Роман Донны Тартт “Тайная история”. Тайная история книга


Книга Тайная история читать онлайн Донна Тартт

Донна Тартт. Тайная история

 

Брету Истону Эллису, чье великодушие я всегда буду с благодарностью помнить, и Полу Эдварду МакГлойну — вдохновителю и меценату, лучшему другу до конца моих дней.

 

Книга первая

 

И вот, я задаюсь вопросом о том, кто и как становится филологом, и утверждаю:

1. в юности человек не имеет еще ни малейшего представления о древних греках и римлянах,

2. он не знает, пригоден ли он к тому, чтобы сделать их предметом своего изучения…

Так давай же уделим беседе добрую толику времени, и речь у нас пойдет о воспитании наших героев.

 

Пролог

 

В горах начал таять снег, а Банни не было в живых уже несколько недель, когда мы осознали всю тяжесть своего положения. Кстати, нашли его только через десять дней после гибели. Это была одна из самых крупных поисковых операций за всю историю Вермонта — полиция штата, Национальная гвардия, ФБР. В колледже отменили занятия, в Хэмпдене временно закрыли красильную фабрику, люди приезжали из Нью-Хэмпшира и Нью-Йорка, даже из Бостона.

Странно, что бесхитростный план Генри прекрасно сработал, несмотря на все непредвиденные обстоятельства. Мы ведь вовсе не собирались прятать тело. На самом деле мы просто оставили его там, куда оно упало, понадеявшись, что случайный прохожий наткнется на него прежде, чем исчезновение Банни заметят. Все говорило само за себя: шаткие камни, осыпавшийся край обрыва, на дне ущелья — труп со сломанной шеей. Обычный несчастный случай. Смиренно пролитые слезы, скромные похороны — все могло бы пройти тихо и незаметно, если бы той ночью не выпал снег. Он полностью занес тело Банни, и через десять дней, когда наконец настала оттепель, участники поисков — полиция, ФБР, волонтеры — обнаружили, что все это время ходили по его трупу, утаптывая снег в плотную ледяную корку.

 

Люди в форме, вспышки фотоаппаратов, толпы народа, облепившие Маунт-Катаракт, как муравьи сахарницу, — трудно поверить, что такой шум поднялся вокруг происшествия, ответственность за которое отчасти лежит на мне. Еще труднее поверить, что через все это мне удалось пройти, не вызвав и тени подозрения. Но пройти, увы, еще не означает уйти, и хотя некогда я полагал, что тем апрельским днем навсегда покинул злополучное ущелье, сейчас я в этом совсем не уверен. Теперь, когда поиски давным-давно закончились и в моей жизни все спокойно идет своим чередом, я начал понимать, что, воображая годами, будто нахожусь где-то еще, я все это время был только там — на краю обрыва, у заполнившихся грязью следов от колес в молодой траве, где темное небо нависает над дрожащим яблоневым цветом, а в воздухе уже чувствуется похолодание — предвестие снега, который выпадет ночью.

— А вы-то что здесь делаете? — удивленно воскликнул Банни, заметив нас.

— Да так, папоротники ищем, — ответил Генри.

После того как мы постояли, перешептываясь, в подлеске (последний раз взглянуть на тело, осмотреться — не обронил ли кто ключи или очки, не забыл ли чего) и гуськом потянулись через лес, я еще раз оглянулся. И хотя я помню наш обратный путь и первые одинокие снежинки, парящие на фоне сосен, помню, как мы с облегчением набились в машину и выехали на дорогу, словно семейство, отправившееся на пикник, помню, как Генри с каменным лицом объезжал рытвины, а мы вертелись на сиденьях и болтали, как дети, хотя я слишком хорошо помню ту ужасную долгую ночь и все последующие ужасные долгие дни и ночи, стоит мне оглянуться, и как будто прошедших лет не было и в помине, оно вновь у меня за спиной — черное пятно ущелья, выплывающее из-за зеленых ветвей, — картина, которая останется со мной навсегда.

Наверное, сложись все иначе, я мог бы писать о многих других вещах, но теперь у меня нет выбора.

knijky.ru

Тайная история (Донна Тартт) читать онлайн книгу бесплатно

Действие романа «Тайная история», разошедшегося в США пятимиллионным тиражом, разворачивается в небольшом колледже в Вермонте, куда девятнадцатилетний Ричард Пэйпен приезжает из Калифорнии изучать древнегреческий язык. Новые друзья Пэйпена — четверо молодых людей и одна девушка — умны, раскованны, богаты и так увлечены античной культурой, что рассматривают себя чуть ли не как особую касту ее хранителей. Их дружба не выдерживает, однако, натиска современного мира. В веселой и сплоченной компании происходит убийство. Пытаясь через много лет осмыслить случившееся, герой по дням воспроизводит свою студенческую жизнь, этапы отношений с однокурсниками и любимой девушкой, и под виртуозным пером Донны Тартт его исповедь превращается в высококлассный психологический триллер.

О книге

  • Название:Тайная история
  • Автор:Донна Тартт
  • Жанр:Триллер, Современная проза
  • Серия:-
  • ISBN:978-5-389-00471-9
  • Страниц:170
  • Перевод:Денис Бородкин, Наталья Ленцман
  • Издательство:Иностранка
  • Год:2009

Электронная книга

Брету Истону Эллису, чье великодушие я всегда буду с благодарностью помнить, и Полу Эдварду МакГлойну — вдохновителю и меценату, лучшему другу до конца моих дней.

Книга первая

И вот, я задаюсь вопросом о том, кто и как становится филологом, и утверждаю:

1. в юности человек не имеет еще ни малейшего представления о древних греках и римлянах,

2. он не знает, пригоден ли он к тому, чтобы сделать их предметом своего изучения…

Фридрих Ницше. Из заметок к ненаписанной книге «Мы, филологи»

Так давай же уделим беседе добрую толику времени, и речь у нас пойдет о воспитании наших героев.

Платон. Государство, книга II

Пролог

В горах начал таять снег, а Банни не было в живых уже несколько недель, когда мы ...

lovereads.me

Читать Тайная история - Тартт Донна - Страница 1

Донна Тартт

Тайная история

Брету Истону Эллису, чье великодушие я всегда буду с благодарностью помнить, и Полу Эдварду МакГлойну — вдохновителю и меценату, лучшему другу до конца моих дней.

