Текст книги "Судный день". Судный день книга


Читать онлайн книгу «Судный День» бесплатно — Страница 1

Александр Авраменко

СУДНЫЙ ДЕНЬ

Пролог

В фешенебельном московском клубе шумело пышное празднество. Шестеро личностей кавказской национальности веселилось от души. Стол ломился от шашлыков, дорогих деликатесов, множества напитков, среди которых почётное место занимала проклятая Пророком водка. Хозяева праздника уже находились крепко под хмельком. И их веселье начинало переходить грань приличия и законности, как обычно и бывало. Вот и сейчас внимание одного из них привлекла парочка молодых людей, сидевшая за угловым столиком. Пошатываясь, Ахмат на нетвёрдых ногах приблизился к столу и по-хозяйски властно плюхнулся на стул.

— Вай, дэвушка, пойдём са мной. Дэньги эсть, нэ абижу.

К его удивлению, та презрительно отвернулась от незваного гостя и обратилась к своему спутнику.

— Убери от меня этого унтерменша.

— Какой-такой унтер? Ты кого посылаешь?! Ты знаешь, кто я такой?! Да я твой мама имел, твой папа имел, твой семья — весь имел!

Затем что-то вспыхнуло у него перед глазами, и наступила темнота… В зале дико закричали, а высокая блондинка спокойно поднялась и бросила своему спутнику:

— Уходим, Отто. С меня хватит.

Её спутник, рослый парень лет двадцати пяти на вид, тоже встал со стула, с сожалением оставив недоеденную порцию мяса. Ахмат не возражал против их ухода. Он был убит мгновенным ударом столового ножа, рукоятка которого так и торчала у него из глаза. Парочка двинулась к выходу, и в это время пришедшие в себя кавказцы с рёвом бросились к ним. Замелькали выхваченные ножи, пистолеты. Всё смешалось в кучу, но тут же кончилось. Молодые люди покинули ресторан, оставив после себя только изуродованные трупы. Ошеломлённые охранники ресторана рассмотрев, что творят неизвестные с лицами кавказской национальности, вмешаться не решились, а вызванный наряд милиции никого и ничего, кроме мертвецов не нашёл…

Глава 1

Начало

Москва. МУР. Отдел по расследованию тяжких преступлений.

— Что скажешь, Петрович?

Средних лет следователь тяжело вздохнул, затем потянулся к зажигалке.

— А что сказать, товарищ майор? Ничего хорошего. Странно там всё было. И чем больше я туда лезу — тем странностей больше.

Майор Губкин, начальник убойного отдела насупил брови. Он терпеть не мог ничего такого, чтобы выбивалось из обычной схемы подобных преступлений.

— Доложи подробнее, Алексей Петрович.

— Если вы так хотите…

Он полез в папку, принесённую с собой, и вытащил тонкую стопку бумаг, затем, время от времени заглядывая в листы, заговорил:

— Итак, вчера, в районе 22.35 в ночном клубе «Астра» Валик Мухаммедов вместе с друзьями праздновал приобретение казино. Ну, вы знаете, как они его получили. Один из гостей, дальний родственник покойного, Ахмат, пристал к обычной с виду парочке, его послали. Далеко и надолго. И вот тут то всё и началось, товарищ майор. Известно, как эти «гости с Кавказа» реагируют на отказы? Он начал орать, попытался ударить девушку, и… получил от неё нож в глаз.

— Что?!!

— Да-да, товарищ майор. Именно, что от неё, и именно так, как я и сказал. Смерть наступила мгновенно. Удар уж больно профессиональный. Поставленный. Далеко не все так могут.

— Может, случайность?

— Сомневаюсь, товарищ майор. Очень сомневаюсь. Дело в том, что «звери» сначала не поняли даже, что произошло, а когда до них дошло, то, естественно, бросились убивать. Нашли при них два пистолета, ножи. Так вот, товарищ майор, эта парочка положила всех. На месте. Причём так… У одного вырван кадык. Начисто. Трахея наружу. Ещё один — выбиты глаза. Двое — перебит позвоночник. Последний, сам Валик, вырвано ребро. Его Мухамедову загнали под челюсть и пробили череп.

— Как?!! Да как…

Губкин был в шоке. За всю свою богатую милицейскую жизнь он никогда, ничего подобного даже не слышал. Тем более, сейчас, когда в Москве хозяйничали выходцы с Кавказа. Кто-то осмелился поднять на них руку. Сейчас вся диаспора будет искать убийц и не успокоится. Пока не найдёт и не убьёт самым жестоким способом. Наверняка уже столица стоит на ушах, по улицам рыщут бригады, хватая всех, кто хоть немного подходит под приметы… До его ушей не сразу дошло, что следователь продолжает говорить:

— Одним словом, товарищ майор, мы сошлись во мнении, что работали настоящие профи. Причём с реальным опытом рукопашного боя и вообще. Кроме того, составили словесный портрет этой парочки. Двое. Мужчина и женщина. Возраст — двадцать пять — двадцать три года. Оба высокие, от метра восьмидесяти семи до метра девяносто. Фигуры — спортивные. Он: вес, примерно, под сто килограмм, очень накачанный. Молниеносная реакция. Блондин. Натуральный. Глаза карие. Но странные.

— Что значит — странные?!

— Непонятные у него глаза. Как у Терминатора. Продолжаю, товарищ майор. Девушка. На вид — двадцать три года. Шатенка. Светлая. Фигура — 90-60-90. Вес — около 60 килограмм, примерно. Это все мужики в зале подтвердили. Парочка эта не танцевала, просто сидела и смотрела на посетителей. Спиртного не заказывали. Пили соки и минералку. Официант утверждает, что они не местные. В смысле, не русские, тьфу, россияне. Между собой говорили на незнакомом ему языке, напоминающем смесь русского и немецкого, и ещё какого-то, но к нему обращались на чистом русском, без всякого акцента. И вот ещё, одежда у них была очень интересная. По виду — изготовлена очень добротно, на заказ. Но вот фирму никто определить не может. И ещё, когда они уходили, блондинка бросила своему спутнику, мол, пристают тут всякие «унтерменшен»… Вам это слово ничего не говорит, товарищ майор?

— Ну… Нет. А тебе, Петрович?

— Мне поначалу тоже нет. Но когда я навёл справки… Слово это немецкое. Обозначает — недочеловек. Этим термином фашисты нас в войну называли. Так что, есть версия, товарищ майор, что это боевики из одного из националистических течений, нам неизвестного. Работаем в этом направлении.

— Понятно. Стоит попробовать. А что-нибудь ещё есть?

— Я же говорю, товарищ майор, одни странности. Расплатились они заранее. Оставили даже на чай ровно 10 % от счёта. Деньги — настоящие, как ни странно. Но вот куда потом сами делись — никто не видел. Ни в машину не садились, ни в подъезд не спрятались. Мы всю округу на ноги подняли — никто таких не видел. И вот что ещё, товарищ майор… Мы показали фотороботы неизвестных нашим товарищам из подразделения неопознанных трупов. Ну, те, что по останкам восстанавливают. Так они в один голос орут, что ТАКИХ людей у нас быть просто НЕ МОЖЕТ. Рослый европеец, не заморенный, слишком уж, как бы это лучше сказать, холёный что ли…

— Может, крашеный?

— В том то и дело, что нет. Волос нашли его, на месте происшествия. Натуральный блондин. Отдали на генетическую экспертизу. Результаты ожидают утром…

Майор устало потёр глаза. Вот же чёрт, что называется, не повезло…

— Ладно, иди Петрович. Если что прояснится — сразу докладывай…

Научная Зона 2-бис. Район Сибири.

Светящаяся рамка между стоек ворот вспыхнула искрами, и из бледно-зелёного марева появились две фигуры.

