Книга Королевы-соперницы читать онлайн. Соперницы книга


Читать онлайн книгу «Соперницы» бесплатно — Страница 1

Андреа Йорк

Соперницы

1

Этот день должен был стать самым счастливым в ее жизни. Самым счастливым, а не самым несчастным. Она ждала, что он будет наполнен восторгом, умилением и слезами радости на глазах. Так ведь, кажется, полагается чувствовать себя невесте на свадьбе, не правда ли? Однако переживания Дженни не имели с этим ничего общего. Она готова была застонать от отчаяния. Потеря иллюзий, растерянность, невыносимая жалость к себе — вот, что она испытывала. Какой уж тут праздник!

Дженни забилась в глубину кожаного сиденья лимузина. Отрешенным взглядом смотрела она на пышные складки подвенечного платья из белоснежной шелковой тафты. Она не представляла, каким образом сможет заставить себя заговорить. А сказать нужно было всего лишь: «Я не могу выйти за него замуж». Дженни понимала, что рано или поздно эти слова все равно придется произнести, а пока они тяжелым молотом немилосердно стучали в голове.

Она почувствовала, как в груди возникает щемящий холодок, какой бывает, когда летишь вниз на качелях. Чтобы избавиться от него, Дженни закрыла глаза и стала медленно считать в уме до десяти. Ей следовало уехать домой сразу, как только закончился девичник. Зачем она поддалась на уговоры Арабеллы? «Ну еще пара коктейлей… Ну, пожалуйста…»

Непоправимая ошибка. Лучше бы ничего не знать. Дженни нервно провела языком по сухим губам. То, что рассказала Арабелла, лишило ее покоя на всю ночь. Чтобы заглушить душевные муки, она готова была рвать на себе волосы.

Дженни бросила взгляд на отца. Видный мужчина. Респектабельный, немного высокомерный. Он весь прямо-таки сиял от самодовольства. Удрученная его счастливым видом, Дженни не нашла в себе силы сообщить ему о своем решении.

Ее сердце замирало и летело в бездну. А роскошный лимузин продолжал между тем упорно нестись вперед, и на его длинном и широком капоте встречный воздушный поток яростно трепал такие неуместные теперь издевательски-яркие ленты. И уже неотвратимо надвигалось на нее каменное здание церкви. И Норман. И сотни гостей. Ее обдало жаром.

— Опаздываем, Дженнифер, — сердито пробурчал отец. — Это ты виновата. А народу-то сколько! Смотри, какая толпа.

Он махнул рукой, унизанной кольцами, и сверкание драгоценных камней на секунду ослепило ее.

— Не упускают повода развлечься, — заметил отец с презрительной снисходительностью к обитателям заштатного Уиклоу. — Свадьба и похороны, вероятно, дают им возможность встряхнуться, пережить острые ощущения, которых так недостает в их пресной жизни.

Они получат острые ощущения, подумала Дженни. Будут им сразу и свадьба и похороны. И грандиозный скандал в придачу. Мысль об этом заставила ее содрогнуться. Страшась произнести роковые слова, она медленно подняла руку и положила ее на запястье отца. Как сквозь сон, доносились до нее ликующие крики гостей, встречавших автомобиль.

Глубоко вздохнув, она прошептала:

— Не выходи. Свадьба отменяется. — Ей пришлось с силой проталкивать каждое слово сквозь бледные занемевшие губы.

— Что-о-о? Дорогая!.. — Отец хотел удержать ее дрожащую руку, но Дженнифер быстро убрала ее и осторожно отодвинулась на противоположный край сиденья.

— Нет, — упрямо выдавила она. — Я не тронусь с места. Смирись с этим. Уговаривать меня бесполезно.

— Ты сошла с ума! — Отец криво усмехнулся. Водитель! Сделайте, пожалуйста, круг по площади. Дженнифер, что ты такое выдумала? Я заставлю тебя выйти из машины, даже если мне придется применить силу…

— Думаю, гости будут удивлены, когда невеста прибудет на бракосочетание, вопя и извиваясь в руках отца. — Его дикое намерение заставило Дженни нервно рассмеяться. В тот же момент она поняла, что сейчас разрыдается. Напряжение последних часов было слишком велико. — Мне жаль, — сочувственно проговорила она. — Действительно жаль, но ничего уже нельзя поделать. Я не сейчас это придумала. Я долго мучилась, прежде чем принять такое решение.

— Ну так перемени его побыстрей. Если ты не сошла с ума, — брезгливо оттопырив нижнюю губу, потребовал отец.

— Скорее наоборот, — обреченно проговорила Дженни. — Как раз сейчас я в здравом уме. В том-то все и дело.

— Подожди, но с тех пор, как я приехал сюда пять дней назад, я только и слышу все время: «Норман, Норман, Норман». Ты просто переволновалась. Выбрось из головы всю эту ерунду. — Заметив, как плотно сжались ее губы, он изменил тактику. Место упрямого грубоватого ворчуна занял тонкий дипломат, тактичный, сочувствующий, вкрадчиво обаятельный. Этот прием беспроигрышно срабатывал у него в общении с женщинами. — Постарайся справиться с собой, дорогая. Отказаться сейчас от свадьбы было бы безумием. Медовый месяц на Канарах — пальмы, синее небо, яркое солнце… Дорогое удовольствие! Один только номер в коттедже стоит…

— Я знаю. Мне повезло. Ты уже говорил это. — Дженни печально улыбнулась. Практический взгляд на вещи всегда одерживал в нем верх. — Я ведь понимаю, как ужасно обошлась с тобой. — Ее огромные зеленые глаза смотрели на него виновато и умоляюще. — Пап…

Тот нахмурился.

— Называй меня Фрэнк. Я ведь просил! Не надо напоминать мне, насколько я стар, если имею двадцатичетырехлетнюю дочь. Ну все, Дженни, пора очнуться. Ну же!

— Именно это со мной и произошло. Я очнулась, — сказала она еле слышно.

И почувствовала себя страшно одинокой. Она так нуждалась сейчас в дружеской поддержке. Но трудно было ждать этого от отца. Ему хорошо удавалась только одна роль — роль умелого обольстителя. Дженнифер грустно смотрела на его крашеные черные волосы и странно негармоничный профиль. Пластическая операция привела к тому, что он очень мало напоминал теперь того человека, который на фотографии из домашнего альбома стоял рядом с ее матерью. Чужой. Она совсем не знала его.

И Нормана она тоже не знала. Это горькое открытие пронизывало сердце Дженни острой болью. Солнечный свет, проникая в окно, осветил ее судорожно сплетенные пальцы и ослепительно блестевшее на них золотое с бриллиантами обручальное кольцо. Она надела его всего неделю назад. Вот так бывает. Мечты рождаются, мечты сбываются… мечты умирают.

— Фрэнк, пожалуйста, смирись с этим ради меня, — попыталась сказать она спокойно. — Я не могу выйти замуж за Нормана. Я все понимаю: если отменить свадьбу, будет ужасно неловко и возникнет масса проблем. Но лучше спохватиться сейчас, чем выйти замуж, а потом всю жизнь проклинать себя за поспешность или даже помышлять о самоубийстве. До сих пор я не имела возможности остановиться и как следует подумать. Меня будто закружило вихрем. Он не давал мне опомниться, не оставлял одну, он просто вынудил меня дать согласие.

— Да, это похоже на Нормана. Он настырный. Бьет в одну точку, пока не достигнет своего, — процедил Фрэнсис.

— Откуда ты знаешь, какой он? — Дженни нахмурилась. — Вы же познакомились совсем недавно.

— Мы беседовали несколько раз, — угрюмо объяснил отец, не вдаваясь в подробности.

— Беседовали? — удивилась Дженни. — Мне казалось, вы недолюбливаете друг друга. Неужели, пока я была занята в отеле, вы коротали время за болтовней?

— Да, мы не очень-то нравимся друг другу. — Фрэнк повысил голос. — Но это ничего не меняет в вопросе о свадьбе. Обратного пути нет. Слишком поздно. Тебе придется подчиниться его желанию.

— Придется — что? — Ей показалось, что она ослышалась.

Лицо отца стало жестким, сквозь его неестественную моложавость внезапно проступили старческие черты. Он проговорил раздраженно:

— Будь умницей и постарайся не выводить его из себя своими выходками. Ты должна сделать то, что он хочет. Иначе все может очень плохо кончиться.

— Звучит весьма мелодраматично. — Дженни не знала, что может скрываться за этой угрозой, но почувствовала безотчетную тревогу.

— Это не шутки, — продолжил отец, насупившись. — Спроси у тех, кто его знает. Опасный человек. И вспыльчив, как порох. С досады может многое натворить. Не перечь ему хотя бы ради меня. И ради себя тоже.

Дженни стало страшно. С лица мгновенно исчез румянец. Когда она взглянула на отца, ее глаза, обрамленные густыми ресницами, напоминали два тлеющих угля.

— Я знала, что Норман что-то скрывает. Расскажи мне, в чем дело. Я буду сидеть в машине до тех пор, пока не выясню все.

— О боже! — прорычал Фрэнсис. Несколько секунд он колебался. Промедли отец еще немного, и Дженни бы не выдержала. — Хорошо, — тяжело согласился он наконец. — Я попал в трудное положение. Теперь я в его руках. Он может заказывать музыку, а я буду плясать. Собственно говоря, мы оба будем плясать под его дудку. Ты — часть выкупа, который я был вынужден ему обещать. Он должен тебя получить.

— Выкупа? — пронзенная этим словом, Дженнифер застыла. Пересохшие губы сжались в тонкую ниточку.

— М-да. Этот дьявол крепко взял меня за горло.

— Ты имеешь в виду Нормана? — спросила Дженни, с трудом разлепив губы. В ее груди начало возникать сосущее холодное ощущение пустоты. Она с силой прижала руку к лифу платья.

— Нормана, — жестко подтвердил отец. — Нормана, черт бы его побрал, Реджинальда. Безжалостного инквизитора.

— Опаздывает.

Замечание старого друга заставило Нормана нахмуриться.

— Привилегия невесты, — отрывисто бросил он.

— Да-а… Ты уверен, что делаешь именно то, что нужно? — спросил Эдгар с мудрой проницательностью. Он видел, что жених взвинчен с самого утра. — Сейчас еще не поздно уйти.

— И упустить единственный в жизни шанс? — с жаром возразил Норман. Он сердито дернул плечом и стал напряженно наблюдать за входом в церковь. Если невеста не появится, он испепелит ее отца, а его прах развеет над их договором.

Элегантная. Грациозная. Неподражаемая Арабелла. Она помахала ему рукой, затянутой в перчатку Норман улыбнулся, удивляясь в очередной раз ее совершенной красоте, идеальному макияжу, безупречному платью. Она послала ему воздушный поцелуй. Ее лицо, как обычно, смягчилось под его взглядом и стало томно-нежным.

Норман саркастически поднял бровь и театрально пожал плечами, как бы говоря: «Уж и не знаю, приедет ли Джейн вообще?» В ответ Арабелла понимающе покивала головой.

Нетерпение, охватившее Нормана, перерастало в раздражение. Злая улыбка застыла на его губах, и старый друг Эдгар, случайно заметив ее, почувствовал себя неуютно. Норман был сложным человеком, и в глубины его души Эдгар Боулинз даже не решался заглянуть.

— Потерпи еще немного, — сочувственно сказал он. — Она стоит того.

Норман бросил взгляд на церковный вход и снова встретился глазами с Арабеллой. Несколько секунд они не отрываясь смотрели друг на друга, потом Норман отвернулся.

— Да, — подтвердил он, — она того стоит.

— Водитель! Сделайте еще один круг, — недовольно потребовал Фрэнк.

Дженни резко опустилась на сиденье, вызвав недовольный шелест пышного подвенечного платья.

— Дженнифер! Ты должна мне помочь, — взмолился отец. — Все мое дело под угрозой. Сотни людей в разных частях света могут потерять работу, и виновата будешь ты! Я на грани краха.

— Из-за Нормана? Каким образом? — не поняла Дженни. — Вы знакомы всего несколько дней!

— Да, мы встретились недавно. Но он годами следил за мной. За мной и моей деятельностью. Только и ждал, когда я совершу оплошность, чтобы наложить лапу на мою собственность.

— Но что даст ему женитьба на мне? — Дженни не могла разобраться в массе неожиданных сведений.

— Половину всего, что мне принадлежит, — глухо ответил отец.

— Значит, я должна пойти на это, чтобы в результате он получил… Что? Деньги? — еле слышно спросила Дженнифер.

— Деньги, собственность, контроль. Половина капитала и недвижимости, которой я владею, переходит к нему в качестве твоего приданого. Другая половина остается за мной. — Его рот жалко скривился. — Взамен он обещает хранить молчание о кое-каких налоговых махинациях и сомнительных сделках. У меня семь миллионов долга. По американским законам меня могут приговорить к тремстам годам тюремного заключения.

