Список Куренного: шесть главных книг об интеллигенции и интеллектуалах. Шельски книги


Арнольд Гелена и Хельмут Шельски

Автор : Александр Филиппов

Социология интеллектуалов: Арнольд Гелена и Хельмут Шельски

В 1975 г. знаменитый немецкий социолог Хельмут Шельски опубликовал книгу "Работу делают другие". В этой книге исследование проблем интеллектуалов сопрягается с исследованием государственной бюрократии. Шельски говорит о том, что интеллектуалы превратились в "новый клир", противопоставляют себя образованному чиновничеству и хотят господствовать, не неся никакой сопряженной с господством ответственности. Большую книгу Шельски можно было воспринять и как научный трактат, и как памфлет. И то, и другое было бы справедливо, но только отчасти. Сейчас, по прошествии многих лет, и научная, и идеологическая составляющие этой книги кажутся несколько устаревшими. Однако она по-прежнему представляет интерес не только как памятник эпохи, свидетельство острой идейной борьбы середины 70-х гг., но и как определенная теоретическая платформа, на которой, пожалуй, нельзя впрямую основывать никакие исследования, но которую не следует игнорировать в теоретической и прикладной исследовательской деятельности. Одну из частей своей книги Шельски назвал "Анти-социология". Он действительно занял критическую позицию по отношению к современной ему социологии в ФРГ, и это резкое размежевание с коллегами дорого ему обошлось.

В некрологе Шельски Ральф Дарендорф писал: «Со свойственной ему смесью иронии и решительности он сначала следовал путем Федеративной Республики, в некотором отношении оказал на него влияние, во всяком случае, одобрял и интерпретировал для многих. Затем, в шестидесятые годы, к иронии и решительности добавилось немного горечи. Шельски начал видеть свое окружение и свое сословие, как сословие социологов, так и сословие интеллектуалов, в более блеклом свете. Можно было бы сказать, что действительность последовала за ним, возможно это был поворот, по меньшей мере, – изменение тенденции. Маститый профессор приветствовал это, но в последние годы не был склонен к ликованию... .Духовная переработка этого периода в трудах Хельмута Шельски остается между тем важной составной частью немецкой послевоенной истории» [5, 6].

Пожалуй, "немного горечи" – это слишком мягко. И уж точно, совсем не немного было этой горечи в отношениях с коллегами. «Я всегда считал себя социологом, который высказывается лишь о социальной действительности Федеративной Республики в определенные моменты времени»,— писал Шельски в «Ретроспективах антисоциолога» [21, 85]. Но что значит "анти-социолог" и "анти-социология"? Говорили же благожелательные к нему авторы о том, что «конечно, совсем не легко установить, чем, собственно, отличается совершенно социологическая антисоциология Шельски от работ его коллег по профессии...» [15, 65]. Шельски, продолжает Пришинг, никогда не утверждал, что не хочет иметь с социологией ничего общего. Скорее, тут его рьяные критики поторопились объявить, что он своими нападками поставил себя вне «цеха».

Так или иначе, книга Шельски "Работу делают другие" – маргинальная. Ее автор только-только покинул основанный им факультет социологии в Билефельде, обосновавшись на юридическом факультете в Мюнстере. Он еще недавно принадлежал к истеблишменту немецкой социологии и образовательной бюрократии. Но он уже бросает вызов и гуманитарной общественности, и своим коллегам.

Чтобы лучше понять Шельски, целесообразно рассмотреть его "антисоциологию" интеллектуалов в связи с позицией Гелена, которая, в свою очередь, в известной мере наследует концепции Й. Шумпетера, получившей распространение и признание после второй мировой войны. В связи с этим и весь ход нашего изложения будет следующим: от Шумпетера мы перейдем к Гелену и только от него – к Шельски, которому и посвятим основную часть статьи.

I.

В книге Шумпетера «Капитализм, социализм и демократия» [22] (мы цитируем ее по бернскому изданию на немецком языке, 1946 г., которым пользовалось большинство немецких авторов) значительную часть главы тринадцатой «Растущая враждебность» занимает раздел «Социология интеллектуалов», предваряемый общими рассуждениями о социальной атмосфере капитализма.

Капитализм, утверждал Шумпетер, «создает критическое умонастроение, которое, вслед за тем как оно разрушило моральный авторитет столь многих других учреждений, направляется, наконец, против своего собственного: буржуа, к своему удивлению, видит, что рационалистическая установка не задерживается на [критике] полномочий королей и пап, но переходит к атаке против частной собственности и всей системы буржуазных ценностей» [17, 231]. Отказывая этому умонастроению в истинности, Шумпетер не сомневался в его социальной эффективности, имеющей, как он полагал, внерациональные основания. При капитализме люди склонны действовать, исходя из «индивидуального утилитаризма». Ориентируясь на ближайшие личные выгоды и невыгоды, они склонны винить в своих неприятностях и разочарованиях не самих себя, а преимущественно окружающую действительность. Этот «импульс враждебности» можно было бы преодолеть, была бы только эмоциональная привязанность к окружающему. Но этого-то и не может создать для себя капитализм. Но тогда «импульс враждебности», не встречая противодействия, становится постоянной составляющей душевной жизни. «Считающийся доказанным вековой прогресс, соединенный с индивидуальной неуверенностью, воспринимаемой очень болезненно, — вот лучший рецепт для создания социального беспокойства» [22, 235].

Зафиксируем эти важные моменты: истолкование социально-политической критики капитализма как продолжения буржуазно-просвещенческой критики феодально-религиозных учреждений, а также обращение к индивидуальному опыту, индивидуальному горизонту переживания и действия, отсутствие эмоциональной привязанности к рационалистически-утилитаристскому обществу, которая могла бы пересилить индивидуальную враждебность. Именно отсюда совершается переход к интеллектуалам — той самой группе, которая опирается на совокупный неблагоприятный жизненный опыт людей и заинтересована в увеличении и организации враждебности.

Вообще в любой социальной системе, писал Шумпетер, обстоятельства, способствующие враждебности к ней, вызывают к жизни не только самоё установку, но и группы, которые эти обстоятельства используют. Но ни одна другая система не порождает их именно в силу своей внутренней логики, не воспитывает и не «субсидирует» их. Кто же эти враждебные группы при капитализме? Любые определения будут затруднительны. Это не класс в том смысле, в каком называют классом крестьян или промышленных рабочих. Интеллектуалы, утверждал Шумпетер, «приходят со всех концов социального мира, и значительная часть их деятельности состоит в том, чтобы бороться друг с другом и ломать копья за классовые интересы, которые не суть их собственные» [22, 236]. Их не определишь и как просто обладателей дипломов о высшем образовании, хотя «потенциальный интеллектуал» — это дипломированный специалист. Врачей и адвокатов можно назвать интеллектуалами, только если они начнут писать на темы, не связанные с их профессией, а журналисты — почти исключительно интеллектуалы. «Фактически, интеллектуалы — это люди, которые употребляют власть сказанного и написанного слова, а особенность, отличающая их от других людей, которые делают то же самое, состоит в отсутствии прямой ответственности за практические вещи. Эта особенность, в общем, объясняет и другую — отсутствие тех знаний из первых рук, которые может дать лишь фактический опыт. Третьей особенностью следовало бы назвать критическую установку, которая возникает из-за того, что положение интеллектуала – это положение зрителя, а в большинстве случаев и постороннего; но столь же важно здесь и то, что наибольшие виды на успех он имеет в качестве помехообразующего фактора» [22, 237].

