстановки выдвинули роман в ряд значительных произведений о крестьянстве Сибири.

Илья Чернев

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЧТО ТАКОЕ СЕМЕЙЩИНА?

Илья Чернев

СЕМЕЙЩИНА

 

Горсточку русских сослали

В страшную глушь за раскол.

Землю да волю им дали…

Так постепенно в полвека

Вырос огромный посад —

Воля и труд человека

Дивные дивы творят!

«Где ж та деревня?» – Далеко,

Имя ей: Тарбагатай,

Страшная глушь, за Байкалом…

Н. А. Некрасов

КНИГА ПЕРВАЯ

ПАСЫНКИ ЕКАТЕРИНЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

У лобастых сопок, покрытых густым сосняком, на излучине резвой черноводной речки поставил Иван Финогеныч свое зимовье. Зимовье уперлось пряслами заднего двора в мокрый травянистый берег. Кругом высятся, замыкая со всех сторон небо, мохнатые лесистые кряжи. Ель, лиственница, а больше всего – сосна. Вверху гудят мягким гудом сосны, внизу без умолку шебаршит по каменьям Обор.

Иван Финогеныч поднялся в полугору, оглядел дикую эту местность, только что срубленное зимовье, просторный двор. «Ладная будет заимка… Иной и не найдет еще. Не вдруг-то сыщешь здесь… Эва, забрался куда!..»

И то сказать: забрался Иван Финогеныч далеконько. От деревни дорога – не дорога, а тропа малохоженая – идет сперва хребтами, потом мокрой луговиной… на которой ежегодно косят никольцы густую сочную траву, потом тряской топью и, наконец, снова подымается в сопки, в хребты. Перед самой заимкой – верст пять – бурый, с прожелтью, частый и острый камень. Трудная и муторная дорога – верст двадцать пять от деревни.

Но Ивану Финогенычу по душе пришлось это место. В прошлом году, во время сенокоса, очутился он, гоняясь как-то за козулей, у излучины Обора. Скинул охотничью сумку, вытянулся с устатку во весь свой богатырский рост в мягкой пахучей траве. Булькала рядом говорливая речка… Ивана Финогеныча брала досада: ушла меж сопок быстроногая козуля, – замаялся попусту. А он ли не первый на деревне охотник!

Маета, впрочем, была невелика. Иван Финогеныч по праву слыл у себя в деревне силачом, легким на ногу, – десятки верст, бывало, обегает с берданкой; неутомимым косцом, – всегда впереди мужиков звенит на лугу его литовка. Всякое дело ловко спорилось в его длинных, чуть не до колен, жилистых руках… Полежал он в траве, перевел малость дух, как молодой вскочил на ноги и давай ладить из тальниковых прутьев морду.

К вечеру принес он своим ребятам на покос десятка два ленков, хариусов и разной мелкоты.

– Потеряли тебя, бать, – сказал старшой, Дементей.

– Потеряли, так получайте! – усмехнулся Иван Финогеныч и высыпал перед костром рыбу из мешка. – Уху ладьте. А утресь я догоню свою долю… што пробегал… Ну и места, скажу я вам, ребята!.. Вот бы заимку где поставить. Да зажить бы! Рыбу ловить почну мордами. Охота богатющая. Зверь по сопкам шляется, следы приметил. И скоту вольно: траву на берегу Обора хоть коси, хоть руками рви…

Засвербело с той поры в голове Ивана Финогеныча насчет заимки на Оборе. Но не только охота и рыбная ловля прельщали Финогеныча. Была и другая причина тому, что жизни в большой деревне предпочел он нелюдимое оборское уединение. Не мог он выносить дольше пьянства и жадности людской, не мог смотреть, как рушатся на его глазах устои семейского быта:

– Пьянство в Микольском нашем за эти годы расплодилось почитай в каждом дворе… А жадобы нечистой от сибиряков нахватались, – откуда што взялось!