— К тремстам годам!.. О, папа! — подавленно прошептала Дженнифер.

Наконец-то все стало ясно. Арабелла тоже предостерегала ее. Потрясенная, подавленная, Дженни чувствовала, что теряет силы. Неужели Норман предал ее? Как мог он так откровенно лгать? Выкуп! Она закрыла глаза и, отказываясь верить безжалостным фактам, в отчаянии покачала головой.

Мучившие ее неясные сомнения по поводу их поспешной свадьбы оборачивались чем-то действительно серьезным. Уже дав согласие, Дженни пыталась отсрочить бракосочетание, чтобы еще раз все обдумать. И вот оказалась обрученной с человеком, которого даже не сможет уважать. Который, вероятно, ничего к ней и не испытывает.

— Но он… говорит, что любит меня! — воскликнула она со слабой надеждой.

— Ну, конечно, любит! — горячо уверил ее отец, стараясь избавить от сомнений.

— Я думаю, не так уж трудно полюбить женщину, — с несвойственным ей цинизмом ехидно сказала Дженни, — которая сходит по тебе с ума и к тому же обладает солидным приданым.

Отец пожал плечами.

— Ты тоже получишь немало. Во-первых, половину его так называемого приданого. А после моей смерти и мою половину собственности. Ты же знаешь, ты — единственная наследница.

Дженни с грустью отметила, что в планы отца не входит оставить хоть что-нибудь ее матери.

— Надеюсь, ты не рассчитываешь купить этим мое согласие? — невесело спросила она.

— Тебе самой понравится быть богатой, — сердито заметил отец. — Это всем нравится.

— А Норман знает, что потом я унаследую твою долю? — задумчиво спросила она.

Отец кивнул.

— Так или иначе, он в конце концов получит в свои загребущие руки все состояние Хоксфилдов. Полностью. Ну, так что с того? Он любит тебя. Ты любишь его. Это не так уж плохо.

— Просто замечательно! — возмутилась Дженнифер. — Ты думаешь, я могу выйти замуж за расчетливую крысу?

— Множество женщин поступает именно так, — благодушно заметил отец. — Почему ты должна быть исключением?

Потому что ей хотелось любить, выйти замуж за любимого и быть счастливой всю жизнь. Потому что ей хотелось, чтобы ради нее он мог пройти босиком по горячим углям, чтобы был ей поддержкой в несчастье и ни на кого другого не взглянул бы до тех пор, пока их не разлучит смерть. И еще она не понимала, как можно соединить свою жизнь с человеком, который преследовал и шантажировал ее отца.

А ведь тому, наверное, очень нелегко будет расстаться с половиной своего богатства. Его роскошная жизнь во Флориде обходится недешево. Да и операции по омоложению наверняка требуют огромных средств.

— Норман приехал в Уиклоу не случайно? — внезапно догадалась Дженни. — Это не было совпадением?

— Совпадением? Ты что, шутишь? — усмехнулся Фрэнк.

Она застонала. Ей было невыносимо чувствовать себя обманутой. Значит, та встреча на морском берегу была тщательно подготовлена? Норман давно мечтал завладеть деньгами отца. В конце концов, он вынужден был прибегнуть к уловкам и жениться на… на них, на деньгах!

Ей говорили, что он весьма ограничен в средствах. Судя по тому, как просто он одевался, это было похоже на правду. Дженни вспомнила, что во время продолжительных прогулок они, если хотели есть, утоляли голод захваченными из дому сандвичами, а рестораны обходили стороной.

Она горько улыбнулась. Забавно: по словам ее тети, отец стал владельцем компании Хоксфилдов в результате расчетливого брака. Ради наследства вдовы Мориса Хоксфилда он бросил первую жену, мать Дженни. А теперь этот лакомый кусочек уплывал от него к такому же, как он, ловкачу. И, что интересно, тот использовал аналогичный прием. Ей пришло в голову, что Норман и отец очень похожи. Оба — умелые обольстители. И оба — лгуны. Дженнифер зябко поежилась.

— Ты обязана выйти за него, — продолжал настаивать отец.

Дженни не смогла сдержать возмущения.

— Ты просишь, чтобы я пожертвовала ради тебя своим будущим?! — с негодованием воскликнула она. — Если не считать прошедшей недели, ты видел меня до этого всего несколько раз. С твоего последнего посещения Уиклоу прошло уже немало лет. И ты рассчитываешь на мою безоговорочную поддержку?

Рука отца, как тиски, сжала ее плечо.

— Если ты откажешься, Норман натравит на меня таможенников и полицию, и я потеряю все. Я хотел бы вернуться к твоей матери. Она любит меня…

— Да, — с тяжелым вздохом подтвердила Дженни. — Даже несмотря на то, что ты ушел, когда мама была беременна мной.

Мать и сейчас продолжала любить отца, прощая ему все — неверность, обман, равнодушие. Дженни понимала, что примирение сможет воскресить ее. Приходилось, к сожалению, признать, что ключи от ее счастья находились в руках отца.

— Ну вот. Приехали наконец, — ворчливо объявил Фрэнк. — Приготовься. И не забывай, что у твоей матери неважное здоровье.

Боль пронзила все ее существо. Дверца открылась, и к ней протянулась затянутая в перчатку рука шофера. Дженни смотрела на нее невидящими глазами. Отец, уже обогнувший машину с другой стороны, оттолкнул водителя и схватил дочь за запястье, сильно сдавив его унизанной кольцами рукой.

— Слишком многие заинтересованы в этом браке, — прошипел он. — Возьми себя в руки и выполни свой долг.

Ошеломленная его грубым натиском, Дженни растерянно вышла из машины. Гости и друзья с радостными возгласами обступили ее, и она неуверенно прошла несколько метров по направлению к церкви. Ее слух невольно ловил доносившиеся из толпы обрывки фраз, и слова «прелестная», «бесподобная», «очаровательная» при других обстоятельствах не оставили бы Дженни равнодушной.

Короткая остановка, чтобы сделать фото. Не желая обнаруживать на людях своего смятения, Дженни терпеливо выдержала все манипуляции фотографа, смущенно выслушивая бесчисленные восторженные комплименты окружающих. Она видела, что все искренне восхищаются ею. А будущий муж? Какие чувства к ней испытывает он?

Раз выяснилось, что Норман — просто лживый и беспринципный охотник за богатством, значит, в тот момент, когда она станет его женой, он превратится для нее в отвратительное чудовище. Точно так же и мать была обманута обаянием отца. Неужели дочь унаследовала ее слепоту?

— Улыбайтесь! Улыбайтесь! — суетился фотограф.

Дженни старалась изо всех сил, однако губы ее дрожали. Изображать из себя счастливую невесту было мучением, но она продолжала позировать, чтобы как-то потянуть время.

— Может быть, еще? — несмело предложила она.

Дженни поправила шпильку, поддерживавшую ее светло-каштановые с рыжеватым отливом волосы. Норман говорил, что их цвет напоминает ему отблески заката на морской глади. Ему нравилось, когда они вольно спадали ей на плечи. Но сегодня утром Арабелла соорудила из них затейливые локоны и короной собрала вокруг головы. Украшают, как жертву на заклание, подумала тогда Дженнифер.

Если бы только она подождала немного, чтобы узнать Нормана получше! Но он с его упорством смог бы и белого медведя уговорить расстаться со своей шкурой.

— Ну все, достаточно. — Отец крепко взял Дженни за руку. — Поторопись, дорогая! И помни, мать будет очень переживать, если я окажусь в тюрьме.

Она побледнела. Да, Фрэнк знал, на каких струнах играть, чтобы сделать ее покорной. И, в конце концов, при всех его недостатках и пороках он оставался ее отцом. Всю жизнь она мечтала завоевать его любовь. Она страстно к этому стремилась, но каждый раз во время его редких визитов, когда она пыталась подластиться к нему, это вызывало у него только раздражение, и он еще более увеличивал дистанцию между ними.

Теперь отец нуждался в ней и нельзя было подвести его. И потом, Дженни действительно любила Нормана.

Так ничего и не решив, Дженни вступила в прохладную тень, отбрасываемую портиком церкви. И венчание, и отказ от него одинаково вселяли в нее ужас.

Напряженная и молчаливая, она ждала, пока Крис, ее подруга, поправит корсаж подвенечного платья и закончит возиться с длинными шелковыми перчатками. Та укладывала их красивыми мелкими складками у локтя. Дженни вдруг стало неловко за свое слишком, как ей казалось, обнаженное тело. Она начала торопливо натягивать перчатки до самого плеча, но те упорно соскальзывали вниз.

— Оставь их в покое, дурочка. Ты выходишь замуж не за монаха, а за безумно влюбленного в тебя мужчину, — ласково поддразнила ее Крис.

— Влюбленного… — рассеянно повторила Дженни.

Но ведь так оно и было! Его глаза, нежные опьяняющие слова, требовательные губы подтверждали это. Неукротимая сила жила в нем под маской вежливой обходительности. «Ты получишь потрясающий секс, дорогая», — нашептывала ей утром Арабелла, заставляя заливаться краской до корней волос.

Но сейчас мысли Дженни текли совсем в ином направлении. Горячий темперамент зачастую означает неуемное мужское желание, стремление к новым чувственным впечатлениям. Бывает, что он проявляется в безрассудной неистовой ярости.

При мысли о том, что и то и другое может войти теперь в ее жизнь, Джейн почувствовала глухую тоску. Она панически боялась людей, обладающих таким характером. Перед глазами стоял пример, как похожий человек разрушил жизнь ее матери.

Однако до сих пор Норман был исключительно тактичен и внимателен. В этот момент Дженни вдруг отчетливо поняла, что выйдет за него замуж. Она сама удивилась своей непоследовательности, однако, приняв решение, смогла впервые со вчерашнего вечера свободно вздохнуть.

Она любит его и сумеет доказать, на что способна всепобеждающая сила любви. Да, она верит, что любовь смягчает и облагораживает самые жестокие характеры. Что она перерождает человека. М-да… красивая сказка. Ее мать, со всей своей безграничной любовью, не очень-то в этом преуспела.

Но вдруг у Дженни все будет по-другому?

Выйдя замуж за Нормана, она сможет помогать матери, сделать ее жизнь более спокойной и устроенной. Дженни вспомнила, как тяжело перенесла мать последнюю ангину. Болезнь была продолжительной и очень ослабила ее. Если что-нибудь случится с той, которая посвятила ей всю свою жизнь…

— Я готова, Фрэнсис, — сказала она твердо.

— Наконец-то, — обрадовался отец и легонько подтолкнул ее в спину.

Зазвучал свадебный марш. Шурша роскошными юбками, Дженни вошла в церковь. Пройдя пару шагов, она остановилась, судорожно вцепившись в рукав отцовского смокинга.

Глаза всех присутствовавших обратились к ней. Слева, возбужденно переговариваясь, толпились друзья и знакомые Дженнифер по Уиклоу. Их милые приветливые лица излучали доброжелательность. Многие из них были служащими отеля, где работали они с матерью, и где она встретила Нормана.

Небольшая группа гостей Нормана заняла позицию справа от входа. Не ожидавшая, что знакомые будущего супруга принадлежат к такому блестящему обществу, Дженни испуганно озирала этот источавший благополучие и достаток роскошный салонный кружок. Она была потрясена великолепными нарядами, экстравагантными шляпками, изысканным ароматом дорогой парфюмерии. Арабелла говорила ей, что Норман обожает вращаться в компании состоятельных людей. Неужели он из тех, кто, как и отец, любит пускать пыль в глаза? Кто тратит последние деньги, чтобы вести образ жизни, доступный только богачам. Она не знала этого. Боже мой, она же ровным счетом ничего не знает о нем!

— Смотри, эта компания потянет на несколько миллионов фунтов, — проворковал отец ей на ухо. — Ты умная девочка.

— Фрэнк! — Дженни вспыхнула от стыда и гнева: один из гостей Нормана услышал его замечание и смерил их ледяным взглядом.

Опустив голову, она пошла, медленно и неуверенно, по длинному проходу между рядами скамей, украшенных белыми и алыми розами. Цветы пьянили ее сладким дурманящим запахом.

Наконец она отважилась поднять глаза на Нормана. Он стоял к ней спиной. Его широкие плечи в прекрасно сидевшей визитке, темная волна волос и под ней — узенькая полоска покрытой загаром шеи вызвали у нее прилив нежности. Все ее существо заныло от желания прикоснуться к нему, прижаться к груди, погладить загорелую кожу.

О боже! Как она любила его! Дженни прожигала взглядом его спину. Если он сейчас обернется, загадала она, все будет хорошо. А тревоги и опасения развеются как дым. Ей так хотелось, чтобы в этот день все были счастливы: и мать, и отец, и друзья, и Норман… И она сама.

— О, Норман! — бессильно выдохнула она.

