Текст книги "Северный ветер". Северный ветер книга


Читать Северный ветер - Турунтаев Владимир Федорович - Страница 1

Северный ветер

В сборнике представлены рассказы современных уральских писателей.

Виктор Потанин

СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР

Дул северный ветер. Начался он у холодного океана, прошел долгую дорогу и спустился на деревню, где жил Никита. Ветер принес снег, холод и мглу. Сразу, ровно камень с неба, ухнула на землю зима. Застыло озеро, вымерло, и только в полынье у берега нырял растрепанный гусь. Видно, от ветра он ошалел, забыл о своей стае, которую давно заперли в хлев. Никита поймал гуся, отогрел в избе у загнетки и отнес соседям.

Ветер дул сильнее. Он смешался со снегом, стучал в окно громко, по-человечьи, и пролетал дальше. За домом росли деревья, они гнулись, отчаянно раскачивая ветвями, но не ломались. Деревья были молодые, им даже нравилась буря, и скоро они к ней привыкли. Ветер от них отступился и напал на старую яблоню. Она стояла позади деревьев, широкая, в темной старой коре, по которой вились трещины и бороздки. Летом в них жили муравьи, осенью стекались капли дождя и тихо, как капли смолы, сбегали в землю.

 

Яблоню посадил Никита, в конце войны. В тот день принесли похоронную от Коли. Никита не верил, что от сына осталась на земле только коротенькая бумажка, не верил, что Коля никогда не зайдет в избу, не сядет за стол, не поедет с ним косить сено, не пойдет по деревне с, гармошкой, не приведет в дом невесту. Никите было нужно, чтоб сын всегда был рядом, потому он и не хотел слышать о его смерти, потому и посадил он тогда яблоню в честь Коли. Назвал ее «Колина яблоня». И когда коротенькое дерево выпрямилось над землей, раздвинуло вширь сучья, Никита размял руками возле него всю землю, вынул соринки от корней прошлогодней травы, полил эту землю — и задумался, сжав голову длинными сухими руками, забормотал про себя, и голос его был прерывист и смутен.

— Живи, Коля. Живи давай... Ты слышишь? Слышишь? Вот оно, да... Я вот рядом, и ты живи, живи.. — И то ли показалось Никите, то ли качнула яблоню сама земля, своим дыханием качнула, только он увидел, как вершина к нему наклонилась, полезла в ладони, потекла между пальцев, приближаясь к лицу, уже дуло от нее холодком и слабой горечью, уже ничего не видел Никита в себе, забыв обо всем, уже на самых щеках трепетали и бились сучья вершинки, а в глазах закачался внезапный туман, и таяла слабость в теле, уже не мог стоять на коленях, а выпрямился, но яблоня тоже поднялась за ним, прижалась к щекам вершиной, — и Никита увидел Колю. Щеки его были небриты, и когда к ним прижался Никита, они укололи, и волосы были тоже упрямы, колючи, торчали ежиком, ни вперед, ни назад не ложились, и ладонь Никиты чувствовала каждый волос, но не могла их разгладить. Коля от него оторвался, побежал к вагону. На спине у него дергался зеленый солдатский мешок, больно бил по спине. Станция была маленькая, родная, здесь Никита родился, и Коля — тоже, и все поезда ходили свои, родные, но теперешний поезд стоял чужой и длинный. И только сын заскочил на подножку, поезд лязгнул и повернул несколько раз колеса, и все, кто был с Никитой, закричали, кинулись к вагонам, но стукнулись о железный поезд и отшатнулись. А поезд набирал скорость, выбираясь из крика и воя, и Никита уже ничего не мог впереди увидеть. Стало вдруг тихо. И в этом оцепенении люди сроднились, а потом долго не могли уйти друг от друга, и Никита тоже утих, подумав, что людей на войне много, и они сохранят сына, — и все думали так же.

В ногах совсем не стало силы, он опять сел на землю. Пылали лоб и щеки, не открывались глаза, ему опять показалось, что он гладит по волосам Колю.

— Пиши чаще. Ты пиши, ладно... Меня не забывай, мать не забывай. Куда попало — не лезь... Берегись, только берегись. Береженого — бог бережет...

«Ах ты, бог, бог, зеленый бог», — усмехнулся Никита. Когда был парнишкой, думал, что бог зеленый, живет в кустах над рекой, ночью выходит и отпускает сны людям: одному — хороший, просторный, другому — плохой сон, тесный до крика, а утром бог всех будит и опять уходит в кусты спать, поручая солнцу следить за землей. Вырос в большого мужика Никита, а все верил в зеленого бога, может, хитрил, что верил, но все равно боялся снов, плохих и смутных, зато радовался, когда во сне широко ходил или плавал, чувствуя под руками вольный зеленый воздух, который забивался в ноздри и в грудь проходил приятной прохладой.

— Какой ты бог, коли не сберег Колю моего. Если смерть тебя не боится... Ну вот оживи Колю, оживи! Коля, Колька!.. Беги ко мне... Ну, беги... Давай ножками. Ох ты, мой махонький!.. Ну чё ты, живи давай, живи. Я тут, тут. Куда ты, куда ты?! — Гудели в ушах чугунные колеса и далеко-далеко от поезда разносились по воздуху угасающие крики, и Колин крик терялся в них и бился, неразличимый, пока не пропал, пока не пришла тишина и надежда увидеть его живого. Одна бровь подгорела у Коли, недавно вспыхнула от молнии ферма, и он тушил пожар, а под бровью шрам означился — желтая бороздка. Под короткой спаленной бровью — левый глаз смотрел ярче и улыбался, а другой глаз был печальный и узкий. Никита тогда потрогал в последний раз ту бороздку и никак не мог вспомнить, отчего она, откуда, — так и не вспомнил — загремел поезд, а теперь вспомнил. Вез он его, маленького, на телеге. Копали на пашне раннюю картошку, и домой к вечеру поехали, и от круговой тишины, от усталости оба уснули. На мостике телегу качнуло, Коля на землю выпал, по щеке царапнула сухая трава, только бровь задела. Наутро запухла бровь, и лицо стало сразу сердитым и чудным.

Никита протянул вперед руку, она задела вершину, — и он поднял голову. Потом поднялся с земли и выпрямился во весь рост, захотелось куда-то уйти, но уйти от яблони долго не мог. Она вернула опять все недавнее, страшное: что Коли уже нет на земле и не будет, что Никите уже нечего в жизни ждать и угасать пора, собираться в последнюю дорогу, но сама яблоня: ее голубая кора, пронзительно острые сучья и прямая вершина, влажный ствол от воздуха и от прикосновения Никитиных рук, широкие уверенные корни, которые только что распрямились в земле, но еще не забылись с виду — все это легло на его мысли, как теплые ладони на щеки, и пришли надежды. Коли уже не было, но он все равно был, Коля лежал где-то в сырой земле, но он все равно за спиной дышал, не услышать теперь его голос, но он все равно в Никите горел, и тот потрогал большим пальцем голубую вершинку и вздрогнул, вроде бы Колин лоб потрогал, и опять забормотал, больно сжав веки:

— Давай живи... Давай вырастай, Колька ты, Колька...

Когда шел до крыльца, назад оглядывался, в коленях стояла усталость, знобило спину, а плечи стягивало.

«Еще, поди, к ненастью», — подумал Никита. Поднял глаза. Двигалась туча. Уже капало. В избу зашел — и начался дождь. Он был не густой, спокойный, даже соседская собака у ворот не проснулась. «Хоть яблоню промочит», — подумал Никита. От дождя сделалось темно, точно пришел вечер, но дождь был тихий. Капли его спокойно садились на стекла и, совсем отяжелев, скатывались вниз, оставляя вверху после себя белые полосы. По старой мужиковской привычке Никита всегда радовался дождю, думая, что вот и опять напьется голодная земля, а теперь думал, как хорошо будет яблоне с такого дождика — расти да расти.

 

Через четыре года яблоня зацвела. Никита потихоньку гладил ее острые ветви, обводил ладонью теплые листья, и казалось, что под ладонью у него Колины волосы, — и все в нем застывало. Яблоня светилась белыми и розовыми цветами, светилась днем и ночью — и во сне к нему приходил Коля. Он был маленький, белый, как Никита, и тихий. Они шли вдвоем в поле, а над головой летели большие белые птицы, и крылья у них не шумели. Но летели они быстро. Коля бежал за ними, коротенький, белый, и голова его качалась над самой травой желтым нездешним цветком, и в Никите начиналась дальняя старая песня: «Вырос во поле цветок, ой-да а-а-аленький», — но Коля бежал все быстрее, быстрее, махали крыльями птицы, и Никита вздрагивал, в груди делалось больно, тоже бежал за сыном, но он не давался, прямо из рук выскальзывала его рубаха. Никита кричал, срывалось дыхание, но Коля убегал все дальше, и голова его качалась в траве маленькой светлой точкой. Не хватало воздуха — и открывались глаза. Он рассказывал жене о сыне, и та замирала. Шли к окну смотреть на яблоню. Она спала под луной белая, тихая, — и они тоже стихали.

online-knigi.com

Книга Северный ветер, глава Северный ветер, страница 1 читать онлайн

Северный ветер

Зимний холод не умеет согревать. Он лишь закаляет, приучая к жизни без тепла. Так было всегда. И так будет. И лишь любовь, единственное из чувств, сможет растопить сердце, обращенное холодом во тьму.

Из записок вечноодинокого.

 

  Снег бил по стеклам, стараясь проникнуть в теплую комнату квартиры одного из многоэтажных домов недавней постройки. Снаружи - персиковый каркас стен, изнутри - огромные миры никем непонятых людей, оградившихся от серого кошмара дня. Стены-перегородки скрывают все. И ссоры молодоженов, которые никак не могут решить проблему с цветом обоев на маленькой, потрепанной вечным ремонтом, кухоньке; и надоедливый гул никогда не устающей дрели; и безответный грустный вой собаки, которая просто не понимает, почему ее хозяин столь грустным взглядом смотрит в окно; и жалобное мяуканье кошки, оставшейся без должного внимания; и бурно яростный поток фраз художника, прерывающийся матом из-за очередного "погибшего" полотна; и тягучие звуки, слетающие со струн старой гитары; и даже, застывший во льду, голос-крик одиноких сердец.

  В одной из комнат дома уже третий вечер подряд темно и пусто. Нет, не исчезли ее тени-обитатели, но сама квартира погрузилась в полумрак и хаос темноты. Никто не включает светильников, никто не кричит от радости и счастья, взрываясь снопами искр, никто не горит сердцем, забившимся в глухие холодные оковы. Все здесь замерло, закутавшись в холодный и осточертевший плед зимнего отчаянья, взявшегося из пустоты, одолевший здешних обитателей.

  Девушка сидела на подоконнике спокойно и неподвижно. Хрупкое тело, с легкостью умещающееся на широкой перекладине, покрытой мягким покрывалом, столь же холодно, как и глаза темно-медового цвета с зелеными прожилками, поглощающие заснеженный пейзаж за окном. Даже пышные короткие русые волосы, мягко обрамляющие лицо, в этом темном мрачном помещении больше похожи на локоны скульптуры из гипса, чем на причину частых восторженных вздохов подруг и знакомых. Она просто сидела, в то время как мысли носились во всем теле подобно рою нещадно жалящих ос. Раз - иголка касается нерва, посылая импульс всему организму. Два - вонзается в сердце, разрывая его в клочья. Три - отключает любые светлые эмоции и мечты.

  В глухой полутьме комнаты кто-то жалобно заскулил, следом послышался мягкий звук лап, скребущих деревянное покрытие двери. Как ни странно, именно эти, вроде бы, непримечательные звуки, заставили девушку рывком соскочить с подоконника и, неуловимым движением включив настольную лампу, опуститься на колени перед большим псом-лабрадором.

  При тепло-желтом освещении глаза собаки были похожи на две темных бездны, в которых легко было сгинуть раз и навсегда. Даже не верилось, что взгляд животного может быть столь невообразимо человеческим: умным и безгранично понимающим. Глаза завораживали. Будто бы рыбы-светлячки на дне океана. Звали за собой, уводя в самые недра вселенной. Вот только девушка, легко обойдя все волшебные нити-силки, тянущиеся из древней глубины вселенной, улыбнулась псу. Она, словно прорываясь из тусклой пелены отчужденности, медленно гладила пса по загривку, то и дело беря его мордочку в свои ладони, шепча что-то неразборчивое, но настолько ласковое, что даже шепот мог показаться речью о бесконечном счастье.

  Не прошло и минуты как собака, словно увидев в девушке потаенный свет, ранее скрытый за чехлом изо льда, ткнулась теплым влажным носом в ее шею, убеждая хозяйку в крайней степени любви и доверия, возможного лишь между самыми близкими существами.

  Лед в глазах медового цвета медленно сходил на "нет", а зеленый узор на радужке будто расцветал, образуя притягивающее взгляд переплетение из мятных листьев и топленого солнечного света.

  - Что такое? - в голосе девушки чувствуется нескрываемая улыбка - Тебя забыли, да? Простишь?