Впрочем, эта жесткая характеристика не помешала Шумпетеру утверждать, что он вовсе не считает интеллектуалов такими людьми, которые обо всем говорят, но ничего не понимают. Шумпетер рассматривал капитализм как то общество, которое не порождает интеллектуалов, но создает особо благоприятные условия для их существования. Он усматривает их предшественников не столько в софистах и риторах V —IV вв. до н. э. (эта параллель сыграла затем значительную роль у Гелена), сколько в средневековых монахах, к письменным трудам которых имела доступ лишь ничтожная часть тогдашнего населения. Если они и развивали тогда неортодоксальные взгляды, то с непременным риском быть обвиненными в еретичестве. «Но если монастырь породил интеллектуала средневекового мира, то именно капитализм освободил его и одарил печатным станком. Медленное развитие интеллектуалов-мирян было просто другим аспектом этого процесса; одновременность возникновения гуманизма и капитализма бросается в глаза» [22, 238—239]. Постепенно место индивидуального покровителя, феодального сеньора, покупавшего не только выступления, но и молчание интеллектуала, замещает «коллективный покровитель» — буржуазная публика. Здесь в особенности характерны типы Вольтера и Руссо. Применительно к концу XVIII в. можно уже уверенно говорить о власти интеллектуала-публициста, заключенной в использовании общественного мнения.

Характерно, что почти все европейские правительства предприняли в это время энергичные попытки обеспечить себе поддержку интеллектуалов. И все эти попытки провалились. Но равным образом их невозможно было и усмирить. «В капиталистическом обществе — или в обществе, в котором капиталистический элемент имеет решающее значение, — любое нападение на интеллектуалов должно тут же натолкнуться на частные крепости буржуазного хозяйства, из которых все или, по меньшей мере, часть даст защиту преследуемым. Кроме того, такое нападение должно происходить согласно буржуазным принципам законодательного и административного процесса, которые, конечно, можно искажать и извращать, но которые, далее определенного момента, препятствуют преследованию» [22, 242 — 243]. Важно правильно понять мысль Шумпетера. Он вовсе не идеализирует буржуазию в смысле ее приверженности к закону и правопорядку. Напротив, утверждает он, в некоторых случаях буржуазия может даже решительно одобрить применение беззаконного насилия, но «только на короткое время». Почему при чисто буржуазном режиме Луи Филиппа полиции можно стрелять в бастующих, но нельзя устраивать «охоту на интеллектуалов»? Потому что, какое бы недовольство ни вызывали действия кого-либо из них у буржуазии, свободы интеллектуалов суть буржуазные свободы. «Благодаря тому, что буржуазия защищает интеллектуалов как группу — конечно, не каждого индивида, — она защищает себя самое и свою форму жизни» [22, 243]. Правительство, достаточно сильное, чтобы держать в узде интеллектуалов, не остановится перед уничтожением основных буржуазных институтов, в том числе и частной собственности, частного предпринимательства. «Таким образом, свобода общественной дискуссии, которая включает в себя свободу критиканствовать по отношению к основам капиталистического общества, в длительной перспективе неизбежна» [22, 244]. Именно этой критикой живут интеллектуалы. Такова общая характеристика. Не менее важны в исследуемой нами связи и некоторые конкретные моменты. Например, возникновение и развитие крупных газетных концернов Шумпетер считал очень благоприятным обстоятельством для усиления влияния интеллектуалов (хотя газетный концерн тоже ведь капиталистическое предприятие). Отдельный журналист, конечно, может очень остро ощущать свою зависимость. Именно поэтому, описывая для публики свое положение, он нарисует картину «рабства и мученичества». «В действительности это должна была бы быть картина завоеваний. Завоевания и победа в этом, как и во многих других случаях, — мозаика, составленная из поражений» [22, 245, примеч.].

Другой важный момент — развитие системы образования и воспитания. Во-первых, образование — одна из важных причин частичной безработицы людей с высшим образованием. Во-вторых, вследствие или вместо этой частичной безработицы создаются неудовлетворительные условия труда для работников с высшим образованием: либо они трудятся на рабочих местах, не требующих столь высокой квалификации, либо (впрочем, здесь нет строгой дизъюнкции) их заработок ниже, чем у работников ручного труда. Наконец, в-третьих, человек, прошедший через систему высшего образования, часто становится непригоден (психологически) для ручного труда, хотя при этом он может не получить никаких навыков для профессиональной работы. Но этим трем причинам и происходит приток людей с высшим образованием в те сферы, где очень размыты стандарты и критерии профессиональной работы, т. е. они увеличивают собой число «недовольных интеллектуалов». Здесь уже можно, утверждает Шумпетер, говорить о четко очерченной группе, имеющей пролетарскую окраску и выраженный групповой интерес. Хотя истоки недовольства интеллектуалов не совпадают с общими причинами атмосферы враждебности к капитализму, именно интеллектуалы служат радикализации антикапиталистических настроений и антикапиталистической политики (в частности, за счет той роли, которую они играют в рабочем движении). Они редко становятся профессиональными политиками и получают ответственные посты1, но зато входят в состав «политических штабов», придавая всему, что происходит, оттенок своей особой «ментальности». В свою очередь, это занятие политикой порождает у них новые групповые интересы уже именно как у политической силы. Атмосфера враждебности к капитализму не оставляет незатронутым, согласно Шумпетеру, и управленческий аппарат. Дело в том, что европейская бюрократия имеет «до- или внекапиталистическое происхождение» [22, 250]. Она не полностью отождествляет себя с капитализмом. В то же время по своему воспитанию она очень близка к интеллектуалам, а потому — особенно теперь, когда ею уже утрачен налет «благородства», — их взгляды становятся для нее заразительными. Сюда добавляется, что при расширении управленческого персонала его начинают вербовать непосредственно из числа интеллектуалов.

II. Подход А. Гелена поначалу не очень сильно отличается от подхода Шумпетера. Если мы обратимся к подборке статей, получившей в 7-м томе собрания его сочинений [9] название «Критика интеллектуалов»2, то обнаружим, что ключевые положения первой статьи этого раздела — «Что получится из интеллектуалов?» (1958) — связаны с той же трудностью, что и затруднения Шумпетера. Определить понятие «интеллектуал», констатирует Гелен, очень сложно. Поэтому, не давая формального определения, он перечисляет различные группы интеллектуалов. В их число попадают обладатели дипломов о высшем образовании; учителя, врачи, чиновники, судьи, инженеры, техники, ученые, лица «свободных профессий» и (в значительной части) профессиональные политики. Их становится все больше: «богатому обществу» они нужны все сильнее. Можно было бы ожидать, что это позволяет всем им смотреть в будущее с оптимизмом, как то свойственно, например, инженерам, ученым-естественникам и т. п. На самом деле этого нет. У врачей долго длится и дорого стоит обучение, а заработок прямо не связан с качеством работы. Юристы учатся меньше, но их средний заработок ниже, чем у квалифицированного рабочего. Недовольство учителей вызвано их крайне низким социальным статусом. Заниматься «свободными профессиями» очень рискованно: слишком велика конкуренция и товарищей по ремеслу, и даже со стороны мертвых (чьи произведения охотнее раскупаются, чем произведения живых). Оригинальность художника становится помехой при получении заказа. Итак, в любом случае нет ни гарантированной оплаты по результату работы, ни обеспечения (гарантированного) прожиточного минимума, т. е. того, на что, говорит Гелен, всегда может претендовать квалифицированный рабочий.