— Дженни, дорогая! — прошептал кто-то так близко от нее, что она вздрогнула. Она узнала глубокий, мягкий голос той, которая многие годы была Норману самым близким другом. Перед ней появилось прекрасное точеное лицо Арабеллы.

— Что с тобой? Ты выглядишь нездоровой. Может быть, увести тебя?

На душе у Дженни потеплело: кто-то волновался за нее.

— Нет, спасибо, — негромко откликнулась она, благодарно глядя на Беллу.

В этот момент отец коснулся ее руки, и даже он, всегда занятый только собственной персоной, почувствовал, как холодна она и как вся дрожит.

— Успокойся, дорогая, — сказал отец неожиданно дрогнувшим голосом.

А вот это ей никак не удавалось. Не получалось обманывать себя. Она слишком доверилась своей любви и стала принимать желаемое за действительное. Теперь с присущей ей рассудительностью Дженни снова оценила и себя, и Нормана. Все было не так, как она себе нафантазировала. В возведенном ею воздушном замке явно зияли бреши.

Норман вдруг резко обернулся. Сейчас он увидит ее. Слабая искра надежды заставила сердце Дженнифер забиться чаще. И тут же погасла. Вместо обожания и восхищения в его взгляде читалось недовольство. И чуть ли не ненависть вспыхнула в его глазах, когда он посмотрел на отца.

— О нет, — в отчаянии простонала Дженни. Ее охватила паника. Бежать, немедленно бежать из Уиклоу и никогда больше здесь не появляться. Она выдернула пальцы из отцовской ладони. Если бы не пышные юбки и шлейф платья, мешавшие ей свободно двигаться в узком проходе, она в ту же секунду оказалась бы у дверей.

2

Недоуменный ропот пронесся по церкви, когда Дженни, рывком подобрав юбки, отпрянула от жениха. Но тут же была схвачена за руку отцом. Он с силой притянул ее к себе и яростно прохрипел на ухо:

— Ты что, хочешь опозорить и меня и мать?

— Я хочу быть счастливой, — истерически прошептала Дженни в ответ. Ноги у нее подкашивались. Кровь гулко стучала в висках. Осуждающие возгласы становились все громче. Она в смятении обернулась к Норману. На того жалко было смотреть. Растерянность сменилась на его лице выражением безнадежного отчаяния, лоб покрылся капельками пота.

Дженни смешалась, мысли ее спутались. Задыхаясь, она прижала руку к груди и судорожно вцепилась в корсаж платья. Украшавшая корсаж целомудренно белая роза, безжалостно смятая, стала ронять на пол нежные лепестки.

— Любит, не любит… — завороженно провожала она глазами каждый отпавший лепесток. — Любит, не любит… — Дженни затаила дыхание. — Любит!

Смешно было доверять этому наивному гаданию, но Дженни с суеверной надеждой взглянула на Нормана. Невероятно! Норман смотрел на нее с мольбой и любовью. И она вздохнула облегченно. Будто его взгляд ослабил давившие грудь тяжелые оковы. Она не слышала сентиментальных вздохов слева от себя и не видела понимающих улыбок справа. Она ничего не видела и не слышала. Напрасно отец тянул ее за руку. Дженни замерла на месте, не отрывая от Нормана глаз.

— Я люблю тебя, — произнес он одними губами. И она сразу оттаяла, встрепенулась и ожила. Присущий ей рационализм восставал против такой доверчивости, но Дженни заставила его замолчать, отбросив прочь мучительные сомнения.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

www.litlib.net

Читать онлайн "Соперницы" автора Йорк Андреа - RuLit

Андреа Йорк

Соперницы

Этот день должен был стать самым счастливым в ее жизни. Самым счастливым, а не самым несчастным. Она ждала, что он будет наполнен восторгом, умилением и слезами радости на глазах. Так ведь, кажется, полагается чувствовать себя невесте на свадьбе, не правда ли? Однако переживания Дженни не имели с этим ничего общего. Она готова была застонать от отчаяния. Потеря иллюзий, растерянность, невыносимая жалость к себе — вот, что она испытывала. Какой уж тут праздник!

Дженни забилась в глубину кожаного сиденья лимузина. Отрешенным взглядом смотрела она на пышные складки подвенечного платья из белоснежной шелковой тафты. Она не представляла, каким образом сможет заставить себя заговорить. А сказать нужно было всего лишь: «Я не могу выйти за него замуж». Дженни понимала, что рано или поздно эти слова все равно придется произнести, а пока они тяжелым молотом немилосердно стучали в голове.

Она почувствовала, как в груди возникает щемящий холодок, какой бывает, когда летишь вниз на качелях. Чтобы избавиться от него, Дженни закрыла глаза и стала медленно считать в уме до десяти. Ей следовало уехать домой сразу, как только закончился девичник. Зачем она поддалась на уговоры Арабеллы? «Ну еще пара коктейлей… Ну, пожалуйста…»

Непоправимая ошибка. Лучше бы ничего не знать. Дженни нервно провела языком по сухим губам. То, что рассказала Арабелла, лишило ее покоя на всю ночь. Чтобы заглушить душевные муки, она готова была рвать на себе волосы.

Дженни бросила взгляд на отца. Видный мужчина. Респектабельный, немного высокомерный. Он весь прямо-таки сиял от самодовольства. Удрученная его счастливым видом, Дженни не нашла в себе силы сообщить ему о своем решении.

Ее сердце замирало и летело в бездну. А роскошный лимузин продолжал между тем упорно нестись вперед, и на его длинном и широком капоте встречный воздушный поток яростно трепал такие неуместные теперь издевательски-яркие ленты. И уже неотвратимо надвигалось на нее каменное здание церкви. И Норман. И сотни гостей. Ее обдало жаром.

— Опаздываем, Дженнифер, — сердито пробурчал отец. — Это ты виновата. А народу-то сколько! Смотри, какая толпа.

Он махнул рукой, унизанной кольцами, и сверкание драгоценных камней на секунду ослепило ее.

— Не упускают повода развлечься, — заметил отец с презрительной снисходительностью к обитателям заштатного Уиклоу. — Свадьба и похороны, вероятно, дают им возможность встряхнуться, пережить острые ощущения, которых так недостает в их пресной жизни.

Они получат острые ощущения, подумала Дженни. Будут им сразу и свадьба и похороны. И грандиозный скандал в придачу. Мысль об этом заставила ее содрогнуться. Страшась произнести роковые слова, она медленно подняла руку и положила ее на запястье отца. Как сквозь сон, доносились до нее ликующие крики гостей, встречавших автомобиль.

Глубоко вздохнув, она прошептала:

— Не выходи. Свадьба отменяется. — Ей пришлось с силой проталкивать каждое слово сквозь бледные занемевшие губы.

— Что-о-о? Дорогая!.. — Отец хотел удержать ее дрожащую руку, но Дженнифер быстро убрала ее и осторожно отодвинулась на противоположный край сиденья.

— Нет, — упрямо выдавила она. — Я не тронусь с места. Смирись с этим. Уговаривать меня бесполезно.

— Ты сошла с ума! — Отец криво усмехнулся. Водитель! Сделайте, пожалуйста, круг по площади. Дженнифер, что ты такое выдумала? Я заставлю тебя выйти из машины, даже если мне придется применить силу…

— Думаю, гости будут удивлены, когда невеста прибудет на бракосочетание, вопя и извиваясь в руках отца. — Его дикое намерение заставило Дженни нервно рассмеяться. В тот же момент она поняла, что сейчас разрыдается. Напряжение последних часов было слишком велико. — Мне жаль, — сочувственно проговорила она. — Действительно жаль, но ничего уже нельзя поделать. Я не сейчас это придумала. Я долго мучилась, прежде чем принять такое решение.

— Ну так перемени его побыстрей. Если ты не сошла с ума, — брезгливо оттопырив нижнюю губу, потребовал отец.

— Скорее наоборот, — обреченно проговорила Дженни. — Как раз сейчас я в здравом уме. В том-то все и дело.

— Подожди, но с тех пор, как я приехал сюда пять дней назад, я только и слышу все время: «Норман, Норман, Норман». Ты просто переволновалась. Выбрось из головы всю эту ерунду. — Заметив, как плотно сжались ее губы, он изменил тактику. Место упрямого грубоватого ворчуна занял тонкий дипломат, тактичный, сочувствующий, вкрадчиво обаятельный. Этот прием беспроигрышно срабатывал у него в общении с женщинами. — Постарайся справиться с собой, дорогая. Отказаться сейчас от свадьбы было бы безумием. Медовый месяц на Канарах — пальмы, синее небо, яркое солнце… Дорогое удовольствие! Один только номер в коттедже стоит…

www.rulit.me

Книга Королевы-соперницы читать онлайн Фиделис Морган

Фиделис Морган. Королевы-соперницы

Графиня Эшби де ла Зуш - 2

 

Благодарность автора

Спасибо Джулии Уиздом и ее великолепной команде,

Клэр Александер и ее группе

и доктору Вольфгангу Уоллету за помощь

в описании симптомов третьей стадии сифилиса и «приветствия моряка».

 

Страсти

 

Усилие — это аппетит, или желание.

Быть небрежным — чувственность.

Полагать других отставшими — слава.

Полагать других опередившими — унижение.

Потерять уверенность, оглядываясь назад, — тщеславие.

Быть одержимым — ненависть.

Возвращаться — раскаяние.

Дышать — значит, надеяться.

Устать — значит, отчаяться.

Стараться догнать следующего — состязание.

Вытеснять или ниспровергать — зависть.

Решиться преодолеть известное препятствие — мужество.

Преодолеть непредвиденное препятствие — злость.

Преодолеть с легкостью — величие души.

Потерять уверенность из-за небольших помех — малодушие.

Внезапное падение — повод к слезам.

Увидеть падение другого — повод к смеху.

Увидеть побежденным человека, которого мы не победили, — жалость.

Увидеть победившим человека, которого мы не победили, — негодование.

Крепко держаться за другого — любовь.

Терпеть того, кто так держится, — милосердие.

Поранить себя из-за спешки — стыд.

Постоянно проигрывать — несчастье.

Постоянно опережать предыдущего — счастье. Сойти с круга — умереть.

Томас Гоббс. «Человеческая природа»

 

 

Глава первая

Страх

 

 

Неосознанное опасение. Вызывается объектами, внушающими отвращение. Брови заломлены посередине, нос и ноздри напряжены. Все резко акцентировано. Лицо бледное, глаза и рот широко открыты, волосы стоят дыбом.

 

— Если вы не сбавите шаг, мадам, у меня лопнет селезенка! — завопила графиня вслед своей служанке Элпью, которая убежала вперед на добрых двадцать ярдов.

— Но девушка направляется к Тауэру! — крикнула своей запыхавшейся госпоже Элпью. — Если я не потороплюсь, мы ее упустим. — Подобрав юбки, Элпью приготовилась к рывку. — Ждите меня внутри, за воротами, а я побегу за ней.

Как следует отдышавшись, когда Элпью умчалась вперед, Анастасия, леди Эшби де ла Зуш, графиня Клэпхэмская, баронесса Пендж, перешла на очень легкую рысцу. И как она до этого докатилась? В ее возрасте и при ее положении ей бы сидеть дома, пить поданный слугой горячий шоколад с печеньем и читать какой-нибудь пикантно-скандальный листок. А вместо этого она живет практически в нищете, вынуждена зарабатывать на пропитание, выискивая по всему Лондону скандалы, чтобы поставлять сплетни другим дамам, которые читают их, бездельничая в своих уютных домах и ведрами поглощая лучший китайский чай.

Она со вздохом потрусила через лужайку Тауэрского холма. Высоко над ней, на вершине склона, маячили страшные силуэты эшафота и виселицы. По счастью, в этот день казней не совершали, иначе она не смогла бы протолкнуться сквозь толпу. А вот накануне кого-то казнили, поэтому все вокруг было усеяно мусором. Графиня обошла кучу устричной скорлупы, кишевшую червями, прежде чем встать в конец очереди в лондонский Тауэр.

Этим утром они с Элпью гонялись за непредсказуемой девчонкой. Мисс Феба Джимкрэк, единственная дочь олдермена Сити, сэра Джона Джимкрэка, вознамерилась возвыситься — из Сити да ко двору. Единственное затруднение состояло в том, что, болтая направо и налево о планах заманить в свои сети богатого лорда, девица не потрудилась упомянуть в беседе его имя.

knijky.ru

Читать книгу Подруги и соперницы Матильды Бонетти : онлайн чтение

Матильда Бонетти

Подруги и соперницы

Моей подруге Лауре Коста, которая следит за «Школой фигурного катания» с такой же, как у меня, страстью

Перевод с итальянского Л. Криппа

Original title: Amiche e rivali

International Rights © Atlantyca S.p.A., via Leopardi 8 – 20123 Milano, Italia [email protected] – www.atlantyca.it

No part of this book may be stored, reproduced of transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording, or by any information storage and retrieval system, without written permission from the copyright holder. For information address: Atlantyca S.p.A.