— Выключить поле! Приступить к процедуре один!

К пришельцам бросились затянутые в прозрачные пластиковые комбинезоны бактериологической защиты фигуры. Зашипел выбрасываемый из распылителей газ, затем донеслось отчаянное кашлянье.

— Чёрт возьми. Макс! Неужели это обязательно? Ведь этот мир мы хорошо изучили, там ничего страшного нет!

Но процедура, несмотря на ругань, продолжалась. И только после тщательной обработки парочку увели прочь с громадной платформы. Через час, одетые в чёрную форму со всеми положенными знаками различия они стояли в кабинете и докладывали о результатах разведки. Молодой человек в звании бригаденфюрера и девушка в чине поручика с эмблемами частей особого назначения и черепом на шевроне.

— Герр рейхсфюрер! Задание выполнено. Всё необходимое доставлено. Установлены системы подслушивания, снятия информации, поставлены маяки. При выполнении задания имели стычку с аборигенами. Уничтожено шестеро особей.

Сидящий в мягком кресле мужчина средних лет внимательно посмотрел на обоих.

— Вы уверены?

— Так точно, герр рейхсфюрер.

— Причина нападения местных?

— Поручик Фёдорова вызвала интерес у унтерменшей. Вы понимаете, о чём я говорю?

— Мужской? Понятно. Это моя вина. Надо было найти кого-нибудь с внешностью попроще. Ладно. Разрешаю отдыхать после сдачи доставленного имущества. Идите.

Оба разведчика щёлкнули каблуками, коротко поклонились, и, совершив чёткий строевой поворот, вышли из кабинета. За дверью руководителя проекта можно было расслабиться. Отто полез в карман за сигаретами. Магда щёлкнула зажигалкой.

— Куда теперь?

— Сдадим привезённое в техотдел, пускай шаманят. А я — домой. В Киев. Муж ждёт. А ты?

— Сейчас отнесу образцы к лингвистам, а потом тоже домой. Межконтинентальный «Липпиш» через два часа. Как раз успею…

Он вскинул руку в партийном приветствии и, круто развернувшись, поспешил в отдел пропаганды, чтобы сдать привезённые с собой образцы прессы этого проклятого мира, в котором они побывали…

Выйдя из магнитной капсулы монорельса, Отто Макс Шрамм оказался в аэропорту научной Зоны-2-бис, специализирующейся на экспериментах с полями высоких напряжённостей. Если Зона-1 занималась техникой, Зона-3 — генетикой, а Зона-4 — космосом, то их Зона вела опыты с энергией. Приставка же «Бис» свидетельствовала о том, что их отдел является секретным, и занимается чем-то новым… Несмотря на поздний ночной час на улице было светло. Развёрнутый на высокой орбите экран освещал гигантский город отражёнными лучами Солнца. Это позволяло экономить огромные ресурсы энергии, направленной на нужды жителей. Отто быстро, предъявив удостоверение личности, прошёл контроль, получил место в колоссальном реактивном лайнере, и, поднявшись на борт, с удобством расположился в отдельном одноместном салоне. Мягко звякнул экран на стене, и перед ним появилось изображение стюардессы.

— Уважаемый пассажир чего-нибудь желает? Кофе? Спиртное? Сигареты? Блюда из ресторана? Кино?

— Спасибо, фройлян, если вас не затруднит — кофе, рюмку коньяка и бисквит.

Изображение кивнуло и исчезло. Бригаденфюрер переключил монитор на режим статического изображения и закурил. Едва он успел потушить окурок в пепельнице, как в дверь салона позвонили. Это прибыл заказ. Расплатившись, молодой офицер уселся поудобнее, и, расположив на коленях мощный раухер,[1] принялся за работу, подстёгивая себя крепчайшим кофе. Лёгкое покачивание дало ему понять, что самолёт начал свой полёт…

Яркое солнце встречало полного гражданина Метрополии Шрамма в аэропорту. Слегка прищурившись, чтобы дать привыкнуть глазам, он спустился по механическому трапу и спустя несколько мгновений электрический мобиль доставил его в здание вокзала. Быстро пройдя кассы, Отто оказался на улице. Так и есть, его встречали. Из поместья прислали машину с водителем, средних лет гражданином второй категории. Он не был унтерменшем, но и полного гражданства, как, к примеру, семья самого Отто, или его напарницы по разведке Магды Фёдоровой, не имел. Хотя внуки водителя со временем могли бы получить полный статус. Но, тем не менее, до полных граждан Метрополии, к которым относились искони проживающие на территории бывших Германии, Италии и России, им никогда не дотянуть. Шрамм бросил на сиденье высокую фуражку и кивнул подбородком, давая разрешение ехать. Автомобиль беззвучно тронулся с места, промчался по широким прямым улицам Столицы Южного гауляйтерства. Усаженные по бордюрам большими вечнозелёными пальмами и кустарником, поддерживаемые в безукоризненной чистоте, они по праву внушали уважение к героям славных лет прошлого века. Смогшим преобразить Землю…

Глава 2

Столица Союза Лемберг. Рейхсканцелярия.

Верховный Фюрер Союза Иван Геринг был погружён в тяжкие раздумья. Вроде бы всё шло отлично. Огромная страна, расположенная на четырёх материках, процветала и благоденствовала. Успешно колонизовался Марс, полным ходом шло терраформирование Венеры. На полную мощность работали орбитальные заводы в поясе астероидов и на спутниках. Запертые на своём континенте африканцы были вытеснены в экваториальные области, где истинному арийцу из-за климата жить было практически невозможно. Но проклятые «яйцеголовые» преподнесли своему Вождю новую заботу — они смогли совершить невозможное, а именно — пробить дорогу в параллельный мир. И более того, провели удачную разведку, наладили бесперебойное поступление информации оттуда. Но самое страшное — что творилось в том мире. В принципе, обычная планета Земля. Только вот всё там было перевёрнуто с ног на голову. И то, что удалось выяснить, требовало немедленного вмешательства Союза. Другое дело, что сулило такое вмешательство? Прямое военное отпадало сразу. На Земле-2 было достаточно ядерного оружия. А как учил великий Адольф Гитлер — еврей, видя, что проигрывает, не остановится перед массовым уничтожением всего живого на планете. Значит, следовало действовать изнутри. Исподволь, неспешно, тщательно. Прежде всего, следовало провести более тщательную разведку, собрать необходимую информацию. Определиться со стратегией действия…

Верховный Фюрер поднялся с мягкого кожаного кресла и подошёл к огромному, во всю стену, окну. С высоты семидесятого этажа рейхсканцелярии была видна панорама утопающей в зелени Столицы Союза. Играли искрами солнца многочисленные фонтаны в парках, окружающих правительственный комплекс, точки жителей спешили по широким проспектам Лемберга. В небе проплывали огромные серебряные птицы Юнкерса, Липпиша, Сикорского, Ильюшина… Геринг, насладившись видом, повернулся к противоположной стене, с которой на него смотрели огромные портреты трёх основателей Великой Державы: Адольфа Гитлера, Лавра Корнилова, Бенито Муссолини. Проницательные глаза всех легендарных личностей, казалось, пронизывали Ивана насквозь, вопрошая о главном. Бросит ли он братьев по крови на растерзание проклятому народу, каким то чудом перевернувшим всю историю? Поможет ли истинно арийским народам России, Германии и Италии? Они, трое разных по характеру и складу ума людей смогли совершить невозможное. Создали величайшую и могущественнейшую Державу всех времён и народов. На их Земле наступил Золотой Век арийского Человечества. А он, Иван Геринг, потомок легендарного рейхсмаршала Германии, стоящий у кормила власти Союза, сможет ли совершить ПОСТУПОК? Поможет ли освободить попавших в кабалу к проклятым недочеловекам братьев по крови? И что это даст государству? Экономически — практически ничего. Наука и экономика Союза превосходила всё, что могла дать Земля-2. Освобождённая от ложных теорий унтерменшей, обладая свободным взглядом на возможности арийского гения, учёные научных зон творили невозможное, с точки зрения простых обывателей. Но кровь — она требует защиты. И оставлять на уничтожение арийцев — нельзя ни в коем случае…

Фюрер протянул руку к звонку, утопил кнопку. Тотчас разошлись в стороны массивные створки дверей, на пороге появился адъютант.