  В ответ на вопросы, тихие и мягкие, слышится громкий лай и пес, стараясь показать свои чувства, припадает на передние лапы и, радостно потявкивая, виляет золотистым хвостом. По комнате, наполняющейся теплом, разносится звонкий смех. И слова становятся лишними, ненужными...

  - Хах! Знаешь, я тебя не достойна. С твоими талантами тебе надо в цирке выступать. Эй, чего ты ко мне спиной поворачиваешься?! Обиделся? На свою Нину обиделся? Дурак же! Никуда я тебя не отдам. Не дождешься! - недовольно дернув хвостом, пес вновь повернулся к девушке, которая с улыбкой встала с пола, открыла дверь, ведущую из комнаты в коридор, и склонилась в игривом поклоне, пропуская друга вперед - Как насчет того, Марк, чтобы прогуляться?

  Пес отвечает громким лаем и пулей выскакивает из комнаты, подбегая к железной двери и чуть ли не прыгая на нее.

  - Сейчас, сейчас. И в кого ты такой нетерпеливый? - добро бурчит Нина, натягивая куртку и выпуская пса в тускло освещенный коридор подъезда.

  Покинув квартиру, хоть и не особо теплую, сразу становится зябко. Зима в самом разгаре, и ждать от морозов каких-либо послаблений не имеет смысла: холодный ветер, желая доказать свою силу и власть всему дому, ловко пробирается в щели окон, форточки, унося с собой столь важное тепло.

  Быстрыми шагами, добравшись до лифта, девушка с собакой остановились, ожидая появление онного. Он, нарочито медленно, словно старая, повидавшая жизнь гусеница, ползет к ним, явно готовясь вытряхнуть из своих недр какого-то жильца, который посмел потревожить его праведное одиночество в темной шахте.

  Железные створки открываются, являя взору ожидающих пожилую соседку и молодого юношу. Соседка эта, насколько знает девушка, милая женщина, но настолько приставучая, что ей не остается ничего, кроме как, поздоровавшись, и, выдавив из себя самую добрую улыбку на которую только способна сейчас, скользнуть в лифт, избегая долгих разговоров и жалоб на других соседей.

litnet.com

Читать онлайн электронную книгу Северный ветер - Несколько слов о «Северном ветре» и его авторе бесплатно и без регистрации!

Роман «Северный ветер» занимает видное место в богатом и разнообразном творчестве Героя Социалистического Труда, народного писателя Латвийской ССР Андрея Мартыновича Упита. Кроме того, роман является одним из значительных в латышской литературе эпических произведений о событиях 1905 года в деревне и одним из лучших на эту тему во всей многонациональной литературе народов СССР.

Очень интересна творческая история романа.

Две трети «Северного ветра» написаны в буржуазной тюрьме, в которую писатель попал в апреле 1920 года, сразу после того, как он при возвращении на родину переступил границу Латвии.

Как известно, А. Упит активно участвовал в подготовке Великой Октябрьской революции в Латвии.

После победы Февральской революции трудящиеся Риги избрали А. Упита в Совет рабочих депутатов и в исполком Совета. Неутомимо он сотрудничал в редакции «Известий Совета рабочих депутатов», в большевистских газетах. Его многочисленные публицистические статьи того времени, остро направленные против буржуазии и правительства Керенского, разоблачают попытки реакционеров повернуть революцию вспять. В то время уже ставший популярным в латышском обществе писатель без оговорок и сомнений поддерживает Апрельские тезисы Ленина, пропагандирует его идеи о перерастании буржуазно-демократической революции в социалистическую. В период подготовки Октября Андрей Упит среди писателей всей России, несомненно, является одним из самых последовательных проводников большевистской политики.

Кипучую общественную деятельность писателя 21 августа 1917 года прерывает оккупация Риги войсками кайзеровской Германии. Упит не успевает эвакуироваться, и в начале января 1918 года оккупационные власти арестовывают писателя вместе с большевиками, депутатами Совета, и заключают в тюрьму.

В тюремной камере Упит пишет книгу новелл «Оттепель», посвященную событиям Февральской революции.

Выйдя из тюрьмы весной 1918 года, Упит со всей своей семьей возвращается в родные Скривери (километров восемьдесят от Риги, на берегу Даугавы), за годы войны полностью разрушенные. Писателю и его семье первое время приходится претерпевать самый настоящий голод.

Творческую работу А. Упит мог возобновить только поздней осенью 1918 года. Он переводит стихи немецких революционных поэтов Гервега и Фрейлиграта и приступает к роману о бурном 1905 годе — начинает писать «Северный ветер».

В первых числах января 1919 года Рига освобождена, в Латвии устанавливается советская власть. Больше чем на год прерывается работа над романом.

В середине января 1919 года Андрей Упит уже участвует в Первом съезде Советов Латвии, принимавшем первую Советскую Конституцию республики. А. Упит избирается кандидатом в члены Центрального Исполнительного Комитета. Правительство, во главе которого находится руководитель латышских большевиков — П. Стучка, назначает писателя заведующим отделом искусства Народного комиссариата просвещения.

А. Упит развертывает бурную организаторскую деятельность. Он впервые организует в Риге Рабочий театр на социалистических основах, оперный театр, художественный музей, консерваторию, народный университет, публикует ряд программных статей о пролетарских принципах литературы и искусства, выступает с докладами, вместе с революционными писателями становится зачинателем латышской советской литературы.

Но период советской власти в Латвии был тогда кратковременным. Уже летом 1919 года международной реакции удалось вернуть власть капиталистам.

Упит по поручению советского правительства одно время работает в Москве (живет в Гнездниковском переулке в доме, где теперь находится издательство «Советский писатель»), едет в Киев наладить вопросы продовольствия. В свободное время в Москве, Киеве и в Великих Луках он пишет литературно-критический и теоретический труд «Пролетарское искусство», который заканчивает в Латгалии осенью 1919 года. Книга выходит в партийной передвижной типографии, находящейся в вагоне, в 1920 году.

В этой работе, отмежевываясь от ошибочных и вредных теорий «пролектультовцев», Упит доказывает, что искусство победившего пролетариата должно вобрать в себя все ценное, созданное искусством прошлого. С этих позиций он анализирует достижения пролетарского искусства и пытается наметить принципы молодой советской литературы, охарактеризовать ее метод как реалистический и пролетарский, то есть социалистический. Одной из существенных задач нового искусства, которая «под силу лишь социалистически мыслящему и чувствующему художнику», Упит считает изображение рабочего коллектива как единого, организованного, передового отряда в его борьбе против сил буржуазного строя. В то же время творческая мысль социалистического художника должна не замыкаться в повседневной действительности, а заглядывать и в перспективы будущего.

Работа А. Упита «Пролетарское искусство» занимает видное место как одна из первых попыток разработки теоретических основ социалистического реализма.

С таких эстетических позиций создан и роман «Северный ветер». Активное участие в подготовке и осуществлении Октябрьской революции в Латвии, окончательная победа русского пролетариата дали возможность А. Упиту глубоко и с новых позиций осознать непреходящее историческое значение первой русской революции. В романе, несмотря на то, что события и судьбы людей принимают трагический оборот, звучит уверенность в победе всенародной революции. Разоблачение старого буржуазного общества в «Северном ветре» не стоит на первом месте, как в предоктябрьских произведениях Упита. В центре внимания писателя новые, революционные силы в их борьбе с обреченным на гибель реакционным строем. В мастерски написанных массовых сценах романа писателю удалось создать обобщенный образ восставшего народа, рельефно показать революционное крестьянство.

Все сказанное заставляет нас считать роман «Северный ветер» важным звеном в становлении социалистического реализма в латышской литературе, в героическом восхождении самого автора к вершинам своего творчества — к романам-эпопеям «Земля зеленая» и «Просвет в тучах».

Но прежде чем приступить к конкретному анализу самого «Северного ветра» и в нем отраженных событий, необходимо сказать еще несколько слов о творческой истории романа.

В 1920 году латышское буржуазное правительство, обвинив заключенного в тюрьме А. Упита в коммунистической деятельности, угрожало писателю военным судом и пыталось учинить над ним расправу. Только благодаря решительному протесту трудящихся и прогрессивной интеллигенции А. Упит был вырван из рук палачей в августе 1920 года после принятия закона об амнистии.

Освободившись из тюрьмы, Упит продолжает энергичную литературно-общественную деятельность. Он работает в редакции журнала «Домас» («Мысли»), вокруг которого в середине двадцатых годов объединяет латышских демократических и революционных писателей. Нападки на латышскую националистическую буржуазию и ее «пустозвонную» литературу со стороны А. Упита и его соратников становятся все острее.

В борьбе за умы уже в двадцатые годы в латышском обществе особое значение имел роман «Северный ветер», который впервые был опубликован невиданным дотоле тиражом в 1921 году издательством, связанным с Компартией Латвии. В условиях острой классовой борьбы в буржуазной Латвии роман прозвучал призывом к победоносному революционному восстанию и стал одним из самых любимых и популярных произведений Упита.

Но «Северный ветер» не стоит особняком в творчестве А. Упита. Этот роман является заключительной частью трилогии «Робежниеки» — широко задуманного повествования о семье безземельного крестьянина Робежниека, о том, как жестокая капиталистическая эксплуатация и конкуренция разоряют мелкое крестьянство, как его сознательные представители освобождаются от собственнических иллюзий, уходят в город и вливаются в ряды борющегося пролетариата.

Первый роман трилогии — «Новые истоки» — был написан в 1908 году (полностью опубликован в 1909 году). В нем дается характерная картина жизни латышской деревни восьмидесятых — девяностых годов прошлого столетия.

В предисловии к изданной в 1946 году на латышском языке серии романов «Робежниеки» Упит писал: «Растущий капитализм уничтожил последние остатки патриархального хозяйства в деревне. В промышленные города уходили батраки и пролетаризованная молодежь, сыновья мелких крестьян. И вот я попытался все эти экономические преобразования, социальное расслоение и связанную с ними ломку старых традиций в психологии людей изобразить в концентрированном виде в трагедии одной семьи».

В «Новых истоках», писал в 1910 году видный марксистский критик Ян Янсон-Браун, показано «как много накопилось под соломенной крышей хуторской избы и завесой патриархальной морали чисто крестьянской жестокости, эгоизма, лжи и фарисейства».

Главные действующие лица «Новых истоков» — это испольщик и арендатор Робежниек со своими сыновьями — Мартынем и Яном. Старый Робежниек гнет спину и перед владыкой небесным и перед бесчисленными — большими и малыми — владыками земными, но в то же время в собственной семье он злой деспот, прикрывающийся библейским ханжеством. Жену он превратил в молчаливое и забитое существо, постоянными издевательствами вогнал в гроб дочь, каждое воскресенье донимает молитвами младшего сына Яна. Один только старший сын Мартынь отбился от его рук и в конце романа вовсе покидает патриархально-эгоистический хутор.

Романом «Новые истоки» А. Упит поднимает на новую идейно-художественную ступень ту борьбу против идеализации крестьянской жизни в условиях капиталистического общества, которую на рубеже столетий уже вели выдающиеся реалисты братских прибалтийских народов Юлия Жемайте в литовской и Эдуард Вильде в эстонской литературах.

Под влиянием обличительного искусства Максима Горького А. Упит создал в «Новых истоках» глубоко реалистические картины «свинцовых мерзостей» деревенского быта.

После появления «Новых истоков» латышские большевики стали считать автора близким себе писателем.

Во второй книге трилогии — романе «В шелковой паутине» (1912) — А. Упит показывает Мартыня в городе. Рабочая среда воспитывает в нем чувство пролетарской солидарности, он становится сознательным революционером. Но в этом романе Мартынь только эпизодическое лицо. Главное внимание автор уделяет младшему сыну Робежниека — Яну, который тоже покинул продымленную и прокопченную духом рабства и религиозного дурмана патриархальную отцовскую избу и, переехав в Ригу, стал учителем.

Мелкобуржуазный интеллигент Ян развивается совсем в другом направлении, нежели рабочий Мартынь. Младший сын в семье, Ян не научился с детства смело встречать невзгоды и преодолевать их в мужественной борьбе. Уже с ранних лет он привык бежать от трудностей в мир своих эгоцентрических мечтаний. В Риге, став домашним учителем в семье богатого домовладельца и торговца, Ян Робежниек постепенно усваивает образ мышления и манеры хозяев, становится самовлюбленным, ограниченным мещанином.

В образе Яна Робежниека Андрей Упит воспроизвел самый красочный, психологически углубленный тип мелкобуржуазного интеллигента во всей реалистической латышской литературе.

На время Ян Робежниек становится и случайным попутчиком революции, но лишь попутчиком. Иногда он шумит больше всех, но его бунт против буржуазии порожден не классовым самосознанием, а личной обидой. Ян смотрит на революцию глазами мелкого собственника и карьериста. Когда это ему выгодно, мелкобуржуазный интеллигент мгновенно забывает крикливые анархические фразы и возвращается в лагерь буржуазии.