All names, characters and related indicia contained in this book, copyright of Edizioni Piemme S.p.A., are exclusively licensed to Atlantyca S.p.A in their original version. Their translated and/or adapted versions are property of Atlantyca S.p.A. All rights reserved.

Editoral project: Alice Fornasetti and Chiara Fiengo

© Text by Mathilde Bonetti

© Original cover and Illustrations by Caterina Giorgietti

© 2011 Edizioni Piemme S.p.A., Corso Como, 15 – 20154 Milan, Italy

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2014

Отдельная благодарность за профессиональные консультации Сильвии Барбан, Элизабетте Фриджерио и Анджело Долфини из «Палатаурус» и Розанне Муранте из «Паласесто». Благодарю также Веронику Тестард, которая одолжила мне свое имя для мадам Тестард.

Ученики Паластеллы

Анжелика

Ее светлые волосы и голубые глаза никогда не остаются незамеченными, а на коньках она производит незабываемое впечатление!

Садия

Родилась в Индии. Благодаря своей силе воли и способностям на катке она выглядит сногсшибательно.

Клео

Пестро одевается, ужасно рассеянна и все время опаздывает, но она очень упорна, и в прыжках и акробатике ей нет равных.

Макс

Когда он жил в Америке, увлекался футболом, а теперь с удовольствием отрабатывает прыжки и скольжение на льду.

Джаз

Все время соревнуется с другими девочками. Настоящая упрямица, но обожает животных и рядом с крольчихой Биррой просто преображается…

Давиде

Самый аккуратный и занудный во всей группе, он – абсолютная противоположность Клео. Быть может, поэтому Бетти поставила их танцевать в паре…

Бетти

Экс-чемпионка по фигурному катанию, тренер команды Паластеллы. Она очень строга со своими учениками, но при этом всегда улыбается!

1. В путь!

Перед огромным Ледовым дворцом стоял припаркованный автобус с яркой надписью «Паластелла» на боку, и вокруг него сновали возбужденные ребята и их родители. Анжелика взволнованно смотрела на всю эту суматоху. Ей тоже пора было занимать место в автобусе: они все отправлялись в горы, на недельную летнюю стажировку, которую организовала их тренер. Там их ожидало катание на коньках, катание на коньках и снова катание на коньках.

Что ж, именно этим и занимались на летних стажировках: по шесть часов катания в день.

Это само по себе уже было отличной новостью. Анжелика любила фигурное катание больше любого другого вида спорта и мечтала стать в нем чемпионкой.

Но к этому примешивалась еще одна приятная мысль… она впервые уезжала куда-то одна, без родителей, к тому же в компании двух ее лучших подруг Клео и Садии, которые уже почти год занимались вместе с ней фигурным катанием. И с Максом, который тоже тренировался с ними и был ее парнем.

Конечно, совсем без взрослых было не обойтись – с ними ехала Бетти, тренер их команды, и Надя, тренер группы синхронного катания; к счастью, и та, и другая были приятными и веселыми.

Анжелика попросила папу остановить машину за углом – она стеснялась его прощальных поцелуев и напутственных «Я тебя люблю», «Смотри, тепло одевайся» и «Веди себя хорошо». Он все еще обращался с ней, как с маленькой девочкой, а ведь ей уже тринадцать! Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал, что у нее уже есть парень…

Анжелика улыбнулась этой мысли и, перебрасывая длинные белокурые волосы через плечо, поискала глазами в автобусной толпе Макса.

А, вот и он! Но улыбка застыла у нее на губах. Рядом с Максом крутилась Жасмин Джемма, самая невыносимая девчонка, которую Анжелика только встречала в жизни.

Жасмин тоже входила в группу фигурного катания. К огромному сожалению.

«К сожалению» – потому что она была настоящей Гадюкой с большой буквы, причем, без малейшей надежды на улучшение. Казалось, целью ее жизни было сеять ссоры и раздоры, любой ценой получить то, чего ей хочется, и любым способом унизить Анжелику, ее главную соперницу на катке и за его пределами.

– Не беспокойся, мы сможем дать ей отпор, – раздался внезапно голос у нее за спиной.

Анжелика вскрикнула и резко обернулась: рядом стояли Клео и Садия. Наверняка подкрались на цыпочках!

Садия имела в виду Жасмин – почти все звали ее коротко: Джаз.

Анжелика улыбнулась. Самое лучшее, что подарило ей фигурное катание, это их дружба. Она, Клео и Садия познакомились на их первом занятии по фигурному катанию в прошлом году и, несмотря на большие различия в характерах, сразу же стали неразлучны. Садия никогда не выходила из себя, она была спокойной, открытой, приветливой. Анжелика считала, что Садия самая мудрая из них трех, быть может, потому что она росла и вращалась в двух разных культурах. Родом из Индии, она хорошо знала и уважала традиции своей страны, которые нередко ограничивали ее жизнь. Ясное дело, что она не носила сари – разноцветного традиционного одеяния индийских женщин и не рисовала на лбу красную точку (которая, по ее словам, называется бинди), но ей приходилось учитывать взгляды и привычки своей семьи. Начиная с еды. Родители Садии держали небольшой индийский ресторан, и девочка нередко жаловалась:

– Сил моих больше нет есть цыпленка в соусе карри и наан с сыром: от одного лишь взгляда на них уже полнеешь!

– Вот еще, разнылась, да ты же ешь каждый вечер, как настоящая принцесса! – подтрунивала над подругой Клео.

Клео, наоборот, обладала бурным темпераментом, была на редкость эксцентричной и совершенно сумасшедшей. Стоило лишь посмотреть, как она была одета в этот момент: лимонно-зеленые лосины, короткие потрепанные и полинявшие джинсы и выкрашенный в микроволновке батник. Как минимум, десять различных цветов. Не говоря уж о рыжих волосах с голубой прядью.

От неожиданности Анжелика вытаращила глаза. Голубая прядь?! Но ведь она всегда была зеленой…

– Что ты сделала с волосами?

Клео лишь пожала плечами:

– Так, захотелось чего-то новенького. И потом, голубой цвет больше подходит к летнему сезону, ведь так?

Анжелика и Садия переглянулись.

– Я тоже сказала ей, что зеленая прядь, по крайней мере, подходила к цвету ее глаз… – вздохнула Садия, словно читая мысли Анжелики.

– Подумаешь, это всего лишь значит, что теперь Анжелика поможет мне найти одежду подходящего цвета. Ведь это она наш «модный консультант», если я не ошибаюсь?

– Почему вдруг именно я? – поинтересовалась Анжелика.

– Будто сама не знаешь! – тут же откликнулась Клео. – У тебя всегда все подходит по цвету, и вообще, ты одеваешься, как настоящая принцесса.

– Так ведь она и есть настоящая принцесса! – уточнила Садия. – Ты только посмотри на ее походку… только-только вышла из кареты!

Анжелика не удержалась от смеха. Да, это верно: из них троих она больше других уделяла внимание своей одежде, но какая из нее принцесса! Подруги подшучивали над ней, потому что ее бабушка носила титул графини и потому что ее семья жила в большом старинном доме, походившем на замок.

Как бы то ни было, походка у нее осталась еще с балета. Тем более, что балету она посвятила куда больше времени, чем фигурному катанию, а это не проходит бесследно!

– Что ж, на правах вашего «модного консультанта» и вдобавок принцессы, на этой неделе я займусь вашим светским воспитанием!

– А мы за это поможем тебе с прыжками, – пообещала Садия.

На лице у Анжелики показалась грустная улыбка. В катании у каждого из них были свои слабые точки. У нее – прыжки.

– Мне недавно приснилось, что я пробую сделать аксель, но у меня ничего не выходит…

– Тоже мне, аксель у нее не получается! – упрекнула ее Клео. – Вот у меня на льду куда больше проблем. Больших проблем! – добавила она, указывая на высокого мускулистого парня, который как раз укладывал свой чемодан в багажное отделение автобуса.

Анжелика и Садия обменялись понимающими взглядами. Клео имела в виду Давиде, с которым они катались вместе в паре. И с этим все было в порядке, тем более, что физически они как нельзя больше подходили друг другу: он высокий и атлетически сложенный, она маленькая и легкая. Жаль только, что вместо того, чтобы тренироваться, большую часть времени они ссорились.

– Да ладно, вам ничего не стоит перестать гавкаться, – упрекнула подругу Садия.

– А я-то тут при чем? Это он вечно говорит мне, что у меня мятежная душа.

Садия вопросительно приподняла бровь:

– А что, это разве не так?

– Садия права, – вмешалась Анжелика. – Тебе нужно всего лишь иногда являться без опозданий и собирать волосы во время тренировок, чтобы они не падали ему в лицо, и…

– Я не собираюсь меняться ради него, – прервала ее Клео, закатывая глаза. – Почему он сам не изменится?

Анжелика и Садия снова переглянулись. Спорить с Клео просто-напросто безнадежно, слишком она упряма.

– Знаешь, если вы так часто ссоритесь, в этом наверняка что-то есть, – с лукавой улыбкой заключила Садия. – Стоит лишь понять, что именно, и все у вас будет в порядке.

– У меня тут есть кое-какие соображения по этому поводу, – бросила Анжелика, растягивая губы в лукавой улыбке.

Клео выгнула бровь:

– И какие именно?

– Ну, знаешь, как говорят… Влюбленные ссорятся, только тешатся, не так ли?

Джаз поднялась в автобус, за ней по пятам следовали Ванесса и Вероника, ее лучшие подруги, которые участвовали в синхронном катании.

Синхронное катание – это командное выступление, где шестнадцать фигуристок выступают в полнейшей гармонии, делая одинаковые движения и часто держа друг друга за руку.

– О, пойдем сядем с Анжеликой и остальными! – воскликнула Ванесса, заметив группу фигурного катания, занявшую задние места автобуса.

Но Джаз лишь молча уставилась на нее своими синими глазами.

– С каких это пор ты бегаешь за Анжеликой? Вот еще! Да я лучше пешком пойду, только бы не сидеть с ней рядом! – фыркнула она.

– Девочки, если вы, наконец, усядетесь, то мы сможем отправиться… – Все три, как по команде, обернулись: на ступеньках автобуса показалась Бетти, с ее неизменной улыбкой и длинной, цвета луны, косой. И с черно-белым кроликом в руках.

Джаз позабыла обо всем на свете, глаза ее засветились:

– Ура! Бирра тоже едет на стажировку!

Бетти погладила крольчиху по шелковистым ушам.

– Конечно, она ведь наш талисман! И не могла же я оставить ее совсем одну – Паластелла закрывается на каникулы.

Жасмин захлопала ресницами:

– Можно, в дороге я буду держать ее на руках?

– Если ты дашь нам войти, то почему бы и нет, – улыбнулась Бетти.

За ней уже выстроились в очередь: Надя, тренер Ice diamonds и… Балраджи.

Жасмин подскочила, словно ужаленная, но тут же отвернулась, сделав вид, что не заметила его. Ей нравился брат Садии, хоть она ни за что на свете не призналась бы в этом. Ведь это парни должны бегать за девушками, а не наоборот, так?

Когда Джаз, наконец, уселась, конечно же рядом с Вероникой и Ванессой, Балраджи показался в дверях автобуса со шлемом в руках. Проведя рукой по своим чернющим волосам, он направился в конец, где сидела Садия.

– Ты что, тоже с нами на стажировку, Балраджи? – прощебетала Джаз, когда он проходил мимо нее.

Парень остановился посередине прохода и слегка улыбнулся.

– Привет, Жасмин, – поздоровался он, но по его тону Джаз не могла понять, рад ли он ее видеть. – К сожалению, мне надо работать – я помогаю отцу в ресторане. Но, надеюсь, у меня получится проведать Садию в выходные, так что, может быть, увидимся…

Джаз улыбнулась. Ей только так показалось, или Балраджи чего-то недоговаривает? В одном девочка была уверена: уж она-то точно была на седьмом небе от мысли, что, может быть, он тоже приедет в горы.

– А теперь прости, я пойду попрощаюсь с сестрой, – добавил парень, указывая через плечо на задние места.

Не прошло и пяти минут, как водитель закрыл автоматическую дверь, и под гомон шестнадцати Ice diamonds, шести фигуристов и двух тренеров, которые тщетно пытались навести порядок, автобус тронулся.

Внезапно Бетти пришла в голову отличная идея.

– Ребята, минуточку внимания! – проговорила она, поднимаясь с места. – Так как дорога нас ждет долгая, воспользуйтесь случаем, чтобы немного подготовиться по теории конькобежного спорта. Все вы катаетесь уже почти год, некоторые даже больше, но я готова поспорить, что никто из вас не знает, когда этот спорт родился!