На всю жизнь запомнились Ивану Финогенычу рассказы прадеда Мартына. Пригнала семейщину царица Екатерина с далекой Ветки, из-под города, кажись, Гомеля, от самых польских земель, за Байкал, в горы да степи, к Хилку и Селенге, на край света…. Полторы сотни лет с той поры минуло, – может, больше, а может, и меньше, – кто считал… Прадед Мартын частенько говаривал, что выгонка с Ветки началась еще при прежних царях, а Екатерина, полюбовно разделившая Польское царство с прусским и австрийским государями, совсем очистила Волынскую, Могилевскую и Черниговскую губернии от русских староверов-беглецов, выселила их в Сибирь. Часть этих беспоповцев осела на Алтае, на речке Бухтарме, но многих повезли еще дальше – к монгольским границам, в край неведомых кочевников. И за что натерпелся народ? За старую веру, за старые книги, за двуперстие муку приняли, – шли покойно, а зловредным никонианцам не покорились. Крепки в вере! Целыми родами, большими семьями везли их сюда, за многие тысячи верст, царевы слуги, – оттого и стали они, люди старой веры, прозываться семейскими, а про себя попросту – семейщиной. И, сказывают, приказала Екатерина дотла спалить Ветку…

Туго пришлось сначала в необжитом этом краю среди диких хребтов и нетронутых увалов. Мало того: и здесь довелось воевать с царскими исправниками, заседателями, майорами и прочим начальством, когда оно снова стало теснить за веру, силком заставляло распахивать трудные земли, надевая строптивым деревянную колодку на шею, угнетать налогами и поборами. С годами, однако, утряслось. Исправники на крепость семейскую напоролись и поотстали. Но была и другая беда: исконные жители этих мест, буряты-степняки, братские, как их сразу же окрестила семейщина, давным-давно заняли лучшие земли под пастбища для своих многочисленных стад – тридцать две десятины на душу. Семейщина такого басурманского раздолья стерпеть не могла, выходила на запашку бурятских земель вооруженными отрядами, теснила братских, а заодно с ними и русских старосельцев в дальние степи. Не хотелось жить семейщине в тесноте, и она самовольничала, благо отсюда до царя и губернатора далеко, самочинно без спросу поднимала целину увалов, раскорчевывала тайгу. А иные, плюнув на эту нелегкую беспокойную жизнь, сразу же подавались еще дальше на восток. Самовольство семейских мужиков в борьбе за землю подчас оборачивалось большою кровью. Еще поначалу, встретив отпор Гашейского улуса, не пожелавшего уступить им несколько тысяч десятин чернозема, семейские темной ночью напали на улус и вырезали всех братских вплоть до последнего младенца. С кровью и боем уступали братские свои земли, но постепенно смирились. И зажила семейщина вольготно; пашни хоть и не то чтоб вдосталь на всех, но земля жирная, кормит без отказа; зверя и птицы перелетной, непуганой – хоть палками бей. Так рассказывал прадед Мартын.

Прадед перекочевал с Бряни на Тугнуйскую степь, и пошло здесь новое селение Никольское. Теперь оно широко размахнулось по степи, привольно разбросав на ее бархатной груди свои концы-порядки: Кандабай, Албазин, Краснояр, Закоулок… Прадед слыхал от сторонних людей, что на месте Никольского за сотню, без малого, лет до семейских поселились албазинцы, казаки, храбрые защитники пограничного Албазина, разрушенного маньчжурами. И точно ли Никольское было основано семейщиной, никто этого не помнит. Ивану Финогенычу сдается, что до прихода прадеда на Тугнуй здесь уже стоял Албазин – в честь разрушенной крепости.

Вспоминая рассказы покойного прадеда, Иван Финогеныч мрачнел:

«Так бы и жить никольцам в сытости, в согласии, в старой вере, без вина, без лихованья. Ан нет: потянулся народишко на прииска, на какую-то Лену, на Олёкму, за золотым бесовским песком – богатства невесть какого захотели. Слух идет: бешеное золото на Олёкме-реке. Оттуда возвращаются в высоких подкованных сапогах с ремешками, в висячих шароварах, с золотишком, с гармошками, с водкой. Пристрастился народ к этой водке, к винищу проклятому. Грех стал забывать. Чего доброго, брить бороды скоро зачнут, табачным зельем ноздри опоганят! От вина и раздоры пошли и жадность. Раньше по закону жили все согласно. А теперь которые посильней – к чужой земле руки загребущие тянуть стали, скот приумножать, покосы захватывать, работников к себе брать. Которые послабже – сдавать начали…»