Такими мы застаем обоих главных героев в последней части трилогии — в романе «Северный ветер». Но годы, легшие между второй и третьей книгой трилогии и наполненные эпохальными событиями, особенно победа Великой Октябрьской социалистической революции, изменили и отношение автора к героям и к композиции романа. В «Северном ветре» уже не столько Мартынь (о Яне не стоит и говорить), сколько революционным шквалом поднятые массы — главный герой романа. Образ латышского революционного народа писатель создает и при помощи таких, как Толстяк, Зиле, Лиепинь, Акот и Зарен, в которых особенно ярко воплощены типические черты революционно настроенного крестьянства, его боевой дух и выдержка перед лицом наступающей реакции.

Мартынь Робежниек — самый яркий и самый любимый народом образ революционера во всей латышской досоветской литературе, хотя его революционность еще и не стала большевистской сознательностью. В начале «Северного ветра» он приезжает в деревню по заданию партии, активно участвует в революционных выступлениях масс, руководит ими, но еще подвержен некоторым колебаниям и сомнениям. В Мартыне Робежниеке Упит видел тип революционного деятеля, выходца из крестьянской среды, который хотя и находился в рядах партии и брался за оружие в 1905 году, но не обрел настоящей партийной закалки. Символична его фамилия: Робежниек — рубежник, то есть тот, кто стоит на рубеже между новым и старым.

Чтобы лучше понять роман «Северный ветер», следует напомнить некоторые характернейшие черты революции 1905 года в Латвии.

С самого начала 1905 года события в Латвии приняли очень острый и бурный характер, широкий размах. Уже 12 января в ответ на расстрел петербургских рабочих в Риге началась восьмидневная всеобщая забастовка. 13 января состоялась мощная демонстрация, в которой приняло участие около сорока тысяч трудящихся. С полицией и воинскими частями произошли кровавые столкновения. Забастовки и демонстрации под руководством Латышской социал-демократической рабочей партии происходили и в других городах Латвии.

В феврале — марте революционное движение продолжало нарастать. Вскоре оно перекинулось и в деревню. Особенно грандиозная забастовка сельских рабочих вспыхнула в июле. Во многих сельских местностях происходили демонстрации и столкновения с полицией. В помощь сельским трудящимся партия посылала рабочих города. В Курляндии, где революционное движение развернулось особенно сильно, было объявлено военное положение.

Всероссийской забастовкой в октябре начался новый этап в развитии революции 1905 года. Октябрьская забастовка в Риге и других крупных городах Латвии протекала чрезвычайно бурно. Рабочие создавали свои дружины, порядок на улицах контролировали рабочие патрули. Для руководства всей борьбой против контрреволюции был создан Рижский федеративный комитет.

В конце ноября и начале декабря революционная борьба в Латвии достигла наивысшего накала. В нескольких уездных городах, например Тукумсе, Талси, Вентспилсе, Айзпуте, произошли серьезные вооруженные столкновения между рабочими дружинами и царскими войсками.

Во многих волостях народным дружинникам удалось разгромить военную охрану баронских поместий и даже отдельные войсковые части. Власть на местах переходила в руки народа. Крестьяне изгоняли баронов и духовенство, уничтожали вековые привилегии дворянства, сжигали поместья и формировали свои органы революционной власти. Это были крестьянские распорядительные комитеты. Они взяли в свои руки всю законодательную и исполнительную власть в волостях. Распорядительные комитеты, поддерживавшие связь с сельскими социал-демократическими организациями, стали инициаторами вооруженных выступлений. По неполным данным полицейского департамента, в Курземской губернии в 1905 году с ноября по декабрь было создано 190 распорядительных комитетов, а в Лифляндской — 156.

Распорядительные комитеты формировали народную милицию, на которую в первое время возлагалась обязанность защиты населения от нападения баронской черносотенной «самоохраны».

Отмечая причины, содействовавшие развитию революционного движения в Латвии в 1905 году, Ленин в статье «Юбилейному номеру «Zihna» писал:

«Несомненно, что среди тех причин, которыми объясняются успехи латышской социал-демократии, необходимо поставить на первое место более высокую ступень развития капитализма, как в городе, так и в деревне, большую ясность и определенность классовых противоречий, обострение их национальным гнетом, концентрацию латышского населения и более высокую ступень его культурного развития».

Роман «Северный ветер» начинается в конце ноября 1905 года. Действие из Риги вскоре переносится в деревню, в Скриверскую волость Рижского уезда — на родину братьев Робежниеков, героев романа, да и самого автора.

На правом берегу Даугавы, в районе Лиелварде — Скривери — Кокнесе в ноябре — декабре 1905 года вспыхнули вооруженные восстания крестьян. Этот район в 1905 году был одним из самых революционных в Латвии. Вооруженные восстания крестьян произошли также в упоминаемых в романе населенных пунктах — в Вецкалснаве, Цесвайне, Вецпибелге соседнего Цесисского уезда. В романе, особенно в его начале, отражены многие достоверные наблюдения самого автора, который в те дни жил в Скривери.

Большую часть «Северного ветра» занимает потрясающая, мастерски написанная, исторически достоверная, реалистическая картина народных бедствий во время разгула карательных экспедиций, появившихся в Латвии уже в декабре 1905 года.

Контрреволюционная расправа особенно ужасающие размеры в Латвии приняла в 1906 году. Людей расстреливали, вешали, пороли, забивали насмерть. Не было ни одного уезда, в котором не насчитывались бы сотни убитых, десятки сожженных хуторов. Нередко крестьянина перед расстрелом привязывали к дереву, чтобы он видел, как сжигают его жилище. Особенно беспощадно расправлялись с батраками.

Обычно во главе карательных экспедиций стояли местные немецкие бароны, которые были даже бесчеловечнее царских драгун и являлись подстрекателями самых зверских насилий. Бароны лично истязали и расстреливали крестьян.

Начальник одной карательной экспедиции позже свидетельствовал: «Никакого суда, никакого выяснения виновности не производилось; это считалось лишним для карательной экспедиции. Все виды умерщвления были здесь в ходу: людей расстреливали, вешали, секли розгами, забивали палками, гоняли сквозь строй, розги гуляли по спинам детей и стариков, женщин и мужчин».

Под натиском вооруженной реакции силы революции вынуждены были отступить. Но отступали они с боями. Наиболее отважные скрывались в лесах и вели партизанскую войну. В течение всего 1906 года партизаны Латвии, известные под именем «лесных братьев», расправлялись с помещиками и их приспешниками, сжигали имения, нападали даже на полицейские и драгунские части. Одновременно с этим в городах Латвии продолжались стачки, формировались боевые отряды вооруженных рабочих.

Все эти драматические события конца 1905 и начала 1906 года нашли художественное отражение в романе А. Упита. В последних главах изображена партизанская борьба и участие в ней героев романа: Мартыня Робежниека, Толстяка, Зиле и других. Подобно Зарену и Лиепиню, погибли многие стойкие борцы, отдавшие свою жизнь за дело народа. Они — подлинные народные герои.

Заканчивается роман событиями весны 1906 года, когда репрессии реакции против социал-демократической партии несколько ослабили движение латышских партизан.

В романе отображены не только сильные, но и слабые стороны революционной ситуации в Латвии, показаны не только мощная революционная устремленность масс, но и сравнительно слабая их организованность, стихийность движения и нередкое отсутствие четкого партийного руководства.

К «Робежниекам» Упит возвращается и в тридцатые годы. В 1934 году появляется пролог к трилогии — роман «Тени былого». Здесь показано, как еще в детские годы формируются характеры главных героев — Мартыня и Яна Робежниеков.

Постепенно трилогия выросла в цикл или серию романов о Робежниеках. В 1932 году появляется роман «Возвращение Яна Робежниека», в 1933 — «Смерть Яна Робежниека». В них автор рисует героев уже на фоне буржуазной Латвии конца двадцатых — начала тридцатых годов. Эти романы разоблачают всю гниль буржуазной демократии, ее классовые основы, ее лжедемократизм. Романы «Возвращение Яна Робежниека» и «Смерть Яна Робежниека» перекликаются с такими выдающимися реалистическими произведениями в литературах народов Прибалтики, как «Земля-кормилица» Петраса Цвирки и «Новый нечистый из самого пекла» Антона Таммсааре, появившимися в то же время. И в этих романах реалистически правдиво раскрыто, как кулаки, во власти которых находится весь аппарат буржуазно-демократического государства, подавляют бедняков и середняков.

Широко задуманная упитовская серия романов о Робежниеках осталась неоконченной — фашизм, поработивший Латвию в 1934–1940 годах, не дал писателю возможности продолжить ее. Автор предполагал в последующих романах показать революционное движение тридцатых годов в новых условиях борьбы, под руководством Коммунистической партии.

Если бы Упиту удалось целиком осуществить свой художественный замысел, он довел бы действие «Робежниеков» до победы советской власти в Латвии и создал бы грандиозную эпопею борьбы трудящегося крестьянства за землю как источник счастья, за землю как всенародную собственность, за советский строй как самый демократичный строй в мире. По замыслу серия романов А. Упита созвучна с трилогией выдающегося украинского современного писателя Михайлы Стельмаха — «Хлеб и соль», «Кровь людская — не водица» и «Большая родня».

В советское время А. Упит не вернулся к «Робежниекам». Он написал величественные эпопеи «Земля зеленая» и «Просвет в тучах», тоже показывающие, как латышский народ шел к революции 1905 года.

4 декабря 1967 года народы СССР отпраздновали 90-летие со дня рождения великого мастера художественного слова — Андрея Мартыновича Упита. Это был праздник Героя Социалистического Труда.

Карл Краулинь

librebook.me

«Северный ветер» – читать

Наталья Колесова

Колесова Наталья Валенидовна

Северный ветер

Она застонала, заслоняя глаза от солнечного света — этот треклятый свет совершенно не хотел считаться с ее жутким похмельем. Кидж-Кайя осто-рожно села — мозги резко бултыхнулись в черепной коробке. Стараясь не шевелить головой, ищуще протянула руку, вцепилась в горлышко бутылки, как в последнюю надежду. Вина — только чтобы губы об-жечь. Кидж-Кайя скосила глаза вправо, на мужчину, лежавшего ничком на кровати, и скривилась — уже от отвращения. Где она только такого отыскала! Впро-чем, после трех бутылок, что красавчик, что рыжий кабан вроде этого — едино…

С трудом, с передышками, застегнула штаны и ремни (они даже не удосужились до конца раздеть-ся). На шнуровку ботинок ее уже не хватило и, сунув их под мышку, Кидж-Кайя, сутулясь и жмурясь, вы-ползла в серый рассвет.

Через час все еще босая, мокрая и злая, но уже посвежевшая и протрезвевшая, она добралась до казармы.

— Вот и наша пташка ночная!

Исподлобья стрельнув темным взглядом в Ма-лыша Мартина, она бросила башмаки на пол, про-шлепала до стола и, ухватив его кружку, сделала хо-роший глоток. Малыш смотрел на нее, сонно помар-гивая короткими белыми ресницами и лениво поже-вывая табачную палочку, но кто хорошо знал Марти-на, понял бы, что он сейчас в бешенстве. Кидж-Кайя его знала. Она сделала еще один большой глоток и сказала хрипло:

— Ну?

Малыш Мартин поднял брови.

— Ну? И это все, что ты мне можешь сказать? 'Ну'! Сегодня спозаранку ко мне прибежали с 'Зе-леного Дракона' и обсказали, как покутили вчера мои мальчики. Мои славные дисциплинированные мальчики. Не желаешь узнать, что осталось в 'Зе-леном Драконе' целым, а?

— Не желаю, — подтвердила Кидж-Кайя.

— Не желаешь? А я тебе скажу — стены там оста-лись целыми. Одни стены. И крыши часть.

— Неужто и крыша осталась? — поразилась Кидж-Кайя.

— Не крыша, а самая малость! И вот слушаю я все это и думаю — не-ет! Не мальчики там мои рез-вились, совсем не мальчики! А знаешь, кто, Кидж-Кайя, а? Знаешь?

Она благоразумно промолчала.

— То почерк девичий! Женский, знаешь, почерк! Этакий… причудливый. Разве б кому из мальчиков пришло в голову подвесить хозяйку к потолочной балке, чтобы 'все могли полюбоваться ее прелес-тями'? Не спорю, там есть на что поглядеть, не спо-рю! А затаскивать мерина господина аптекаря на крышу и перекрашивать его в зеленый цвет — и доб-ро бы в зеленый — а то в какую-то болотную… тьфу!.. масть! 'Делать с мерина дракона'. Что ж ты ему крылья-то свои не дала, а, Кидж-Кайя? Свои слав-ные крылышки?

Она стояла навытяжку, как то и полагается, ко-гда учиняет тебе разнос начальство, но глядела не на господина капитана — в окно смотрела, где солнца не было уже и в помине. На город с моря шли тучи, серые тучи, плотно набитые холодом, ветром, дож-дями…

Малыш Мартин с минуту смотрел на ее бледный горбоносый профиль. Все считали их любовниками, но если что когда и было — то было и быльем порос-ло… Поднялся бесшумно, едва не достав головой балки, шагнул к Кидж-Кайе, ухватил пятерней за острый подбородок, повернул к себе.