Все взгляды тут же обратились в ее сторону.

– К вам это тоже относится, – вмешалась Надя, обращаясь к своим воспитанницам.

– И как, интересно, мы сможем подготовиться, ведь мы в автобусе! – раздался голос Макса с задних мест.

Бетти победно улыбнулась, вытащила из сумки небольшой ноутбук и направилась к своим ученикам.

Надя же выудила из рюкзака потрепанный учебник и передала его своим синхронисткам.

– Я хотела бы, чтобы вы все хорошо подготовились и не опозорились в нужный момент, – сказала Бетти, передавая ноутбук Давиде. – По прибытии вас ожидает сюрприз.

Анжелика тут же вытянулась, держась за переднее сиденье:

– Сюрприз? Что за сюрприз?

– Если я скажу что, то это уже не будет сюрпризом, вам не кажется?

В ясном июньском небе ослепительно сверкало летнее солнце: отличный день для начала путешествия!

2. В дороге

– В шестнадцатом веке люди уже катались на коньках, – заявила Клео. – В Брюсселе я видела картину знаменитого фламандского художника, который это нарисовал.

Давиде приподнял бровь и мельком взглянул на нее.

– Наверняка это был Питер Брейгель-старший. Но катание на коньках родилось куда раньше. Если не ошибаюсь, еще до рождения Иисуса Христа, – добавил он, подключая ноутбук к Интернету.

Клео с трудом удержалась, чтобы не ответить ему в тон. Давиде просто невозможен – такой педант! Никогда не упускает возможности подчеркнуть, что знает больше, чем она. И на льду ведет себя так же.

От Анжелики не скрылось выражение ее лица, и она легонько толкнула подружку в бок.

– Вечно он знает все лучше других! Я его не переношу, – прошептала Клео себе в оправдание.

Анжелика лишь улыбнулась и шепнула в ответ:

– Тогда, может, тебе стоит у него чему-то поучиться.

– Они были сделаны из костей, которые привязывались к ногам длинными веревками, – продолжал Давиде.

Анжелика и Макс вытянули шеи, пытаясь разглядеть рисунок на экране.

– Но Клео тоже была права, – вмешалась Анжелика. – Смотри, здесь написано: «В Голландии и Фландрии издавна пользовались коньками, чтобы передвигаться по замерзшим каналам, и уже во времена Средневековья местные художники рисовали на своих картинах людей на коньках». – Она ненадолго умолкла и подняла глаза на Клео. Та прямо светилась от ликования. – «До сих пор Голландия считается родиной фигурного катания, – прочитала дальше Анжелика, – благодаря изобретению, которое изменило историю этого вида спорта: металлическое лезвие с двумя гранями».

– То есть с двумя заточенными ребрами – внешним и внутренним, как в современных коньках, – уточнил Давиде.

– Да это и так ясно, все знают, что без граней было бы невозможно поворачивать на льду, – перебил его Макс.

В это мгновение Клео пришла на память статья, которую она прочитала на каком-то сайте.

– Кстати, покровительница конькобежцев тоже из Голландии, – небрежно бросила она.

Все взгляды обратились на нее.

– Покровительница конькобежцев? – удивленно переспросил Давиде.

Клео взглянула на него со смехом в глазах. Хоть раз она сможет поставить его на место и тоже чему-то научить!

– Проверь по компьютеру, если не веришь. В конце четырнадцатого века голландская девушка Лидвина упала, катаясь на коньках. Она осталась навсегда прикована к постели, но, говорят, во время своей болезни совершила множество чудес. Церковь возвела ее в сан святых, и ее назвали покровительницей конькобежцев.

Давиде все еще недоверчиво смотрел на нее.

– Откуда тебе известна эта история? – поинтересовалась Садия.

– Из Интернета. Она произвела на меня большое впечатление, ведь Лидвина была в нашем возрасте, когда осталась парализованной…

– Никогда не рассказывай это моей матери, иначе она не позволит мне заниматься катанием! – воскликнула Анжелика. – Она и так постоянно волнуется… только и повторяет мне: будь осторожной!

– А когда ты занималась балетом, она вела себя так же? – спросила Садия.

– Нет, это все началось с катания. Подумать только, ведь единственный раз, когда я действительно получила серьезную травму, это произошло на занятиях балетом, – помрачнев, заключила она.

Пару лет назад Анжелика сломала щиколотку. Перелом оказался серьезным, и, даже после выздоровления, с балетом ей пришлось распрощаться.

К счастью, она открыла для себя фигурное катание, в котором щиколотка оставалась надежно защищена ботинком. Как бы то ни было, сейчас она ни за что не вернулась бы обратно.

– В каждом спорте есть свой риск, – проговорил Макс, беря ее за руку. – Можно сломать ногу и просто гуляя по улице… это еще ничего не значит.

Анжелика улыбнулась.

– Ага, иди объясни это моей маме, – шутя предложила она.

Макс внимательно посмотрел на нее, слегка прищуривая свои светло-карие глаза – в мозгу у него начинала обретать форму определенная мысль.

Может, трудности Анжелики с прыжками это вовсе не случайность? Чтобы прыгать на льду, необходимо быть свободным, подумал он про себя. Даже нет, необходимо чувствовать себя свободным…

Через некоторое время на передних сиденьях…

Джаз скучающе смотрела в окно, в то время как Ванесса и Вероника листали учебник, который дала им Надя.

Для Джаз синхронное катание и танцы на льду, дисциплины, которые, вместе с парным и одиночным катанием, составляли фигурное катание, было двумя куда менее важными видами, чем одиночное выступление, потому что в них не требовалось прыжков. Может, в синхронном катании какие-то прыжки и были, но уж никак не тройные или четверные. И вообще, ее ничуть не привлекала мысль выступать в команде, где все участницы выполняли одинаковые движения, не говоря уж о том, что были одеты в одинаковую одежду.

– Ты только взгляни на это фото! – воскликнула вдруг Ванесса, вытягивая шею, чтобы лучше рассмотреть черно-белую фотографию на странице. – И на этих девочек!

– Это Hockettes, – ответила ей Вероника. – Первая команда по синхронному катанию на льду!

Джаз бросила взгляд на фото:

– У них прически, как у моей бабушки.

– Еще бы, эта фотография сделана в 1956 году, – отозвалась Вероника, проверяя дату на надписи под фото. – Их называли Hockettes, потому что они выступали в перерывах во время хоккейных матчей в Мичиганском университете.

– То есть занимали зрителей, как обыкновенные танцевальные чирлидер, – съехидничала Джаз.

– В первое время да, но потом они стали так знамениты, что начали давать собственные представления. Это благодаря им синхронное катание на льду практикуется сейчас во всем мире.

– Ага, только оно не включено в список Олимпийских видов спорта, – не отступала Джаз, перекидывая волосы через плечо.

– Это всего лишь вопрос времени, – заметила Вероника. – Я слышала, его собираются включить уже в следующую зимнюю Олимпиаду.

Ванесса просто молча смотрела на Джаз: эта девочка не упускала ни одной возможности, чтобы подчеркнуть, что одиночное катание сложнее, чем синхронное. Она и не подозревала, сколько упорства, терпения и работы требуется, чтобы на протяжении всего номера сохранить одинаковую дистанцию друг от друга и выполнять все движения в унисон. Джаз воображала, что она лучше их лишь потому, что выбрала для себя одиночное катание. В синхронном тоже существовали свои трудности. И Жасмин прекрасно это знала – некоторое время назад ей пришлось принять участие в синхронном выступлении на одном из шоу. Конечно, ей это не ахти как удалось, но даже собственные ошибки ничему ее не научили…

Жаль, что она не может сказать ей этого в лицо.

Потому что, если ты скажешь что-то подобное в лицо Жасмин, то можешь внести ее в число своих врагов.

И ни один человек, находящийся в здравом уме, не пожелает иметь в качестве врага Жасмин.

3. При свете луны

Золотистый свет заката заливал горную долину, когда автобус нырнул в обрамленную изумрудно-зеленой изгородью парковку гостиницы.

Садия радостно улыбнулась подругам: какое чудесное место! Уже только ради этого стоило так долго спорить с отцом и упрашивать его отпустить ее на стажировку!

После изначального замешательства и сдержанности в отношении фигурного катания Ганеш Джайраджа тоже полюбил этот вид спорта, и особенно его привлекала идея, что его дочь может стать настоящей чемпионкой. Правда, фигурное катание было дорогим удовольствием, а они должны были считать каждую копейку… Открытый недавно индийский ресторан еще не приносил прибыли, и затрат было немало. Тем более, что с тех пор, как Балраджи начал учиться в лицее, траты словно удвоились, неизвестно на что. А уроки фигурного катания стоят недешево, плюс годовой взнос, не говоря уже о костюмах для выступлений и соревнований. А тут еще, в самом конце сезона, пошли разговоры о летней стажи…

– Садия будет в номере с другой девочкой, – успокоила его жена Аниша. – И все затраты мы поделим пополам.

– Да, но все равно это куча денег… – возразил он.

– Но Анжелика и Клео… – встряла было Садия.

– Мы не так богаты, как Анжелика или Клео, – тут же осадил ее отец.

Садия и сама прекрасно знала, что Анжелика может ни в чем себе не отказывать – она была родом из старинной аристократической семьи. О Клео и говорить не стоит… Ее отец – Мануэль Цукко, футболист знаменитой футбольной команды и центральный нападающий в национальной сборной Италии. Но она так хотела тоже поехать на летнюю стажировку! И Садия сделала последнюю попытку:

– Бетти забронировала самую дешевую гостиницу во всей долине!

Убедить отца отпустить ее на стажировку удалось в конце концов ее брату Балраджи:

– Папа, на носу каникулы, и я смогу помочь тебе в ресторане. И потом, если ты хочешь, чтобы Садия выиграла и следующие соревнования, то лучше, чтобы она оставалась в форме, так?

По мнению Садии, именно этот аргумент больше всех остальных убедил отца. Несколько месяцев назад Садия выиграла региональные соревнования, и с тех пор ее отец стал активно интересоваться ее спортивной карьерой, даже попросил у Бетти календарь всех соревнований следующего сезона и завалил Садию вопросами, в каких именно она собирается принять участие.

Несмотря ни на что Садия была счастлива, что попала на стажировку. Казалось, ее мечты сбываются – кататься на коньках и летом, когда Паластелла закрыта! И оказаться в таком прекрасном месте, про себя добавила она, рассматривая окрестности в окно.

Небольшое здание с правой стороны автобуса, с деревянной крышей и балконами, украшенными цветущей геранью, походило скорее на горный курорт, чем на обыкновенную гостиницу. Вокруг расстилалась сказочная долина: заснеженные горные верхушки, куда ни брось взгляд – пушистые сосны и ели, соседние деревушки, рассыпанные по крутым склонам (как, собственно, и та, в которой находились они).

– Ты что, заснула? – Клео оторвала ее от мечтаний, положив руку на плечо.

Садия улыбнулась в ответ:

– Здесь так красиво! Поскорее бы увидеть каток…

– Оставим багаж в комнате и сразу на разведку, – подмигнула ей Анжелика.

Через некоторое время…

Анжелика и Клео вышли на цыпочках, чтобы позвать мальчиков, занимавших соседнюю комнату. Анжелика тихонько постучала, стараясь не шуметь. Наверняка Бетти и Надя уже спят, но все же лучше быть осторожными.

Ей открыл Макс с сияющей улыбкой на лице.

– Мы готовы, – прошептал он.

Но Давиде почему-то медлил.

– Вы уверены, что это хорошая идея?

Клео фыркнула.

– Ну вот, вечно он во всем сомневается!

– Да ладно тебе, мы повеселимся! – подстрекнул его Макс.

В конце концов мальчик взял с кровати рюкзак с коньками и поднялся.

– Я пойду позову Садию и Джаз, – вызвалась Клео. – Одной легче пройти незамеченной.

Давиде уставился на ее зеленые фосфоресцирующие лосины и насмешливо приподнял бровь.

– Ты уверена? Может, лучше пойти мне?

– Почему это? – вспыхнула Клео.

– Попробуй угадай.

Анжелика и Макс обменялись взглядами. Клео же лишь вызывающе вздернула подбородок и направилась вдоль по коридору в сторону комнаты Садии и Джаз.

– Вы и одной минуты не можете провести, не ссорясь! – фыркнула Анжелика, когда они остались одни.

Давиде уставился на собственные ботинки.

– Она вечно на меня нападает. И я ничего не могу ответить, потому что она тут же обижается. Вот и на льду то же самое: если она делает ошибку, то попробуй только сказать ей об этом, сразу же надуется.

Макс улыбнулся:

– По-моему, она не любит, когда ее критикуют.

– Ну и что теперь? Клео никогда не было дела до того, что о ней говорят или думают другие…

Анжелика выгнула бровь:

– Может, ей есть дело до того, что о ней думаешь или говоришь ты?