Не нравилось все это Ивану Финогенычу: в этом он видел крушение древних, богом данных, устоев. Надо было оберегать от греха лютого и себя и детей. Сынов пристрастил он с малолетства к охоте: уйдут ребята в сопки, в тайгу, неделями караулят изюбрей, сохатых, коз, – смотришь, и вовсе уберегутся от греха, минут приискательского противного пьянства, не набалуются с чужаками. Старшой, Дементей, в прошлом году ходил на призыв, тащил жребий – высокий нумер вытянул, слава богу, отпустили. Иван Финогеныч женил парня, при себе держал, не в отделе. Второму, Андрею, на призыв идти через год, – пока в холостых гуляет. Непьющие парни, послушные, умные, работящие. Дочка еще есть – та уже отрезанный ломоток. Семнадцатилетнюю Ахимью, высокую, крепкую, будто в кузне сбитую, Иван Финогеныч выдал недавно в крайнюю улицу за Кондрахина парня Аноху. Парень из себя черняв, маломерок, но хозяйство справное, – вся семья работники.

Пристроив большака и девку Иван Финогеныч подался с бабой на Обор, на облюбованное место, – подальше от греха.

– Паши с Андрюхой землю, хлебушко убирай, – наказал он Дементею, – а я скот угоню на заимку, пасти и доглядать его стану, – не ваша теперь забота… Наезжайте почаще. Будем за козами ходить вместе.

Больше ничего не наказывал Иван Финогеныч. Знал: сыны непьющие, справные, хозяйственные, с приискателями путаться не станут, не к тому приучены…

Вот и теперь, оглядев новую заимку, он довольно подумал: «Управятся сыны, неплохого корню… А у меня тут и тихо и вольготно… благодать!

2

Был Иван Финогеныч еще совсем молодой: сорок, кажись, с небольшим. Да кто их считал, года-то! Это не у православных, не у сибиряков, которым поп каждому при рождении метрики пишет. Семейским, старой веры людям, такое письмо – живой грех. И счет годам по большим праздникам, по вёшным, сенокосам, петровкам да покровам ведется.

Выглядел Иван Финогеныч моложаво. Темно-рус, бородка срезанным клином, глаза на продолговатом, чуть скуластом лице – маленькие, серые, острые, пристальные, но добрые. На высоком лбу большая в волосьях зализина. Руки долги, узловатые – широкая кость.

– Энтими бы ручищами еще пни на пашне корчевать, а ён на заимку, на легкую долю, на сыновью шею, – осуждающе гуторили соседи. – И ведь сказывал, насовсем из деревни укочевал… Эки дела!

До Ивана Финогеныча – через сынов – доходили эти речи, и, добродушно усмехаясь, он говорил жене:

– Ничо, Палагеюшка! Мы еще найдем работенку, найдем. Огород какой ни на есть надо? Надо. Скотишку у нас вдосталь? Вдосталь. Пастуха пускай люди наймовают, а мы сами управимся. Да и поглядим еще: може, и впрямь вон ту сопку раскорчую под пашню. Поглядим еще, старуха! Рано забрехали!

Палагея только молча вздыхала.

Она не одобряла затеи мужа: от сынов, от дочери, от родни, от привычной, с праздничным шумом, многолюдной деревни, от разговоров у колодца с соседками увез он ее в сопки – на комара, на вековечную скуку и немоту. «С буренками да баранухами… пойди разговорись!» – сокрушалась она втайне. Но мужику не перечила.

– Не по душе тебе? – пристально уставился однажды Иван Финогеныч в хмурое лицо жены. – Не глянется заимка?

– Что ж глянется! – Палагея отвернулась к очагу.