— Что, Кайя? — спросил негромко. — Что с тобой творится?

Она смотрела на него. Не глаза — предрассвет-ный туман, серый, тоскливый и безнадежный, где заплутать и утонуть — раз плюнуть.

— Не знаю, — Кидж-Кайя вновь перевела взгляд на море и небо. Помолчала. — Может, это все ветер… Северный ветер. Потерпи меня. Еще неделю потер-пи.

— Ветер? — Малыш Мартин засопел. — Может, и ветер. А ну как он надолго? Что, если он еще с ме-сяц не сменится? От города тогда что-нибудь оста-нется?

Килж-Кайя дернула твердым плечом. Скрипнула кожа ремней.

— Может быть, — сказала сквозь зубы. — Самая малость.

Малыш вздохнул шумно и ушел на свое место. Сказал оттуда:

— Делом займись. Натаскай новобранцев.

* * *

Не были они новобранцами. Кидж-Кайя оцени-вающе разглядывала троих парней, игравших в 'чи-ку' во дворе гарнизона. Играли они увлеченно, азартно, покрикивая и поругиваясь, толкаясь шуточ-но, но успевали поглядывать и на шагавших мимо солдат и на ведомых на водопой коней и на трени-рующихся на плацу ветеранов. Все примерно одного возраста — то есть помладше Кидж-Кайи, но старше юнцов, что обычно нанимаются в гарнизон Города Ветров. Один — чернявый, шустрый, в пестрой безру-кавке, расстегнутой на смуглой волосатой груди, с уймой гремящих браслетов на жилистых запястьях, расшитым поясом с пристегнутым скрамаскасом. Бархат запыленных штанов, кожаные вышитые са-поги… Южанин. Второй — помассивнее, стриженный коротко, в куртке и штанах из потертой кожи, широ-коскулый и медлительный — похоже, воевал за Карат. Только его ветераны умеют так вязать выгоревший зеленый платок-бандану. Третий — в серой полотня-ной тунике, перехваченной кожаным шнуром, носил длинные русые, плетеные в косу волосы. Он сидел спиной к Кидж-Кайе, но именно он почувствовал ее взгляд, обернулся, обшаривая глазами двор казар-мы. Поняв, что обнаружена, Кидж-Кайя вышла на свет и побрела к ним, чуть ли не заплетая ногами и рассеянно поглядывая по сторонам. Еще неизвест-но, что хуже — новички, бестолковые и задиристые, или опытные, знающие себе цену бойцы…

Остановилась рядом — троица, глянув, продол-жала играть — ну подошел себе солдат, ну смотрит — значит, интересно ему. Скажет чего — ответим, не скажет — сами разговор заведем… Солдат как солдат и форма как форма, и волосы стрижены под шлем — пусть и странно, словно клочками, но, может, так у них здесь принято. Руки на ремне, куртка распахнута и видно, что у пояса ничего, зато из поножи торчит рукоять ножа — хорошего, скажем, ножа, мастера из-вестного. Тут Бено начал медленно вставать, и Джер поймал его взгляд на вышивку на потертой куртке солдата. Перехватило горло — так вот, как оно все, оказывается…

А шустрый Алькад был уже на ногах и говорил весело:

— Доброго утречка, мастер-скрад!

Мастер выдержал паузу, оглядывая новобран-цев. Обведенные темными кругами глаза были хо-лодны и равнодушны.

— И вам того же, солдаты. Капитан определил вас ко мне под начало. Представьтесь.

Она слушала и разглядывала их, по давней сво-ей привычке подбирая походящее для них живот-ное… Коренастый Бено с умными карими глазами — медведь. Сухощавый узколицый Джер с длинными жесткими волосами и пристальным взглядом — волк. Алькад-Бен-Али, 'можно просто Али', с круглыми блестящими черными глазами и острым профилем — ворон.

Птица…

Она не так уж и промахнулась. Алькад и вправду был родом с юга. Бено и впрямь участвовал в боях за Карат. А Джер оказался пограничником с Черной Чащи.

— Не знаю уж, чего вам наобещали, — сказал мас-тер-скрад. — Только служба в Городе Ветров не са-хар: платят мало, работы по самое не хочу: воры, контрабандисты, пьяные разборки, сейчас еще и оборотней сезон… Капитан, правда, золотой, но на шею себе сесть не даст. Скоро с тоски взвоете.

И с этим пророчеством на обветренных губах повернулся на каблуке тяжелого ботинка. Махнул рукой.

— Жить будете в казарме. На довольствие вста-ли? Кормежка раз в день. Вечером жрите в харчев-не. Я живу, — снова взмах загорелой руки в сторону одинокой башни над самым обрывом, — там. Сегодня в восемь дежурство. Вопросы есть?

— Ваше имя, мастер-скрад? — спросил вежливый Бено.

— Кидж-Кайя. В восемь у Северных ворот, — мас-тер, не прощаясь, широко зашагал к своей башне. Новички переглянулись, взвалили на плечи мешки и потопали искать свободные места в казарме.

* * *

— Вот попали так попали! — Алькад в который раз воздел к небу звенящие браслетами смуглые руки.

Бено веселился от души:

— Стыдно признаться в своем Хазрате, что слу-жил в Городе Ветров под началом женщины?

— Пирзанться? — кричал Алькад. — Служил? Да я и мига не прослужу под ее началом! Вот только капи-тана дождусь… Это ж за какие заслуги ее мастером сделали? Это ж какой дурак ее скрадом признал?

— А здесь в гарнизоне много женщин, — мечта-тельно и примирительно произнес Бено. — И у нас в Карате наемницы…

— Это у вас! — фыркнул Алькад. — А вот у нас на юге…

Джер глядел на запад. За облаками садилось солнце, окрашивая их в жиденький розовый цвет.

— Нам повезло.

Алькад поперхнулся на полуслове, уставившись на него с возмущением. Бено тоже глянул недо-уменно.

— Вы же так мечтали познакомиться со знамени-тым Ловцом оборотней…

— Что?

— Так это она — Ловец?!

Джер оттолкнулся задом от камня Северных во-рот и выпрямился навстречу Кидж-Кайе. В сгущав-шемся сумраке ее невысокая фигура была непри-метной и бесшумной — точно призрак. Или грабитель.

— Сними свои погремушки, южанин, — сказала Кидж-Кайя, — а то все портовые шлюхи сбегутся — по-думают, балаган приехал.

* * *

Патрулирование оказалось несложным и даже скучным. Ничего не случалось. Ну отогнали от вы-пившего моряка шакалят-подростков, ну утихомири-ли не в меру разошедшихся посетителей корчмы, ну прошлись по пристани, распугивая вышедших на ночную охоту хищников-грабителей…

После полуночи вернулись в корчму — погреться и перекусить. Тут-то к ним и подлетел трясущийся от страха и возбуждения тщедушный человечек.

— Мастер-скрад, мастер-скрад! Я видел, я видел, это она!

Кидж-Кайя лениво отправила в рот кусок пере-жаренного мяса. Спросила невнятно:

— Она — что? Она — кто?

— Соседка моя, Мэгги! Это она, клянусь, я видел своими собственными глазами! Она превращается в черную кошку, большую… огромную черную кошку и сосет по ночам молоко у моих коров!

— Оборотень? — с интересом спросил Алькад.

Посетители обернулись, прислушиваясь, завор-чала хозяйка: 'житья нет от этих тварей', а разо-шедшийся человечек все ярче и ярче описывал, ка-кие глазищи были у чудовища, какие зубы, да какой хвост… Солдаты слушали, поглядывая на мастера. Кидж-Кайя ела. Доев все до крошки, кинула на стол монету и, неспешно натягивая перчатки, кивнула че-ловечку:

— Веди.

Спустя всего час они возвращались из предме-стья. Алькад то и дело забегал вперед, заглядывая в лицо Кидж-Кайе.

— Ну почему, почему ты решила, что она не обо-ротень? Он же клялся, что видел все собственными глазами, и не раз! Почему ты поверила ей, а не ему? Ну взяли бы, заперли в серебряной клетке, священ-ника кликнули…

Бено дернул его за рукав — не дело указывать мастеру.

— Она не оборотень, — равнодушно сказала Кидж-Кайя.

— Откуда ты знаешь? — спросил и Джер. Кидж-Кайя глянула коротко. Свет фонаря выхватил из темноты его худое лицо, жесткую складку рта. — Ты же только вошла, посмотрела — и сразу вышла.

— В Сезон Северного Ветра я чую их, — сказала Кидж-Кайя. — Чую, как другие чуют перемену погоды.

— Вот бы мне так, господи! — с неожиданным жа-ром воскликнул Бено. — Этому можно научиться?

Кидж-Кайя бледно улыбнулась.

— С этим нужно родиться. Что, Ловцом хочешь стать?

— Еще бы не хотеть!

— Но этот… сосед ее, — спросил Алькад. — Он-то что тогда? Или привиделось ему?

— Видать, зуб у него на бабу, — рассеянно сказала Кидж-Кайя. — Ничего, теперь десять раз перекрестит-ся, если что опять покажется…

Еще бы. Джер вспомнил, как она посмотрела, повернулась и вышла, оставив за спиной оцепенев-шую от ужаса женщину; как суматошно вцепился в куртку Ловца сосед-наводчик… И как легко вывер-нувшись, одним плавным, мягким движением Кидж-Кайя отбросила его к стене, скрутила на тощей шее воротник, превращая его в петлю-удавку, и проши-пела в задыхающееся лицо:

— Ты… стервь… если еще раз посмеешь обма-нуть Ловца… я все-таки приду — но за тобой, подонок. За тобой.

* * *

— И когда же он явится?

— Думаю, к рассвету.

Алькад даже зашипел:

— Так какого же дьявола мы залегли здесь с по-луночи?

Кидж-Кайя даже не взглянула на него. Бено шутливо толкнул приятеля в бок.

— Служба у тебя такая!

— Вы двое спуститесь вон к тому гроту. Может, он сегодня и не явится. Хотя ночь… — она посмотрела на небо, — …ночь подходящая.

— Для оборотней она, может, и подходящая, — ворчал Алькад, нащупывая спуск ногами. — А нам как бы шею не свернуть.

— Не наследите там, на песке, — сказала вслед Кидж-Кайя.

— Думаешь, он их увидит, в такой-то темноте? — спросил оставшийся с ней Джер.

— Не увидит, так учует.

Она вновь посмотрела наверх. Ветер ненадолго оголил кусок неба, и в ее глазах отразились звезды — они мерцали — и казалось, Кидж-Кайя плакала.

— Разбудишь через час. Следи за приливом.

Она свернулась клубком, накрылась плащом и через мгновение уже спала, дыша тихо и ровно — точно в своей постели, а не на камнях утеса, лишь кое-где покрытых тонким слоем мха. Джер сел по-удобнее, стараясь не касаться даже края ее плаща. Прислонился затылком к камню, сквозь полузакры-тые веки глядя на подступающий к утесу прилив. За-снуть он не боялся — во всяком случае, не ночью — на то он и был… пограничником.

Кидж-Кайя проснулась сама. Звезд давно не было. Налетавший порывами ветер щедро раздавал мокрые пощечины. Опять зарядил дождь-не дождь — так, морось, мокрое недоразумение. Чертыхнувшись, мастер так резко перегнулась через край утеса, что Джер еле удержался, чтоб не ухватить ее за ремень. Повисев в таком рискованном положении с минуту и, видно, углядев, что ей надо, Кидж-Кайя вновь за-ползла обратно.

Ветер усиливался. Скала, отдавшая накоплен-ное дневное тепло, начала высасывать его из чело-веческих тел, и двое, кутаясь в плащи, невольно жа-лись друг к другу.

— Можешь вздремнуть, — сказала Кидж-Кайя.

— Нет, — кратко отозвался Джер, и они умолкли, не столько опасаясь спугнуть оборотня, сколько не желая говорить друг с другом.

Светало. Стихал дождь. Кидж-Кайя длинно зев-нула, потянулась и поменяла положение. Ее обтяну-тые штанами крепкие ягодицы прижались к его паху. Почувствовав мгновенный отклик его тела, она огля-нулась, выгнулась, как кошка, и провокационно по-терлась — уже намеренно, усмехаясь ему в лицо. Джер отвел взгляд, ненавидя в этот момент ее и се-бя.

Вдруг Кидж-Кайя замерла — и разом обмякла, растеклась, распласталась на камнях, точно камба-ла на морском дне — разве что окраску не сменила. Он перевернулся вслед за ней на живот, вглядыва-ясь в оголившийся после отлива берег.

Даже он увидел не сразу. Камень — огромный, черный, глянцевый, — шевельнулся, выдвигаясь из обегавшей его волны. Зверь — тюлень? — двигался неторопливо, грациозно и плавно, как и подобает морскому существу. Вот он замер, высоко подняв красивую гладкую голову (замерли и люди, боясь, что при малейшем признаке опасности он уйдет в море). Началось превращение. Джер зачарованно смотрел, как гибкое тело словно скручивается в спи-раль, являя миру вместо атласной черной шкуры не-что белое и гладкое… Он даже не заметил, как ис-чезла Кидж-Кайя, — очнулся, лишь когда увидел мет-нувшиеся по берегу тени.