А ведь нормативные представления об уровне жизни, для них недостижимом, интеллектуалы разделяют вместе со всем обществом. Они не могут сплотиться для групповой защиты своих интересов, ибо изолированы друг от друга жаждой достижения индивидуального успеха. При их внутренней гетерогенности у них нет четко обозначенного противника (каков предприниматель для профсоюза), поэтому им заказаны обычные формы общественного протеста. Поэтому же, продолжает Гелен, подавленное состояние характерно именно для молодых. Об этом знает каждый преподаватель высшей школы. Он слышит от студентов, что «нет никакой свободы», «сделать ничего нельзя» и т. п. Но этим он не ограничивается. Ведь интеллектуалы, говорит он, имеют дело с «духом», который отнюдь не исчерпывается профессиональными знаниями и информацией. «Ничего не помогает, это надо признать: он [дух – А. Ф.] хочет господствовать. Всякое рациональное мышление высвобождает импульсы действия, которые не поглощаются им, не говоря уже об иррациональном; нельзя отнять у духа компетенцию принимать решения о своей собственной компетенции» [9, 246]. Что значит «хочет господствовать»? Это значит, что, помимо самостоятельного определения границ своей компетенции, интеллигенция еще стремится обладать тем особым авторитетом, какой был у нее в добуржуазную эпоху. Служила ли она феодальным сеньорам или выступала против них (Вольтер), условием возможности такого авторитета была существовавшая в то время иерархическая структура. В современном обществе такой строгой иерархии нет, а потребность духа господствовать имманентна ему и не удовлетворяется. Конъюнктура может сложиться благоприятно для того, чтобы тот или иной интеллектуал получил значительное влияние. Но к его собственно интеллектуальным качествам это отношения не имеет. Гелен невысоко оценивает и влияние прессы: она может вести пропаганду лишь в пользу того, что уже предрешено.

Конечно, нельзя недооценивать и серьезную информационную работу. Однако именно тут журналистов подстерегают те же неустранимые трудности, что и всех нас, прежде всего политиков. Во всех важных случаях мы вынуждены ныне обращаться не к своему собственному опыту, а к опыту из вторых рук, потому что наш собственный опыт дает лишь частные сведения. Не говоря уже о необозримой сложности происходящего, оно еще к тому же (в случае по-настоящему масштабных событий) всегда уникально. И дело не в недостатке информированности: самые информированные газеты ФРГ расценили приход к власти де Голля как фашистский путч, что было совершенно неправильно. В прошлом газеты были ближе к источникам власти, имели опыт из первых рук. Ныне они находятся в таком же положении, что и остальные граждане. «Не только публицисты, но очень многие думающие люди, прежде всего молодежь, чувствуют, что неуловимо сгущающиеся события бросают им вызов, требуют от них реакции; им тогда грозит опасность слишком уж легко перейти к раздраженной критике происходящего, ибо дух как раз ориентирован на овладение и вмешательство» [9, 248]. Инкриминируя обществу причины своей досады, они как раз и борются за «несобственные» цели.

В статьях, написанных Геленом в 1964, 1970 и 1974 гг., акценты менялись не только сообразно внутренней логике развития его идей (остававшейся во многом неизменной с 30-х годов), но и в соответствии с социальной ситуацией в ФРГ. В статье 1964 г. «Ангажированность интеллектуалов по отношению к государству» Гелен дает совершенно шумпетеровское определение понятия интеллектуалов (через «власть сказанного и написанного слова»), подразумевая под ними «публицистов и ангажированных писателей», существующих необходимо и столь же необходимо разочарованных, готовых к ненависти [8, 11 —12]. Обращают на себя внимание уверенное использование в определении понятий «класс» и «власть» и не менее уверенное утверждение, что интеллектуалы не только необходимы, но и необходимо готовы к ненависти (не просто к критике!). По сравнению со статьей 1958 г. ново и утверждение о существовании специфического «этоса» интеллектуалов, а именно распространение и утверждение ими «прогрессивной филантропической этики» [8, 16]. Это – принципиально важный момент.

«Я держусь того мнения, — пишет Гелен, — что Бог в слишком уж многих сердцах стал человеком и что имеется нового рода обмирщение религии, которое на этот раз идет не только через отказ от посюстороннего, но и через мораль. Тогда человечество становится субъектом и объектом своего собственного прославления, однако выступает под именем христианской религии любви» [8, 16]. Мораль эту Гелен считает лживой, однако нападать на нее полагает донкихотством: слишком многое на эту мораль работает: и рационализм нашей эпохи, пришедший на смену просветительскому пафосу, и демократические установки, и широкое распространение в мире нищеты, и «безумная» уверенность, будто широта наших убеждений может соответствовать масштабам мирового общения. «Тем не менее против этой «этики убеждения», как и против всякой другой такого рода следует заметить, что она убеждает лишь наполовину. Фрагментарна каждая „этика", даже если она переполняет сердце, которая не контролируется этикой ответственности»3[8, 17].

Класс интеллектуалов, говорит Гелен (здесь это понятие он уже берет в совершенно специфическом смысле, в то время как статья 1958 г. рассматривала разные группы интеллигенции), — это социальный слой людей, обладающих особым «этосом», т. е. типичным, характерным поведением. Такой этос он прямо связывает с определенной этикой, этикой гуманности4 — обмирщенной христианской этикой любви. И именно внутреннее убеждение (в том числе и в истинности такой этики), не дополненное ответственностью, соответствует всеобщей форме интеллекта, не знающего никаких общественных ограничений, адекватного системе мирового общения и уже потому абстрактного. Таким образом, этика интеллектуалов не инспирирует конструктивного поведения. «Она есть этика созерцающих и критикующих, может проживаться лишь как речь, как выражение, как агитация, прежде всего как упрек и обвинение. Правда, она пробирается и в совесть действующему, но он не может жить только с нею одной, он должен возмещать последствия своего поведения» [8, 18]. Истинный крест, который ему приходится влачить: противоположность веления совести и давления обстоятельств, объективного положения вещей.

Что же это значит? Отрицание любой критики? Отнюдь нет. Критика, говорит Гелен, может быть и вполне предметной, и правильной в чисто объективном смысле. Но она ведь предполагает, что есть некто другой, в отличие от критикующего призванный отвечать за свои действия. «В отличие» потому, что свобода критики гарантирована Конституцией (ст. 5 «Основного закона» ФРГ), а значит, критика оказывается безответственной. Другое возражение, которое напрашивается тут же: Гелен пытается очернить все левые силы. Но и такое предположение он отклоняет: он не против деятелей профсоюзов, социал-демократов и т. п., т. е. тех, кто интегрирован в систему современного капитализма. Для Гелена же они суть люди, имеющие исторический опыт ответственного управления. А острие его анализа направлено против тех, кто такого опыта не имеет и не предполагает иметь, но зато готов к постоянной критике. «Откуда берется это болезненное отношение к чужой власти? Пожалуй, из того, что, в сущности, речь идет о борьбе между двумя аристократиями. На одной стороне у нас публицисты и писатели, чья потенциальная власть, как известно, очень высока, на другой — те, кто поддерживает ход вещей в государстве и хозяйстве — как работодатели и вожди профсоюзов, депутаты всех партий, чиновники, судьи, руководящие служащие во всех бюро и т. д... Поэтому надо, пожалуй, говорить о борьбе одной аристократии с другой, организованной в институтах» [8, 21].