– Попривыкнешь… Работай знай. Вишь коровенок сколь, знай масло сбивай…

– Да комарей корми! – отозвалась Палагея. Он беззаботно расхохотался:

– Видал, видал, как ты даве от комарья отбивалась… Ничо, попривыкнешь! Парней да девок носить опять станешь, недосуг будет скучать-то… Молодуха еще!

На этом разговор и закончился.

В противоположность жене, Иван Финогеныч ничего и никого не жалел в оставленной деревне, особенных привязанностей ни к кому не питал. На своих Никольских мужиков он смотрел немного свысока, считал себя дальновиднее их. Эта его гордость как-то сама собою прикрывалась неизбывной веселостью, постоянным добродушием и никого не обижала.

Никольцы считали Ивана Финогеныча мозговитым и дельным мужиком, частенько приходили к нему просить совета в делах житейских. Годов тому семь, когда Финогенычу еще и сорока не было, его, молодого, на деревне старостой поставили, – неслыханное раньше дело!

В гневе Иван Финогеныч бывал горяч. Тогда выворачивал он наизнанку душу, кричал такое, в чем не всегда потом признавался и самому себе.

Однажды – это было в дни сборов на заимку – он с утра возился во дворе, починял в завозне сбрую. Сыновья только что выехали в поле. В открытые ворота проковылял Пантелей Хромой, сосед:

– Здоровате… Бог помочь.

– Здорово живешь. Заходи чаевать. – Иван Финогеныч воткнул шило в хомут и поднялся навстречу.

Пантелей подпрыгнул на здоровой ноге:

– Сынов отправил – и ворота захлопнуть некому. Дай-кась я…

– Пущай! – оборвал eгo Иван Финогеныч.

«С чего бы он… хорохорится?»– вглядываясь в темное лицо соседа, подумал он – и разом понял: хромой пришел отговаривать от переселения на Обор.

На лбу Финогеныча вздулась вдруг синяя жила, глаза потеряли обычную свою веселость.

– Уйди… от греха! – молвил он глухо.

Хромой побледнел, отступил, но у самых ворот дернула его нелегкая за язык:

– Мы всем миром заставим тебя, сход соберем, уставщика послухаешь!

Такого покушения на свою свободу Иван Финогеныч вынести не мог и выругался зло и длинно. Не в пример прочим мужикам, матерщину не любил, а тут, видно, взяло за живое, – пошел костить:

– …в душу, непрошеных советчиков!.. Наймовали меня? В работники к себе взяли? А? Покуда своей волей живу, никого не спрашиваюсь!

– Ты постой, Финогеныч постой, говорю… – растерянно забормотал гость.

Хозяин замахал руками:

– Нет, ты постой!.. По-твоему, я жизнь рушить вздумал? Так, что ли?… А то не видишь, откуда поруха в деревне идет: винищу лакать зачали – мер нет, за целковый наживы глотку перервут. Это как – терпеть прикажешь?!

– Грех живой… антихристово наваждение, – согласился Пантелей, чтобы утишить бурю.

– Мне плевать на грех… и на антихриста! – закричал Иван Финогеныч. – Пусть уставщик о ваших душах заботится, а мне глядеть на вас тошно. Вот што! Какие вы есть семейские, коли вас жадоба сатанинская гложет. Не живётся вам по-хорошему, по-божьему… как отцы и деды. Ну, и я не хочу жить с вами, еретиками, прости господи!

Выпалил единым духом – и разом обмяк…

«Вот ведь, – раздумывал он час спустя, – плевать на грех… Слыханное ли дело!»

Он крепко досадовал на несуразную, в сердцах, обмолвку. Чего доброго, дознаются старики понесут всякую напраслину. На этот счет у них строго, – языка не распускай. Только это и скребло душу. Божьего же гнева на глупое свое слово он не страшился, о боге не привык шибко думать, и вечером, на сон грядущий, молился не усерднее обычного – чуть касаясь лбом пола, как ещё в детстве мать учила.

3

Посудачили никольцы насчет чудного переселения Ивана Финогеныча на Обор, – тем дело и кончилось. Пантелей Хромой, вызвавший вспышку его гнева, отступился одним из первых первых:

– Укочевал вить, никого не послушался. А что к чему – где дознаёшься…

Осень в этот год стояла долгая, чуть не целый месяц после покрова возили никольцы тяжелые снопы с полей на телегах.