Книга первая

И вот, я задаюсь вопросом о том, кто и как становится филологом, и утверждаю:

1. в юности человек не имеет еще ни малейшего представления о древних греках и римлянах,

2. он не знает, пригоден ли он к тому, чтобы сделать их предметом своего изучения…

Фридрих Ницше. Из заметок к ненаписанной книге «Мы, филологи»

Так давай же уделим беседе добрую толику времени, и речь у нас пойдет о воспитании наших героев.

Платон. Государство, книга II

Пролог

В горах начал таять снег, а Банни не было в живых уже несколько недель, когда мы осознали всю тяжесть своего положения. Кстати, нашли его только через десять дней после гибели. Это была одна из самых крупных поисковых операций за всю историю Вермонта — полиция штата, Национальная гвардия, ФБР. В колледже отменили занятия, в Хэмпдене временно закрыли красильную фабрику, люди приезжали из Нью-Хэмпшира и Нью-Йорка, даже из Бостона.

Странно, что бесхитростный план Генри прекрасно сработал, несмотря на все непредвиденные обстоятельства. Мы ведь вовсе не собирались прятать тело. На самом деле мы просто оставили его там, куда оно упало, понадеявшись, что случайный прохожий наткнется на него прежде, чем исчезновение Банни заметят. Все говорило само за себя: шаткие камни, осыпавшийся край обрыва, на дне ущелья — труп со сломанной шеей. Обычный несчастный случай. Смиренно пролитые слезы, скромные похороны — все могло бы пройти тихо и незаметно, если бы той ночью не выпал снег. Он полностью занес тело Банни, и через десять дней, когда наконец настала оттепель, участники поисков — полиция, ФБР, волонтеры — обнаружили, что все это время ходили по его трупу, утаптывая снег в плотную ледяную корку.

Люди в форме, вспышки фотоаппаратов, толпы народа, облепившие Маунт-Катаракт, как муравьи сахарницу, — трудно поверить, что такой шум поднялся вокруг происшествия, ответственность за которое отчасти лежит на мне. Еще труднее поверить, что через все это мне удалось пройти, не вызвав и тени подозрения. Но пройти, увы, еще не означает уйти, и хотя некогда я полагал, что тем апрельским днем навсегда покинул злополучное ущелье, сейчас я в этом совсем не уверен. Теперь, когда поиски давным-давно закончились и в моей жизни все спокойно идет своим чередом, я начал понимать, что, воображая годами, будто нахожусь где-то еще, я все это время был только там — на краю обрыва, у заполнившихся грязью следов от колес в молодой траве, где темное небо нависает над дрожащим яблоневым цветом, а в воздухе уже чувствуется похолодание — предвестие снега, который выпадет ночью.

— А вы-то что здесь делаете? — удивленно воскликнул Банни, заметив нас.

— Да так, папоротники ищем, — ответил Генри.

После того как мы постояли, перешептываясь, в подлеске (последний раз взглянуть на тело, осмотреться — не обронил ли кто ключи или очки, не забыл ли чего) и гуськом потянулись через лес, я еще раз оглянулся. И хотя я помню наш обратный путь и первые одинокие снежинки, парящие на фоне сосен, помню, как мы с облегчением набились в машину и выехали на дорогу, словно семейство, отправившееся на пикник, помню, как Генри с каменным лицом объезжал рытвины, а мы вертелись на сиденьях и болтали, как дети, хотя я слишком хорошо помню ту ужасную долгую ночь и все последующие ужасные долгие дни и ночи, стоит мне оглянуться, и как будто прошедших лет не было и в помине, оно вновь у меня за спиной — черное пятно ущелья, выплывающее из-за зеленых ветвей, — картина, которая останется со мной навсегда.

Наверное, сложись все иначе, я мог бы писать о многих других вещах, но теперь у меня нет выбора. В моей жизни была только одна история, и лишь ее я могу рассказать. [1]

Глава 1

Существует ли такая вещь, как «трагический изъян» — зловещая темная трещина, пролегающая через всю жизнь, — вне литературы? [2] Когда-то я полагал, что нет. Теперь же уверен, что существует. И в моем случае это, видимо, болезненная и неудержимая тяга ко всему, что исполнено внешнего блеска и великолепия.

А moi. L'histoire d'une de mes folies. [3]

Меня зовут Ричард Пэйпен. Мне двадцать восемь лет, и я впервые увидел Новую Англию и Хэмпден-колледж, когда мне исполнилось девятнадцать. Я уроженец Калифорнии, и, как теперь понимаю, меня можно назвать калифорнийцем в том числе и по складу характера. В последнем я смог признаться себе лишь недавно… Впрочем, это не важно.

Вырос я в Плано, маленьком городке на севере Силиконовой долины. Ни братьев, ни сестер у меня не было. Мой отец держал автозаправку, а мать сидела дома. Потом, когда я стал старше, а жизнь — дороже, мать устроилась на работу — диспетчером в офис одного из крупных заводов микроэлектроники в окрестностях Сан-Хосе.

Плано. Это слово вызывает в памяти ряды типовых бунгало, автокинотеатры, источаемые асфальтом волны жара. Проведенные там годы сложились для меня в некое прошлое, расстаться с которым оказалось так же легко, как выбросить пластиковый стаканчик. В некотором смысле это было весьма ценным подарком судьбы. Покинув родительский дом, я сочинил новую, куда более привлекательную историю детства, полную расхожих образов, обычно возникающих при упоминании Калифорнии, — красочное прошлое, легко доступное для посторонних.

Ослепительный блеск этого вымышленного детства — бассейны, апельсиновые рощи, милые разгильдяи-родители, занятые в шоу-бизнесе, — полностью затмил тусклое однообразие детства подлинного, размышляя о котором я не могу вспомнить ничего, кроме унылой мешанины предметов: кеды, в которых я ходил круглый год, дешевые книжки-раскраски, старый, потрепанный мяч — мой вклад в игры с соседскими детьми. Мало интересного, и уж совсем ничего радующего глаз. Я был тихим, высоким для своих лет подростком с щедрой россыпью веснушек на лице. Я не мог похвастаться большим количеством друзей, но было ли это осознанно принятым решением или же просто стечением обстоятельств, я не знаю. Помнится, учился я хорошо, но среди первых учеников никогда не был. Мне нравилось читать — Толкиена, приключения Тома Свифта, но против телевизора я тоже ничего не имел и частенько проводил долгие и безрадостные часы после школы, лежа перед ним на ковре в нашей пустой гостиной.