— Сеть!

Сеть наброшена — остатки прекрасного морского существа еще могли порвать ее и вырваться на сво-боду — но со второй, заговоренной, не справилось ни оно, ни слабое после превращения человеческое тело. Отступившие солдаты наблюдали, как Кидж-Кайя, наклонившись, рассматривает пленника. Ло-вец выпрямилась. В голосе ее не было триумфа, ко-гда она сказала:

— Какой сюрприз! Господин аптекарь!

Алькад глазел на гайтан, выбившийся из-за глу-хого воротника куртки Ловца: прочные серебряные звенья с впаянными через равные промежутки чер-ными камнями. Спросил с почтением:

— Амулет от оборотней, да?

Рука Ловца взметнулась — прикрыть гайтан — и опустилась. Кидж-Кайя сказала равнодушно:

— От оборотня, это уж точно, — обвела взглядом стражников. — Камни Матвея Медвежьего, не слыха-ли?

Взгляд ее задержался на Джере — ему показа-лось, с каким-то даже вызовом. Он вслед за всеми мотнул головой. Неспешно заправляя гайтан в во-рот, Ловец скомандовала:

— Упакуйте-ка господина аптекаря как следует!

* * *

Кидж-Кайя стояла, заложив руки за спину, слегка склонив стриженую голову. Новобранцы перемина-лись за ее спиной, поглядывая на темные высокие своды, потрескавшиеся камни стен.

В старом монастыре шел суд над оборотнем.

Джер в который раз оттянул и без того широкий ворот рубахи. Алькаду тоже было не по себе — он то и дело утирал лицо рукавом. Перехватил взгляд дру-га, проворчал: 'Ох, и жарища тут у них! . Бено по-жирал взглядом мужчину в серебряной клетке. Был тот грузен, немолод и перепуган до того, что жа-лость брала. Босые волосатые ноги неуверенно пе-реступали под подолом длинной грубой рубахи, бледно-голубые глаза перебегали от стражников до высоких судей и обратно.

Очередной допрошенный свидетель вышел вон, далеко обходя клетку с господином аптекарем — бы-ло ему и жутко и любопытно до той же самой жути. Старшина суда, состоявшего из трех человек (его самого, мрачного священника в сутане и богато оде-того горожанина), кивнул стражникам.

— Слушаем уважаемого Ловца. Мастер-скрад, прошу.

Кидж-Кайя вышла вперед, положив руку на Биб-лию, без запинки оттарабанила слова присяги. Джер вновь повел шеей, словно было ему душно: видно, частенько произносит она эту присягу…

Священник, не вставая, подался вперед.

— Разумеете ли вы, мастер, что своими показа-ниями обрекаете этого… это существо на смерть?

— Разумею, — сказала Кидж-Кайя, и Алькад то ли с восторгом, то ли с тревогой ткнул Джера локтем в бок — так явственно прозвучала издевка в ее хрипло-ватом голосе. Услышал издевку и священник, потому что, хмурясь, откинулся на спинку высокого стула. — Еще как разумею, святой отец. Только я всегда счи-тала, что казнь этого… человека — лишь очищение его бессмертной души от грешной телесной оболоч-ки. Если есть у оборотня душа. Что об этом говорит святая церковь?

Священник открыл было рот, закрыл и жестом приказал что-то старшине.

— Итак, вы подтверждаете все ранее данные ва-ми показания, мастер? — вступил тот.

— Подтверждаю и клянусь, — сказала женщина. По знаку старшины отступила назад.

— Что с ним будет? — спросил Алькад.

— Сожгут на рассвете, — пробормотал Бено. — Ес-ли он раскается в сговоре с врагом рода человече-ского, палач подарит ему легкую смерть — даст яд, когда огонь разгорится.

— Легкую… — ворчал Алькад. — Они что, сами яд когда-нибудь пробовали?

После оглашения приговора речитативом стар-шины, (горожанин так и промолчал все время, втя-нув голову в плечи), священник пообещал бывшему господину аптекарю последнее причастие на рас-свете. Оборотень, продолжавший рыскать взглядом по лицам — казалось, он не понимал до конца, что происходит — вдруг завопил, кидаясь на решетку, по-крытую серебром.

— Сука! — кричал он. — Сука! Проклятая, подлая сука!

Кидж-Кайя окинула его косым взглядом, словно прикидывая, как будет с ним справляться, если он таки вырвется из клетки. Мотнула стражникам голо-вой.

— На выход!

* * *

— Все дело в Северном ветре! — раскрасневший-ся Бено размахивал кружкой с пивом. Он уже пару раз плеснул на Алькада, и теперь тот с недовольным видом оттирал рукав своей яркой бархатной куртки — уж очень Бен-Али любил принарядиться.

— В сезон Северного ветра оборотни просто с ума сходят, теряют осторожность, идут на побере-жье…

— А почему сюда-то? — спросил Алькад.

— Говорят, на севере, за Проливом Туманов, от-куда еще никто не возвращался, лежит их земля — Земля Оборотней. Вот их на родину и тянет.

— Если никто не возвращался, откуда кто знает, что там лежит? — резонно возразил Алькад. — А инте-ресно было бы на эту землю взглянуть. Только там, наверное, просто-людей тоже на костре сжигают?

— Ш-ш-ш, — зашипел Бено, оглядываясь. Никто их не слушал. Кабак вовсю обсуждал новость о госпо-дине аптекаре. Толковали о трех благородных дамах на сносях, которых он пользовал, и которые скинули от ужаса, узнав о сущности его скрытой. О том, что наверняка он подмешивал отраву лучшим людям го-рода в пилюли от кашля или головной боли — а что от них еще ожидать, нелюдей этих?

Кидж-Кайя взглянула на Алькада с любопытст-вом и щелчком пальцев заказала пива еще. Сказала Бено:

— Много знаешь.

Приняв ее слова как похвалу, Бено довольно блеснул белыми плотными зубами.

— Да уж, насмотрелись мы на оборотней при Ка-рате! Ваши-то рядом с тамошними демонами — про-сто овечки невинные!

— И ты что, мстить им собираешься? — подал го-лос молчавший, по обыкновению, Джер.

— Не только, — Бено широко улыбнулся. — Слава и деньги тоже не помешают!

Кидж-Кайя отставила кружку.

— Да, заработать ты сможешь немало! Родные-друзья будут тебе совать выкуп, а враги — взятки, чтобы ты обвинил кого по ложному доносу… Готовь большой кошелек, парень! Ладно, я пошла!

Солдаты смотрели ей вслед. Двигалась Кидж-Кайя хоть и слегка нетвердо, но целеустремленно.

— Куда это наш мастер подалась на ночь глядя? — широко зевнул Алькад. — Ну, кто с утречка пойдет казнь смотреть?

— К оборотню она пошла, — сообщил Бено.

Алькад подавился неоконченным зевком:

— К к-какому еще оборотню?

— Тому самому. По разрешению суда Ловец про-водит с оборотнем его последнюю ночь.

— Зачем?

Бено пожал плечами.

— Спроси у нее. Кто пива еще будет?

* * *

— Башня Песен?

Задрав голову, Джер рассматривал стены полу-разрушенной башни. Вместо крыши — серые дыры, в которые сочится мелкий нудный холодный дождь. Вдоль закругленной облупившейся внутренней сте-ны идет лестница, напоминающая челюсть с искро-шившимися, а кое-где — и выбитыми зубами. Кидж-Кайя с привычной небрежностью начала по ней под-ниматься.

— Ветры, — говорила она. — Здесь поют ветры. Ка-ждый ветер приходит со своей песней. Хочешь — слушай. Не хочешь — убирайся. Я взяла тебя, потому что ты не болтаешь без умолку, как южанин, и не пристаешь с вопросами об оборотнях, как Бено…

У Джера екнуло сердце — ее нога сорвалась в пустоту. Но Кидж-Кайя выровнялась с почти презри-тельной небрежностью, пошла дальше, скользя пальцами по обшарпанной стене. Похоже, она со-всем не боялась высоты и пустоты, все больше от-далявших ее от такой надежной земли…

Остановилась на последней площадке — дальше идти было просто некуда. Ветер толчком ударил в грудь, заставив попятиться. Кидж-Кайя, раскинув ру-ки, балансировала на самом краю. Джер слышал, как она смеется. Он решил, что не в силах смотреть на крошечную фигуру, точно летящую в изъеденной временем паутине башни… Опустил голову — и не-медленно обернулся на звук, раздавшийся за спиной — то ли возглас, то ли оклик. Никого не было. Снова звук — выше, снова. И снова… Звуки налетали с каж-дым порывом ветра, с ним же и стихали.

Пока не превратились в почти непрерывную му-зыку — или песню.

Песню Северного ветра.

— Зачем ты ходишь к оборотням перед казнью?

Джер сидел, прислонившись спиной к стене — для надежности. Он все же поднялся следом, бра-нясь и оскальзываясь. Давя сапогами свой собст-венный страх.

Кидж-Кайя подала ему кусок хлеба. Джер по-держал в руке, есть не стал. Ловец глотнула из фляжки.

— Даю им возможность исповедаться.

Джер хмыкнул.

— То ли ты священник?

Кидж-Кайя криво усмехнулась.

— Я больше, чем священник — я ведь прихожу до него.

Она выпрямила ноги в воздухе, балансируя на заду на самом краешке башенной площадки. Любо-валась сапогами — новенькими, только что на заказ сшитыми.

— Сначала они проклинают или умоляют меня. А я задаю один-единственный вопрос и жду ответа. Все отвечают — рано или поздно…

— И каков же вопрос?

— Что такое — быть оборотнем?

Кидж-Кайя глядела на клубящиеся над городом серые облака — или туман. Видно было, в каком рай-оне идет дождь, секущий косыми линиями воздух. На лице ее остывала улыбка.

— Они захлебываются и сбиваются, они боятся не успеть… впервые в жизни, впервые в жизни, рас-сказать о себе самом — другом. Другому. Они гово-рят про цвета, про запахи и звуки. Про ветер или те-чение, которые принимаешь на крыло или плавник. Про агонию добычи — неважно, человека или живот-ного — умирающего в твоих зубах… И вот это, это — настоящее. А не то, что они будут лепетать перед смертью, проклиная или каясь…

— Вот почему ты так хорошо знаешь оборотней и их привычки. Эти рассказы помогают тебе лучше ло-вить их?

Кидж-Кайя легко поднялась — по-прежнему на самом краю — и он напрягся, сам не понимая, чего ему хочется больше — столкнуть ее или схватить, чтоб не упала.

— Эти рассказы заставляют меня им завидовать. Пошли. Время.

И беззаботно понеслась вниз по рушащимся под ногами ступеням.

* * *

Малыш Мартин стоял, задрав голову. По башне, что высилась неподалеку от казармы, взбирался че-ловек. Повесив на шею связанные шнурками ботин-ки, цепляясь пальцами за расщелины в кладке, встряхивая взлохмаченной головой и горланя песню.

Алькад разинул рот:

— Да это же наш Ловец!

— В матину пьяная, — подтвердил капитан, не спуская глаз с Кидж-Кайи.

Мастер-скрад карабкалась наверх с целеуст-ремленностью свихнувшегося таракана.

— Что ж ее все в высоту-то тянет? — пробормотал Джер.

— И часто она так?

У мужчин вырвался дружное 'ох', когда пальцы Кидж-Кайи сорвались, и она повисла на одной руке. Ловец посмотрела вниз и, засмеявшись, крикнула что-то.

— Когда как, — сказал Малыш Мартин. Его глаза неотрывно следили за ползущей по стене Кидж-Кайей. Вот она добралась до своего окна, подтяну-лась, вильнув задом, вползла внутрь…

Капитан плюнул, грязно выругался и большими шагами направился в казарму.

— Да она чокнутая! — с восхищением сказал Аль-кад.

Кидж-Кайя сидела голая на своей разобранной постели. Глядела бездумно в окно, машинально проводя пальцами по широкой запаянной цепи, обычно скрытой глухим воротом одежды. На целом побережье не нашлось бы и двух людей, знающих название камней и их силу, и одним из этих людей была она сама.

Цепь точно срослась с ней, стала незаметной и невесомой, но в сезон Северного ветра она просто душила, и Кидж-Кайе невыносимо хотелось сорвать ее.

Но было это не в ее силах и не в ее власти…

Она слишком труслива.

Кидж-Кайя опрокинулась на кровать. Глядела в потолок сухими упрямыми глазами и бормотала что-то злобное и неразборчивое: молитву ли проклятье ли…

* * *

Сегодня в кабаке к ним присоединился сам ка-питан. Поглядев, как он пьет (видно, стремясь дог-нать и перегнать своего мастера-скрада), стражники поняли, что препятствий им чинить никто не наме-рен, и расслабились тоже.