— Вызовите ко мне директора Научной Зоны 2-бис профессора Курчатова, главу политической полиции Соколова, Верховного командующего войсками Союза Роммеля, и Директоров всех промышленных Зон. И, кстати, коменданта Мадагаскара фон Гейера.

— Слушаюсь, экселенц.

Вышколенный адъютант исчез за сомкнувшимися створками дверей кабинета, а Иван потянулся к графину с соком, налил себе стакан и залпом осушил. Затем вновь посмотрел на портреты отцов-основателей. Или ему показалось, или действительно в их глазах появилось одобрение его Поступком…

Верховный стоял в огромном, просто колоссальном зале, в центре которого, звездой были расположены три стеклянных гроба, в которых лежали Отцы-основатели. Лавр Георгиевич Корнилов, русский. Адольф Гитлер, немец. Бенито Муссолини, итальянец. Три Великих Человека, перевернувших историю, создавших поистине Золотой Век для человечества, избавивших его от иудейской и демократической раковой метастазы. Зловонной опухоли, едва не погубившей людей как биологический вид… Он стоял и смотрел в их умиротворённые лица, обретшие вечный покой и такую же память в сердцах… Позади послышались осторожные шаги. Верховный поднял руку, призывая остановиться и отдать долг памяти. Вошедшие в Зал замерли на месте. Затем опустились на одно колено и обнажили головы. Минута молчания. Иван Геринг поднялся и повернулся к тем, кто сейчас вошёл в Святое Место, окинул их взглядом и тихо произнёс:

— Господа, я не случайно решил встретиться с вами здесь. Под пристальным взглядом наших Отцов. Проблема, возникшая перед нами, нашим государством, настолько велика, что я решил узнать мнение Отцов. Мне было дано откровение — все трое одобрили моё решение… Господа — ВОЙНА.

Изумлённые взгляды были ему ответом. С начала создания Союза это слово звучало не раз. И после того, как оно было произнесено, гремели орудия, лязгали гусеницами танки, взмывали в небеса самолёты, лилась кровь. Но с кем воевать сейчас? На Земле — мир и спокойствие. Народ процветает. Наука достигла невиданных высот. Уникальные технологии перевернули всю экономику, готовится первый полёт к ближайшей звезде, а саму Солнечную Систему избороздили вдоль и поперёк. Кто же этот враг? Или, не дай Бог, опять заговор, вроде того, что в сорок седьмом, недоброй памяти году, когда в русской Церкви к власти вновь пришли фанатики, решившие очистить от ереси Саму Россию? Сколько тогда крови пролилось, Союз едва устоял, погиб великий Муссолини, решивший взять на себя миссию попытки примирения с монахами… Неужели, опять?! Взгляды всех скрестились на фон Гейере. Опять повеса прозевал попытку ещё оставшихся в живых жидов организовать очередной переворот? Фюрер поднял руку, призывая к спокойствию.

— Господа, одобрение Отцов получено. Остальное — у меня в кабинете. И оставьте бедного барона в покое. Он здесь совсем по другому поводу…

Москва. Летний день.

Мэр Москвы Кепкин, бессменно занимающий эту должность уже четыре срока подряд, был в прекрасном настроении — нашёлся сумасшедший, который решил купить у Правительства Москвы старый, разграбленный ушлыми личностями автозавод АЗЛК. Куча рассыпающихся строений, остатки разбитых станков, груды ржавого металла, разбросанные по всей территории — вот то, что когда-то строило лучшие в стране автомобили. Даже территория завода была частично приватизирована, и свободными оставались только некоторые куски земли, никого не привлекавшие из-за полного отсутствия коммуникаций жизнеобеспечения, а иногда и выезда с них. Тем не менее — желающий нашёлся. Более того, он был готов заплатить ту цену, которую просил Кепкин — два миллиарда долларов. Естественно, что мэр хотел пустить эти деньги на благоустройство города, а не в свой карман. Требовались огромные суммы на ввод в действие новых станций метро, на строительство очередного автотранспортного кольца, на реставрацию изношенных донельзя коммуникаций. Везде просили финансовых вливаний, а бюджет города не резиновый… Мэр поднял трубку и позвонил в Банк Москвы:

— Алло, это Кепкин. Директора, пожалуйста.

— Слушаю вас, господин мэр.

— Поступили деньги от «Дойче-Руссиш Индустри»?

— Да, господин Мэр. Ещё утром. Но…

— В чём дело, господин управляющий? Что-то не так?

— Дело в том, господин мэр, что деньги они не переводили. Они их привезли.

— Наличными?!!

— Нет, господин Мэр. Золотом и платиной. В слитках.

— О, чёрт!!!

Кепкин не мог сдержать свои эмоции. Ещё бы — ему было интересно! Кто же на самом деле станет владельцем завода? Мэр не сомневался, что фирма подставная, и хотел проверить по своим каналам истинного владельца. Но как? Занятый своими мыслями он не сразу понял, что управляющий банка продолжает говорить. Сосредоточился, вникая:

— Они привезли два огромных грузовика слитков, промаркированных неизвестным ранее клеймом — стилизованной молнией в круге. Но всё честно, господин Мэр, везде стоят пробы и указан вес. Мы провели необходимые анализы — металлы действительно являются золотом и платиной. Сданы нам по курсу Лондонской биржи. Так что, всё законно и платёж принят на баланс города.

— Но как мне отчитываться перед Правительством?! Как мне получить деньги?!

— О, это наименьшая из проблем, поверьте, господин Кепкин. Любой, я подчёркиваю, любой российский или иностранный банк выдаст вам эквивалент в любой валюте под ТАКОЕ обеспечение…

Мэр смахнул обильно выступивший на лысине пот. Так он не волновался даже тогда, когда рухнул на головы отдыхающим модный развлекательный центр, под развалинами которого погибло множество москвичей и гостей столицы… Внезапно звякнул селектор:

— Господин Мэр, к вам представитель «Дойче-Руссиш Индустри», господин фон Соколофф.

— Просите немедленно, и кофе нам.

Барона он знал лично. Невысокий, но очень мощный мужчина лет сорока, абсолютно лысый, всегда в затемнённых очках, с явно военной выправкой. Его окружала аура силы, внушающая окружающим невольное почтение и трепет. Вот и сейчас, едва фон Соколофф появился на пороге кабинета, Кепкин с трудом подавил желание немедленно вскочить и встать навытяжку по стойке «смирно». На этот раз тот был не один — его сопровождала молодая особа лет так около двадцати — двадцати трёх в строгой униформе чёрного цвета. Барон упругим шагом приблизился к столу, Мэр сообразил выйти и протянуть руку, чтобы поздороваться. Рукопожатие было энергичным и крепким.

— Добрый день, господин Кепкин. Вы получили деньги?

— Да, господин барон. Правда, весьма необычный способ оплаты.

Фон Соколофф нахмурился, по его лбу скользнула тень озабоченности.

— Какие-то проблемы?