Мне почти нечего добавить к этим воспоминаниям, кроме, пожалуй, определенного настроения, которым были проникнуты почти все мои детские годы, — чувства подавленности, связанного с воскресными сериями «Чудесного мира Диснея». Воскресенье было грустным днем (рано в постель, завтра в школу, я постоянно боялся, что наделал в домашней работе ошибок), но, когда в ночное небо над залитыми светом башнями Диснейленда взмывал фейерверк, меня охватывала настоящая тоска. В такие минуты я думал, что мне никогда не выбраться из безотрадной круговерти школы и дома. Мой отец был человеком мелочным и вздорным, наш дом — безобразным, мать никогда не баловала меня вниманием. Я носил купленную по дешевке одежду, был всегда слишком коротко подстрижен, и никто из одноклассников не питал ко мне особой симпатии. А поскольку так было всегда, с тех пор как я себя помнил, я боялся, что и дальше все будет течь в том же мрачном русле. Короче говоря, мне казалось, что все мое существование поражено неким скрытым недугом, исцелиться от которого мне не суждено.

online-knigi.com

Донна Тартт "Тайная история": непревзойденный образец современной классики

Роман лауреата Пулитцеровской премии Донны Тартт впервые был опубликован в 1991 году. И практически сразу произведение стало бестселлером. Первый тираж в размере 5 миллионов экземпляров был раскуплен за считанные дни. Позже он был переведён на 24 иностранных языка. Захватывающий сюжет, яркие персонажи, математически точно выстроенные мизансцены и богатый литературный язык – недаром одним из лучших образцов современной классики справедливо считается именно “Тайная история”.

Донна Тартт продала права на экранизацию несколько лет назад известной американской кинокомпании, однако до сих пор не поступало никакой достоверной информации о начале работы над фильмом. Также широкой известностью пользуются романы писательницы “Щегол” и “Маленький друг”.

Анализ книги

“Тайную историю” сложно отнести к какому-то одному определённому жанру. В целом в нём явно прослеживаются элементы популярного в американской современной прозе университетского романа. Основные события происходят в одном из провинциальных колледжей Вермонта.

Здесь довольно подробно описан быт студентов в кампусах и нюансы организации учебного процесса.

Внутренний мир героев

Не меньшее внимание автор уделил переживаниям героев, тонко подметив все психологические аспекты становления личности. Удивительно трогательно описана романтическая часть произведения. Причём в ней деликатно сохранён лёгкий флёр недосказанности в отношениях главных героев.

И всё-таки одной из главных линий сюжета является криминально-детективная составляющая, построенная не самым обычным, отличающимся от классических канонов, способом. С первых строк читатель узнаёт о преступлении. Автор сразу указывает на убийц и их жертву. И всё дальнейшее действие уже направлено на описание того, как и почему это произошло.

Роман изобилует цитатами из античной литературы, изречениями философов, что делает его не простой беллетристикой, а оправдывает претензии на интеллектуальную прозу. Символично и название, заимствованное у известного древнего философа, и красноречивый эпиграф.

Сюжет произведения

Действие романа разворачивается в обычном, мало отличающемся от других, американском колледже. Маленькая группа немного чудаковатых студентов занимается изучением древнегреческого. Они настолько погружены в античный мир, что становятся немного оторванными от окружающей действительности. Руководит ими профессор Джулиан Морроу, своего рода духовный лидер.

В какой-то момент увлечённость молодых учёных достигает апогея и они пытаются на личном опыте выяснить, что за эмоции и чувства испытывали эллины в пароксизме вакханалии. Путём долгих духовных изысканий и рискованных экспериментов четвёрка добивается желаемого. Но внезапно происходит нечто ужасное. В состоянии аффекта они жестоко убивают случайно оказавшегося поблизости незнакомца.

Их близкий друг и единомышленник не участвует в убийстве, но становится косвенным свидетелем случившегося и начинает шантажировать приятелей. Загнанные в угол, студенты решаются на убийство, достоверно инсценируя несчастный случай в горах.

Герои книги

Ричард

Повествование ведётся от лица Ричада Пэйпена. Уроженец Калифорнии, неудавшийся студент-медик принимает решение оставить порядком надоевшую и чуждую ему обывательскую среду и отправляется в колледж в Хэмпстоне. Здесь у него вызывает интерес несколько неординарных студентов, изучающих древнегреческий язык и их руководитель. Это своего рода закрытое общество, недоступное посторонним.

Волей случая Ричард присоединяется к загадочной компании. Сначала он не замечает некоторых странностей в поведении новых друзей и лишь получает колоссальное удовольствие от общения с ними. Его приятели разные по складу характера люди, но их объединяет одно – страстное увлечение древним миром.

Генри

Негласным лидером среди них считается Генри Винтер. Невозмутимый, обладающий удивительными по масштабу познаниями и силой духа. Его надменные манеры и эксцентризм поначалу настораживают Ричарда, может именно поэтому он скрывает от товарищей своё скромное происхождение и рассказывает небылицы об успешном семейном бизнесе.

Фрэнсис

Противоположностью мрачноватому Генри выступает элегантный, лёгкий и ироничный Фрэнсис Абернати. Его юмор и дружелюбие помогли герою адаптироваться в новой среде и даже сгладить неловкость, неоднократно возникавшую между приятелями в некоторых интимных моментах.

Чарльз и Камилла

С особенной теплотой Ричард вспоминает близнецов Камиллу и Чарльза Маколей. Они заметно отличаются от окружающих каким-то неуловимым, неземным светом и красотой. В них нет того эгоизма и цинизма, присущих в Фрэнсису и Генри.Именно брат с сестрой выступили противниками убийства, но, к сожалению их аргументы оказались слабее. Скорее всего, одним из мотивов, по которым главный герой стал соучастником преступления, стала его привязанность к Маколеям, а точнее, его нежные чувства к прекрасной Камилле.

Банни

Именно он стал причиной разыгравшейся трагедии и её жертвой. Неряшливый и грубоватый балагур Банни Коркоран еще меньше вписывался в общество эстетов Винтера-Абернати-Маколеев, чем застенчивый и сильно закомплексованный Пэйпен. Жадность, лень и недальновидность привели в его в конце концов в трагическому финалу.

Стоит отметить, что характеры героев – ещё одна из интриг романа, и в самом финале книги они предстанут перед читателем совершенно в ином свете.

Идея романа

Помимо молодых людей в романе задействованы и другие, не менее интересные второстепенные персонажи. Причём их влияние на события, произошедшие в городке, не менее значительны в своей совокупности, чем может показаться на первый взгляд.