— Это все ветер, — толковал пьяненький секре-тарь церковного суда отец Пафнутий, которого от щедроты солдатской души они сегодня потчевали. — Дурной, порченый ветер. Дует он с проклятой земли оборотней, смущает тех, у кого в крови имеется хоть малая толика колдовской крови. Даже нас, чистых духом и… — громкий длинный глоток, — телом и… да, духом, повергает сей поганый ветер в тоску и смяте-ние. Что ж уж говорить о тех несчастных…

Алькад смеялся. Бено оглядывался и шипел:

— Отец Пафнути-и-й!

— …нечестивцах, — не моргнув глазом, продолжал священник, — кто эдаким уродился!

Джер слушал внимательно. Подливал и подли-вал еще пива в бездонную кружку Пафнутия.

— А что ты вообще знаешь об оборотнях, святой отец?

— Много, сын мой, много чего, — снисходительно говорил Пафнутий, меряя изрядно косящим глазом глубину благословенного напитка. — Вот знаешь ли ты, как становятся оборотнем?

— А ты нас обучи, старик! — веселился Алькад.

Пафнутий послушно принялся загибать пальцы.

— Есть оборотни ложные и есть оборотни истин-ные. Ложными становятся по умыслу злому или по глупости своей. В случае первом порча насылается колдуном или ведьмой, и святая церковь может спа-сти несчастного и наказать измыслившего колдовст-во. Ежели кто из молодых-ретивых, глупых-нерадивых, прознав колдовское заклинание, желает его испробовать (ну там, в полночь перекинуться че-рез пень с семью ножами) — наше дело вразумить и наставить душу заблудшую…

— Видели мы, как вы их тут… вразумляете! — за-метил Алькад.

— …однако ж страшнее всего оборотень истин-ный, в котором оборотничество от природы заложе-но. Не поможет ему ни святая вода, ни молитва, не жизнь благочестивая. Рано или поздно — но возьмет свое поганая кровь. Только костер может стать от-пущением…

Малыш Мартин молча, одну за другой опусто-шал кружки. Вот устроить бы им состязание со свя-тым отцом — еще неизвестно, кто выиграет, прикиды-вал Алькад лениво. Было ему весело и пьяно.

— Но ежели родители спохватятся вовремя, и хоть побоятся обратиться за помощью к церкви, но повесят на шею дитю-оборотню, пока не вошел тот в полную силу (а еще лучше — в самой колыбели), обе-рег с серебра да с освященных в семи водах и семи огнях камней со святой горы великомученика Матвея Медвежьего… то сила оборотня будет скована тем ожерельем, точно капканом. И пока не снимется то ожерелье, оборотень и сам может не знать о своем проклятии…

Он бубнил и бубнил и не видел, как начал при-слушиваться к его бормотанью Бено, как вспыхнули волчьим огнем глаза подавшегося через стол Джера. Джер начал подыматься, и раньше его вскочил оше-ломленный южанин, и Бено растерянно тер лоб ши-рокой ладонью. А в прояснившихся покрасневших глазах капитана мелькнуло понимание — и мука…

— Ну что, Бено, Бено-ловкач, — сказал Джер, и белые зубы его сверкнули не в усмешке — в оскале, — повезло тебе сегодня! Ты поймал великого оборот-ня! Оборотня из оборотней!

* * *

Дверь выбивать не пришлось — Кидж-Кайя вооб-ще никогда не запиралась. Когда в ее комнату вва-лилась возбужденные солдаты, она рывком села на постели: сбитые простыни, сонное, чуть опухшее лицо, на котором недоумение сменялось понимани-ем… Осторожно положила рядом с собой меч, кото-рый выхватила привычно из висящей на спинке кро-вати перевязи.

И улыбнулась — как всегда кривовато.

Солдаты стояли у двери, не зная, что и как ска-зать или сделать, а Кидж-Кайя, мастер-скрад, Ловец оборотней, Великий Оборотень, сидела на кровати, сложив на голых коленях сильные руки, и молча ждала.

— Свят-свят-свят… — бормотал не протрезвевший Пафнутий, и непонятно было, что он имеет в виду: то ли колдовское ожерелье, то ли неприкрытую на-готу женскую.

Кидж-Кайя поймала взгляд капитана и улыбну-лась криво:

— Извини.

Малыш Мартин опустил глаза. Буркнул-скомандовал священнику выйти — снаружи дверь мо-литвой подпирать. Кидж-Кайя медленно и гибко под-нялась. Усмехнулась, заметив некоторое шевеление среди стражников. Непринужденно прошла от крова-ти к окну, вспрыгнула в проем. Встала, поглядывая то на них, то на светлеющее небо.

— Ну что, Бено, — спросила с хрипловатой на-смешкой, — станешь теперь первым Ловцом в округе, а? Какая слава, Бено, какая слава! Помнишь, когда следует брать оборотня? Заговоренной сетью — и в клетку, Бено, в клетку, пока он еще слаб и бессилен. А я уже проснулась…

— Все равно ты не сможешь уйти, — сорвавшийся голос прозвучал как-то неубедительно даже для него самого, и Бено откашлялся.

Она кивнула.

— Конечно, Бено, куда ж я теперь пойду…

Повернула голову и открыто улыбнулась горя-щим глазам лесника.

— Ну что, Джер, Джеро-волчонок, Джер-волк… Ты ведь пришел в город убить меня? Тебе это удалось. Счастлив?

Он с великим усилием опустил ресницы и сказал — так тихо, что услышала лишь Кидж-Кайя да стояв-ший рядом капитан:

— Ты не знаешь, что это такое — когда на твой зов всегда приходят волки. Просто волки. Только волки.

Кидж-Кайя с мгновение смотрела на него свер-ху, потом кивнула:

— Зато ты не знаешь, какая мука — не быть тем, кем ты можешь стать.

Ее взгляд скользнул по Бено, по глядящему в пол капитану. Остановился на серьезном — впервые она видела его таким серьезным! — Алькаде Бен-Али. Кидж-Кайя улыбнулась ему с неожиданной симпати-ей.

— Не ищи ее, парень. Ее просто нет. Давно нет.

— Что? Чего нет? — спросил Алькад испуганно.

— Земли оборотней. Там теперь лишь море и не-бо. Иначе почему бы мы оставались здесь?

Она помолчала и сказала — сразу всем:

— И знаете, я — рада.

Восток светлел. Кидж-Кайя повернула голову, профиль и тело обрисовало тонкой золотой линией. Руки ее, привычно поглаживающие гайтан, сомкну-лись, напряглись…

— Не давайте ей! — завопил Бено, кидаясь впе-ред, но Малыш Мартин схватил, смял его медвежьей хваткой. Кидж-Кайя благодарно кивнула капитану. Ссыпала с ладони за окно порванные звенья. По-терла шею со следами десятилетних отметин и вновь повернулась навстречу солнцу.

— Да не давайте же ей!.. — простонал Бено.

Но Кидж-Кайя уже шагнула вперед — так просто, будто вышла в другую комнату. С мгновение все стояли неподвижно, потом кинулись к окну, сталки-ваясь и мешая.

…Конечно, она разбилась. Она падала — так не-выносимо медленно и так бесконечно быстро. И ру-ки, распахнутые крыльями, не могли задержать это падение, потому что не были и не могли превратить-ся в крылья настоящие, и ветер не свистел, а ревел в ушах, пропуская сквозь себя изогнутое, стремя-щееся ввысь тело… и следом летел вой — тоскливый вой волка, так и не дождавшейся своей подруги… А потом она упала и подпрыгнула на камнях — как мя-чик, как упущенный детьми мячик.

…Конечно, она не разбилась. Молодые, силь-ные, пусть и неопытные крылья подхватили ее в воздухе, и вскоре над жадными, так и не дождавши-мися жертвы камнями, над морем, над пеной, пари-ла большая белая птица, ловящая на крыло порывы Северного ветра. Она сделала круг, взлетая все выше, пока не поднялась на уровень окна — крикнула (как показалось Алькаду Бен-Али — что-то насмешли-вое и непристойное) — и полетела в море, навстречу ветру с севера, туда, где за туманами скрывается бессмертная волшебная страна…

Поделиться впечатлениями

knigosite.org

Читать онлайн книгу Северный ветер

Соавторы: Петр Краснов,Иван Уханов,Владимир Турунтаев,Виктор Стариков,Эльза Бадьева,Михаил Аношкин,Зоя Прокопьева,Виктор Потанин,Николай Воронов,Станислав Мелешин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Назад к карточке книги

Северный ветер

В сборнике представлены рассказы современных уральских писателей.

Виктор Потанин
СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР

Дул северный ветер. Начался он у холодного океана, прошел долгую дорогу и спустился на деревню, где жил Никита. Ветер принес снег, холод и мглу. Сразу, ровно камень с неба, ухнула на землю зима. Застыло озеро, вымерло, и только в полынье у берега нырял растрепанный гусь. Видно, от ветра он ошалел, забыл о своей стае, которую давно заперли в хлев. Никита поймал гуся, отогрел в избе у загнетки и отнес соседям.

Ветер дул сильнее. Он смешался со снегом, стучал в окно громко, по-человечьи, и пролетал дальше. За домом росли деревья, они гнулись, отчаянно раскачивая ветвями, но не ломались. Деревья были молодые, им даже нравилась буря, и скоро они к ней привыкли. Ветер от них отступился и напал на старую яблоню. Она стояла позади деревьев, широкая, в темной старой коре, по которой вились трещины и бороздки. Летом в них жили муравьи, осенью стекались капли дождя и тихо, как капли смолы, сбегали в землю.

Яблоню посадил Никита, в конце войны. В тот день принесли похоронную от Коли. Никита не верил, что от сына осталась на земле только коротенькая бумажка, не верил, что Коля никогда не зайдет в избу, не сядет за стол, не поедет с ним косить сено, не пойдет по деревне с, гармошкой, не приведет в дом невесту. Никите было нужно, чтоб сын всегда был рядом, потому он и не хотел слышать о его смерти, потому и посадил он тогда яблоню в честь Коли. Назвал ее «Колина яблоня». И когда коротенькое дерево выпрямилось над землей, раздвинуло вширь сучья, Никита размял руками возле него всю землю, вынул соринки от корней прошлогодней травы, полил эту землю – и задумался, сжав голову длинными сухими руками, забормотал про себя, и голос его был прерывист и смутен.

– Живи, Коля. Живи давай... Ты слышишь? Слышишь? Вот оно, да... Я вот рядом, и ты живи, живи.. – И то ли показалось Никите, то ли качнула яблоню сама земля, своим дыханием качнула, только он увидел, как вершина к нему наклонилась, полезла в ладони, потекла между пальцев, приближаясь к лицу, уже дуло от нее холодком и слабой горечью, уже ничего не видел Никита в себе, забыв обо всем, уже на самых щеках трепетали и бились сучья вершинки, а в глазах закачался внезапный туман, и таяла слабость в теле, уже не мог стоять на коленях, а выпрямился, но яблоня тоже поднялась за ним, прижалась к щекам вершиной, – и Никита увидел Колю. Щеки его были небриты, и когда к ним прижался Никита, они укололи, и волосы были тоже упрямы, колючи, торчали ежиком, ни вперед, ни назад не ложились, и ладонь Никиты чувствовала каждый волос, но не могла их разгладить. Коля от него оторвался, побежал к вагону. На спине у него дергался зеленый солдатский мешок, больно бил по спине. Станция была маленькая, родная, здесь Никита родился, и Коля – тоже, и все поезда ходили свои, родные, но теперешний поезд стоял чужой и длинный. И только сын заскочил на подножку, поезд лязгнул и повернул несколько раз колеса, и все, кто был с Никитой, закричали, кинулись к вагонам, но стукнулись о железный поезд и отшатнулись. А поезд набирал скорость, выбираясь из крика и воя, и Никита уже ничего не мог впереди увидеть. Стало вдруг тихо. И в этом оцепенении люди сроднились, а потом долго не могли уйти друг от друга, и Никита тоже утих, подумав, что людей на войне много, и они сохранят сына, – и все думали так же.

В ногах совсем не стало силы, он опять сел на землю. Пылали лоб и щеки, не открывались глаза, ему опять показалось, что он гладит по волосам Колю.

– Пиши чаще. Ты пиши, ладно... Меня не забывай, мать не забывай. Куда попало – не лезь... Берегись, только берегись. Береженого – бог бережет...

«Ах ты, бог, бог, зеленый бог», – усмехнулся Никита. Когда был парнишкой, думал, что бог зеленый, живет в кустах над рекой, ночью выходит и отпускает сны людям: одному – хороший, просторный, другому – плохой сон, тесный до крика, а утром бог всех будит и опять уходит в кусты спать, поручая солнцу следить за землей. Вырос в большого мужика Никита, а все верил в зеленого бога, может, хитрил, что верил, но все равно боялся снов, плохих и смутных, зато радовался, когда во сне широко ходил или плавал, чувствуя под руками вольный зеленый воздух, который забивался в ноздри и в грудь проходил приятной прохладой.