— Что вы, господин Барон! Просто у нас обычно принято переводить такие суммы безналичными платежами. А вы — золотом…

— Дело в том, что наша компания совсем недавно развернула свою деятельность в вашей стране, и мы пока выбираем банк, способный представлять нашу фирму. Согласитесь, что от репутации многое зависит, в том числе и возможность ведения дел.

— О, да, вы абсолютно правы, господин Барон. Кофе?

— С удовольствием…

Через несколько секунд после нажатия кнопки массивные двери из натурального красного дерева распахнулись, и на пороге появилась секретарша с подносом, где стояло всё необходимое для употребления внутрь чашечки ароматного напитка. Первые глотки, согласно ритуалу были сделаны молча. Затем, наконец, фон Соколофф перешёл к делу.

— Мы бы хотели получить все бумаги, касающиеся перехода завода новому владельцу.

— Одну минуту, господин Барон. Я сейчас распоряжусь.

Мэр позвонил по телефону, и вскоре сопровождающая фон Соколоффа девушка спрятала в небольшой кофр купчие, расписки, планы. Барон любезно улыбался при этом и веет ни к чему не обязывающую светскую беседу. Русским языком он владел неплохо, но слабый акцент всё же чувствовался…

— Господин Мэр, наша компания собирается вести в Россиянии большую хозяйственную деятельность. В частности, у нас есть желание, а главное — возможности вложить в бизнес в течение текущего года порядка трёхсот миллиардов евро…

— Сколько-сколько?! Триста миллиардов?!!!

Мэр не верил своим ушам — бюджет ВСЕЙ Россиянии не составлял столько даже за десять лет! А тут иностранная фирма…

— …поэтому мы заинтересованы в покупке ряда предприятий, и строительстве новых. Но, как вы понимаете, это уже сфера влияния господина Раскатова, главы области. Хотя часть наших инвестиций всё же достанется и Москве…

— Простите, а чем вы будете заниматься, если не секрет?

— Не секрет. Мы — мощная корпорация, которая имеет ряд новейших технологий, на основе которых мы будем изготавливать то, что требуется людям…

Вот так. Всё, и ничего.

— Так что, господин Мэр, если у вас имеются ещё убыточные предприятия в муниципальной собственности, то мы готовы рассмотреть вопрос о возможном приобретении таковых. И ещё — нас интересует возможность покупки телеканала и радиостанции. Не могли ли вы оказать нам содействие в их покупке? Насколько мне известно, это просто невозможно людям со стороны…

— Хм. Вы — правы. Но я постараюсь помочь…

Барон просиял:

— Буду очень вам обязан, господин Мэр…

Уже сидя в лимузине, Начальник Политической разведки Союза рейхсмаршал Гюнтер Соколов не сдержал эмоций:

— Скоты!

— Ваше превосходительство?

Вопросительно повернулась к нему старший агент Гильдебрант, исполнявшая роль его секретарши на встрече с мэром Кепкиным. Но Соколов уже немного успокоился и отдал распоряжения:

— Проверить документы на предмет соответствия здешним законам. В течение часа вызвать сюда зондеркоманду-4 со всем необходимым снаряжением. Точка прибытия — завод. Заодно — отдайте распоряжение от моего имени о подготовке команды инженеров.

— Яволь, герр рейхсмаршал…

Глава 3

Союз. Лемберг.

— Таким образом, господин Верховный Фюрер, резервации Мадагаскара готовы к приёму порядка шести миллионов недочеловеков в ближайшие дни. По прошествии ещё месяца мы подготовим дополнительные лагеря на Новой земле, Шпицбергене, Кергелене. Всего можно будет разместить, по нашим данным и планируемым объёмам до пятидесяти миллионов особей. Тем более, что на них законы Союза не распространяются.

Закончив доклад, гауляйтер Мадагаскара барон фон Гейер сел на своё место. Его должность долго была простой синекурой, но теперь, в преддверии великих дел бывший повеса неожиданно для всех показал себя умелым администратором. Геринг удовлетворённо кивнул, затем показал на сидящую в углу молодую женщину с погонами майора.

— Вы. Докладывайте.

Та упруго выпрямилась:

— Ольга Гильдебрант, с вашего позволения, мой Фюрер. Рейхссмаршал госбезопасности Соколов действует по плану. Закуплены ряд подходящих площадок, начинается проникновение в сферу пропаганды. Ведутся переговоры о покупке телеканала, ряда радиостанций, газет и журналов. Наши люди собирают компромат на их депутатов Думы. Впрочем, по поводу последнего — его и искать не надо. Но мы столкнулись с рядом сложностей. Прежде всего, с замалчиванием отдельных фактов средствами информации, с вопиющей коррупцией, с откровенным противодействием государственных и частных структур. Впрочем, мы готовы бороться с этим всеми доступными нам способами.

— Что ещё вам необходимо?

— Прежде всего — люди. Не хватает обученного персонала. Слишком долго мы ведём мирную жизнь. Армия сокращена, мы зажрались, господа, если откровенно. А там — там требуется хитрость, жестокость, коварство. Это настоящий ад, господа.

Женщина села. Собравшиеся переглянулись. Слишком откровенно высказано, но, к сожалению, правдиво. Верховный неожиданно улыбнулся.

— Браво, фройлян. Вы абсолютно правы. Насчёт людей — поможем. Ресурсы и техника поступают?

— Так точно, Верховный Фюрер.

— Что с местными кадрами?

— Имеются здоровые силы. Но, к сожалению, враги отслеживают таких людей и подвергают их шельмованию, в лучшем случае.

— А в худшем?

— Ликвидации.

— Сколько потенциальных кандидатур на сегодняшний день?

— Мы рассчитываем где-то на пятьсот, шестьсот человек.

— Так мало?!

— Сейчас ведётся проверка. Это лишь те, кого мы можем использовать уже сегодня.

— Но, по моим данным, там действует множество организаций. Родственных нам по духу!

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

www.litlib.net

Читать книгу Судный день Курта Ауста : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Курт АустСудный день

К. Э. A.

Сельский учитель – он звонким напоминанием откликается в каждом из нас

 Paa hin vredens dag, den sværeIld alverden vil fortære,Som Sybil og David lære.    Hvilken skjælven da sig hæver,Naar den strenge dommer svæverNed og alt til regnskab kræver.    Lydt basunens sterke toneFrem af grave i hver zoneStevner alle for Guds trone.    Døden da forfærdes saare,Naar de døde staar af baareOg til dommen gaar med taare.    Bogen, hvori alt fortælles,Skal frembæres, dom skal fældesEfter alt, hvad i den meldes.  Dies iræ, dies illa, ca. 1250 – norsk v V. Vogt1   Dies irae (лат.) – День гнева, ветхозаветное название Судного дня – секвенция в составе католического реквиема. (Пер. на норв. В. Вогт.)

[Закрыть]

Гольштейн-Готторпское княжество. Карта Буре де Боо, 1635 год. Государственные границы соответствуют данным 1699 года.

Глава 1

“В начале было число, и Число было у Бога, и Число было Один. Единственный Бог”.

Я помню, как Томас Буберг произнес эти слова и взмахнул рукой, чтобы придать им значительности, его внушительная фигура нависла надо мной. Это будто произошло вчера – так хорошо мне все запомнилось. И в то же время у меня такое ощущение, словно целое столетие пронеслось с того дня, когда мы скакали бок о бок, продираясь сквозь пургу… А ведь не прошло и полувека.

Воспоминания сильнее тревожат разум, чем мечты и надежды, и это – один из верных признаков старости. Когда годы берут свое, неведение завтрашнего дня уже не щекочет нервы и ничто на свете не в силах раздуть искру в давно изношенном теле.