Прежде всего, это профессор Джулиан, который создал со своими учениками совершенно отдельный закрытый мирок. Создаётся впечатление, что богатый самодостаточный учёный проводил какой-то одному ему известный эксперимент, льстил своему самолюбию и тщеславию, мало интересуясь и задумываясь о последствиях, к которым могла привести болезненная увлечённость и отрешённость от мира его юных учеников.

В нескольких эпизодах романа задействованы родители героев, которые тоже сыграли свою роль в разыгравшейся драме. Например, мать и отец Банни с самого детства воспитывали в нём тщеславие и всячески отрицали необходимость труда. Точно также родные остальных героев слишком поверхностно вникали в жизнь своих детей, в основном их интерес представляла материальная сфера. Ричард, оставшийся на зиму в неотапливаемом гараже, в то время, как его семья не проявила никаких признаков тревоги – ещё вопиющий образец безразличия со стороны близких.

В этом конфликте собственно и заключается основная идея книги. Автор в несколько преувеличенной, художественной форме изобразил те проблемы, которые стоят перед формирующейся личностью и как влияет современный социум на его становление. Явный конфликт между чрезмерной материальной заинтересованностью одних в контрасте с отрешённостью от жизненных реалий в результате привела к ужасающим последствиям.

Герои книги по разному вышли из жестокого испытания. И результаты в чем-то были неожиданными. Генри – сильный, мужественный, холодный скептик и стоик, так и не справился с этим. А мягкий и слабохарактерный Ричард всё-таки выкарабкался, с тяжёлой душевной раной он всё-таки смог адаптироваться в реальном мире.

Роман Донны Тартт “Тайная история”

4 (80%) 2 votes

r-book.club

Донна Тартт - Тайная история: описание книги, сюжет, рецензии и отзывы

Обзор

О книге: Донна Тартт «Тайная история»

Донна Тартт сумела приобрести славу и мировую известность своим первым романом «Тайная история» так быстро, что ее теперь именуют «блестящей американской писательницей, покорившей мир». Эта книга продолжает расходиться многомиллионными тиражами по всему земному шару, ее перевели уже на двадцать пять языков – и это только начало. Захватывающая история Ричарда Пейпена не устает покорять сердца своих новых читателей, увлекая их в круговорот запутанных событий. 

Девятнадцатилетний Ричард Пейпен оказывается студентом колледжа, расположенного в Вермонте, в котором он намерен постичь все премудрости древнегреческого языка. У него быстро появляются новые друзья, не лишённые ума, раскованности, богатства и неимоверного увлечения античной культурой настолько, что они готовы причислить себя к особой касте, охраняющей ее. Но их дружбе вскоре предстоит пройти проверку на прочность трагическим испытанием – убийством одного из них. Дружеская связь, которая казалась такой крепкой и незыблемой, обрывается, разрушая их отношения.

С тех пор минуло немало лет, но Ричард Пейпен не может забыть эту трагическую историю. Он решает попытаться восстановить тот период своей студенческой жизни, вспомнить своих однокурсников и все этапы их взаимоотношений, воскресить в памяти свою личную жизнь и бывшую любимую девушку. Погружаясь в свои воспоминания, Ричард начинает неожиданно обнаруживать раннее незамеченные детали, цепочку событий, которая приводит его в настоящий трепет, заставляя погружаться в трагические события минувших дней, которые он так упорно старался забыть всю свою жизнь.

«Тайная история» Донны Тартт – это увлекательный психологический триллер, который удерживает в напряжении читателя на протяжении всей книги, не отпуская до последней страницы. 

knigopoisk.org

Читать книгу Тайная история Донны Тартт : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Донна ТарттТайная история

© 1992 by Donna Tartt

© Д. Бородкин, Н. Ленцман, перевод на русский язык, 2008

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2015

© ООО “Издательство АСТ”, 2015

Издательство CORPUS ®

* * *

Брету Истону Эллису, чье великодушие я всегда буду с благодарностью помнить, и Полу Эдварду Макглойну – вдохновителю и меценату, лучшему другу до конца моих дней

Пролог

В горах начал таять снег, а Банни не было в живых уже несколько недель, когда мы осознали всю тяжесть своего положения. Кстати, нашли его только через десять дней после гибели. Это была одна из самых крупных поисковых операций за всю историю Вермонта – полиция штата, национальная гвардия, ФБР. В колледже отменили занятия, в Хэмпдене временно закрыли красильную фабрику, люди приезжали из Нью-Гэмпшира и Нью-Йорка, даже из Бостона.

Странно, что бесхитростный план Генри прекрасно сработал, несмотря на все непредвиденные обстоятельства. Мы ведь вовсе не собирались прятать тело. На самом деле мы просто оставили его там, куда оно упало, понадеявшись, что случайный прохожий наткнется на него прежде, чем исчезновение Банни заметят. Все говорило само за себя: шаткие камни, осыпавшийся край обрыва, на дне ущелья – труп со сломанной шеей. Обычный несчастный случай. Смиренно пролитые слезы, скромные похороны – все могло бы пройти тихо и незаметно, если бы той ночью не выпал снег. Он полностью занес тело Банни, и через десять дней, когда наконец настала оттепель, участники поисков – полиция, ФБР, волонтеры – обнаружили, что все это время ходили по его трупу, утаптывая снег в плотную ледяную корку.

Люди в форме, вспышки фотоаппаратов, толпы народа, облепившие Маунт-Катаракт, как муравьи сахарницу, – трудно поверить, что такой шум поднялся вокруг происшествия, ответственность за которое отчасти лежит на мне. Еще труднее поверить, что через все это мне удалось пройти, не вызвав и тени подозрения. Но пройти, увы, еще не означает уйти, и хотя некогда я полагал, что тем апрельским днем навсегда покинул злополучное ущелье, сейчас я в этом совсем не уверен. Теперь, когда поиски давным-давно закончились и в моей жизни все спокойно идет своим чередом, я начал понимать, что, воображая годами, будто нахожусь где-то еще, я все это время был только там – на краю обрыва, у заполнившихся грязью следов от колес в молодой траве, где темное небо нависает над дрожащим яблоневым цветом, а в воздухе уже чувствуется похолодание – предвестие снега, который выпадет ночью.

– А вы-то что здесь делаете? – удивленно воскликнул Банни, заметив нас.

– Да так, папоротники ищем, – ответил Генри.