– Какой ты бог, коли не сберег Колю моего. Если смерть тебя не боится... Ну вот оживи Колю, оживи! Коля, Колька!.. Беги ко мне... Ну, беги... Давай ножками. Ох ты, мой махонький!.. Ну чё ты, живи давай, живи. Я тут, тут. Куда ты, куда ты?! – Гудели в ушах чугунные колеса и далеко-далеко от поезда разносились по воздуху угасающие крики, и Колин крик терялся в них и бился, неразличимый, пока не пропал, пока не пришла тишина и надежда увидеть его живого. Одна бровь подгорела у Коли, недавно вспыхнула от молнии ферма, и он тушил пожар, а под бровью шрам означился – желтая бороздка. Под короткой спаленной бровью – левый глаз смотрел ярче и улыбался, а другой глаз был печальный и узкий. Никита тогда потрогал в последний раз ту бороздку и никак не мог вспомнить, отчего она, откуда, – так и не вспомнил – загремел поезд, а теперь вспомнил. Вез он его, маленького, на телеге. Копали на пашне раннюю картошку, и домой к вечеру поехали, и от круговой тишины, от усталости оба уснули. На мостике телегу качнуло, Коля на землю выпал, по щеке царапнула сухая трава, только бровь задела. Наутро запухла бровь, и лицо стало сразу сердитым и чудным.

Никита протянул вперед руку, она задела вершину, – и он поднял голову. Потом поднялся с земли и выпрямился во весь рост, захотелось куда-то уйти, но уйти от яблони долго не мог. Она вернула опять все недавнее, страшное: что Коли уже нет на земле и не будет, что Никите уже нечего в жизни ждать и угасать пора, собираться в последнюю дорогу, но сама яблоня: ее голубая кора, пронзительно острые сучья и прямая вершина, влажный ствол от воздуха и от прикосновения Никитиных рук, широкие уверенные корни, которые только что распрямились в земле, но еще не забылись с виду – все это легло на его мысли, как теплые ладони на щеки, и пришли надежды. Коли уже не было, но он все равно был, Коля лежал где-то в сырой земле, но он все равно за спиной дышал, не услышать теперь его голос, но он все равно в Никите горел, и тот потрогал большим пальцем голубую вершинку и вздрогнул, вроде бы Колин лоб потрогал, и опять забормотал, больно сжав веки:

– Давай живи... Давай вырастай, Колька ты, Колька...

Когда шел до крыльца, назад оглядывался, в коленях стояла усталость, знобило спину, а плечи стягивало.

«Еще, поди, к ненастью», – подумал Никита. Поднял глаза. Двигалась туча. Уже капало. В избу зашел – и начался дождь. Он был не густой, спокойный, даже соседская собака у ворот не проснулась. «Хоть яблоню промочит», – подумал Никита. От дождя сделалось темно, точно пришел вечер, но дождь был тихий. Капли его спокойно садились на стекла и, совсем отяжелев, скатывались вниз, оставляя вверху после себя белые полосы. По старой мужиковской привычке Никита всегда радовался дождю, думая, что вот и опять напьется голодная земля, а теперь думал, как хорошо будет яблоне с такого дождика – расти да расти.

Через четыре года яблоня зацвела. Никита потихоньку гладил ее острые ветви, обводил ладонью теплые листья, и казалось, что под ладонью у него Колины волосы, – и все в нем застывало. Яблоня светилась белыми и розовыми цветами, светилась днем и ночью – и во сне к нему приходил Коля. Он был маленький, белый, как Никита, и тихий. Они шли вдвоем в поле, а над головой летели большие белые птицы, и крылья у них не шумели. Но летели они быстро. Коля бежал за ними, коротенький, белый, и голова его качалась над самой травой желтым нездешним цветком, и в Никите начиналась дальняя старая песня: «Вырос во поле цветок, ой-да а-а-аленький», – но Коля бежал все быстрее, быстрее, махали крыльями птицы, и Никита вздрагивал, в груди делалось больно, тоже бежал за сыном, но он не давался, прямо из рук выскальзывала его рубаха. Никита кричал, срывалось дыхание, но Коля убегал все дальше, и голова его качалась в траве маленькой светлой точкой. Не хватало воздуха – и открывались глаза. Он рассказывал жене о сыне, и та замирала. Шли к окну смотреть на яблоню. Она спала под луной белая, тихая, – и они тоже стихали.

Сны повторялись, то плохие, то ясные, и каждый раз он подходил с женой к окну и смотрел на яблоню.

Наступало лето. Никита работал на комбайне, уставал не от работы – от старости, и когда заходил домой, отдыхал возле яблони и рассказывал сыну, сколько наросло хлеба, сколько пришло в бригаду комбайнов, сколько выручил он прошлой осенью денег и что купил на них Любе. Коля слушал: листья подрагивали, пахло от них теплым и горьким.

Скоро возле яблони посадил Никита малину, смородину, семь молодых тополей. Они прижились, ушли корни в землю и крепко там зацепились, а «Колина яблоня» стала стариться. Цвела, цвела, да вот уже и кора сгорбилась, потемнела. Потом ослабли корни, а скоро и сучья заболели, стали иссыхать.

Ветер напал на нее внезапно. Сразу отломился большой сук у корневища. Но Никита еще не знал. Он смотрел в улицу, прижав ладони к виску. Улица стояла пустая, белая от снега, незнакомая. Снег летел косо, крутился, закрывал небо. Никита ждал жену. Рано утром Люба уехала в город навестить сестру и должна была уже вернуться. Он беспокоился и тревожно смотрел на снег. Жену он любил не меньше сына и звал ее как в дальней молодости – Любой, и всегда на этом слове голос его слабел, вытягивался и выходило неловко – Лю-у-уба. После похоронной от Коли она навсегда присмирела, и все в ней осеклось, пришли болезни. Никита задыхался от сильной жалости к жене, никуда не отпускал ее от себя надолго, веря, что возле него ей легче от своих болезней. И ей было легче. Она тоже за долгую жизнь привязалась к Никите и часто, когда тот спал, глядела на него широкими прекрасными глазами, и губы у ней были открыты. Он чувствовал ее взгляд, но хитрил: будто бы не проснулся, но сердце колотилось сильно-сильно, – и он бледнел. Утром они вместе протирали марлей у яблони листочки, и лица у них были серьезны.

Ветер добрался до вершины, качнул ее сперва осторожно, хитря, примеряясь, потом бросился всей грудью, но яблоня только согнулась, не сломалась. Ветер отступил, закрутился над пряслом, сдирая с березовых жердей бересту. Возле малины намело сугроб, под ветром он потемнел, как от дыма, вытянулся в дугу, и верхушка дуги клубилась. По улице проехали на телеге. Колеса стучали по тонкому снегу отчаянно громко и сухо, лошадь фыркала, задирая морду. В ноздри ей летел снег и ветер, она скалила зубы, крутила хвостом, и бока ее часто западали: видно, трудно дышала. Стук от колес зашел в избу, отдался в ушах, завладел всем телом – и Никита вздрогнул, подошел к другому окну, вытянул шею. Большой сук лежал возле яблони, внизу у корней зиял белый излом. Никите показалось, что он дымится, растет на глазах. Он закрыл глаза, открыл снова, глазам стало больно, а от головы точно отпал затылок. Никита выбежал на крыльцо, на ходу выдирая из брюк толстый ремень, и тот не давался в руки, пряжка его царапала кожу. Когда подбежал к яблоне, ветер уже нырнул в улицу – и в саду сделалось тихо, как до бури. Никита примотал сук к стволу ремнем, ремень крепко обвил дерево, и когда Никита поднялся, то показалось, что кто-то смотрит. Он озирался, крутил шеей, потом от усталости зажмурил глаза. Яблоня протянула навстречу ему все сучья, которые разом лезли в его ладони, укалывая кожу сухими, еще не проснувшимися почками. Высоко над головой летели полосы снега, как длинные белые птицы, и крылья их были бесшумны. «Вырос во поле цветок, ой-да а-а-аленький», – пронеслось в Никите, и в горле сделалось тесно и сухо. В глазах опять встал Коля. Никита дотронулся до желтой бороздки под левым глазом, а в душе опять зазвенело больное давнишнее – «Вырос во поле цветок...» – и сын вырвался из рук. Коля побежал по длинному полю, а впереди стреляли, а он был самый заметный, самый широкий. И он упал на траву, далеко откинув от себя руки.

Никита увидел вдруг длинную, безгрудую цыганку, которую встретил тем летом в городе на базаре. В красном, изъеденном молью платье, в тусклых бусах, она была, жалка, несчастна, только голос, веселый, визгливый, заставлял в нее верить. Она схватила его за локоть, от платья пахнуло табаком и луком, и завизжала:

– Ай, маладой, маладой. Скажу правду – не ужалю. Ты человек добрый, оттого и страдаешь. Ай, какой добрый... – И, как многие добрые люди, он поверил цыганке. Многие думают про себя, как они добры, доверчивы, – и от этого страдают, а остальные – вот злы и бездушны. И как они по-всякому радуются, если им говорят в глаза, что они доверчивы и добры. А цыганка сразу об этом сказала Никите, а потом загадала на Колю:

– На седьмом кресте вижу, на седьмом берегу сидит, на седьмой раз дойдет до дому...

А с войны еще ехали солдаты, хоть она и кончилась месяц назад, – и Никита шептал про себя: «На седьмой раз дойдет до дому», а цыганка лезла в лицо горячими глазами, белозубо смеялась, и Никита поверил, что сын жив, что дойдет все равно до дому. А она тараторила:

– Ты сам маладой, сын придет маладой, поженится.

И хотелось Никите отдать все этой радостной цыганке, да сгрести бы ее в беремя и пронести через весь базар, как что-то уже родное. Но ушла утешительница, заплакав от старенькой сотни, которую сгоряча положил Никита в ее длинную ладошку. Горбилась голодная спина, жарило сильно солнце, а голос опять вызывал к себе из толпы чьего-то доброго человека, а потом цыганка оглянулась – опять смеялись глаза – и вспоминал тогда Никита опять про своего зеленого бога, – и пришли надежды.

Ветер больше не трогал деревьев. Никита открыл глаза, задев потихонечку сук, он не качнулся, ремень держал крепко. Руки ныли от ветра и холодных уколов снега, и Никита пошел в избу. Улица стояла пустая, только потемнела, и оттого стала узенькой, совсем незнакомой. В окнах зажглись огни. Они были слабые, желтые, еле пробивались сквозь плотные шторы и ставни. «Ну, Никита, держись!» – говорил он о себе и усмехался. Хотелось опять побежать к яблоне, но ныли ноги. Он присел к столу и ладонями взялся за колени, боль стала легче. И закопошилось в голове такое простое, понятное: «Старость – не радость». Рядом, под окнами, раздались голоса. Он вздрогнул, но это была не жена: из школы провожали ребята учительницу. Никита любил эту новенькую учительницу, красивую, с большими глазами, за то, что звали ее, как и жену – Любой. Голоса сделались веселые, громкие, на весь дом, и он им обрадовался, и все хотел понять, о чем говорят, но он не понял. «Вот бы Коле такая невеста...» Никита часто заморгал, достал с полочки у стены папиросу, взял ее далеко в зубы, крепко сдавил посередке, но спичку не зажег, потому что курить недавно бросил. Голоса стихли, опять услышался ветер. В избе нестерпимо громко зазвенело стекло в раме, ударил ставень. Ветер обошел дом, пролетел над крышей и опять стал раскачивать молодые деревья, и те размахивали ветками, точно дразнили его, точно никогда не могли устать, и только одного им хотелось, чтобы быстрей наступила ночь, а потом быстрей прошла и встало над ними солнце, большое и светлое, чтоб все кругом увидели, какие они молодые, великие от своей силы. Еще им хотелось защитить старую яблоню, выбить из ветра всю злость и смелость, но ветер опять их оставил. Никита выглянул в окно. Ветер, словно торопясь, закрутился в стремительном вихре, взлетел вверх, набрал полную грудь силы и отчаяния и напал на «Колину яблоню», свирепея с каждой секундой, крутясь у вершины в белом вихре, – и вершина треснула, тяжело свалилась на снег. Никита подбежал и выдернул вершину из снега, ободрал о сучки сухую кожу на ладонях, и все, что крепилось в нем на тяжелых давних болтах, треснуло, вышло криком; в глазах полетели белые длинные птицы, а он все кричал, задыхался:

– Коля! Коля!

Но тот не останавливался, бежал по полю, коротенький, белый, туда, откуда стреляли, откуда неслось на него желтое пламя. Никита не отпускал его из глаз, побежал следом, хотелось ему обогнать сына, чтобы спрятать его за своей спиной, но обогнать не мог, только кричал:

– Колька, куда ты? Куда ты? – Но голос его не доставал до Коли, может, глушила его стрельба и дальние залпы, может, забыл сын отцовский голос.