– Где будем переобуваться? – поинтересовался Макс. Трибуны со скамейками были закрыты ограждением.

– А здесь и будем, – улыбнулась Клео и тут же сбросила с себя мягкие сапоги с кистями. Став босыми ногами на влажную землю, она стала расшнуровывать коньки, которые висели у нее через плечо. Через мгновение и остальные последовали ее примеру.

Анжелика и Садия помогали друг другу затянуть шнурки на коньках.

– Ну, каково жить в одной комнате с Джаз? – вполголоса поинтересовалась Анжелика.

– Ничего, пока все нормально. Не так страшно, как это казалось. Тем более, что с нами в номере Бирра.

Анжелика покачала головой, старательно затягивая шнурки в области щиколотки.

– Мне все еще не верится, что Бетти решила поселить вас вместе…

Садия пожала плечами:

– Знаешь, мы с ней неплохо ладим. Может, потому, что обе безумно любим Бирру.

– Или, может, потому, что Джаз секретно влюблена в твоего брата Балраджи, – пошутила Анжелика.

– Секретно и безнадежно, – уточнила Садия. Ее вовсе не привлекала мысль, что ее брат может иметь что-то общее с Жасмин.

В это время Макс подошел ближе и протянул руку Анжелике.

– Давай, помогу тебе перепрыгнуть, – предложил он.

Она взяла протянутую руку, и щеки ее зарделись румянцем. Несмотря на то что они уже довольно долго встречались, на Анжелику всегда накатывало волнение, когда она находилась рядом с ним: Макс и правда самый нежный и красивый парень на свете!

Он приподнял ее на руках и опустил по ту сторону балюстрады; на мгновение Анжелика почувствовала себя в волшебной сказке.

– С-спасибо.

Джаз смотрела на них с выражением презрения на лице, но ничего не сказала, а просто перемахнула через бортик.

– Ребята, а если нас застукают? – вмешался Давиде. – Мы не должны находиться здесь, смотрите, что тут написано: БЕЗ ПРИСУТСТВИЯ РАБОТНИКОВ КАТКА ВХОД ЗАПРЕЩЕН!

– И ты никогда в своей жизни не делал чего-нибудь запрещенного? – не удержалась Клео.

Давиде смерил ее взглядом, словно увидел инопланетянина.

– Вообще-то нет. Я считаю, что если есть правило, то на это есть и причина.

Макс хлопнул его по плечу:

– Да ладно, Давиде, все же спят, кто нас увидит? И потом, что они могут нам сделать? В худшем случае попросят покинуть каток.

И с этими словами он уперся в бортик руками и легко перепрыгнул через него, присоединившись к Анжелике и Джаз.

Через несколько минут все уже были на льду.

Все, кроме Давиде.

И Клео, которая провозилась со шнурками.

– Ну, чего ты ждешь? – насмешливо бросила она, поднимаясь на накатанных носках коньков. – Страх нарушить правила все еще не дает тебе покоя?

Давиде уставился на свои ладони.

– Вообще-то, я хотел помочь тебе перелезть, – ответил он. Клео почти уже расплылась в улыбке, приятно удивленная его галантностью, как он добавил: – Ты такая низкая, что не достаешь до бортика.

– Я не низкая! Это ты переросток!

Катание при лунном свете началось для Клео и Давиде хуже некуда. После этой перепалки оба надулись и не смотрели друг на друга. А делать тодес, надувшись и не глядя друг на друга, практически невозможно.

На последних занятиях, перед закрытием Паластеллы, ребята начали отрабатывать с Бетти одну из самых эффектных фигур в парном катании: тодес, спираль смерти, которая вопреки названию была нисколько не опасной и не особенно трудной.

Но оба так нервничали, что только дергали друг друга. И при третьей попытке лезвие Клео, которое опиралось о лед внешним ребром, в то время как она вращалась вокруг Давиде, скользнуло в сторону. Девочка шлепнулась задом на лед.

Давиде остановился и уперся рукой в бок.

– Когда ты в последний раз натачивала лезвия? – спросил он.

– Лезвия? – пробормотала Клео, поднимаясь со льда и отряхивая с одежды ледяную крошку.

– Да, Клео, лезвия. Знаешь, такие штуки, которые крепятся к конькам и нужны для поворотов… – с иронией отозвался Давиде.

– Ян без тебя прекрасно знаю, что такое лезвия!

– Тогда ты должна знать, что их следует иногда натачивать, иначе они затупляются, и коньки скользят в сторону.

Взбудораженная скорым путешествием, Клео совершенно позабыла о лезвиях. Но признаться в этом перед Давиде равнялось тому же, что признать собственное поражение, поэтому она скрестила руки на груди и уставилась на него еще более мрачным взглядом, чем до этого.

– Если хочешь, я спрошу завтра здесь, – предложил Давиде. – Наверняка тут есть мастер. Или, если ты мне доверяешь, я тебе сам их наточу.

Клео насмешливо прищелкнула языком.

– Что, еще какой-нибудь подвох?

– К-какой подвох?

– Как перед этим, когда ты предложил мне помочь перепрыгнуть, а потом сказал, что я низкая.

Давиде провел рукой по своим каштановым волосам.

– Я не имел в виду, что ты низкая, просто… – начал было он, но потом махнул рукой. Объясняться с Клео невозможно. – Ты не так меня поняла. Ты всегда неправильно меня понимаешь, что бы я ни сказал.

– Интересно, почему это, – пробурчала она в ответ.

В это время в другой части катка…

Анжелика улыбалась, вращаясь в волчке. Как чудесно кататься под открытым небом и при свете луны! Вокруг раздавался лишь стрекот сверчков в темных полях… Она распустила волосы: приятно было чувствовать, как они развеваются на ветру, ведь обычно, на тренировках в Паластелле, девочкам всегда приходилось их собирать. И было здорово кататься в джинсах и пуловере, а не в спортивной одежде. Она упивалась свободой… Может, это все атмосфера каникул, а может, из-за улыбки Макса.

– Ты само совершенство, – шепнул он ей.

Тут появилась Джаз и конечно же все испортила.

iknigi.net

Читать книгу Соперницы Ольги Покровской : онлайн чтение

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

20

Дорогая, милая девушка, замечательная Наташенька, приветливое круглое личико!

Теперь, спустя эти тяжкие для нас обеих месяцы, могу выразить тебе свою бесконечную признательность. Прежде я жила свободно, аки бабочка, перемахивая с цветка на цветок. О будущем не задумывалась. Мне было легко и радостно в парении. Я была счастлива и любима. Про ненависть, коварную, первозданную и исступленную, читала только в книжках. Все казалось мне радостью, я так любила и окружающих, и своего мужа, и темные ночи, и золотистые рассветы.

Спасибо тебе, моя вернейшая, сердечнейшая подруга, только благодаря тебе я узнала, что способна на такие сильные чувства. Именно благодаря тебе я впервые страстно захотела кому-то причинить боль. Физическую боль, невыносимую. Ох, душенька моя, если бы ты интересовалась статистикой и прилично умела читать, то выяснила бы, сколько же нас, бедолаг, томится за решеткой, нас, безвинных, просто не сумевших справиться с таким страстным чувством – чувством к новой жене мужа.

Наташенька, мне совсем теперь не хочется вступать с тобой в известный диспут, как же можно по ночам любить чужих мужчин. И я не стану повторять тебе всю ту брань, что ты выплеснула на меня во время нашей последней встречи. Все те слова, что ты, вероятно, не раз произносила на ухо некогда моему мужчине. Этому разнесчастному существу, жалкому мытарю и страдальцу. Маленькому Муку, который был найден тобой и отогрет, обласкан и загорожен твоими невообразимыми щеками от геенны огненной. То бишь от меня, женщины, с которой он прожил больше десяти лет.

Тем не менее мне отчего-то хочется успокоить тебя от тех страхов, которые, конечно же, тебя терзают. Итак:

Нет, мне не грустно.

Нет, я не хочу вернуть человека, который меня так беззастенчиво предал.

Да, меня страшит тот факт, что мужчина, десять лет носивший меня на руках, никогда не узнает о своем крохотном сыне. Страшит, как мог за этот небольшой промежуток времени человек, некогда исключительно добрый и благородный, совершенно выродиться как личность. Меня не может не огорчать личностная катастрофа мужчины, с кем была проведена вся юность. Катастрофа собственного прошлого, ибо люди, близкие нам, его и составляют.

Да, я уверена, что ваш дивертисмент будет иметь трагический финал, и вовсе не потому, что мне так этого хочется. Трагическим и внезапным он будет потому, простите за банальность, что ни один из оргазмов, даже самых ваших ослепительных, не стоит слезы брошенного ребенка.

Да, я глубоко безразлична к тому, что обо мне подумают и как я ныне выгляжу в ВАШИХ глазах.

Зачем же я все это пишу тебе? С единственной целью, названая сестра моя, – задать тебе один простой вопрос. Ты и в самом деле свято уверена, что прошлое можно забыть и оно никогда не встанет перед тобой угрюмой мстительной тенью? Ты и в самом деле уверена, что существуют БЫВШИЕ жены?

В стоявшей у зарешеченного окна облупленной металлической кровати завозился, кряхтя, младенец, и Светлана, бросив огрызок карандаша, отодвинула от себя исписанный лист бумаги – один из многих, которым суждено полететь в мусорное ведро. Она никогда не отправляла их, то ли оттого, что боялась почувствовать себя униженной, снова и снова обращаясь к людям, вычеркнувшим ее из жизни, то ли просто потому, что не знала адреса, по которому обосновалась новая ячейка советского общества.

Ребенок чихнул и заорал требовательным настойчивым басом, и Светлана, подойдя к кровати, вытащила из нее тугой тяжелый сверток и принялась осторожно покачивать его, напевая вполголоса. Лицо у мальчика было сморщенное, красное, он смешно зачмокал губами, ища грудь, и с трудом разлепил глаза, мутные, неопределенно-темного цвета – ни капли не похожие ни на черные, блестящие материнские, ни на коньячно-изумрудные, прозрачные отцовские.

С соседней койки тяжело поднялась, охая и отдуваясь, Лариска, соседка Светланы по тюремному лазарету, в прошлом бухгалтерша, осужденная за растрату. Натянув поверх застиранной рубахи с молочными подтеками на груди вытертый байковый халат, она, скособочившись, двинулась к выходу в коридор и задержалась ненадолго около Светланы, заглядывая в лицо ее новорожденному сыну.

– Ишь, голосистый, – усмехнулась она. – В тебя небось, певица?

Несмотря на то что Светлана старалась умалчивать о подробностях своей биографии, тюремное радио быстро оповестило товарок, что новенькая черноглазая заключенная с заметно торчавшим из-под блекло-синего ватника беременным животом, – какая-то непростая фифа – не то артистка, не то певичка. Новость эта вызвала заинтересованное бурление в массах, и вскоре Светлану одолели вопросами: «А ты в «Голубом огоньке» выступала? А Пьеху видела? А Лещенко знаешь?» Однако, удостоверившись, что к ним попала не эстрадная знаменитость, а артистка театра – подумаешь, интеллигенция! – подруги-каторжанки потеряли к профессии новенькой интерес.

Гораздо больший ажиотаж вызвала причина, по которой она попала сюда. Как же, целый роман – пырнула ножом вероломного мужика, изменщика проклятого, жаль, не дорезала гада. И шмаре его космы повыдергать надо было, прошмандовке!

В общем, население женской исправительной колонии общего режима прониклось к Светке-артистке уважением и горячим сочувствием. А чего ж, своя баба, пальцы не гнет, хоть и артистка, на рожон не лезет, ко всем с пониманием. А что молчит все больше, так чего тут базары разводить, когда на душе, ясно, кошки насрали. Кто-то из паханш дал сигнал, и к Светлане не приставали, не трогали, а когда пришло той время родить, провожали в лазарет всем кагалом.

* * *

Все последние месяцы особенно угнетала невозможность остаться наедине с собой, постоянное присутствие в ее жизни множества посторонних, чужих, часто неприятных людей, отсутствие какого бы то ни было, пусть самого крошечного личного пространства. И только теперь, в тюремной больнице, впервые появилась возможность хоть немного отдохнуть от людей – целых два блаженных дня она оставалась в родильной палате одна, потом к ней подложили Лариску.

Растянувшись на продавленной и громыхающей при каждом движении больничной койке, жадно вдыхая запах хоть и ветхого, но все же чистого, выглаженного постельного белья, она впервые за все это время разрешила себе обернуться, попытаться осмыслить все, что произошло с ней. Раньше запрещала себе думать, понимая, что единственный способ выжить в ее ситуации – полностью отключить голову, следовать врожденному инстинкту самосохранения, не рассуждая и не вдаваясь в нравственную сторону поведения. Должно быть, именно поэтому события прошедших месяцев виделись, как в тумане, изредка прорезаемом яркими пугающими вспышками, словно жила, действовала, двигалась она все это время чисто механически, не приходя в сознание.