– Снежищу чо навалило! – глянула в окно Устинья, Дементеева молодуха, проснувшись однажды ни свет ни заря.

На земле и на крышах по всему порядку лежала пушистая белая пелена. Коромыслами изогнулись черные тонкие молодухины брови, – какой негаданный снегопад!

– Будто смерётная одежа, – прошептала Устинья… Однако снег к полудню стаял, и жирная грязь пуще прежнего затопила улицы и проулки.

Потом ударили крепкие морозы, сковали землю, установилась зима – ветреная и малоснежная.

Мужики подались в лес, за дровами. Парни и девки забегали на посиделки, сходились в истопленных горницах, в избах, где посвободнее да стариков поменее. Здесь заливались гармошки, бренчали бандуры– балалайки, в дальних углах, под расцвеченными кашемириками, закрывающими милующихся от постороннего взора, звонко, без стеснения, целовались… намечались свадебные пары. Красногубые девки смачно пощелкивали жевательной серой. Парни понахальнее тискали девок, не накрываясь кашемировыми платками – на виду у всех.

Андрей повадился на посиделки, – дров запасли с братом еще с лета, делать, нечего, – пропадал до полуночи на шумных гулянках.

Приглянулась парню круглолицая Анисья. От лавки не видать, а телом ядреная. Много раз обнимал он ее под кашемириком за круглые плечи, – ничего, не отталкивает, сама льнет.

– Вот приду из солдат, – давал Андрей заручку, – тогда поженимся. Пойдешь за меня?

– Долго, паря, ждать! – шептала в ответ Анисья и еще тише вздыхала: – Не стерплю!

Андрей хохотал:

– Стерпишь, экая ты!..

Ему смешки, словно не его, а кого другого, скоро угонят на четыре года из родимой деревни в город, в солдаты. Знамо, не люба парню солдатчина, по лицу порою приметно, но чаще он и виду не подает. Весь в батьку, Ивана Финогеныча. Гогочет, остроголовый!

Через месяц Андрей вконец вскружил голову девке. Сама приставать стала:

– Андрюшка, женись… Забреют еще к осени.

– А ты четыре года солдаткой безмужней согласна? – как-то спросил он ее без всякой ухмылки.

– Согласная, – потупилась крутобедрая Анисья.

Андрей поедал к отцу на Обор. Палагея всегда была рада наездам веселых своих сыновей, напекла оладий, поставила на стол яишню, соленых грибов, смётаны. За столом Андрей как бы невзначай бросил:

– Жениться, батя, хочу.

Полные губы матери разъялись, в застывшей руке повисла поднятая к забелке ложка. Иван Финогеныч хитро сощурился:

– А как же призыв? Или, за Дёмшей следом, большой нумёр по жребию вытянешь?..

– Может, и так. А не пофартит, буду в солдатах служить, – какая беда? Не я один.

Улыбка сбежала с Иванова лица, клин бородки подался вперед:

– А баба – жди? Ни баба, ни девка? Конечно, Дёмша обижать не станет, работой не утрудит. А человек-то четыре года вытерпит ли? Слез сколь прольет. Телом измучается. Ни баба, ни девка, а?

Андрей склонил голову, поскреб пальцем по клеенке. В светлых, ясных глазах его вспыхнуло смущение.

– Да она сама набивается… Христом-богом, – наконец нашел он оправдание.

– Сама?! Дура!.. Скус попробует, тогда-то? – Иван Финогеныч скривился в многозначительной улыбке.

– Ту ты, греховодник! – Палагея встала: не за столом, дескать, вести подобные разговоры.

– Как же, Андрюшенька, сынок, будет? – недоуменно проговорила она.

Иван Финогеныч тоже поднялся с лавки. Семья размашисто закрестилась вытянутыми двумя перстами в передний угол.

– А теперь пойдем, сынок, по своим мужицким делам толковать. Перед богом да бабой, видно, не приходится.

Андрей последовал за батькой во двор.