Казалось бы, тут Гелен окончательно раскрывает карты: его статья не более чем «научная сатира» на гуманитарную интеллигенцию. Но и это впечатление обманчиво, ибо сразу после всех неприятных высказываний о борьбе «аристократии духа» за власть Гелен сочувственно добавляет: что ж, это вполне естественно. Любой этос стремится к господству, ибо полностью осуществить себя он может только в господствующем, а не в подавленном состоянии. Положение интеллектуалов скорее все-таки незавидное. Они способны только к агитации, а социальный прогресс ныне требует совсем другого, и потому они мало что могут для него сделать. У просветительских идеалов нет будущего (Гелен был один из тех, кто разделял концепцию «индустриального общества» и считал необходимым существование в нем неравенства), а ведь это основной козырь гуманитарной критики. Но главное — это утеря «духом» (а он, как мы помним, «хочет господствовать») особого привилегированного положения, какое он занимал прежде, будучи чем-то редким. «Научная цивилизация» широко распространила образование, обычным стало использование понятий. В этих условиях велико желание интеллектуалов как-то обособиться. Это может увлечь их в мир фантазий, радикально оторвать от действительности, привести к конфликту с массовой потребностью в безопасности. Но выводы отсюда Гелен делает опять-таки совсем не такие негативные, как можно было бы ожидать. Он рекомендует государственным, хозяйственным, административным и культурным организациям «активно искать контакты с интеллектуалами» [8, 24], даже создавать для этого специальные институты, а в результате бы очистилась, разрядилась общая атмосфера. Это «тем нужнее нам, немцам, что у нас нет позитивного сплочения, которое характеризует великие нации» [8, 24].

www.dereksiz.org

ШЕЛЬСКИ - это... Что такое ШЕЛЬСКИ?

Шельски (Schelsky) Хельмут (14.10.1912, Хемниц-24.02. 1984, Мюнстер) - нем. (ФРГ) социолог, представитель антропологического направления в социологии. Ученик Гелена. Преподавал социологию в Гамбурге (с 1948), в Вестфальском университете (с 1960), одновременно руководил Центром социальных исследований в Дортмунде. В 1966-1968 гг. спланировал и организовал университет в Билефельде и преподавал там с 1968 г. В 1973 г. перевел руководимую им кафедру социологии права в Мюнстер.

Шельски эволюционировал от традиций немецкого идеализма (националистическое неофихтеанство) через политическую философию английского эмпиризма и американского прагматизма к биологически фундированной философской антропологии и антропологической социологии культуры и социальных институтов, а в политическом отношении - от умеренного либерализма (в послевоенные годы) к неоконсерватизму, одним из главных представителей которого в ФРГ был он.

Преимущественная область исследований Шельски - социальные институты. Они возникают для удовлетворения потребностей - сначала "базовых", "витальных", а на основе их удовлетворения - производных, культурных (тут явно влияние Малиновского). Институты все более высоких ступеней не только освобождают людей от актуальных забот по удовлетворению потребностей, но и от актуального сознания потребности, удовлетворение которой становится само собой разумеющимся, фоном возникновения новых потребностей. Одновременно институты взаимно разгружают друг друга от исполнения каждым всех наличных потребностей. Одна из важнейших черт современной эпохи - надстраивание над идеологиями и программами институтов "дополнительного верхнего слоя критически-аналитических потребностей сознания", исполнение которых требует - постоянно мерять "тривиальную стабильность" института меркой собственно институционального нормативного идеала ("призыв наверх"). Критически-рефлектирующее отношение к институту самим же институтом и порождается, и вводится в институциональные рамки (стереотипизация индивидуальных проявлений, "институционализация постоянной рефлексии").

Баланс между притязаниями субъективности и стабильностью институтов нарушает, по Шельски, "элита рефлексии", "интеллектуалы", выступающие как новый господствующий класс и новый клир. Они выполняют необходимую антропологическую функцию, давая людям смысложизненные ориентации, но не удовлетворяются деятельностью служения, а претендуют на господство. При этом подрывается и стабильность институтов (т. к. преувеличивается степень институциональной зависимости людей) и субъективная свобода (т. к. вместо индивидуального самоопределения люди понуждаются к слепой вере пророкам нового, "революционного" спасения). Единственный политический механизм, способный подлинно опосредовать субъективную свободу и институциональное принуждение, вызванное объективной необходимостью,- это право. Критика "интеллектуалов" тесно связана у позднего Шельски с критикой социологии, видящей в индивиде не самоопределяющегося субъекта, а момент социального целого, которое только и является единственной вменяемой инстанцией опеки, вины и ответственности.

С годами Шельски отходит от профессиональной социологии, обращаясь к широким интердисциплинарным исследованиям, политической публицистике и т. д. Одновременно переосмысливает структуру и обоснование социологии. В конце 50-х гг. Шельски писал о том, что над эмпирическими исследованиями надстраивается общая социологическая теория, обобщающая их в аналитической системе категорий, а над ней - "трансцендентальная теория", "критическая теория социального", осмысляющая условия социологического мышления в связи с условиями социальной действительности как таковой. В конце 70-х гг. Шельски считает необходимым трансцендировать не только социологию, но и научное познание вообще в сторону "поведения и существования, самого человека", куда включается и критическая рефлексия субъекта, и его совесть, и деятельность по созданию и поддержанию институтов, и добросовестная работа. Шельски создал одну из крупнейших социологичексих школ в ФРГ. Среди его учеников - ряд весьма влиятельных ныне социологов.

Соч.: 1) Ortbestimmung der deutschen Sozio-logie. Koln, 1959. 2) Auf der Suche nach Wirklich-keit. Dusseldorf-Koln, 1965. 3) Die Arbeit tun die anderen. Opiaden, 1975.

Antinazi. Энциклопедия социологии, 2009

dic.academic.ru

Шельски - Социологический энциклопедический словарь

Шельски (Schelsky) Хельмут (14.10.1912, Хемниц-24.02. 1984, Мюнстер) - нем. (ФРГ) социолог, представитель антропологического направления в социологии. Ученик Гелена. Преподавал социологию в Гамбурге (с 1948), в Вестфальском университете (с 1960), одновременно руководил Центром социальных исследований в Дортмунде. В 1966-1968 гг. спланировал и организовал университет в Билефельде и преподавал там с 1968 г. В 1973 г. перевел руководимую им кафедру социологии права в Мюнстер. Шельски эволюционировал от традиций немецкого идеализма (националистическое неофихтеанство) через политическую философию английского эмпиризма и американского прагматизма к биологически фундированной философской антропологии и антропологической социологии культуры и социальных институтов, а в политическом отношении - от умеренного либерализма (в послевоенные годы) к неоконсерватизму, одним из главных представителей которого в ФРГ был он. Преимущественная область исследований Шельски - социальные институты. Они возникают для удовлетворения потребностей - сначала "базовых", "витальных", а на основе их удовлетворения - производных, культурных (тут явно влияние Малиновского). Институты все более высоких ступеней не только освобождают людей от актуальных забот по удовлетворению потребностей, но и от актуального сознания потребности, удовлетворение которой становится само собой разумеющимся, фоном возникновения новых потребностей. Одновременно институты взаимно разгружают друг друга от исполнения каждым всех наличных потребностей. Одна из важнейших черт современной эпохи - надстраивание над идеологиями и программами институтов "дополнительного верхнего слоя критически-аналитических потребностей сознания", исполнение которых требует - постоянно мерять "тривиальную стабильность" института меркой собственно институционального нормативного идеала ("призыв наверх"). Критически-рефлектирующее отношение к институту самим же институтом и порождается, и вводится в институциональные рамки (стереотипизация индивидуальных проявлений, " институционализация постоянной рефлексии"). Баланс между притязаниями субъективности и стабильностью институтов нарушает, по Шельски, " элита рефлексии", " интеллектуалы", выступающие как новый господствующий класс и новый клир. Они выполняют необходимую антропологическую функцию, давая людям смысложизненные ориентации, но не удовлетворяются деятельностью служения, а претендуют на господство. При этом подрывается и стабильность институтов (т. к. преувеличивается степень институциональной зависимости людей) и субъективная свобода (т. к. вместо индивидуального самоопределения люди понуждаются к слепой вере пророкам нового, "революционного" спасения). Единственный политический механизм, способный подлинно опосредовать субъективную свободу и институциональное принуждение, вызванное объективной необходимостью,- это право. Критика "интеллектуалов" тесно связана у позднего Шельски с критикой социологии, видящей в индивиде не самоопределяющегося субъекта, а момент социального целого, которое только и является единственной вменяемой инстанцией опеки, вины и ответственности. С годами Шельски отходит от профессиональной социологии, обращаясь к широким интердисциплинарным исследованиям, политической публицистике и т. д. Одновременно переосмысливает структуру и обоснование социологии. В конце 50-х гг. Шельски писал о том, что над эмпирическими исследованиями надстраивается общая социологическая теория, обобщающая их в аналитической системе категорий, а над ней - "трансцендентальная теория", " критическая теория социального", осмысляющая условия социологического мышления в связи с условиями социальной действительности как таковой. В конце 70-х гг. Шельски считает необходимым трансцендировать не только социологию, но и научное познание вообще в сторону "поведения и существования, самого человека", куда включается и критическая рефлексия субъекта, и его совесть, и деятельность по созданию и поддержанию институтов, и добросовестная работа. Шельски создал одну из крупнейших социологичексих школ в ФРГ. Среди его учеников - ряд весьма влиятельных ныне социологов. Соч.: 1) Ortbestimmung der deutschen Sozio-logie. Koln, 1959. 2) Auf der Suche nach Wirklich-keit. Dusseldorf-Koln, 1965. 3) Die Arbeit tun die anderen. Opiaden, 1975.