После того как мы постояли, перешептываясь, в подлеске (последний раз взглянуть на тело, осмотреться – не обронил ли кто ключи или очки, не забыл ли чего) и гуськом потянулись через лес, я еще раз оглянулся. И хотя я помню наш обратный путь и первые одинокие снежинки, парящие на фоне сосен, помню, как мы с облегчением набились в машину и выехали на дорогу, словно семейство, отправившееся на пикник, помню, как Генри с каменным лицом объезжал рытвины, а мы вертелись на сиденьях и болтали, как дети, хотя я слишком хорошо помню ту ужасную долгую ночь и все последующие ужасные долгие дни и ночи, стоит мне оглянуться – и прошедших лет как будто нет в помине, и вновь у меня за спиной черное пятно ущелья, выплывающее из-за зеленых ветвей, картина, которая останется со мной навсегда.

Наверное, сложись все иначе, я мог бы писать о многих других вещах, но теперь у меня нет выбора. В моей жизни была только одна история, и лишь ее я могу рассказать1   Следует пояснить, что название книги отсылает к произведению византийского историка Прокопия Кесарийского (ок. 500–562 гг.). Исполняя обязанности военного летописца при дворе императора Юстиниана, он написал восьмитомную “Историю войн”, которую снабдил “неофициальным” дополнением – памфлетом под заглавием Anecdota (т. е. неизданное). В нем он излагает закулисные причины описанных в “Истории” политических событий и весьма критически оценивает действия императора. Греческое название памфлета переводилось на английский как The Secret History, а на русский – как “Тайная история”. (Здесь и далее – прим. перев.)

[Закрыть].

Книга первая

И вот я задаюсь вопросом о том, кто и как становится филологом, и утверждаю:

1. В юности человек не имеет еще ни малейшего представления о древних греках и римлянах.

2. Он не знает, пригоден ли он к тому, чтобы сделать их предметом своего изучения.

Фридрих Ницше

Из заметок к ненаписанной книге “Мы, филологи”

Так давай же уделим беседе добрую толику времени, и речь у нас пойдет о воспитании наших героев.

Платон

“Государство”, книга II

Глава 1

Существует ли такая вещь, как “трагический изъян” – зловещая темная трещина, пролегающая через всю жизнь, – вне литературы?2   Традиционный русский перевод этого термина аристотелевской эстетики – “трагическая ошибка”: “Остается среднее между этими [крайностями]: такой человек, который не отличается ни добродетелью, ни праведностью и в несчастье попадает не из-за порочности и подлости, а в силу какой-то ошибки (hamartia)…” (Поэтика, 1453а. Перевод М. Гаспарова).

[Закрыть] Когда-то я полагал, что нет. Теперь же уверен, что существует. И в моем случае это, видимо, болезненная и неудержимая тяга ко всему, что исполнено внешнего блеска и великолепия.

A moi. L’histoire d’une de mes folies3   О себе. История одного из моих безумств (фр.). А. Рембо. Одно лето в аду. Перевод М. Кудинова.

[Закрыть].

Меня зовут Ричард Пейпен. Мне двадцать восемь лет, и я впервые увидел Новую Англию и Хэмпден-колледж, когда мне исполнилось девятнадцать. Я уроженец Калифорнии, и, как теперь понимаю, меня можно назвать калифорнийцем в том числе и по складу характера. В последнем я смог признаться себе лишь недавно… Впрочем, это не важно.

Вырос я в Плано, маленьком городке на севере Силиконовой долины. Ни братьев, ни сестер у меня не было. Мой отец держал автозаправку, а мать сидела дома. Потом, когда я стал старше, а жизнь – дороже, мать устроилась на работу – диспетчером в офис одного из крупных заводов микроэлектроники в окрестностях Сан-Хосе.

Плано. Это слово вызывает в памяти ряды типовых бунгало, автокинотеатры, источаемые асфальтом волны жара. Проведенные там годы сложились для меня в некое прошлое, расстаться с которым оказалось так же легко, как выбросить пластиковый стаканчик. В некотором смысле это было весьма ценным подарком судьбы. Покинув родительский дом, я сочинил новую, куда более привлекательную историю детства, полную расхожих образов, обычно возникающих при упоминании Калифорнии, – красочное прошлое, легкодоступное для посторонних.

Ослепительный блеск этого вымышленного детства – бассейны, апельсиновые рощи, милые разгильдяи родители, занятые в шоу-бизнесе, – полностью затмил тусклое однообразие детства подлинного, размышляя о котором я не могу вспомнить ничего, кроме унылой мешанины предметов: кеды, в которых я ходил круглый год, дешевые книжки-раскраски, старый, потрепанный мяч – мой вклад в игры с соседскими детьми. Мало интересного, и уж совсем ничего радующего глаз. Я был тихим, высоким для своих лет подростком с щедрой россыпью веснушек на лице. Я не мог похвастаться большим количеством друзей, но было ли это осознанным моим выбором или же просто стечением обстоятельств, я не знаю. Помнится, учился я хорошо, но среди первых учеников никогда не был. Мне нравилось читать – Толкиена, приключения Тома Свифта, но против телевизора я тоже ничего не имел и частенько проводил долгие и безрадостные часы после школы, лежа перед ним на ковре в нашей пустой гостиной.

Мне почти нечего добавить к этим воспоминаниям, кроме, пожалуй, определенного настроения, которым были проникнуты почти все мои детские годы, – чувства подавленности, связанного с воскресными сериями “Чудесного мира Диснея”. Воскресенье было грустным днем (рано в постель, завтра в школу, я постоянно боялся, что наделал в домашней работе ошибок), но когда в ночное небо над залитыми светом башнями Диснейленда взмывал фейерверк, меня охватывала настоящая тоска. В такие минуты я думал, что мне никогда не выбраться из безотрадной круговерти школы и дома. Мой отец был человеком мелочным и вздорным, наш дом – безобразным, мать никогда не баловала меня вниманием. Я носил купленную по дешевке одежду, был всегда слишком коротко подстрижен, и никто из одноклассников не питал ко мне особой симпатии. А поскольку так было всегда, с тех пор как я себя помнил, я боялся, что и дальше все будет течь в том же мрачном русле. Короче говоря, мне казалось, что все мое существование поражено неким скрытым недугом, исцелиться от которого мне не суждено.