– Ты, главно, то скажи: чья девка-то? – присаживаясь на телегу под навесом, спросил Иван Финогеныч.

– С Албазина, за речкой изба. Батька, кажись, хозяин ладный. Анисьей зовут. Может, знаешь?

Длинное лицо Ивана Финогеныча вытянулось:

– Вота! Микитина… Микитина дочка! Как же, как же, знаю! Микита мужик, чо напрасно… да вот зятек-то у него…

О Никиткном зяте, Панфиле Созонтыче, что на тракту, шла по деревне худая слава. Иван Финогеныч выложил сыну все, что знал об этой семье. Панфил смолоду был гулеван, потом стал хапугой, – жадоба пошла в народе куда раньше, чем о ней заговорил Финогеныч, – сказывают, стукнул гирькой в лоб проезжего купца, деньгами, в крови выпачканными, попользовался, отстроил себе новую пятистенку под железной крышей. В богачи полез Панфил Созонтыч. В ту же пору взял он себе в жены Анну, старшую сестру Анисьи. Грызет, видно, Панфила совесть, – шутка ли, по черепу гирей! – гулять сызнова начал, и Анна недолго глядя за мужиком потянулась… не отстает. В новой избе – драки, пьяное гулливое море… Андрею ли, трезвеннику, туда ходить? Не приучается ли он к бесовскому зелью? Hет?.. Ну, это ладно, коли не вкушает, не дает себе воли к недоброму… Анна неизвестно еще с кем спит пьяная, – чистая срамота…

– Знаю, – не глядя на отца, лукаво прошептал Андрей.

– Знаешь, нечего и сказывать. Тебе виднее, – в голосе батьки прозвенело на миг веселое восхищение: парень – не девка, ему можно, ежели молодец. – Поди у них с Анисьей схлеснулся?

– У них…

– А какую путь старшая девке кажет, прости господи… никогда этого в наших местах не слыхано… в омут Анисью-тянет… Поди Анисья пропадает у них, из избы не вылазит – завлекательно же. Жива рука девку с круга собьют… ежели нё сбили, – помолчав, добавил Иван Финогеныч.

– Что ты, батя!

– В том дому все может быть. Серые умные глаза пытливо уставились в лицо Андрея, словно хотели в душу его заглянуть. Уж лучше бы отец цыкнул, покориться заставил, – легче было б!

– Я погляжу еще, – увильнул Андрей от окончательного слова и поднялся с телеги.

Палагея ожидающим взглядом встретила обоих, но ни тот, ни другой не помянули о сватовстве. Тем же часом отец и сын обули унты, надели легкие шубы и, перекрестившись, отправились на охоту. Андрей нес две пары подбитых шкурами лыж: в тайге намело сугробы.

4

На рождестве сыграли свадьбу.

Сперва Андрей с Дементеем съездили к батьке на Обор – поклониться, Андрей просил прощения. Иван Финогеныч послал к Анисьину отцу сватов, а потом и сам с Палагеей в деревню пожаловал.

Свадьбу отпраздновали буйно, с плясками, лихим скачем по улицам на санках, из которых выпадали на укатанную желтую дорошу пьяные суматошные парни; бабы и девкй махали платками, ревели тягучие горластые песни, – инда за речкой отдавалос, в Албазине.

– В Кандабае, у Финогеновых, свадьбу справляют, – говорили албазинцы, вслушиваясь в звонкие на морозе росплески бабьих голосов.

Здесь уж Иван Финогеныч возразить ничего не смел: на свадьбе положено пить, веселиться. Даже сам пригубил для приличия винца…

Через день после отъезда Ивана Финогеныча к себе на заимку Андрей прискакал туда вершний, конь тяжело вздымал запотевшие бока.

Иван Финогеныч увидал Пегашку в замроженное окошко, почуял неладное, кинулся к порогу навстречу сыну:

– Ты что так гнал, паря?

Нo он тут же осекся: ясный взор сына словно болотная муть подернула.

Быстро метнув накось двуперстием, Андрей повалился на лавку.