“Жизнь всегда наносит глубокие душевные раны”, – сказал как-то раз Томас Буберг. Порой профессор начинал рассуждать настолько рационально, что человеку незнакомому он вполне мог показаться циничным и бесчувственным. Его слова отпечатались у меня в памяти. Я ни на секунду не усомнился в их правдивости: первые раны, нанесенные мне еще в юности, проросли в мою старость, и по ночам они черной пеленой окутывают мой мозг. Об этих ранах я и напишу.

Я сижу в маленькой комнатке в доме князя Реджинальда, за много миль от родины, и пишу при зыбком пламени свечи. Старый, сгорбленный слуга принес таз горячей воды, благоухающей ароматическими маслами, и теперь мои изуродованные ревматизмом ступни нежатся в сероватой воде, пальцы ног похожи на маленьких рыбок, а приятное тепло поднимается вверх, добираясь до самого затылка, и проясняет мысли. Возле моей левой руки в кружке дымится крапивная вытяжка, помогающая при ревматизме, а около правой примостилась чернильница. Передо мной – нож, гусиные перья и промокашка. Все приготовлено, пора начинать рассказ.

О чем он будет, я решил уже давно, однако всё тяну время. Я оглядываю мою каморку – вижу кровать и груду сваленных в углу книг. А может, я пытаюсь разглядеть ответ в бликах свечи? Ответ на тот самый вопрос, какой я даже в мыслях едва отваживаюсь себе задать? На вопрос, который преследовал меня почти целую жизнь… неужели с того самого дня в прачечной? Возможно, это Томас посеял в моей душе сомнение? Или этот вопрос притаился среди выстиранного белья и настиг меня там? Я всегда отрицал это. Просто потому, что не желаю сомневаться. Даже сейчас, в старости, у меня не хватает смелости напрямую спросить. Пусть лучше он возникнет потом, по ходу рассказа. Потому что тогда не мне суждено задать его.

У меня каждый раз перехватывает дыхание, как в тот день, когда я впервые услышал этот вопрос, заданный напрямую, без обиняков. Произошло это сорок лет назад, в мире, заполненном слепящим белым цветом, пугающей белизной. Но нет, тогда белый не был цветом святости и целомудрия, чистоты и невинности.

Как нечто, столь чистое и незапятнанное, пропиталось вдруг злом и обманом? Неужели дьявол всему виной?

Я понимаю, что просто тяну время. Возможно, меня пугает лист чистой, белой бумаги передо мной? И я боюсь замарать его словами? Удастся ли мне по заслугам воздать профессору Бубергу? Когда просто рассказываешь о чем-нибудь вслух, то почти не чувствуешь никаких обязательств. А вот когда записываешь, ты пытаешься докопаться до истины, будто стремишься оставить свои слова в вечности.

Я поступил в услужение к блаженной памяти князю Вильгельму и стал сначала гувернером его сына, девятилетнего Реджинальда, а потом учил уже двух сыновей Реджинальда, пытаясь хоть каплю мудрости вложить в их буйные головы… Да простит им Господь мою раннюю седину. Когда Реджинальд вырос и возмужал, я понял, что труды мои не прошли даром – надо сказать, я не смел и надеяться, что этот неугомонный германец так много усвоит.

На протяжении всех этих лет, обучая отца и его сыновей, я старался разжечь в них интерес к наукам и прибегал к одной удивительной уловке: объясняя и рассказывая, я на время вживался в роль профессора Томаса Буберга. Я говорил его голосом, излагал его мысли – упаси меня Господь обидеть профессора, – но ведь тот своим долгом считал менять суждения каждый день, – а все ради того, чтобы поддразнить меня. Я перенял его жесты и напускал на себя важность – точь-в-точь надутый гусь, но зато мальчишки слушали, открыв рот, и старались не пропустить ни слова, даже на самых сложных уроках арифметики.

За окном гуляет ветер, и до меня доносится тихий шорох – это старый дуб скребет по стеклу ветвями. Слабое дуновение проносится вдруг по комнате, так что тени на стене трепещут, и кажется, будто каморка приходит в движение. Может, это знак? Завтрашний день – что в нем толку? Нет ничего важнее моего рассказа. Надеюсь, что допишу его прежде, чем свеча моей жизни начнет угасать.

Я познакомился с Томасом Бубергом ненастным ноябрьским днем в год Господень 1697. Профессор приехал в Норвегию по поручению Датской Королевской Академии: ему нужно было проследить за строительством маяка на острове Фэдер и проверить доходность кое-каких предприятий, в которые университетский консорциум собирался вложить средства.

Мы с Нильсом сидели в Тронвике, что на острове Иелёй, и дожидались, когда из Фредрикстада доставят груз, который нам надо будет везти через фьорд до самого Тонсберга, – как вдруг перед нами появился одетый с иголочки господин. Он пожелал, чтобы его немедленно перевезли через фьорд, а уж он не поскупится. Незадолго до этого Нильс рассуждал, что зюйд-ост разыгрался не на шутку, и потому мы пробормотали: “может, чуток переждем”. Однако господин сердито фыркнул и, по-датски выговаривая слова, заявил, что “небольшой ветерок” ему не помеха, после чего дал нам по шиллингу. Испугавшись, что господин передумает, мы спрятали монеты и принялись спускать лодку на воду. Груз из Фредрикстада может и подождать.

До Гуллхолмена мы еле дотянули – ветер дул такой, что тут уж мы сами были готовы передумать. О том, чтобы добраться до Хорттена, как вначале собирались, и речи быть не могло, поэтому мы взяли курс на небольшой островок к северу от Хорттена и, что было сил налегая на весла, вошли в залив возле острова Лёвёй. Вымокли мы до нитки, да и намучились порядочно. За всю дорогу господин не проронил ни слова, однако старался помочь – то вставал на парус, то брался за весла, а потом, когда мы подплыли наконец к каменистому берегу и начали швартоваться, молча уселся на заднюю банку С его бороды и одежды стекали ручейки соленой морской воды.

Украдкой поглядывая на нашего пассажира, я готов был поклясться моей бедной матушкой, что тот смотрит на бушующее море, а сам просто-напросто потешается над нами. На фоне серой воды четко вырисовывался его массивный черный силуэт – большая круглая голова на грузном теле, напоминая мне снеговиков, которых мы лепили в детстве.

Нильсу в компании незнакомцев всегда было не по себе, поэтому он сразу отправился в Хорттен за лошадью и повозкой.

Подхватив дорожную сумку и чемодан пассажира, я повел его наверх, к маленькой избушке, где земледелец из Брума хранил рыболовецкие сети и прочий хлам. Дверь оказалась на замке: этот скряга из Брума так боялся воров, что даже старые рыболовные снасти и те запер. Я обошел вокруг избушки и, пошарив под стрехой, вытащил железную скобу, а потом стал ковыряться ею в огромном висячем замке. Наклонившись, господин пристально наблюдал за мной, а потом, когда дверь в конце концов распахнулась, вдруг расхохотался, да так громко, что даже сквозь бурю было слышно.

Вообще-то я думал, что мы просто переждем внутри, пока Нильс не раздобудет повозку, однако господин повернул все на свой лад. Он вдруг споткнулся и разразился такими ругательствами, что мне, простому деревенскому пареньку, оставалось только покраснеть.

– Это еще что за чертовщина? Неужели печка? – донеслось до меня из темноты.

Я решил, что он, пожалуй, прав. Осторожно ступая, господин подошел к двери и принялся рыться в сумке.

– Поищи-ка дров, неплохо бы согреться, – скомандовал он, чиркнув огнивом. Потом послышался шорох, и мой попутчик сунул мне лист бумаги. Я нерешительно ощупал бумагу, страшась пускать на розжиг столь дорогостоящий товар, но, услышав нетерпеливый окрик “чего ждешь?”, разжег огонь в проржавевшей печи, и вскоре завывание ветра уже казалось далеким и не таким грозным, как прежде. Мы растянули под потолком веревку и развесили на ней вымокшую одежду, а господин вытащил из чемодана, не промокшего при переправе, все сухое. Я натянул длинные белые шерстяные штаны, и спутник мой рассмеялся:

– Тебе, парень, неплохо бы нарастить мясца.