Так что полагаю, нет ничего удивительного в том, что мне трудно соотнести свое прошлое с прошлым моих друзей, по крайней мере с таким, каким я его вижу. Чарльз и Камилла – сироты (как я желал себе этой горькой судьбы!), выросшие под присмотром бабушек и тетушек в огромном старом доме где-то в Виргинии: река, лошади, амбровые деревья – детство, о котором приятно помечтать. Или, например, Фрэнсис. Когда он появился на свет, его матери было всего лишь семнадцать – хрупкая, капризная девочка с рыжими волосами и богатым папой, сбежавшая из дома с барабанщиком Вэнса Вэйна и его “Веселых вагантов”. Через три недели она вернулась домой, через шесть брак был признан недействительным. И что же? Как любит при случае заметить Фрэнсис, дед и бабка воспитали их как брата и сестру – его и его мать. Их окружали такой заботой, что это производило впечатление даже на привыкших ко всему сплетников, – гувернантки из Англии, частные школы, лето в Швейцарии и зима во Франции. Взять даже нашего простофилю Банни. Детство, не больше моего похожее на то, что проходит под знаком матросских костюмчиков и уроков танцев. Но все же американское детство. Отец – ведущий игрок футбольной команды Клемзонского университета, ставший банкиром. Четыре брата – и ни одной сестры – в большом и шумном доме в пригороде; яхты, теннисные корты, золотистые ретриверы, летние поездки на Кейп-Код, элитные пансионы в окрестностях Бостона, барбекю перед началом футбольных матчей. Неудивительно, что это воспитание проявлялось у Банни абсолютно во всем, от рукопожатия до манеры рассказывать анекдоты.

Ни с кем из них у меня нет и не было ничего общего – ничего, кроме знания греческого и года жизни, проведенного вместе. Впрочем, если общность может быть основана на любви, то нас объединяла еще и любовь, хотя, я понимаю, это может показаться странным в свете той истории, которую я собираюсь рассказать.

С чего начать?

После школы я поступил в маленький колледж в нашем городке (родители были настроены против; они уже давно дали понять, что я должен буду помогать отцу вести дело – одна из причин моего отчаянного стремления попасть в списки студентов) и в течение двух лет изучал там древнегреческий. Объяснялось это вовсе не любовью к языку, а тем, что я учился на медицинском отделении (деньги, как вы понимаете, были единственным способом улучшить мое положение, а врачи зарабатывают много денег, quod erat demonstrandum4   Что требовалось доказать (лат.).

[Закрыть]). Учебный план предполагал несколько гуманитарных курсов, и мой куратор предложил мне выбрать язык. А поскольку, как выяснилось, занятия греческим начинались во второй половине дня, я остановился на них – кто откажется поспать подольше в понедельник? Этот абсолютно случайный выбор решил, как вы увидите, мою судьбу.

Греческий шел у меня хорошо, можно сказать, отлично, и в последний год колледжа я даже получил награду классического отделения. Это был мой любимый предмет, поскольку он один проходил в нормальной аудитории – никаких банок с бычьими сердцами, никаких набитых обезьянами клеток, никакого запаха формальдегида. Сначала я думал, что упорным трудом смогу преодолеть врожденную брезгливость и отвращение к выбранной профессии, что в будущем, удвоив усилия, возможно, даже сумею изобразить подобие призвания. Но это был не тот случай. Проходили месяцы, а изучение биологии по-прежнему не вызывало у меня интереса, вернее сказать, вызывало лишь откровенную неприязнь. Я получал низкие оценки, сокурсники относились ко мне с не меньшим презрением, чем преподаватели. Не сказав ни слова родителям, я перевелся на отделение английской литературы, что, даже на мой собственный взгляд, было поступком отчаянным и безрассудным. Я чувствовал, что тем самым затягиваю петлю у себя на шее, что непременно буду об этом жалеть, – ведь тогда я еще искренне верил, что лучше потерпеть неудачу на прибыльном поприще, чем процветать в сфере, которая, как считал мой отец (не имевший представления ни об экономике, ни об университетской науке), не сулила никакой выгоды. По его словам, выбор такой профессии неизбежно приведет к тому, что до конца жизни я буду выпрашивать у него деньги, а он совершенно не собирался мне их давать.

Итак, я начал изучать литературу, и мне это понравилось. Но мое отношение к Плано осталось прежним. Вряд ли я смогу объяснить, почему моя среда порождала во мне чувство такой безысходности. Сейчас я догадываюсь, что в тех условиях и при своем характере я был бы несчастлив где угодно, будь то Биарриц, Каракас или остров Капри, но в то время я ничуть не сомневался, что мое подавленное состояние неразрывно связано с местом, где я жил. Возможно, отчасти так оно и было. Пусть Мильтон в известной мере прав – в себе обрел свое пространство дух, в себе он может создать из ада рай5   Потерянный рай, I, 254.

[Закрыть], и далее по тексту, – и все же очевидно, что основатели Плано воздвигали город, взяв за образец не рай, но ту, иную, мрачную и скорбную обитель. В старших классах я приобрел привычку бродить после школы по торговым центрам, описывая круги среди холодных, сверкающих галерей, пока все это – яркие упаковки и штрихкоды, променады и эскалаторы, зеркала, “мьюзак”, свет и шум – не заполняло мой мозг настолько, что в нем просто перегорали пробки, и тогда все вокруг внезапно сливалось в пеструю расплывчатую массу: цвет без формы, тихий звон разлетающихся молекул. Потом я, словно зомби, брел к парковке и ехал на бейсбольное поле, а приехав, даже не вылезал из машины – просто оцепенело сидел, положив руки на руль, и смотрел на пожелтевшую зимнюю траву и проволочную ограду, пока солнце не уходило за горизонт, так что уже ничего не было видно в наступивших сумерках.

Порой мне нравилось думать, будто моя неудовлетворенность была богемной или даже марксистской (когда я был подростком, то часто напускал на себя вид убежденного социалиста – как правило, просто для того, чтобы позлить отца), но на деле я был очень далек от того, чтобы понять ее природу, и возмутился бы, предположи кто-нибудь, что подлинный ее источник – стойкая пуританская жилка в моем характере. Однако дело было именно в ней. Не так давно я обнаружил в старом блокноте запись, сделанную, когда мне было восемнадцать или около того:

Я чувствую, что все здесь пропитано запахом гнили, гнили перезревших плодов. Нигде и никогда жуткая механика рождений, совокуплений и смерти – этих чудовищных шестеренок жизни, которые греки называли miasma, скверной, – не была столь неприкрытой и в то же время столь коварно подмалеванной, нигде и никогда люди не верили так слепо в ложь, непостоянство и смерть, смерть, смерть.

Изрядная пошлятина, на мой взгляд. Глядя на эти строчки, я подумал, что останься я в Калифорнии, то непременно ударился бы в религию или, по крайней мере, стал приверженцем какой-нибудь причудливой диеты. Помнится, как раз в то время я читал что-то о Пифагоре и некоторые из его идей необычайно меня привлекали – например ношение белых одежд и отказ от употребления в пищу существ, наделенных душой.