Социологический энциклопедический словарь

politics.ellib.org.ua

ШЕЛЬСКИ - это... Что такое ШЕЛЬСКИ?

    ШЕЛЬСКИ (Schelsky) Хельмут (14 октября 1912, Хемниц — 24 февраля 1984, Мюнстер) — немецкий социолог, представитель антропологического направления в социологии Уче" никА Гелена Преподавал социологию в Гамбурге (с 1948), в Вестфальском университете (с 1960) одновременно руководил Центром социальных исследовании в Дортмувде В 1966—68 — профессор университета в Билефелвде, с 1973 — в Мюнстере. Основные направления исследований: человек и государство в условиях научно-технической цивилизации; социология культуры и социальных институтов; социология труда, автоматизации, религии, образования, семьи.    Драму современного западного общества Шельски видит в неспособности отказаться от самоидентификации со своим прошлым, от историко-философской традиции западноевропейской мысли. Между тем она, как и созданный некогда идеалистической философией образ человека, мешает воспринять уже существующую реальность в качестве новой социальнокультурной целостности. Отсюда научно-технический прогресс рассматривается как некая обособленная растущая величина, чужеродная в унаследованном мире культуры. В действительности человек обрел сегодня единство с миром на более высоком уровне: он узнает себя в своих технических конструкциях, сфера господства впервые создается самим господствующим, человек постоянно утверждает себя в своей универсальной производительной деятельности. “Метафизическая бесприютность” человека 20 в. основывается на ностальгических воспоминаниях о свободе субъективности в условиях прежнего отчуждения. Суверенность современного человека Шельски относит всецело к сфере научно-рациональной продуктивности; субъективность остается задачей художественного самовыражения. Шельски стремится вернуть обществу осознание человеческого содержания научно-технического прогресса: техника — это сам человек в качестве науки и труда. Правда, высвободившись из-под власти природы, человек подпадает под власть законов созданного им технического универсума. Порождаемые последним социально-духовные проблемы не поддаются иному решению, кроме технического, конструктивного. В этом круговороте отпадает вопрос о “смысле целого”; место демократии как общественного волеизъявления занимает “логика вещей” (Sachzwang) — необходимость, произведенная в конечном счете самим человеком. Социологическая школа Шельски была одной из самых значительных в 1950—80-е гг. Радикализм многих утверждений Шельски явился поводом для бурной полемики в ФРГ.

    Соч.: Ortbestimmung der deutsehen Soziologie. Düsseldorf—Köln, 1959; Auf der Suche nach Wirklichkeit: Gesammelte Aufsätze. DüsseldorfKöln, 1965; Die Arbeit tun die anderen. Opiaden, 1975.

    T. M. Тавризян

dic.academic.ru

ШЕЛЬСКИ | Новая философская энциклопедия | Онлайн словари по философии

ШЕЛЬСКИ (Schelsky) Хельмут (14 октября 1912, Хемниц – 24 февраля 1984, Мюнстер) – немецкий социолог, представитель антропологического направления в социологии. Ученик А.Гелена. Преподавал социологию в Гамбурге (с 1948), в Вестфальском университете (с 1960), одновременно руководил Центром социальных исследований в Дортмунде. В 1966–68 – профессор университета в Билефельде, с 1973 – в Мюнстере. Основные направления исследований: человек и государство в условиях научно-технической цивилизации; социология культуры и социальных институтов; социология труда, автоматизации, религии, образования, семьи.

Драму современного западного общества Шельски видит в неспособности отказаться от самоидентификации со своим прошлым, от историко-философской традиции западноевропейской мысли. Между тем она, как и созданный некогда идеалистической философией образ человека, мешает воспринять уже существующую реальность в качестве новой социально-культурной целостности. Отсюда научно-технический прогресс рассматривается как некая обособленная растущая величина, чужеродная в унаследованном мире культуры. В действительности человек обрел сегодня единство с миром на более высоком уровне: он узнает себя в своих технических конструкциях, сфера господства впервые создается самим господствующим, человек постоянно утверждает себя в своей универсальной производительной деятельности. «Метафизическая бесприютность» человека 20 в. основывается на ностальгических воспоминаниях о свободе субъективности в условиях прежнего отчуждения. Суверенность современного человека Шельски относит всецело к сфере научно-рациональной продуктивности; субъективность остается задачей художественного самовыражения. Шельски стремится вернуть обществу осознание человеческого содержания научно-технического прогресса: техника – это сам человек в качестве науки и труда. Правда, высвободившись из-под власти природы, человек подпадает под власть законов созданного им технического универсума. Порождаемые последним социально-духовные проблемы не поддаются иному решению, кроме технического, конструктивного. В этом круговороте отпадает вопрос о «смысле целого»; место демократии как общественного волеизъявления занимает «логика вещей» (Sachzwang) – необходимость, произведенная в конечном счете самим человеком. Социологическая школа Шельски была одной из самых значительных в 1950–80-е гг. Радикализм многих утверждений Шельски явился поводом для бурной полемики в ФРГ.

Сочинения:

1. Ortbestimmung der deutschen Soziologie. Düsseldorf – Köln, 1959;

2. Auf der Suche nach Wirklichkeit: Gesammelte Aufsätze. Düsseldorf-Köln, 1965;

3. Die Arbeit tun die anderen. Opladen, 1975.

Г.M.Тавризян

platona.net

Арнольд Гелена и Хельмут Шельски

с. 1 с. 2 ... с. 4 с. 5

Автор : Александр Филиппов

Социология интеллектуалов: Арнольд Гелена и Хельмут Шельски

В 1975 г. знаменитый немецкий социолог Хельмут Шельски опубликовал книгу "Работу делают другие". В этой книге исследование проблем интеллектуалов сопрягается с исследованием государственной бюрократии. Шельски говорит о том, что интеллектуалы превратились в "новый клир", противопоставляют себя образованному чиновничеству и хотят господствовать, не неся никакой сопряженной с господством ответственности. Большую книгу Шельски можно было воспринять и как научный трактат, и как памфлет. И то, и другое было бы справедливо, но только отчасти. Сейчас, по прошествии многих лет, и научная, и идеологическая составляющие этой книги кажутся несколько устаревшими. Однако она по-прежнему представляет интерес не только как памятник эпохи, свидетельство острой идейной борьбы середины 70-х гг., но и как определенная теоретическая платформа, на которой, пожалуй, нельзя впрямую основывать никакие исследования, но которую не следует игнорировать в теоретической и прикладной исследовательской деятельности. Одну из частей своей книги Шельски назвал "Анти-социология". Он действительно занял критическую позицию по отношению к современной ему социологии в ФРГ, и это резкое размежевание с коллегами дорого ему обошлось.