Штаны действительно оказались столь просторными, что таких, как я, в них с легкостью поместилось бы двое.

– Отчего господин сам их не наденет? – И я попытался было снять штаны.

– Ну что ты надулся, как старая дева? И зовут меня Томас Буберг. А тебе разрешаю звать меня Томасом. Вот так я и познакомился с профессором Томасом Бубергом, а та ночь в хижине положила начало отношениям, которые теперь, спустя много лет, я осмелюсь назвать дружбой.

Около полуночи явились Нильс и владелец хижины, и если бы не представительный господин из королевского Копенгагена, владелец непременно задал бы мне жару за сломанный замок и пожженные дрова. Однако Томас Буберг весьма лестно отозвался о нашей с Нильсом находчивости и даже обещал упомянуть в своем отчете и самого хуторянина из Хорттена, оказавшего нам неоценимую услугу.

К утру все окутал густой туман, так что путешествовать как по суше, так и по морю было опасно, и профессор решил переждать пару дней в Хорттене. Платил он щедро и охотно, поэтому хуторянин остался доволен.

И, как часто бывает, когда на хутор заезжали гости, на мою долю теперь выпало прислуживать профессору, показывать хутор и отвечать на вопросы. Самому хозяину было не до этого, хозяйка в присутствие незнакомых мужчин начинала краснеть и запинаться, а Нильс в такие минуты будто сквозь землю проваливался. Нет, я был не против – люди сюда заезжали из самых разных мест и рассказывали много интересного, хотя подобных профессору я еще ни разу не видал. Ему захотелось посмотреть солеварню, и по пути туда он успел дать хозяину несколько дельных советов. Он с интересом изучил большую шхуну, которую мы с Нильсом и хозяином еще не закончили строить, и поинтересовался, почему штевень такой изогнутый. А про хозяйство задал бесчисленное количество вопросов, желая узнать обо всем как можно подробнее – о величине угодий, о поголовье скота и о том, сколько возов сена умещается в сарае. Потом он уселся за стол и принялся делать какие-то пометки в небольшом блокноте, который всегда носил с собой. Отвечал я прилежно и со всем старанием, и да простит мне Господь эту похвальбу, но моя память и сообразительность необычайно понравились профессору. Однажды вечером, когда мы гуляли по берегу в поисках топляков, он, желая меня поддразнить, даже сказал, что если бы я не был неграмотным деревенщиной, то, возможно, стал бы когда-нибудь профессором. Эти слова навели меня на определенные размышления, и на следующий день я спросил у него, как люди учатся читать и писать. Профессор рассмеялся и ответил, что подобная наука занимает годы, много лет – и зародившаяся в моей душе надежда тотчас же увяла и засохла. Больше я с профессором об этом не заговаривал.

В Хорттене профессору понравилось – он прожил там почти две недели, а потом его подобрала одна из шхун купца Мадса Грегерсена, держащая курс из Тонсберга на Копенгаген.

Однако перед отъездом Томас Буберг успел преподнести мне лучший в жизни подарок, которому суждено было определить всю мою судьбу. Сначала он договорился с хозяином, что священник из церкви Нюкьерке научит меня писать и читать Священное Писание. И сам профессор начнет со мной переписываться – так он сможет следить за моими успехами. Затем они с хозяином решили, что если я окажусь способным, то по достижении семнадцатилетия отправлюсь в Копенгаген и поступлю в услужение к профессору, став его секретарем.

До сих пор я ежевечерне благодарю Господа за то, что судьба свела меня с Томасом Бубергом.

Спустя два года, вечером 25 августа 1699, я сошел на пристань в Копенгагене, столице государств-близнецов с единовластным королем Кристианом V.

Правда, тому оставалось править совсем недолго. Всего через несколько часов монарх скончался, а в окне королевского дворца появился престарелый господин в длинноволосом парике и выкрикнул, что король мертв, но должен здравствовать. Для деревенского паренька из Норвегии осознать такое оказалось непросто, но, к счастью, на дворцовой площади прямо возле меня стоял подмастерье башмачника – он и объяснил мне, что “здравствовать” будет наследный принц Фредерик, который отныне станет датским королем Фредериком IV.

О том, когда я приеду, Томас Буберг не знал, и мне пришлось самому добираться до его дома на улице Стуре Канникестрэде. Из-за кончины короля в городе поднялся переполох, поэтому, когда я отыскал наконец дом профессора, уже наступил вечер и столичные улицы озарились светом удивительных медных фонарей на высоких столбах.

Не стану углубляться в подробности первых месяцев моей жизни в доме Томаса и его семьи – не в этом смысл моего повествования, посвященного событиям более поздним, свершившимся на рубеже веков. Однако переезд в Копенгаген в корне изменил мою жизнь, до тех пор протекавшую на сельском хуторе, где из книг была всего одна – Священное Писание, да и его никто не мог прочесть, пока священник из Нюкьерке не приоткрыл передо мной завесу этой премудрости. Теперь же я очутился вдруг в доме, где даже восьмилетняя девочка – самая младшая из дочерей – по складам разбирала латинские тексты и где вдоль стен тянулись полки с книгами, в которых за кожаными переплетами таились знание и мудрость.

Здесь я получил такую возможность утолить свою жажду знаний, о какой и не мечтал, и долго бродил в каком-то счастливом оцепенении. Иногда вместо того, чтобы отвечать на один из моих многочисленных и диких вопросов, Томас Буберг брал с полки книгу и говорил:

“Прочти – и найдешь в ней ответ”.

Случалось, что я действительно находил ответ, но порой ничего не понимал, а иногда в книге попадались ответы на такие вопросы, которые мне бы и в голову не пришли.

Тот период был временем великих перемен для меня, но не для Датско-Норвежского королевства. Прежний король умер, и на трон взошел двадцативосьмилетний наследный принц Фредерик. Несмотря на молодость, он оказался не самым юным из североевропейских правителей. В Швеции на престоле сидел самый настоящий мальчишка – Карлу XII было тогда лишь шестнадцать, к югу находилось герцогство Гольштейн-Готторпское, правитель которого, двадцативосьмилетний герцог Фредерик Кристиан, люто ненавидел Данию и, по мнению Томаса, отличался незрелостью ума.

Россией управлял царь Петр Великий, всего на год младше герцога, а в Польше властвовал курфюрст Саксонский и король Польский Август Сильный, которому исполнилось двадцать девять.

“Сосунки!” – так отозвался о них Томас, когда мы были наедине, а в другой раз заявил: “Когда молодые короли начинают спорить, кто из них сильнее, то доказывать силу на деле приходится старым солдатам”.

Герцог Гольштейн-Готторпский заключил брак с сестрой шведского короля, и если отношения между Данией и Швецией не клеились уже много лет, то эта женитьба стала верным признаком того, что и в последующие годы обстановка не улучшится. Породнившись с Фредериком Кристианом, Карл XII возвел герцога в ранг главнокомандующего всеми войсками в шведских провинциях в Передней Померании и Бремен-Вердене, а для южной датской границы это означало неизбежную угрозу За несколько лет до смерти, в мае 1697-го, прежний датский король, Кристиан У попытался подрезать воинственному герцогу крылья, вторгся в шведские владения в Южной Ютландии и сровнял с землей возведенные герцогом фортификационные укрепления возле Тоннингена. Однако, к изумлению старого короля, все союзники Дании тотчас же потребовали, чтобы тот держался подальше от готторпских земель, и датчанам пришлось отступить.