* * *

Виделось, как среди рева сирен и сумасшедшего красно-синего зарева милицейских мигалок выводят ее, расхристанную, окровавленную, в шубе, накинутой на все то же бархатное с золотом платье, из служебного входа театра. Два дюжих молодца в форме, обращаясь к ней все еще очень вежливо и почтительно, как и подобает разговаривать с заслуженной деятельницей искусств, под руки влекут ее к притаившемуся за углом «воронку». Краем глаза видит она, как в распахнутые двери «Скорой» вдвигают носилки. Синеватый мертвенный Женин профиль. Что же вы делаете, прикройте его, ведь снег сыплется!

Тата – откуда только взялась тут? или ждала на улице, караулила, как бы не передумал любимый? – белоглазая, осатаневшая от ужаса, тычет в нее всей пятерней, надсадно воя:

– Убийца! Убийца!

А после лишь скрежет захлопывающихся металлических дверей – и темнота.

* * *

Низкая, прокопченная, провонявшая прогорклым потом и мочой камера. Никогда не утихающий клекот голосов – хриплых, визгливых, пропитых, – да полно, неужели это женщины говорят, в самом деле? Темно-зеленая стена, уткнувшись в которую она лежит вот уже который день. И опять тяжело стонет дверь:

– Полетаева, к следователю!

Тесный прокуренный кабинет, стул, привинченный к полу, за столом – плюгавый остроносый Буратино с примазанными ко лбу соломенными волосенками. Он терпеливо разъясняет ей что-то безразличным стертым голосом:

– Статья 108. Умышленное нанесение тяжких телесных повреждений…

И Света, словно оглушенная, медленно поднимает глаза, наливающиеся вдруг спасительной влагой, подается вперед, судорожно хватая следователя за бледную руку с желтыми от табака ногтями, хрипя:

– Телесных повреждений… Так он жив? Женя… Он жив?

И тот, смешавшись от такой неожиданной реакции хладнокровной расчетливой убийцы, какой ему уже успела описать ее беременная невеста потерпевшего Наталья Веселенко, вмиг теряет свой официальный тон, выпрастывает из недр пиджака затертый носовой платок и протягивает Светлане, приговаривая:

– Ну что вы, что вы, милая моя. Успокойтесь. Жив он, жив, в больнице. Легкое пробито, состояние средней тяжести, но врачи не сомневаются в благополучном исходе…

И вот она уже захлебывается рыданиями и смеется, зажимая красивыми руками искусанный рот, и глаза ее, еще минуту назад плоские и мертвые, оживают и мечутся. Она вскакивает со стула и меряет шагами узкий кабинет, уже готовая строить решительные планы спасения:

– Отцу! Нужно сообщить отцу. Он найдет адвоката. Извините, можно мне позвонить? Мой отец генерал Полетаев…

И следователь снова скукоживается в иссохшую деревянную куклу-марионетку:

– Дело в том, что ваш отец, генерал Алексей Степанович Полетаев, вчера доставлен в кремлевскую больницу с инсультом.

* * *

И немедленно меркнет в крохотном зарешеченном окне ненадолго выглянувшее подслеповатое зимнее солнце.

И еще одно воспоминание, самое сильное, самое страшное. Снова ведут ее по запутанным темным коридорам – господи, и отчего же здесь такая вонь? Ее уже дважды выворачивало за сегодняшнее утро. Командуют отрывисто:

– Стоять! Лицом к стене!

И она, уже привычно, выполняет команды. И опять та же тесная конура, только вот от стола к ней оборачивается Наташа – гладкая, округлившаяся, благоухающая чистотой и туалетным мылом Тата, плоские светлые с желтизной волосы победно блестят. Она окидывает вошедшую долгим взглядом, и в ее глазах, будто в зеркале, Светлана видит, что стало с ней за эти недели. Тата же, удовлетворенная, словно еще больше расплывшаяся от сознания собственного превосходства, стискивает вдруг ладони и воет фальшиво-горестно:

– Что, дождалась, гадюка? Отмучился Алексей Степаны-ы-ыч!

– Папа? – ахнув, оседает на стул Светлана.

– Гляди-ка, имя-то его еще не забыла? – глумливо подбоченивается Тата. – Блядь ты бесстыжая! Доконала старика? Он всю жизнь тебя на руках носил, а ты ему под старость такой подарочек. Вот и не выдержал.

– Ко… когда? – онемевшими губами спрашивает Светлана.

– Ночью сегодня, в три часа, – объявляет Тата. – Послезавтра похороны.

Значит… значит, без нее похоронят, она никогда больше не увидит папиного лица – широкого, властного, такого скорого и на улыбку, и на гневный взлет бровей. Папа…

А Тату уже несет, она вещает, продолжая давно подготовленный монолог:

– Как мы все с тобой носились, миловали тебя, баловали. А ты на всех плевать хотела. Мать в могилу свела своими капризами вечными, отца, а Женька-то еле выкарабкался…

– Это неправда, – осевшим голосом возражает Света. – Я любила маму, больше всех любила. И отца… И…

– Никого ты никогда не любила! – пригвождает ее Наталья. – Что ты знаешь-то о любви? Ты же только брать привыкла, брать и идти по головам. Клоунша ты есть, клоуншей и останешься… только публики тебе теперь будет маловато… но ничего, привыкнешь.

Она почти кричит, и Света все сильнее сжимает пальцами виски. А что, если… если она права? Всю жизнь порхала, делала, что хотела, ни на кого не оглядывалась… Потеряла, всех потеряла. Одна осталась. Мамочка, мамочка моя, папа, Женя, любимый… О господи!

– Тата… так ты что же… всю жизнь меня ненавидела? Но за что? – ошарашенно спросила Светлана. – И зачем притворялась все годы?

– Да как же, всю жизнь! Поначалу-то я обожала тебя, жить без тебя не могла! Ведь ты же и красивая, и счастливая, и талантливая. Мне бы хоть рядышком с тобой постоять, все казалось, и я такой же стану. Услужить тебе во всем была готова, ноги мыть и воду пить. Все ждала, что ты хоть на минутку оценишь, обратишь внимание. А тебе все некогда, – не останавливается Тата. – И до чего ж мне обидно стало! Я бьюсь, как рыба об лед, а этой само все в руки валится, а она не ценит. Ни голоса своего не ценит, ни положения, ни мужа, ни меня, подругу самую верную. Знай хвостом вертит да зубоскалит. А справедливость где? Где справедливость? Почему одним все, а другим ничего? Я-то чем хуже? Ну, слава богу, терпелка-то у меня не вечная, поняла я, что ты за штучка, прозрела, хоть и поздно. И Женьке кое на что глаза раскрыла, сил не хватало смотреть, как он мается с тобой, болезный. Он ведь тебе и нужен-то не был никогда, а все равно ведь отпустить не захотела. Из одной только злобы своей бабской, что тебя, королевишну, обошли!

Перед глазами начинают вдруг мелькать черные снежные хлопья. Голос Таты отчего-то становится тише, словно уплывает куда-то, завывает уже издалека:

– Ну, теперь-то я тебе доказала, что не такая уж ты особенная? Что и я кое на что способна? Теперь все, кончилась твоя золотая пора, все сполна получишь. Папашка-то не поможет больше, не откупит! И никакой скидки тебе не выйдет, никаким «состоянием аффекта» не прикроешься. Весь двор подтвердит, что ты домой заезжала да нас в постели застала за четыре с лишним часа до убийства! Не-е-ет, ты все продумала, подготовилась, подлюка! И Женька, когда говорить сможет, все про тебя подробно распишет…

До чего же тяжелая, мутная голова, сил нет удерживать ее на плечах. Все клонится, клонится вбок. Только бы не упасть…

* * *

Когда Светлана приходит в себя, Наташи поблизости уже нет. Над ней хлопочет суровая мрачная тетка в белом халате, из-под которого видна серая милицейская гимнастерка. Света приоткрывает глаза, понимает, что лежит щекой на стертом заплеванном полу, и тут же, почувствовав острый спазм в желудке, приподнимается, судорожно хватается ладонями за горло, не в силах справиться с тошнотой.

«Да что же это? Что со мной происходит, в конце концов?»

Все так же скорчившись, стоя на коленях на грязном полу, подбирая руками волосы, чтобы не лезли в рот, она принимается считать что-то и останавливается, пораженная.

«Боже мой, да я же… беременна!» Вот оно, то единственное, что у нее еще осталось.

* * *

А дальше… Что дальше? Бесконечные судебные заседания. Удушающая духота и дрожащая белая лампа под потолком. Потерпевший на слушаниях не появился ни разу – все еще оставался в больнице. Обвиняемой же несколько раз становилось плохо, и приходилось объявлять перерыв и вызывать врачей. Однако Светлана блюла свою тайну строго, и вплоть до окончания процесса о ее беременности никто так и не узнал.

Нет уж, довольно, довольно у нее отняли. Этот ребенок будет только ее, она никому его не отдаст. Да и кому отдавать? Отцу, который ее ненавидит, и его новой, плюющейся ядом жене? Нет, он всегда будет с ней, всегда. И какое счастье, что они с Женей никогда не расписывались, теперь он ей никто, а значит, его не поставят в известность.

Государственный адвокат на процессе явно скучал, свидетельница Наталья Веселенко, в обтягивающем выпирающий живот цветастом платье, кипела и обличала с трибуны. Прокурор в синем кителе сдвигал брови, олицетворяя собой символическую фигуру неподкупного правосудия. Прозвучавший приговор – пять лет колонии общего режима – Светлана выслушала безмолвно и хладнокровно. Она уже прислушивалась к биению новой жизни внутри себя.

* * *

Лариска осторожно надавила пальцем на крохотный носик младенца и, взглянув на скривившуюся мордочку, зашлась в мелком сиплом смехе.

– Ну и имечко ж ты ему выбрала – Эдуард. Эдька, что ль, будет?

– Не будет! – отрезала Светлана, высвобождая грудь из выреза больничной рубахи и прикладывая к ней ребенка. – Он будет Эдвард, Эдмон, Эдоардо… Кто угодно, только не Эдька.

– Это чего ж это? – ощерилась Лариска. – Али за бугор лыжи навострила?

Светлана подняла глаза и, улыбнувшись с усилием, сказала участливо:

– Ты, Лариса, в туалет, я вижу, собиралась? Вот и иди, не задерживайся.

Соседка, фыркнув, отправилась восвояси, Светлана же, прижимая к груди сына, уставилась в узкое, в разводах, окно, за которым расстилался чисто выметенный асфальтированный плац, за ним – кособокие темные бараки и высокий, увитый поверху колючей проволокой серый забор. А сверху над всем этим безрадостным пейзажем провисало, как продавленный матрац, осеннее набрякшее небо.

Навострила, Лариска, навострила. Как только захлопнется за ней калитка проходной, начнет она действовать. На все пойдет – подлог, подкуп – только бы уехать отсюда. Как в том старом анекдоте – хоть тушкой, хоть чучелком. Здесь все навсегда погублено, перечеркнуто, уничтожено. Она вырвется, сбежит отсюда, унося с собой единственное, что у нее еще не отняли, – маленького сына. Она взломает собственную голову и вытряхнет из нее прошлое, сожжет. А потом начнет все сначала. И будь она проклята, если ее ребенок – несчастный, крохотный мальчик, с самого рождения отвергнутый миром и собственным отцом, – не получит самой лучшей, самой обеспеченной, блестящей и беззаботной жизни. Если она не расплатится с ним сполна за это его горькое тюремное детство!

21

Ночная темень давным-давно схлынула, в окна ломилось радостное утро, а они все продолжали изводить друг друга бесконечными: «Почему ты ничего не сказала?» – «А кому я должна была сказать? Следователю? Адвокату? А может, свидетельнице обвинения?» – «Но как ты… Господи, моему сыну восемнадцать, а я только сейчас узнаю о его существовании!» – «А что бы это изменило? Все эти годы у тебя была другая семья…»

Только когда явился с завтраком выутюженный стюард, Стефания вдруг спохватилась, что со вчерашнего вечера так и не видела Эда.

– Ты нашел сына, а я, похоже, потеряла, – с нервным смешком пошутила она. – Мальчишка совсем от рук отбился. Подозревает меня в чем-то, требует правды. Видишь, ночевать не явился – все в знак протеста, конечно.

– А ты… Что ты говорила ему об отце? – осторожно спросил Евгений.

– А что я могла сказать? – Она подняла руки, поправляя волосы у зеркала, тонкие белые пальцы быстро мелькали среди глянцевитых темно-каштановых прядей. – Он думает, что его отец – Фабрицио, мой покойный муж. До недавнего времени эта информация его устраивала и лишних вопросов он не задавал. А теперь отчего-то решил доискиваться до истины.