В лицо бил синий упругий воздух, сзади Никиты тоже кричали люди, видно, товарищи Коли, а впереди стреляли все громче, и хотелось ему, чтоб попали в него, а не в сына. Поле не кончалось, только все время проваливалось под ногами, но Коля не останавливался, не задыхался и вел всех за собой, и за ним бежали упрямо и долго, никто не падал, хоть пламя было все ближе и ближе. Оно уже жгло глаза и щеки, но Коля продирался вперед, и все за ним бежали, отчаянно махая винтовками. Первым упал Коля, но атака пошла дальше, уже без сына и без Никиты, и скоро кругом стало тихо и ясно. Никита добежал до сына, стал трясти его за руку, звать, но тот ничего не понимал, не слышал, видно, забыл уже про отца и про мать, про все на свете. «Вырос во поле цветок... Вырос...» – отозвалось в Никите и угасло. Очнулся возле яблони. Стало нестерпимо холодно в руках и опять вспомнилась, как в тумане, та цыганка, и он усмехнулся – как врала она, да и нет на свете никакого зеленого бога.

В саду было тихо. Видно, ветер выбросил на яблоню всю силу и теперь распался в воздухе на сотню бесполезных вихрей, которые понеслись дальше, сбегаясь где-то далеко в бурю. Волосы у Никиты залепил снег, залетал он в открытый ворот, потому на груди стало холодно, а руки горели. Никита ослаб от этого забытья, но щеки тоже горели. «А где же Люба? Почему она все еще не едет?..»

Зашел потихоньку в избу, присел на лавку. «Я тоже скоро умру», – подумал о себе, как о чужом, и усмехнулся. Тихо, далеко от него, стучали часы, точно капали тихие капли. Вытянул на коленях руки, они заняли много места, сухие и длинные, кожа на ладонях треснула и побурела. Эти глухие борозды уже не смывались. Никита подумал, что родился он так давно, что забыл совсем себя, молодого и крепкого в теле, только помнилось время, когда встретил Любу, и то, когда появился Коля. В голове мелькнуло печальное: «Я все равно скоро умру. Умерла яблоня, и я тоже умру...» Но захотелось вспоминать то давнее, счастливое, и оно все вспоминалось, ясно вспоминалось, поднялась от него в голову внезапная сила – и ладони стали сжиматься и разжиматься. Захотелось прожить еще до весны. «Почему до весны, почему?» – усмехнулся Никита. «Ах ты, Никита, еще тебе мало...» – опять думалось о себе, как о другом человеке, и в глазах того, другого, вдруг вспыхнуло белое зарево – цвели яблони. Они все походили на «Колину яблоню», только были ее больше и крепче. Они одеты в зеленые молодые листья, от них исходил едва ясный божественный запах, от которого неспокойно кружились мысли. Никита опять сжал голову тяжелыми, едва сгибающимися руками, но уже нельзя было выгнать из головы те мысли, но и привыкнуть к ним сразу тоже нельзя, и он только повторял, убеждая кого-то:

– Для Коли это. Для памяти. Та,кой молоденький был, даже детей не успел... И меня вспомнят, мол, отец копался. Как же не вспомнить... – И опять давняя ворожба зашла в голову. Может, правду сказала цыганка, и сын все же вернется: зайдет домой с белыми яблонями. Ведь не уходит добрый человек с земли без памяти.

Никита приподнял голову – и вот уж сад разметнулся далеко-далеко, стояло над ним солнце, а люди шли мимо, смотрели на Колин сад, и было им так чудно. Руки перестали дрожать, напряглись и вздулись. «Еще поработают рученьки...» – вздохнул Никита и зажмурил глаза. Опять поднялись в глазах деревья, высокие, белые. Их длинные, спокойные ряды тянулись бесконечными линиями – они тоже успокаивали, и было в них что-то великое, чего не знал Никита, только чувствовал. Падал белый, неясный снег за окнами, а в глазах колыхался яблоневый сад. Никита решил садить большой сад. И этот цвет не гас, не свертывался от солнца.

На улице шумели люди, видно, пришел из города автобус. Громче всех говорила жена и смеялась. Никита радостно вздрогнул, ведь и Люба будет помогать садить этот сад вместе с ним, с Никитой, и ему стало совсем хорошо. Выбежал в ограду. Вышла луна. Ветер стал неясный. «Мы посадим его, посадим», – быстро-быстро моргал Никита и дергал ворот рубахи. В небе означились звезды. Их было еще мало, но они загорались на глазах, освобождаясь от туч, которые принес ветер. Подумал Никита, куда ушел этот ветер, кому беду понес. Звезд стало много. У ворот захрустел снег, и Никита бросился вперед через сугроб, хотелось быстрей услышать ее голос. Люба поняла его шаги и что-то крикнула громко и весело, как в молодости, в дальней счастливой молодости.

1968 г.

Назад к карточке книги "Северный ветер"

itexts.net

Cкачать книгу Северный ветер (2014) Владимир Георгиевич Прасолов бесплатно без регистрации или читать онлайн

Категории

  • Самомотивация
  • Книги, которые стоит прочитать до 30
  • 8 лучших книг для перезагрузки мозгов
  • а так же...
    • 10 книг в жанре Хоррор (10)
    • 10 книг для влюбленных в горы (10)
    • 10 книг о душевнобольных (10)
    • 10 книг по тайм-менеджменту (10)
    • 10 книг про вампиров и прочую нечисть (10)
    • 10 книг про животных (10)
    • 10 книг про путешествия во времени (10)
    • 10 книг с лучшей экранизацией (9)
    • 10 книг с неожиданным финалом (10)
    • 10 книг, вдохновивших на написание музыки (9)
    • 10 книг, которые должна прочитать каждая девушка (10)
    • 10 книг, которые заставят Вас улыбнуться (9)
    • 10 книг, основанных на реальных событиях (10)
    • 10 книг, от которых хочется жить (10)
    • 10 книг, с которыми классно поваляться на пляже (9)
    • 10 лучших книг-антиутопий (8)
    • 15 книг о Любви (14)
    • 15 книг о необычных детях (15)
    • 15 книг о путешествиях (14)
    • 15 книг про пришельцев (15)
    • 20 книг в жанре фэнтэзи (20)
    • 20 книг-автобиографий (18)
    • 8 книг, после которых не останешься прежним (8)
    Смотреть Все а так же...

Поиск

  • Войти /Регистрация
  • Закладки (0)
  • Северный ветер

Жанры

  • Военное дело
    •       Cпецслужбы
    •       Боевые искусства
    •       Военная документалистика
    •       Военная история
    •       Военная техника и вооружение
    •       Военное дело: прочее
    •       О войне
  • Деловая литература
    •       Банковское дело
    •       Бухучет и аудит
    •       Внешняя торговля
    •       Делопроизводство
    •       Корпоративная культура
    •       Личные финансы
    •       Малый бизнес
    •       Маркетинг, PR, реклама
    •       Недвижимость
    •       О бизнесе популярно
    •       Отраслевые издания
    •       Поиск работы, карьера
    •       Управление, подбор персонала
    •       Ценные бумаги, инвестиции
    •       Экономика
  • Детективы и Триллеры
    •       Боевик
    •       Детективная фантастика
    •       Детективы: прочее
    •       Иронический детектив
    •       Исторический детектив
    •       Классический детектив
    •       Криминальный детектив
    •       Крутой детектив
    •       Маньяки
    •     &n

sanctuarium.info

Книга Северный ветер, глава Северный ветер, страница 1 читать онлайн

Северный ветер

Пролог

 

С погодой творилось что-то не ладное. Зима уже давно преодолела свой экватор, а на улице все продолжал идти дождь. Он сделал весь мир за окном серым, однотипным, хмурым. Монотонно барабаня по карнизам, загоняя прохожих по домам, смывая своими ручьями уличную грязь, невольно заставлял погружаться в свои мысли.

В кабинете, как и на улице, было хмуро, основное освещение не горело, а свет от монитора ноутбука вперемешку с уличным светом проникающим слоями через жалюзи, давал окружению какой-то беловато-синий оттенок, заставляя мебель отбрасывать причудливые тени.

Максим сидел на своем рабочем месте, откинувшись в кресле. На его столе стоял горячий чай, который так подходил к погоде за окном, а кругом валялись служебные бумаги. Всевозможные схемы, характеристики, рапорта, отчеты, постановления. Максим был полицейским, хотя слово милиционер грело душу ему как то больше. Работал он в весьма специфическом направлении, оперуполномоченным отделения по противодействию лицам и группам, совершающим преступления по мотивам национальной и религиозной ненависти или вражды, и терроризму центра по противодействию экстремизму. Максим разглядывал потускневшие стены думая, о том, что из милиции сделали полицию, по сути, новое ведомство, а стены остались прежними, такими же обшарпанными и не нужными ни кому. В этот момент в кабинет открылась дверь и на пороге появилась фигура начальника в подполковничьих погонах. Он был среднего роста, худощавого телосложения с горбинкой, крысиной мордочкой и чрезмерно завышенной самооценкой, который не жалел личный состав, лишь бы удержаться на своем месте. Он пытался стравливать оперов между собой, давал заведомо глупые или бесполезные поручения, что бы отвлечь от основной работы в угоду высшему руководству и никогда не вступался за своих подчинённых. За время работы Максим успел набить оскомину этому начальнику и его прихвостням, коих к счастью было всего трое во всем коллективе, своим рвением к работе, не к той бесполезной работе, которую давал начальник, а к той которой можно было бы помочь людям. Остальные же сотрудники занимали сторону Максима, что злило «крысо-лицего» и он, со своими приближенными стал искать способ избавиться от него.

- Чаи гоняешь, значит, - писклявым голосом под стать своей внешности, произнес начальник, - в общем, так, есть предложение сверху, поехать в командировку в Норвинскую область, не официально естественно.

- А что больше во всей России дураков не нашлось?

- Значит так! У тебя есть два варианта: либо ты соглашаешься и кое-где закроют глаза на кое-что, либо второй вариант сам знаешь какой.

«Даа... перспективы не радужные» думал про себя Максим. Поехать в закрытую зону, где царит анархия и безумие, в пересмешку с войной, так себе предложенице, да еще и неофициально, но второй вариант его устраивал меньше.

- Я согласен, - сухо ответил он.

- Я даже не сомневался, что ты согласишься – расплылся в улыбке начальник, - я бы тоже согласился, будь на твоем месте, поэтому захватил кое какие бумаги для изучения. Тут рапорта и отчеты ЧВКшников из «Bear», новости с той стороны забора так сказать. Ты же в этом эксперт – злорадно закончил подполковник, кидая папку с документами на стол.- Отправка после завтра. – Произнес выходя из кабинета «крысо-лицый»– тебе даже группу спецназа дадут - добавил он ехидно.

 

 

Глава 1. Отправка.

Максим прибыл в расположение местного СОБРа. С собой у него был большой военный рюкзак с необходимыми вещами, папка с документами выданная ему начальником и служебный ПМ с двумя магазинами по восемь патронов каждый.

- Эхо, привет! – подойдя к Максиму сзади, поздоровался с ним хорошо сложенный мужчина, средних лет. Это был командир первого отделения спецназа, с позывным Гугл. В отделении он был самым возрастным сотрудником, но и самым опытным. Его общий стаж работы давно перевалил, за пенсионную отметку. Этот человек, был кладезь ума и сообразительности, а так же неординарных решений, иногда его называли ходячей энциклопедией, отсюда кстати и вышел его позывной. Среди его коллег ходила шутка, взятая из старой рекламы, если у кого-то в чем-то возникали какие вопросы и остальные были не в состоянии на них ответить, то следовал короткий ответ «Загугли», что означало «обратись к командиру». С Гуглом, Максим был знаком уже давно, по роду своей деятельности им приходилось часто встречаться, но кроме этого их связывали и хорошие дружеские отношения, впрочем, как и с другими членами его отделения. Свой позывной Максим получил, тоже благодаря встречи с ними. На совместных тренировках Максим умудрялся неведомым образом отделяться от основной группы, так что его было только слышно в рации. Ни кто толком не знал где он находится, при этом заставлял нервничать противника, появляясь в неудобный момент, отвлекая и путая его. Отсюда он и получил свой позывной.

- Как-то слабо ты собрался. – Оглядывая Максима произнес Гугл.

- Не поверишь! Мне сказали, что остальное мне выдадут тут. Даже автомат какой-то закрепили у вас за мной. – Показывая рапорт растерянно, произнес Эхо.

В это время в расположении появилась целая делегация, из провожающих-проверяющих начальников. Некоторых из них Максим узнал сразу, это были начальник кадров, «крысо-мордый», два «особиста» - так называли в своих кругах сотрудников отдела собственной безопасности. – «Скверные ребята, вроде должны защищать, простых сотрудников, а они только «сажают». Хотя у самих рыльце в пушку».- Думал про себя Максим. Так же рядом с ними шли еще какие-то начальники с большими звездами и упитанными лицами. Относились они к другим ведомствам, и на их фоне выделялся один одетый в военные штаны песочного цвета, черную кофту с высоким горлом и черную кепку. Каких-нибудь знаков отличия он не имел, был высокого роста, поджарый, собранный. На вид ему было лет за пятьдесят.

litnet.com