Однако вместо этого я оказался на Восточном побережье.

Я наткнулся на Хэмпден по прихоти судьбы. Однажды вечером – это был один из бесконечных Дней благодарения: дождь за окном, консервированный клюквенный соус, назойливый шум спортивных телепередач – я заперся у себя в комнате после ссоры с родителями (не помню, что послужило поводом в тот вечер, помню лишь, что ссорились мы постоянно – из-за колледжа и денег) и принялся ожесточенно рыться в шкафу, ища свою куртку, как вдруг откуда-то выпал буклет: “Хэмпден-колледж, Хэмпден, штат Вермонт”.

Буклет был двухлетней давности – в старших классах я получал много всего такого от разных колледжей, поскольку хорошо сдавал стандартные тесты (увы, не настолько, чтобы можно было рассчитывать на стипендию). Я хранил его в учебнике геометрии весь последний год школы.

Не знаю, как он оказался в шкафу, – наверное, мне просто стало жаль его выкидывать. В тот год я изучал фотографии Хэмпдена часами, словно надеясь, что если буду смотреть на них долго и пристально, то благодаря некоему осмотическому процессу проникну в их ясную, ничем не нарушаемую тишину. Я помню эти фотографии по сей день – так, бывает, запоминаются картинки из любимой детской книжки. Залитые солнцем луга, расплывчатые очертания окутанных дымкой гор, толстый ковер листвы на ветреной осенней дороге. Праздничные костры и стелющийся в долинах туман, изгибы виолончелей, темные окна, снег.

Хэмпден-колледж, Хэмпден, штат Вермонт. Основан в 1895 году (одно это вызывало удивление – в Плано я не знал ни одного учреждения, основанного ранее 1962 года). Пятьсот студентов. Совместное обучение. Прогрессивная направленность. Профильное направление – гуманитарные науки. Строгий отбор.

Предлагая всесторонний курс изучения гуманитарных дисциплин, наш колледж ставит целью не только обретение студентами прочного профессионального фундамента в выбранной области знаний, но и развитие способности свободно ориентироваться во всех направлениях западного искусства, мышления и культуры. Тем самым мы надеемся снабдить каждого студента не только сухими фактами, но и живым началом всякого истинного знания.

Хэмпден-колледж, Хэмпден, штат Вермонт. Даже в названии присутствовал строгий английский лад, по крайней мере так казалось мне – американцу, безнадежно тосковавшему по Англии и безразличному к мягкому, неясному говору миссионерских городков. Мой взгляд привлекла фотография здания, называвшегося в буклете Палатой общин. Во всех окнах горел слабый свет – ничего подобного я не видел в Плано, не видел нигде и никогда. Этот свет наводил на мысли о пыльных библиотеках, о древних манускриптах, о тишине.

В дверь постучала мать, позвала меня. Я не ответил. Я вырвал из буклета анкету и начал ее заполнять.

Имя: Джон Ричард Пейпен

Адрес: 4487 Мимоза-корт, Плано, Калифорния

Хотели бы вы получить информацию о системе финансовой помощи? – Да (разумеется).

И на следующий же день я опустил конверт в почтовый ящик.

Последующие месяцы были сплошной канцелярской битвой, бесконечной окопной войной, перевеса в которой не могла добиться ни одна из сторон. Отец отказался предоставить сведения о доходах для заявления о финансовой помощи. В конце концов в полном отчаянии я стащил из бардачка его “тойоты” налоговые декларации и заполнил бумаги сам. Вновь ожидание. Потом извещение от председателя приемной комиссии: необходимо пройти собеседование, когда бы я мог вылететь в Вермонт? У меня не было денег на билет в Вермонт, и я прямо ему об этом написал. Очередная пауза, очередное письмо. Колледж соглашался возместить мне дорожные расходы, если будут приняты условия стипендии. Тем временем пришел пакет документов с условиями финансовой помощи. Взнос семьи был больше, чем отец, по его словам, мог себе позволить, и он заявил, что денег не даст. Эта партизанщина тянулась восемь месяцев. Я до сих пор не совсем понимаю весь ход событий, которые привели меня в Хэмпден. Сочувственно настроенные профессора писали письма, для меня делали разного рода исключения, и вот меньше чем через год с того дня, как, повинуясь внезапному порыву, я лег на лохматый желтый ковер своей комнатушки в Плано и заполнил анкету, я уже стоял на автостанции в Хэмпдене с двумя чемоданами и пятьюдесятью долларами в кармане.

Когда после долгой тревожной ночи, заставшей нас где-то в Иллинойсе, я сошел с автобуса, было шесть часов утра и солнце вставало над горами, освещая березовые рощи и неправдоподобно зеленые луга. Мне никогда не доводилось бывать восточнее Санта-Фе или севернее Портленда, и, измученный трехдневной дорогой и ночью без сна, я подумал, что оказался в какой-то волшебной стране.

Общежития даже не были похожи на обычные общаги – во всяком случае на те, которые мне доводилось видеть, со шлакобетонными стенами и унылым желтоватым освещением, – нет, это были белые, обшитые вагонкой дома с зелеными ставнями, стоявшие в окружении ясеней и кленов. Однако я не сомневался, что моя комната, не важно где, обязательно будет мрачной и неприглядной, и потому страшно удивился, когда увидел ее: светлая, с большими, выходящими на север окнами, со скошенным, как в мансарде, потолком и потертыми дубовыми полами, она напоминала строгую монашескую келью. В первый вечер я сидел на кровати, смотрел на серые стены, медленно покрывавшиеся золотом заката, а затем погружавшиеся в черноту, и слушал, как где-то на другом конце коридора невидимое сопрано совершает головокружительные взлеты и падения. Уже совсем стемнело, а сопрано все продолжало возноситься по спирали вверх, словно некий ангел смерти, и я помню, что воздух еще никогда не казался мне таким заоблачным, разреженным и холодным, как в ту ночь, и еще никогда я не чувствовал себя так далеко от раскаленных улочек Плано.

Несколько дней до начала занятий я провел в одиночестве, сидя в своей сверкающей побелкой комнате, гуляя по наполненным светом лугам. И я был счастлив в эти первые дни, счастлив как никогда раньше; шатаясь повсюду, как лунатик, вне себя от изумления, я был пьян красотой. Стайка розовощеких девушек, играющих в мяч, взлетающие хвостики волос, едва слышные издалека смех и крики над бархатистым, накрытым сумерками полем. Яблони, сгибающиеся под тяжестью плодов, красные пятна паданцев в траве, вокруг – сладкий, густой запах прели и ровное жужжание ос. Башня с часами на здании Палаты общин: увитые плющом кирпичи и белый шпиль, застывший в зачарованной дымчатой выси. Потрясение, которое я испытал, в первый раз увидев березу ночью, – в темноте она тянулась ввысь, изящная и холодная, как привидение. И сами ночи, не умещавшиеся в воображении: черные, ветреные, безбрежные, в исступленном хаосе звезд.