В некрологе Шельски Ральф Дарендорф писал: «Со свойственной ему смесью иронии и решительности он сначала следовал путем Федеративной Республики, в некотором отношении оказал на него влияние, во всяком случае, одобрял и интерпретировал для многих. Затем, в шестидесятые годы, к иронии и решительности добавилось немного горечи. Шельски начал видеть свое окружение и свое сословие, как сословие социологов, так и сословие интеллектуалов, в более блеклом свете. Можно было бы сказать, что действительность последовала за ним, возможно это был поворот, по меньшей мере, – изменение тенденции. Маститый профессор приветствовал это, но в последние годы не был склонен к ликованию... .Духовная переработка этого периода в трудах Хельмута Шельски остается между тем важной составной частью немецкой послевоенной истории» [5, 6].

Пожалуй, "немного горечи" – это слишком мягко. И уж точно, совсем не немного было этой горечи в отношениях с коллегами. «Я всегда считал себя социологом, который высказывается лишь о социальной действительности Федеративной Республики в определенные моменты времени»,— писал Шельски в «Ретроспективах антисоциолога» [21, 85]. Но что значит "анти-социолог" и "анти-социология"? Говорили же благожелательные к нему авторы о том, что «конечно, совсем не легко установить, чем, собственно, отличается совершенно социологическая антисоциология Шельски от работ его коллег по профессии...» [15, 65]. Шельски, продолжает Пришинг, никогда не утверждал, что не хочет иметь с социологией ничего общего. Скорее, тут его рьяные критики поторопились объявить, что он своими нападками поставил себя вне «цеха».

Так или иначе, книга Шельски "Работу делают другие" – маргинальная. Ее автор только-только покинул основанный им факультет социологии в Билефельде, обосновавшись на юридическом факультете в Мюнстере. Он еще недавно принадлежал к истеблишменту немецкой социологии и образовательной бюрократии. Но он уже бросает вызов и гуманитарной общественности, и своим коллегам.

Чтобы лучше понять Шельски, целесообразно рассмотреть его "антисоциологию" интеллектуалов в связи с позицией Гелена, которая, в свою очередь, в известной мере наследует концепции Й. Шумпетера, получившей распространение и признание после второй мировой войны. В связи с этим и весь ход нашего изложения будет следующим: от Шумпетера мы перейдем к Гелену и только от него – к Шельски, которому и посвятим основную часть статьи.

I.

В книге Шумпетера «Капитализм, социализм и демократия» [22] (мы цитируем ее по бернскому изданию на немецком языке, 1946 г., которым пользовалось большинство немецких авторов) значительную часть главы тринадцатой «Растущая враждебность» занимает раздел «Социология интеллектуалов», предваряемый общими рассуждениями о социальной атмосфере капитализма.

Капитализм, утверждал Шумпетер, «создает критическое умонастроение, которое, вслед за тем как оно разрушило моральный авторитет столь многих других учреждений, направляется, наконец, против своего собственного: буржуа, к своему удивлению, видит, что рационалистическая установка не задерживается на [критике] полномочий королей и пап, но переходит к атаке против частной собственности и всей системы буржуазных ценностей» [17, 231]. Отказывая этому умонастроению в истинности, Шумпетер не сомневался в его социальной эффективности, имеющей, как он полагал, внерациональные основания. При капитализме люди склонны действовать, исходя из «индивидуального утилитаризма». Ориентируясь на ближайшие личные выгоды и невыгоды, они склонны винить в своих неприятностях и разочарованиях не самих себя, а преимущественно окружающую действительность. Этот «импульс враждебности» можно было бы преодолеть, была бы только эмоциональная привязанность к окружающему. Но этого-то и не может создать для себя капитализм. Но тогда «импульс враждебности», не встречая противодействия, становится постоянной составляющей душевной жизни. «Считающийся доказанным вековой прогресс, соединенный с индивидуальной неуверенностью, воспринимаемой очень болезненно, — вот лучший рецепт для создания социального беспокойства» [22, 235].

Зафиксируем эти важные моменты: истолкование социально-политической критики капитализма как продолжения буржуазно-просвещенческой критики феодально-религиозных учреждений, а также обращение к индивидуальному опыту, индивидуальному горизонту переживания и действия, отсутствие эмоциональной привязанности к рационалистически-утилитаристскому обществу, которая могла бы пересилить индивидуальную враждебность. Именно отсюда совершается переход к интеллектуалам — той самой группе, которая опирается на совокупный неблагоприятный жизненный опыт людей и заинтересована в увеличении и организации враждебности.

Вообще в любой социальной системе, писал Шумпетер, обстоятельства, способствующие враждебности к ней, вызывают к жизни не только самоё установку, но и группы, которые эти обстоятельства используют. Но ни одна другая система не порождает их именно в силу своей внутренней логики, не воспитывает и не «субсидирует» их. Кто же эти враждебные группы при капитализме? Любые определения будут затруднительны. Это не класс в том смысле, в каком называют классом крестьян или промышленных рабочих. Интеллектуалы, утверждал Шумпетер, «приходят со всех концов социального мира, и значительная часть их деятельности состоит в том, чтобы бороться друг с другом и ломать копья за классовые интересы, которые не суть их собственные» [22, 236]. Их не определишь и как просто обладателей дипломов о высшем образовании, хотя «потенциальный интеллектуал» — это дипломированный специалист. Врачей и адвокатов можно назвать интеллектуалами, только если они начнут писать на темы, не связанные с их профессией, а журналисты — почти исключительно интеллектуалы. «Фактически, интеллектуалы — это люди, которые употребляют власть сказанного и написанного слова, а особенность, отличающая их от других людей, которые делают то же самое, состоит в отсутствии прямой ответственности за практические вещи. Эта особенность, в общем, объясняет и другую — отсутствие тех знаний из первых рук, которые может дать лишь фактический опыт. Третьей особенностью следовало бы назвать критическую установку, которая возникает из-за того, что положение интеллектуала – это положение зрителя, а в большинстве случаев и постороннего; но столь же важно здесь и то, что наибольшие виды на успех он имеет в качестве помехообразующего фактора» [22, 237].

Впрочем, эта жесткая характеристика не помешала Шумпетеру утверждать, что он вовсе не считает интеллектуалов такими людьми, которые обо всем говорят, но ничего не понимают. Шумпетер рассматривал капитализм как то общество, которое не порождает интеллектуалов, но создает особо благоприятные условия для их существования. Он усматривает их предшественников не столько в софистах и риторах V —IV вв. до н. э. (эта параллель сыграла затем значительную роль у Гелена), сколько в средневековых монахах, к письменным трудам которых имела доступ лишь ничтожная часть тогдашнего населения. Если они и развивали тогда неортодоксальные взгляды, то с непременным риском быть обвиненными в еретичестве. «Но если монастырь породил интеллектуала средневекового мира, то именно капитализм освободил его и одарил печатным станком. Медленное развитие интеллектуалов-мирян было просто другим аспектом этого процесса; одновременность возникновения гуманизма и капитализма бросается в глаза» [22, 238—239]. Постепенно место индивидуального покровителя, феодального сеньора, покупавшего не только выступления, но и молчание интеллектуала, замещает «коллективный покровитель» — буржуазная публика. Здесь в особенности характерны типы Вольтера и Руссо. Применительно к концу XVIII в. можно уже уверенно говорить о власти интеллектуала-публициста, заключенной в использовании общественного мнения.