– Не послухал я тебя, батя, – выдохнул он устало и безнадежно, – не послухал… А она порченая… Обманула, курва!

Палагея охнула, осунулась разом, – Андрея любила крепче всех детей, – торопливо подошла к нему, схватила за плечи, заглянула в светлые, в слезинках, глаза:

– Пресвятая богородица… как горю помочь-то! Батюшки светы… скажи на милость!

– Поможешь тут!.. – зло кинул Иван Финогеныч.

Сухая злость закипала у него в груди – не на сына, не на Андрюху, нет, – на враждебные силы мира, спускающиеся в тихую обитель стародавнего житья, на грозные силы, несущие семейским винный угар, бабье распутство, чего раньше не было и в помине. А то, что первыми, как ему казалось, потерпели от этого распутства его сын, его семья, он сам, – в этом увидал Иван Финогеныч особое себе предостережение…

Палагея принялась горько, с обидой, плакать, словно и она была обманута вместе с Любимым сыном.

– Замолчи ты! – прикрищул Иван Финогеныч. – Не трави сердце хоть ты-то!

Андрей понимал: бессильны помочь батька с маткой, не властен разорвать связанное в церкви и сам уставщик. Пуще всего бессилен он сам, Андрюха, перед охранителями древнего закона, перед стариками, перед старухами…

– Богом данная, венчанная, – будь она проклята!..

В безысходности своего несчастья он будто увидал впереди просвечивающую щель, готов был кинуться к этой светлой полоске: покрыть чужой грех, молчком пережить позор и срамоту, не калечить жизнь. Но нет, обманная эта полоска: тот первый… раньше ли других подымет он его на смех, осрамит перед девками, перед парнями? Весь Кандабай, вся деревня засмеет, не даст проходу. Шила в мешке не утаишь, нет!..

Выхода не видать.

Не видел его и Финогеныч. Явиться к свату Никите, ругать его, – почему не доглядал за дочкой? – пуще пойдет огласка. Съездить к уставщику, к Ипату Ипатычу? Божий человек не властен над божьими установлениями.

– Не знай, парень… – потерянно молвил он.

Ничего не решила семья. Чтобы отвлечь Андрея от горестных дум, утишить его печаль, Иван Финогеныч увел его на три дня в дальнюю чащебу дабана (Дабан – крутой подъем, хребет (бурятск.) Название многих хребтов в Забайкалье: Хамар-Дабан, Цаган-Дабан и др.), и там как бешеные гнали они по логам и опушкам перепуганного, мечущегося из стороны в сторону, огромного желтого зверя. Ожесточенный погоней изюбрь задыхался. Но ему ли было уйти от преследователей, от Андрея, которой в свистящем лыжном беге, в хлесте окоченелых веток по лицу, в опасности предстоящей схватки нашел сейчас верный способ на время забыть свое, тучей нависшее над ним, неизбывное горе.

5

Дементей радовался всему, и тому, что призыв благополучно минул – не забрали в солдаты, и тому, что судьба послала ему Устинью – первейшая хозяйка-домовница и ласковая к мужику чернобровая красотка, и тому, что батька, переселившись на заимку, оставил его в деревне самостоятельным хозяином. Голубые с поволокой глаза его весело поблескивали, когда он обходил завозни, амбары, засадки, погребицы. В амбаре полные сусеки зерна и муки, туго набитые кожаные тулуны про запас в углах стоят.

– Дал господь урожай!

На днях отвез он с братом Андреем мешков пятнадцать в Завод на продажу, копейка в избе не переводится. Сызнова надо везти, сызнова покупать обнову Устинье Семеновне, кашемировую шаль или шелку на новый сарафан, – Пусть складывает в обитый ленточной жестью высокий сундук. Семеновне надо еще бравый платок на праздничную кичку. Мужикам тоже надобно товаришку на одежу, нужно и веревок и гвоздей.