Позже Томас назвал это время “juventute et perturbationibus regnatae”, то есть “эпохой правления запальчивых юнцов”, – тогда в Европе царили неопределенность и юношеское безрассудство. В кругу друзей Томаса часто обсуждалась опасность новой войны, Сконская война и большое морское сражение между Стевнсом и Фалстербо, к югу от бухты Кёге, в котором столкнулись датская и шведская флотилии. Не осталась без их внимания и предпринятая спустя семь лет попытка старого короля захватить территории, простирающиеся от Южной Ютландии до Эльбена, и его требование править городом Гамбургом. И все соглашались, что датский король и его советники неверно оценили обстановку, а в будущем подобное унижение для Дании недопустимо.

Большинство датчан желало мира и спокойствия. Несмотря на опасность, исходящую от собратьев по ту сторону пролива Зунд и их странноватого малолетнего короля, все до последнего сохраняли надежду, что войны удастся избежать. Однако и Томас, и его друзья давно уже отбросили всякие иллюзии на этот счет, – точно так гусь стряхивает с себя капли воды.

Пламя свечи вдруг встрепенулось, и на последних записанных мною словах заплясала тень от пера и пальцев. Дверь открылась, и в комнате появился Тобиас, старый слуга, – он пришел забрать остывшую уже воду, в которой мокли мои ноги. Он вытирает мне ступни, а я перечитываю написанное: пусть этот рассказ немного сбивчив, но я не отступлюсь и не стану углубляться в подробности моей жизни в Копенгагене. В те месяцы жизнь была насыщена событиями, и тогда я по-настоящему осознал волшебство слова, богатство словесных форм, стал причастным к удивительному миру цифр, однако все это лишь косвенно соотносится с темой моего повествования. Поэтому упомяну только, что мои навыки письма немного улучшились и, будучи секретарем профессора, я научился проявлять некоторое здравомыслие.

Не всему суждено остаться в вечности.

Тобиас помогает мне раздеться и лечь в постель, а затем кладет одну бутыль с горячей водой в ноги, а другую прикладывает к больной спине. Плотно подоткнув одеяло, он задувает свечу и удаляется.

В темноте тотчас же слышится шорох – это мыши пришли поживиться оставшимися от моей еды крошками. Я люблю этот шорох – каждый вечер он вдыхает жизнь в дрему, смежающую мне глаза. Мыши будто изгоняют ночные страхи, рассеивают тьму. И безжизненность смерти уже не так тяготит меня. Порой мне даже удается убедить самого себя в том, что и после смерти жизнь продолжится. Томас высмеял бы меня за подобные мысли. А возможно, и нет…

В голову мне вдруг пришел один странный случай, о котором… ну да, за сорок семь лет я ни разу не вспоминал. Это произошло, когда мне было семнадцать – я как раз стоял во дворе, дожидаясь подводы до Тонсберга, а оттуда до Копенгагена. Мне не терпелось побыстрее отправиться в путь и увидеть мир, и именно тогда ко мне подошел старый карлик Сигварт из Брума. На его морщинистой физиономии застыло выражение тревоги – он отвел меня в сторону и сказал:

– Петтер, сегодня ночью мне приснился вещий сон.

Сны Сигварта меня ничуть не занимали, потому что я в них не верил. Деревенские лишь потешались над его россказнями о вещих снах. Я оглядел сумки: как бы чего не забыть. А тут еще и хозяйка вынесла мне съестного в дорогу, поэтому Сигварта я слушал вполуха, но он потянул меня за рукав и настойчиво проговорил:

– Ты стоял на высокой крутой горе – знаешь, прямо как гора Веггефьель. И было темно. Ты кого-то боялся и подбежал к самому краю. Слышишь, Петтер? И ты кинулся наземь, ничком, возле самого обрыва, глядя вниз, прямо в глаза смерти. В темноту. И тот, кто гнался за тобой, вдруг отвернулся и бросился на кого-то другого, схватил его и бросил в бездну. Тот, другой, перелетел через тебя и с жутким криком исчез во тьме. – Вздрогнув, Сигварт посмотрел на меня и взял за руку. Глаза у него слезились. – Кто-то умрет. Близкий тебе человек. – Он сжал мою руку и прошептал: – Береги себя хорошенько, – и, развернувшись, ушел, а я смотрел ему вслед, но тут вышел хозяин с деньгами мне в дорогу, и вскоре повозка уже везла меня в Тонсберг, так что я и думать забыл про сон Сигварта.

Почему же я внезапно вспомнил об этом сейчас? Возможно, это предзнаменование? И в чем тогда оно заключается? Может, лучше упрятать это воспоминание обратно в глубины памяти, пока оно не станет уместным? То есть когда я в своем повествовании должен буду рассказать о ней – о смерти? Потому что сон Сигварта оказался пророческим – даже чересчур. Однако не стану забегать вперед.

Начну завтра – с самого начала. Расскажу о том, как для меня начал открываться мир, о том, как я осознал, что зло в крайнем его проявлении порождает жизнь, о том, что положило начало и конец моей юной жизни и… но нет – нельзя опережать события.

Лучше посплю.

iknigi.net

Судный день читать онлайн, Александр Кирнос

Александр Кирнос

СУДНЫЙ ДЕНЬ

У всего есть имя. У каждой твари на земле, у живого и неживого, и у самой земли, и у других, крутящихся в тёмном пустом пространстве космоса небесных тел, у всего видимого и невидимого, у всего того, что было, есть и будет когда-нибудь, у предполагаемого и воображаемого и даже у невообразимого есть имя. Есть, конечно, есть, только пока до него доберёшься, пока проступит оно через туман неузнанного, пока дотянешься через бездну непознанного…

Что за наказание такое выпало человеку: всё описать, каталогизировать, отнести туда или сюда, соотнести, сопоставить, выделить и пришпилить табличку названия. Назвать как-то. То есть, человек заранее предполагает, что если ему удалось что-то назвать, то оно — это названное им, — откликнется на зов.

Вот собаки, например, у них тоже есть свой язык, язык запахов и в одной из умных книжек, которой он не запомнил, Авруцкому довелось прочесть, что собаки различают до 25000 запахов и это язык, которым мир разговаривает с собакой.

— Стоп, стоп, — оборвал себя тогда Авруцкий, — что же каждая собака уже рождается с такими способностями к своему индивидуальному языку? Ведь ни передать его, ни обучить кого-нибудь этому языку она никогда не сможет. Получается, что сколько на свете собак, столько и языков. И переживание каждого акта познания для каждой собаки неповторимо, уникально.

Вот и мистическое озарение у людей также неповторимо, индивидуально и по сути своей непередаваемо. Что-то подобное, наверное, чувствуют волки, когда воют на луну, какую-то потребность выразить то невыразимое, что носят они в себе и с чем уйдут когда-нибудь в ночь, в беспамятство, так и не поведав об этом миру.

Авруцкому тоже хотелось выть по ночам, выть от невозможности высказать то, что мучило его, от того, что приоткрылось ему.

Что это было? Видения, мучившие его по ночам, было невозможно описать. Вначале это была тьма, абсолютная, всепоглощающая, в которой не было ни проблеска света, ни намёка на звук, ничего, что можно было бы потрогать, обонять, ощутить хоть как-нибудь. Не было ничего, даже собственного тела не чувствовал Авруцкий, да и нечего было чувствовать, поскольку и тела не было, и самого Авруцкого тоже не было, но что-то ведь было, что-то, то ли сжавшееся до точки, то ли разлитое в этой тьме и само ставшее тьмою существовало, если осознавало эту тьму и боялось чего-то ещё более ужасного, хотя, казалось бы, чего ещё можно было бояться, когда это уже было небытием. Или предбытием, и Авруцкий боялся того, что может произойти.