Характерно, что почти все европейские правительства предприняли в это время энергичные попытки обеспечить себе поддержку интеллектуалов. И все эти попытки провалились. Но равным образом их невозможно было и усмирить. «В капиталистическом обществе — или в обществе, в котором капиталистический элемент имеет решающее значение, — любое нападение на интеллектуалов должно тут же натолкнуться на частные крепости буржуазного хозяйства, из которых все или, по меньшей мере, часть даст защиту преследуемым. Кроме того, такое нападение должно происходить согласно буржуазным принципам законодательного и административного процесса, которые, конечно, можно искажать и извращать, но которые, далее определенного момента, препятствуют преследованию» [22, 242 — 243]. Важно правильно понять мысль Шумпетера. Он вовсе не идеализирует буржуазию в смысле ее приверженности к закону и правопорядку. Напротив, утверждает он, в некоторых случаях буржуазия может даже решительно одобрить применение беззаконного насилия, но «только на короткое время». Почему при чисто буржуазном режиме Луи Филиппа полиции можно стрелять в бастующих, но нельзя устраивать «охоту на интеллектуалов»? Потому что, какое бы недовольство ни вызывали действия кого-либо из них у буржуазии, свободы интеллектуалов суть буржуазные свободы. «Благодаря тому, что буржуазия защищает интеллектуалов как группу — конечно, не каждого индивида, — она защищает себя самое и свою форму жизни» [22, 243]. Правительство, достаточно сильное, чтобы держать в узде интеллектуалов, не остановится перед уничтожением основных буржуазных институтов, в том числе и частной собственности, частного предпринимательства. «Таким образом, свобода общественной дискуссии, которая включает в себя свободу критиканствовать по отношению к основам капиталистического общества, в длительной перспективе неизбежна» [22, 244]. Именно этой критикой живут интеллектуалы. Такова общая характеристика. Не менее важны в исследуемой нами связи и некоторые конкретные моменты. Например, возникновение и развитие крупных газетных концернов Шумпетер считал очень благоприятным обстоятельством для усиления влияния интеллектуалов (хотя газетный концерн тоже ведь капиталистическое предприятие). Отдельный журналист, конечно, может очень остро ощущать свою зависимость. Именно поэтому, описывая для публики свое положение, он нарисует картину «рабства и мученичества». «В действительности это должна была бы быть картина завоеваний. Завоевания и победа в этом, как и во многих других случаях, — мозаика, составленная из поражений» [22, 245, примеч.].

Другой важный момент — развитие системы образования и воспитания. Во-первых, образование — одна из важных причин частичной безработицы людей с высшим образованием. Во-вторых, вследствие или вместо этой частичной безработицы создаются неудовлетворительные условия труда для работников с высшим образованием: либо они трудятся на рабочих местах, не требующих столь высокой квалификации, либо (впрочем, здесь нет строгой дизъюнкции) их заработок ниже, чем у работников ручного труда. Наконец, в-третьих, человек, прошедший через систему высшего образования, часто становится непригоден (психологически) для ручного труда, хотя при этом он может не получить никаких навыков для профессиональной работы. Но этим трем причинам и происходит приток людей с высшим образованием в те сферы, где очень размыты стандарты и критерии профессиональной работы, т. е. они увеличивают собой число «недовольных интеллектуалов». Здесь уже можно, утверждает Шумпетер, говорить о четко очерченной группе, имеющей пролетарскую окраску и выраженный групповой интерес. Хотя истоки недовольства интеллектуалов не совпадают с общими причинами атмосферы враждебности к капитализму, именно интеллектуалы служат радикализации антикапиталистических настроений и антикапиталистической политики (в частности, за счет той роли, которую они играют в рабочем движении). Они редко становятся профессиональными политиками и получают ответственные посты1, но зато входят в состав «политических штабов», придавая всему, что происходит, оттенок своей особой «ментальности». В свою очередь, это занятие политикой порождает у них новые групповые интересы уже именно как у политической силы. Атмосфера враждебности к капитализму не оставляет незатронутым, согласно Шумпетеру, и управленческий аппарат. Дело в том, что европейская бюрократия имеет «до- или внекапиталистическое происхождение» [22, 250]. Она не полностью отождествляет себя с капитализмом. В то же время по своему воспитанию она очень близка к интеллектуалам, а потому — особенно теперь, когда ею уже утрачен налет «благородства», — их взгляды становятся для нее заразительными. Сюда добавляется, что при расширении управленческого персонала его начинают вербовать непосредственно из числа интеллектуалов.

II. Подход А. Гелена поначалу не очень сильно отличается от подхода Шумпетера. Если мы обратимся к подборке статей, получившей в 7-м томе собрания его сочинений [9] название «Критика интеллектуалов»2, то обнаружим, что ключевые положения первой статьи этого раздела — «Что получится из интеллектуалов?» (1958) — связаны с той же трудностью, что и затруднения Шумпетера. Определить понятие «интеллектуал», констатирует Гелен, очень сложно. Поэтому, не давая формального определения, он перечисляет различные группы интеллектуалов. В их число попадают обладатели дипломов о высшем образовании; учителя, врачи, чиновники, судьи, инженеры, техники, ученые, лица «свободных профессий» и (в значительной части) профессиональные политики. Их становится все больше: «богатому обществу» они нужны все сильнее. Можно было бы ожидать, что это позволяет всем им смотреть в будущее с оптимизмом, как то свойственно, например, инженерам, ученым-естественникам и т. п. На самом деле этого нет. У врачей долго длится и дорого стоит обучение, а заработок прямо не связан с качеством работы. Юристы учатся меньше, но их средний заработок ниже, чем у квалифицированного рабочего. Недовольство учителей вызвано их крайне низким социальным статусом. Заниматься «свободными профессиями» очень рискованно: слишком велика конкуренция и товарищей по ремеслу, и даже со стороны мертвых (чьи произведения охотнее раскупаются, чем произведения живых). Оригинальность художника становится помехой при получении заказа. Итак, в любом случае нет ни гарантированной оплаты по результату работы, ни обеспечения (гарантированного) прожиточного минимума, т. е. того, на что, говорит Гелен, всегда может претендовать квалифицированный рабочий.

А ведь нормативные представления об уровне жизни, для них недостижимом, интеллектуалы разделяют вместе со всем обществом. Они не могут сплотиться для групповой защиты своих интересов, ибо изолированы друг от друга жаждой достижения индивидуального успеха. При их внутренней гетерогенности у них нет четко обозначенного противника (каков предприниматель для профсоюза), поэтому им заказаны обычные формы общественного протеста. Поэтому же, продолжает Гелен, подавленное состояние характерно именно для молодых. Об этом знает каждый преподаватель высшей школы. Он слышит от студентов, что «нет никакой свободы», «сделать ничего нельзя» и т. п. Но этим он не ограничивается. Ведь интеллектуалы, говорит он, имеют дело с «духом», который отнюдь не исчерпывается профессиональными знаниями и информацией. «Ничего не помогает, это надо признать: он [дух – А. Ф.] хочет господствовать. Всякое рациональное мышление высвобождает импульсы действия, которые не поглощаются им, не говоря уже об иррациональном; нельзя отнять у духа компетенцию принимать решения о своей собственной компетенции» [9, 246]. Что значит «хочет господствовать»? Это значит, что, помимо самостоятельного определения границ своей компетенции, интеллигенция еще стремится обладать тем особым авторитетом, какой был у нее в добуржуазную эпоху. Служила ли она феодальным сеньорам или выступала против них (Вольтер), условием возможности такого авторитета была существовавшая в то время иерархическая структура. В современном обществе такой строгой иерархии нет, а потребность духа господствовать имманентна ему и не удовлетворяется. Конъюнктура может сложиться благоприятно для того, чтобы тот или иной интеллектуал получил значительное влияние. Но к его собственно интеллектуальным качествам это отношения не имеет. Гелен невысоко оценивает и влияние прессы: она может вести пропаганду лишь в пользу того, что уже предрешено.