– Но теперь ты скажешь ему? Мы скажем!

– Не знаю, – она вдруг прикрыла лицо руками, как подкошенная, опустилась на низкий пуфик.

Заколка отскочила, и волосы темной волной хлынули на плечи, скрыли лицо. Евгений склонился к ней, сжал ладонями покатые плечи.

– Ты что?

– Я боюсь! – Она вскинула голову, ожгла его влажными темными глазами. – Я боюсь потерять его… Ты не понимаешь, для него я – почти святая, идеальная женщина без недостатков. И вдруг он узнает такое – про нас с тобой, про мой арест, про тюрьму… Это потрясет его, и он отвернется от меня… А я не могу этого допустить. Тебе, наверно, сложно будет поверить, но Эдвард – все для меня. Все остальное – мое положение, известность, деньги – не имеет никакого значения, если его не будет рядом со мной.

– Перестань! – он коснулся губами ее виска. – Он не поступит так с тобой. Он поймет… Мы объясним ему!

– Поймет? Ты сам многое понимал в восемнадцать лет?

– Но ведь он твой сын! – с убежденностью возразил Евгений. – А значит, в нем наверняка есть способность к сопереживанию, к милосердию. Ты просто не могла воспитать его другим!

Светлана недоверчиво покачала головой:

– Боюсь, ты слишком высокого мнения о моих педагогических способностях.

– Но пойми, это придется сделать. Ты ведь сама говоришь, что он начал что-то подозревать, замучил тебя вопросами. И потом… как ты объяснишь ему мое появление? Если, конечно…

Он замолчал, смешавшись. Все эти часы они, словно сговорившись, избегали разговоров о будущем. Что произошло между ними? Просто короткая вспышка, дань ностальгии? Или наконец свершилось то, чему давно суждено было случиться, и теперь они останутся вместе, уже навсегда? Они на мгновение сошли с ума, теперь же пришло время трезво взглянуть на вещи. Она – знаменитость с мировым именем, он – нищий, никому не известный художник. Когда-то, тысячи жизней назад, их любовь не выдержала все сильнее ощущавшейся разницы в социальных статусах. Правда, они были тогда очень молоды, вспыльчивы, бескомпромиссны. Не желали ничего понимать и прощать. Кто знает, возможно, если бы им выпало встретиться взрослыми, состоявшимися людьми, может, все получилось бы по-другому. Может, они не наворотили бы столько… А может, не сказали бы друг другу и пары слов…

И вдруг – немыслимый подарок небес, второй шанс. Возможность все переиграть и исправить. Обрести семью, потерянную многие годы назад. Восстановить веру в самого себя. Да, пропасть между ними еще расширилась, стала просто-таки бездонной, но ведь и они сами повзрослели, стали мудрее, терпеливее, милосерднее. Может быть, на этот раз им удастся перешагнуть ее? А помочь в этом, наверное, сможет пока почти незнакомый Евгению длинный вихрастый юноша с бесхитростным прямым взглядом зеленоватых глаз…

– В общем, я думаю, мы должны сказать ему правду, – закончил Евгений.

Света качнула головой, решительно поднялась на ноги:

– Я все же полагаю, прежде всего мы должны его найти!

* * *

Когда я проснулась, было уже поздно, в маленький круглый иллюминатор давно ввалился жаркий день. В каюте удушливо пахло жареными курами из ресторана на верхней палубе. Эд дремал рядом, трогательно разметав медные кудри по тощей подушке. Откинувшись навзничь, он занял почти всю поверхность узкой койки. Вечером нам как-то удавалось уместиться на ней вдвоем, ночью же мой мальчик, не привыкший к спартанским условиям, забылся и почти вытеснил меня на пол. Я кое-как балансировала на краю полки, отчего-то не решаясь толкнуть его в бок, заставить потесниться. Подтрунивала над собой: «Ты совсем, я вижу, поехала головой, дорогая? Трясешься над ним, как над сокровищем, оберегаешь сладостный юношеский сон, трепещешь и раскисаешь, глядя на золотистые веера мирно опущенных ресниц? Вот дура!» И, несмотря на собственный непобедимый цинизм, до самого утра боялась сделать резкое движение, чтобы не разбудить моего уснувшего мальчика, впервые испытывая радость заботиться о ком-то, отдавать, не ожидая ничего получить взамен.

Уже под утро Эду снова приснилось, что меня кто-то похищает, и он, не разжимая век, бросился меня спасать. Схватил, стиснул обеими руками, притянул к себе, что-то неразборчиво бормоча. Как будто даже во сне он боялся потерять меня. Уткнувшись носом в его плечо, я задремывала. Упиваясь удивительным чувством защищенности, отгороженности от недружелюбного внешнего мира, сознавая, что, какая бы опасность мне ни угрожала, мой золотой мальчик спасет меня.

И вот теперь я проснулась от дробного стука в дверь. Вскочила с постели, на ходу натянула футболку Эда и открыла. На пороге стояла Стефания.

– Доброе утро, – начала она, – Алена, вы когда в последний раз видели Эда? – и вдруг осеклась, уставившись на мою футболку.

Я опустила глаза. Черт знает что сделалось со мной вчера. Почему я поддалась его настроениям и решила, что нам и в самом деле не стоит ничего скрывать? Что он там вещал накануне? «Мы не делаем ничего плохого! Мне надоели эти тайны. Пусть все узнают. Нам никто не сможет помешать». Блин, и ведь казалось же убедительным. Правда, что ли, от любви люди глупеют?

Ну что ж, теперь он своего добился. Посмотрим, надолго ли у него хватит пороху. А что, если он сейчас сдуется и, поджав хвост, убежит за матерью? Даже думать об этом не хочу!

– Так, – угрожающе, медленно произнесла Стефания.

Вот и все. Прощай, моя поездка в Рим…

И, словно специально, чтобы довести сцену совсем уж до водевиля, на койке заворочался Эд. Он потянулся, зевнул, сел на кровати и, увидев мать, поспешно натянул на себя простыню.

– Что ты здесь делаешь? – металлическим голосом отчеканила Стефания.

Эд довольно быстро нашелся.

– Мам, – поморщился он, – давай без этих мелодраматических вопросов. Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что я здесь делаю.

– Алена! – Стефания обернулась ко мне, кипя праведным гневом. – У нас ведь был с вами разговор в первый день. Мне казалось, мы поняли друг друга.

– Был, – покаянно кивнула я. – Но, понимаете, бывают такие ситуации, когда… Словом, когда все благие намерения летят к черту…

– Мама, – вклинился Эд, – я давно хотел все тебе рассказать. Мне надоели эти глупые прятки. Алена – моя жена.

Холеное породистое лицо примадонны передернулось.

– Ну… почти жена, – поправился Эд. – Мы хотели расписаться вчера, но не получилось. Мы любим друг друга, понимаешь? И все уже решили!

– Когда же это вы успели? – осведомилась Стефания. – Если мне не изменяет память, вы познакомились десять дней назад. И ты уже успел убедиться, что это всерьез и надолго? Вас, Алена, – она обернулась ко мне, – мне тем более трудно понять. Я ведь и так пригласила вас в Рим, зачем понадобилось искать объездные пути? Неужели вы так мало верите в свои профессиональные возможности? Решили, что ухватиться за моего сына будет вернее?

И поделом тебе, дура! Возомнила себя Джульеттой. В твои честные намерения не верят даже посторонние, а ты отчего-то поддалась всей этой романтической чуши. Сама бы первая высмеяла подобную историю: ловкая стерва окрутила доверчивого лоха. Попробуй теперь доказать всем, что ты не верблюд.

Я молчала, пристально изучая узор вытертого линолеума на полу. Эд же с пылкостью Дон Кихота вступился за мою честь.

– Как тебе не стыдно! – вскричал он. – Я не узнаю тебя, мама! Когда ты успела стать такой жестокой, такой циничной? Разве не ты всегда говорила мне, что чувства не поддаются логике? Почему ты нам не веришь?

– Эд, тебе восемнадцать! – всплеснула руками не на шутку уязвленная синьора. – Это твое первое серьезное увлечение. Ты забудешь ее через неделю, у тебя в жизни таких еще тысячи будут. Я старше, я лучше знаю.

Эд соскочил с кровати, все еще завернутый в простыню, прекрасный, как античный бог в белоснежной тоге. Взбешенный, раздосадованный, готовый до последнего отстаивать святость и чистоту наших отношений. Если бы я не потеряла голову от него еще давно, я бы влюбилась сейчас.

– Это пошло, то, что ты говоришь! – хлестко бросил он. – Я никогда бы не подумал, что услышу от тебя такие избитые, мещанские слова. Разве тебе никогда не было восемнадцать? Разве ты никогда не любила? И не понимаешь, что я сейчас чувствую?

Черные блестящие глаза примадонны запрыгали, взлетели и опустились изогнутые ресницы, скулы чуть тронул румянец. Она взмахнула белой гибкой рукой – словно лебедь, повела крылом и неожиданно рассмеялась:

– А идите вы к черту, дети! Делайте, что хотите! Все равно никого не послушаетесь, пока не разобьете собственные лбы.

Она шагнула к Эду, притянула к себе его голову, поцеловала в спутанные вихры. И в это мгновение, когда она прижимала сына к себе, дотрагиваясь губами до его лба, лицо ее стало вдруг совсем другим – мягким, нежным, отрешенным. И я поняла, что для нее, успешной, знаменитой, обласканной публикой, нет в жизни ничего дороже и важнее этого мальчишки. Что, несмотря на всю ее твердость и властность, а может быть, именно благодаря им, любит его она безоглядно, бескомпромиссно, бешено. Любит как единственное вырванное у жизни сокровище. И мне на секунду стало вдруг страшно от столкновения с таким сильным, неуправляемым, стихийным чувством.

Стефания прошептала:

– А все-таки, если не ночуешь дома, лучше предупреждать. – Затем качнула головой, перевела дыхание и объявила решительно:

– Эдвард, когда м-м-м… приведешь себя в порядок, зайди, пожалуйста, в каюту, я хочу познакомить тебя… с одним человеком.

* * *

Эд вернулся через два часа, и, увидев его, я даже испугалась. Создавалось ощущение, что Стефания познакомила его с самим дьяволом из преисподней. Мальчик мой глядел мрачно, губы его, обычно такие скорые на улыбку, были сурово сжаты, брови хмурились. Он молча прошел в мой пенал и повалился на койку лицом в подушку. Я присела рядом, осторожно тронула его за плечо:

– Эй! Ты чего?

Он буркнул, не поднимая головы:

– Да так… Познакомился кое с кем…

– С Евгением? – понимающе протянула я.

– Ты знала? – немедленно вскинулся он. – Знала и молчала?

– Догадывалась, – кивнула я. – Так получилось, что, когда я разбирала записи твоей матери, мне стала известна эта история.

– Почему ты мне не сказала? – Он обвиняющее уставился на меня покрасневшими глазами.

– Ты и в самом деле считаешь, что я должна была разболтать чужую тайну? – вскинула брови я.

Не могла же я, в самом деле, сказать моему пионеру-герою, что поначалу намеревалась использовать случайно выкопанную информацию в своих целях. Пришлось изобразить благородное негодование, и, наверно, это получилось хорошо, потому что Эд немедленно смутился и сказал:

– Извини, ты права, конечно. Я просто… никак не могу прийти в себя.

– Но разве это так уж плохо – найти отца? – попыталась ободрить его я. – Чего ты так расстроился? Вряд ли он станет пороть тебя по субботам…

– Ты не понимаешь, – горячо заговорил он. – Она все разрушила, все, чем я жил до сих пор! Господи, я всю жизнь считал ее идеалом. Она была для меня не просто матерью, а символом чистоты, женственности, красоты. Я думал, что если на кого и можно положиться в этом мире, то это на нее. Она всегда находилась рядом, всегда понимала меня, во всем поддерживала. Я был уверен, что у нас идеальная семья, что отец и мать искренне любят друг друга. Когда он умер, я боялся, что горе сломит ее, старался, как мог, помочь ей, утешить. А теперь вдруг все, чем я жил до сих пор, оказалось ложью. Мой отец неизвестно кто, мою мать я совсем не знаю… Почему она молчала все эти годы, а теперь вдруг решила открыться? Вся эта пакость, пошлый вульгарный фарс… Она учила меня быть смелым и правдивым, а сама оказалась трусливой, лживой, подлой…

– Подожди, – попыталась я прервать этот хлынувший на меня поток горечи, – мне кажется, ты несправедлив…

– Нет, это ты подожди! – резко оборвал он. – Я ненавижу их всех: этого хлыща с постным лицом, которого мне теперь нужно считать отцом вместо Фабрицио, его скандальную толстуху, на которую он посмел когда-то променять жену, ненавижу собственную мать… Можешь ты это понять? И самого себя тоже…

– Господи, себя-то за что? – участливо спросила я.

iknigi.net