И вот, однажды, это случилось. Тьма не рассеялась, нет, но в ней начали сгущаться какие-то ещё более тёмные участки, они уплотнялись, двигались, приобретали какие-то контуры, объёмы; пространство начинало сжиматься, растягиваться, пульсировать и Авруцкий чувствовал, что он и есть это пространство, тёмные объёмы сталкивались между собой, начинали кружиться, движение ускорялось, образовалась какая-то гигантская воронка, всасывающая тьму, и вдруг вспыхнул свет, страшный, обжигающий, беспощадный, невыносимый свет и вот тогда-то Авруцкий и завыл, правда, как выяснилось позже, завыл беззвучно.

Ему захотелось спрятаться, стать невидимым, нырнуть в спасительную тьму, но тьма рассеялась, и спасения не было. И в этом беспощадном свете Авруцкий увидел себя и других и ужаснулся.

— И это называют спасением? — успел подумать он, теряя сознание. — Неужели, это?

Никто ничего бы не заметил, настолько кратковременным был обморок, но Авруцкий онемел. Онемел внезапно и непоправимо. Катастрофически непоправимо. Ещё мгновение назад он казался счастливым, уверенным в себе мужчиной средних лет с намечающимся брюшком и розовой лысиной, окаймлённой венчиком седых волос, он был центром притяжения всех собравшихся за овальным, покрытым белой камчатной скатертью, со вкусом сервированным столом.

И повод для встречи был вполне приятным, день рождения Авруцкого. Здесь собрались родственники, друзья, знакомые, полузнакомые и совсем случайные люди, жившие поблизости и приехавшие издалека, но всех объединяло одно, — всем собравшимся Авруцкий был симпатичен. А это уже чрезвычайная и даже подозрительная редкость во все времена, а уж в наше-то особенно. Но мало этого, почти никто из гостей, кроме случайно забредших в этот двор, не завидовал Авруцкому, не то, что нечему было завидовать, ещё как было: и талант, и успех, и деньги, и женщины, — и всё-таки не завидовали, было что-то такое, что гасило это естественное чувство в самом зародыше, не давая ему набрать силу, и не из-за того, что Авруцкий был доброжелателен, внимателен, обаятелен, щедр, — обилие таких качеств обычно только усугубляет зависть, доводя её до ненависти. И всё-таки не завидовали, а спроси, почему? — вряд ли кто сможет ответить, но чувствовалось, что во всём этом благополучии, в сердцевине его было что-то зыбкое, колеблющееся, неустойчивое, то ли болезнь неизлечимая, то ли ещё что-то такое, чего лучше бы вообще не касаться. Отсвет какой-то тревожной тайны иногда вспыхивал в глубине его светло-коричневых с прозеленью глаз.

Ещё в ранней юности он понял, а вернее, нутром, до самой сердцевины почувствовал, ощутил то, о чём не задумывались его сверстники. Он внимательно всматривался в своих друзей и знакомых, и не мог понять, как им удаётся жить, избегая того знания, которое едва не раздавило его. Жизнь с сознанием неизбежности своей индивидуальной смерти казалась ему невозможной. Бесценный дар, удивительно хрупкий, который мог быть отнят в любой момент, и дан-то был непрошено, и отнят может быть по самому жестокому произволу. А кто дал? И кто отнимает? Все последующие годы Авруцкому мучительно хотелось понять, что же это такое, эта эфемерная и короткая, сколько бы она ни продолжалась, что это за сладкая пытка, неисповедимо как возникающая и неведомо куда исчезающая, этот промельк между двумя ночами.

Впрочем, внешне это никак не проявлялось, всегда тщательно одет и безукоризненно до синевы выбрит, точен, как швейцарский хронометр, ровно в девять ноль-ноль он начинал пятиминутку в своём офисе, с бесстрастным лицом выслушивал доклады, коротко и чётко давал указания. Весь институт знал, что пятиминутка в отделе Авруцкого была действительно пяти —, а не пятидесятиминутка. В кулуарах сотрудники полушутя поговаривали, что Авруцкий реликтовый лакедемонянин, настолько афористична была его речь. Создавалось впечатление, что когда ему задавали какой-либо вопрос, он успевал за считанные секунды проиграть в уме разветвлённые варианты десятков вопросов и ответов, поэтому его ответы новичкам в отделе казались абсолютно неожиданными и не относящимися к тому, о чём они спрашивали и лишь значительно позже они понимали, что Авруцкий каким-то образом успевал ухватить самую сущность того, что их интересовало, но что они ещё не могли внятно сформулировать, и ответ Авруцкого был безукоризненно логичен и точен, просто он исключал до десятка промежуточных, вставных звеньев, которые для обычного мэнээса могли бы стать темой серьёзного обсуждения, но ответ был уже дан, и обсуждение завершалось, ещё не начавшись.

Но сегодня была просто вечеринка по поводу дня рождения шефа, все расслабились и ждали, когда он произнесёт свой традиционный первый тост, ставший неотъемлемой принадлежностью их дружеских застолий.

Он застыл с поднятой в левой руке рюмкой, все приготовились выпить и в ожидании этого незамысловатого тоста: «Поехали», — негромко переговаривались между собой, но Авруцкий молчал, и разговоры постепенно стихли, все взгляды обратились на него. Мальцев дурашливым фальцетом прокричал — «кукареку», но никто не засмеялся, слишком необычный вид был у застывшего, как изваяние, Авруцкого.

Почему-то, против обыкновения, то, что протекало сквозь Авруцкого по ночам, сегодня случилось с ним днём, здесь, за этим праздничным столом и единственное, что совпадало, так это то, что предыдущей ночью было полнолуние. Авруцкий готовился к этой ночи, ждал и боялся того, что захлёстывало его, но ночь прошла буднично, и он и разочаровался, и успокоился, он решил, что его отпустили, возможно, испытывали, приглядывались и сочли непригодным, ну и пусть, и хорошо, он чуть машинально не сказал, «ну, и слава богу», но всё-таки не сказал. Что-то его остановило. И вот накатило.

Он встал, чтобы вопреки обыкновению, не ограничиваясь традиционным тостом, поблаго-дарить всех, кто пришёл к нему, он собирался сказать, как он счастлив, как ему повезло, что у него такая нежная, заботливая, любящая жена и такие замечательные, верные друзья и такие удивительные благожелательные соседи, в общем, весь хорошо известный набор штампов, который необходим для приятного течения дружеского застолья, и с существованием которого он мирился, поскольку с одной стороны это была правда и он действительно это чувствовал, а с другой — такие слова были неизменной частью одного из ритуалов, с неукоснительной тщательностью соблюдаемых во всех обществах во все времена.

Он встал и поднял рюмку, а потом случилась эта внезапная вспышка обжигающего, беспощадного света и, придя в себя, он вдруг понял, что говорить ему не хочется. Не о чём было говорить. Настолько пошлым, пустым, незначащим было то, что он собирался сказать, и настолько беспомощной и ни к месту была бы его попытка рассказать о тех видениях, которые мучили его по ночам и об этой вспышке света, которая совлекла не только одежду, но и кожу со всех сидящих за столом. Он сам почувствовал себя начинающим мэнээсом, не имеющим никакого представления ни о том, какая проблема перед ним возникла, ни о том, как к ней подступиться.

Авруцкого, который находился в самом зените своей научной карьеры, вдруг абсолютно перестало волновать то, что ещё недавно было основным содержанием его жизни, его перестали интересовать эксперименты и создание математических моделей, описывающих поведе-ние виртуальной реальности, колеб ...

knigogid.ru