Конечно, нельзя недооценивать и серьезную информационную работу. Однако именно тут журналистов подстерегают те же неустранимые трудности, что и всех нас, прежде всего политиков. Во всех важных случаях мы вынуждены ныне обращаться не к своему собственному опыту, а к опыту из вторых рук, потому что наш собственный опыт дает лишь частные сведения. Не говоря уже о необозримой сложности происходящего, оно еще к тому же (в случае по-настоящему масштабных событий) всегда уникально. И дело не в недостатке информированности: самые информированные газеты ФРГ расценили приход к власти де Голля как фашистский путч, что было совершенно неправильно. В прошлом газеты были ближе к источникам власти, имели опыт из первых рук. Ныне они находятся в таком же положении, что и остальные граждане. «Не только публицисты, но очень многие думающие люди, прежде всего молодежь, чувствуют, что неуловимо сгущающиеся события бросают им вызов, требуют от них реакции; им тогда грозит опасность слишком уж легко перейти к раздраженной критике происходящего, ибо дух как раз ориентирован на овладение и вмешательство» [9, 248]. Инкриминируя обществу причины своей досады, они как раз и борются за «несобственные» цели.

В статьях, написанных Геленом в 1964, 1970 и 1974 гг., акценты менялись не только сообразно внутренней логике развития его идей (остававшейся во многом неизменной с 30-х годов), но и в соответствии с социальной ситуацией в ФРГ. В статье 1964 г. «Ангажированность интеллектуалов по отношению к государству» Гелен дает совершенно шумпетеровское определение понятия интеллектуалов (через «власть сказанного и написанного слова»), подразумевая под ними «публицистов и ангажированных писателей», существующих необходимо и столь же необходимо разочарованных, готовых к ненависти [8, 11 —12]. Обращают на себя внимание уверенное использование в определении понятий «класс» и «власть» и не менее уверенное утверждение, что интеллектуалы не только необходимы, но и необходимо готовы к ненависти (не просто к критике!). По сравнению со статьей 1958 г. ново и утверждение о существовании специфического «этоса» интеллектуалов, а именно распространение и утверждение ими «прогрессивной филантропической этики» [8, 16]. Это – принципиально важный момент.

«Я держусь того мнения, — пишет Гелен, — что Бог в слишком уж многих сердцах стал человеком и что имеется нового рода обмирщение религии, которое на этот раз идет не только через отказ от посюстороннего, но и через мораль. Тогда человечество становится субъектом и объектом своего собственного прославления, однако выступает под именем христианской религии любви» [8, 16]. Мораль эту Гелен считает лживой, однако нападать на нее полагает донкихотством: слишком многое на эту мораль работает: и рационализм нашей эпохи, пришедший на смену просветительскому пафосу, и демократические установки, и широкое распространение в мире нищеты, и «безумная» уверенность, будто широта наших убеждений может соответствовать масштабам мирового общения. «Тем не менее против этой «этики убеждения», как и против всякой другой такого рода следует заметить, что она убеждает лишь наполовину. Фрагментарна каждая „этика", даже если она переполняет сердце, которая не контролируется этикой ответственности»3[8, 17].

с. 1 с. 2 ... с. 4 с. 5

www.prerek.ru

Список Куренного: шесть главных книг об интеллигенции и интеллектуалах

По просьбе ОУ Виталий Куренной составил список важнейших книг, посвященных интеллигенции и интеллектуалам.

Помимо всяческих «Вех», в истории русской мысли есть очень любопытный случай последовательного социального анализа интеллигенции как самостоятельного класса. Самое интересное, что Евгений Лозинский, будучи «левым» по убеждениям, обрушился с критикой на всех, включая единомышленников, которые, по его выражению, представляют собой ровно такое же «новое, расставляющее свои сети паучье отродье», что и оппоненты из «правого» лагеря.

2. Otto W. Müller. Intelligencija: Untersuchungen zur Geschichte eines politischen Schlagwortes. Frankfurt, Athenäum, 1971.

Самая подробная среди аналогичных образцов история понятия «интеллигенция» в России, прежде всего в конце XIX — начале XX вв. У работы, пожалуй, есть лишь один недостаток — чрезмерная детальность анализа, избыточный педантизм в стремлении выявить и максимально полно описать случаи употребления этого понятия. Тем не менее работа остается лучшим историко-сематическим исследованием проблемы.

3. Helmut Schelsky. Die Arbeit tun die Anderen. Klassenkampf und Priesterherrschaft der Intellektuellen. 2., erweiterte Auflage. Opladen: Westdeutscher Verlag, 1975.

Работа Гельмута Шельски — своеобразный апофеоз немецкой традиции критики интеллектуалов, к которой принадлежат Арнольд Гелен, Герман Люббе и др. Она вызвала бурную полемику, в год выхода ее называли самой агрессивной книгой интеллектуального сезона. И было за что. Шельски полагает, что в современном обществе новая классовая борьба разворачивается между теми, кто трудится, и теми, кто претендует на господство над «тружениками» и узурпирует сферу смыслов. При этом, ни больше ни меньше, «формы действия и мышления этих новых претендентов на господство вплоть до частностей соответствуют формам господства, принятым среди клира прошлых эпох».

4. Dietz Bering. Die Intellektuellen: Geschichte eines Schimpfwortes. Stuttgart: Klett-Cotta, 1978.

Отлично документированное исследование употребления слова «интеллектуал» в качестве ругательства. К написанию этого труда автора побудила, кстати, вышеуказанная книга Шельски. Здесь представлена масса интересных случаев склонения «интеллектуала» на разные полемические лады. Например, Клара Цеткин утверждала, что интеллектуалы не только являются основными носителями фашизма, но они же по большей части и создали эту идеологию. Разумеется, обнаруживаются и случаи, когда «интеллектуалами» честили, например, большевистских лидеров. Жаль, правда, что материал почти исключительно немецкий.

5. Public Intellectuals: An Endangered Species? Eds. Amitai Etzioni and Alyssa Bowditch. Lanham (Maryland): Rowman & Littlefield Publishers, 2006.

Анализ понятия и роли интеллектуалов в общественной жизни США с прозрачным введением в тему от Амитая Этциони. Работы о «закате интеллектуалов», равно как и об антиинтеллектуализме американской культуры, составляют в США целый жанр своеобразного публицистического мазохизма. Одной из причин заката интеллектуалов считается резкий рост университетов: академический мир склонен вытеснять или, точнее, поглощать некогда публичных интеллектуалов и якобы бунтарскую богему. Современные медиа также не благоприятствуют бытованию интеллектуалов в нише журналистской профессии.

6. История и теория интеллигенции и интеллектуалов / под общ. ред. В. А. Куренного. М. : Фонд «Наследие Евразии», 2009.

Рискну назвать эту работу одним из наиболее полных и всесторонних изданий об интеллектуалах, хотя налицо необходимость в его дополнении и переработке. Тут и очерки истории национальной интеллигенции (Россия, Германия, Франция), и анализ отдельных теорий (Маркс, Вебер, Манхейм, Грамши, Бурдье), и обновленные нападки Кустарева на постсоветскую интеллигенцию, и заинтересованный взгляд на жизнь провинциальной интеллигенции. Книга выпущена в рамках мегапроекта по картографированию публичного пространства России середины 2000-х (см. сборники «Мыслящая Россия» 2006 и 2009 годов).

www.openuni.today