Гладкое, обтянутое темно-красной лоснящейся кожей, раздавшееся лицо Дементея выражало сытость, покой и довольство. Он бодро встряхивал большою, в русых кольцах, кудлатой головой…

В воскресные дни, когда можно было вдоволь поспать и вкусно поесть, Дементей чувствовал себя особенно благодушно. Вот и сегодня, поднявшись с постели чуть не в полдень, он глянул в небольшое круглое зеркальце на передней стене под вышитым рушником, провел рукою по мясистому носу, по жидкой бородке, потом по завитушкам, падающим на высокий лоб, улыбнулся, перевел глаза к печке, где, торопясь насадить воскресной обед, гремела заслонкой Устинья.

Со двора, где ярко светило зимнее солнце, шумно пошаркав в сенцах обутками, вошла Анисья. В распахнутую на миг дверь вполз морозный туман.

– Студено! – пряча глаза, сказала она. – Убралась.

– Убралась – и хорошо, обедать станем, – отозвался Дементей.

0н оглядел коренастую фигуру невестки, ухмыльнулся про себя: «Экая кобыла! Аккуратности Устиньиной нету, чисто колода. И что Андрюха выбирал! Не было ему девок в деревне, господи».

Анисья торопко скрылась за печкой.

«И чего она хоронится? Как прибитая ходит…» – Дементей припомнил, как из горницы, где спали пять дней назад – первую ночь – молодые, он сквозь сон слышал бранные крики брата, женский плач, а наутро Андрей сидел за столом сумный, сразу после чая вскочил на Пегашку и умчался к батьке.

– Зачем он? – удивился тогда Дементей.

– Не сказывал, – будто поперхнулась молодуха… «Неладно у них что-то, – подумал Дементей, грех промеж них приключился. Что за оказия?» Тут он с еще большей веселостью обернулся к Устинье, – у него такой оказии не было и не бывать! Любуясь женою, он уже забыл о странном поведении брата и Анисьи.

Тем временем Устинья расставила на столе посуду, налила в пузатую чашку щей из чугуна и кромсала двумя ножами мясо в корыте.

– Давайте садиться, Иваныч, – управившись, сказала oна певуче.

Все трое – Анисья позади – в такт закрестились и поясно закланялись в передний угол на медную резьбу икон…

С причмокиванием обгладывая мосол, Дементей балагурил:

– Кормишь ты, Семеновна, дай бог всякому. С такой кормежки и работать не захочешь, а токмо с бабой на койке… а?

Устинья застенчиво фыркала:

– Ту ты! И всегда у него на уме…

И краснела, прикрывая ладошкой блестящие свои, чуть бараньи, карие глаза.

– Ничего, ничего, – похохатывал Дементей, – народи перво ребят, а потом-от перестану! – И он весело поглядывал на полнеющий живот Устиньи.

Анисья весь обед просидела молча. Убрав со стола посуду, она сказалась нездоровой и ушла в горницу…

Под вечер Анисья скрылась со двоpa – по загуменью ушла к сестре. Устинья покачала головою.

– Ума не приложу, что с ней.

Дементею, должно быть, прискучило возиться в мыслях с невесткою, – он буркнул:

– Каку хворобу выдумала… оказия! Скорей бы Андрюха вернулся!

В ужин пожаловал сосед Ивай Лисеич. Перекрестившись, он сел около койки на лавку – подальше от стола.

– Здоровате…

– Здорово, Иван Лисеич… Кушать с нами.

– Спаси Христос, было дело.

– Садись чаевать.

Иван Лисеич важно погладил патлатую, волнистую ржавую бороду, помялся для прилику, и снова взмахнув двуперстием, присел к столу.

И когда отчаевали и с мужиков сбежал не один пот, – тогда только Лисеич открыл причину своего прихода в этот поздний час:

– Намедни Дементей Иваныч, в Завод с братом ездили… Железа, кажись, колесного привезли сколь-то?

Дементей неопределенно гмыкнул.

– На ободья мне. Незадача вышла… лопнуло, язви его. Ехать надо, в Кяхту за китайским товаром собрались, а тут… – Иван Лисеич просительно уставился на хозяина.

Дементей еще раз шмыгнул носом и промолчал. – Выручай, паря, покуда што, – прервал гость неудобное молчание. – Вскорости оборочу.

Назад к карточке книги "Семейщина"

itexts.net