Я собирался вновь записаться на греческий, так как это был единственный иностранный язык, в котором я хоть как-то разбирался. Однако когда я сказал об этом своему учебному куратору (им оказался преподаватель французского Жорж Лафорг; оливковая кожа и узкий нос с большими ноздрями придавали ему забавное сходство с черепахой), он лишь улыбнулся и сложил руки домиком.

– Боюсь, здесь мы сталкиваемся с проблемой, – сказал он с заметным французским акцентом.

– Да? С какой?

– В Хэмпдене всего один учитель древнегреческого, и он предъявляет к своим студентам очень высокие требования.

– Я изучал греческий два года.

– Скорее всего, это не сыграет никакой роли. И потом – если вы решили специализироваться на английской литературе, вам будет нужен какой-нибудь современный язык. Еще есть места в моей группе французского для начинающих, и довольно свободно в группах немецкого и итальянского. Испанский… – он сверился со списком, – практически все испанские группы заполнены, но, если хотите, я мог бы поговорить с мистером Дельгадо.

– Может, вы могли бы поговорить с преподавателем греческого?

– Вряд ли это поможет. Он принимает лишь ограниченное число студентов. Очень ограниченное. Кроме того, на мой взгляд, он производит отбор, руководствуясь принципами скорее личными, чем академическими.

В его голосе слышались нотка сарказма и намек на то, что, если я не против, он предпочел бы сменить тему.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

На самом деле я думал, что догадываюсь, о чем идет речь, и ответ Лафорга меня удивил.

– Нет-нет, дело не в этом, – сказал он. – Безусловно, он выдающийся ученый и при этом, кстати, весьма обаятельный человек. Но вот его педагогические методы я бы назвал в высшей степени странными. Его подопечные практически не контактируют с другими преподавателями. Мне непонятно, почему его курсы продолжают вноситься в общую программу, – это только сбивает всех с толку. Каждый год из-за этого возникают какие-нибудь недоразумения, потому что, по сути дела, доступ в его группу закрыт. Я слышал, для того чтобы учиться у него, нужно читать “правильные” книги, придерживаться взглядов, схожих с его собственными, и тому подобное. Случалось неоднократно, что он отказывал таким студентам, как вы, – тем, кто раньше уже занимался древними языками. Что касается меня, – он вскинул бровь, – если студент хочет учиться и его уровень соответствует требованиям, я разрешаю посещать мои занятия. Весьма демократично, нет? Такой подход лучше всего.

– И часто здесь такое случается?

– Конечно. Трудные учителя есть в каждом колледже. А в Хэмпдене… – к моему удивлению, он понизил голос, – а в Хэмпдене их масса, и это далеко не самый тяжелый вариант. Но должен попросить вас никому не передавать мои слова.

– Хорошо, не буду, – пообещал я, немного удивленный его внезапной доверительной манерой.

– Нет, правда, крайне важно, чтобы вы хранили молчание. – Он подался вперед и перешел на шепот, едва открывая свой маленький рот. – Я вынужден настаивать. Вероятно, вы и не подозреваете, что некоторые особо влиятельные преподаватели филологического факультета хотят сжить меня со света. Да что там – завистники нашлись даже на моем родном отделении, хотя в это и трудно поверить. Кроме того, – продолжил он уже спокойнее, – с ним особый случай. Он преподает здесь много лет, причем совершенно бесплатно.

– Почему?

– Он состоятельный человек. Свое жалованье он передает в дар колледжу – впрочем, кажется, принимает один доллар в год из налоговых соображений.

– Вот как…

Хотя я провел в Хэмпдене всего несколько дней, я уже привык к постоянным жалобам администрации на финансовые затруднения, недостаток пожертвований, необходимость все время изворачиваться и экономить.

– Что касается меня, – вновь начал Лафорг, – мне конечно же нравится преподавать, но я женат, и во Франции у меня дочь-школьница, так что деньги тут весьма кстати, правда?

– Знаете, возможно, я все равно поговорю с ним.

Лафорг пожал плечами.

– Можете попробовать, но тогда я советую вам не договариваться с ним о встрече заранее, иначе, вполне вероятно, он вас не примет. Да, зовут его Джулиан Морроу.

До этого разговора я не был уверен, что действительно хочу записаться на греческий, но то, что сказал Лафорг, меня заинтриговало. Я спустился по лестнице и вошел в первый попавшийся кабинет. За столом в приемной ела сэндвич унылая тощая блондинка с жидкими прядями крашеных волос.

– У меня обед, – сразу заявила она. – Приходите в два.

– Извините, я просто хотел узнать, как мне найти преподавателя.

– Я же секретарь, а не справочная. Хотя, может, я и знаю. Кто вам нужен?

– Джулиан Морроу.

– О, даже так… И какое, интересно, у вас к нему дело? Вообще-то он должен быть в Лицее, на втором этаже.

– А номер кабинета не подскажете?

– Он единственный преподаватель там наверху. Обожает покой и тишину. Вы наверняка легко его найдете.

На самом деле найти Лицей оказалось вовсе не просто. Лицеем называлось небольшое старое здание на окраине кампуса, словно нарочно увитое плющом так, что почти сливалось с окружающим пейзажем. На первом этаже располагались лекционные залы и учебные аудитории – чисто вымытые доски, натертые воском полы и ни одной живой души. Я бродил в растерянности, пока не заметил в дальнем углу узкий и плохо освещенный лестничный пролет.

Поднявшись наверх, я оказался в длинном пустом коридоре и пошел вперед, прислушиваясь к уютному шарканью собственных туфель по линолеуму и высматривая надписи на дверях. Наконец на одной из них я заметил маленькую медную рамку, гравированная карточка в ней гласила: ДЖУЛИАН МОРРОУ. На секунду я замер, затем постучал – три коротких удара.

Прошла минута, другая, наконец белая дверь чуть приоткрылась, и я увидел обращенное ко мне лицо – небольших пропорций, умное, настороженное и полное сдержанного ожидания, словно знак вопроса. Некоторые черты казались почти что юношескими – высокие, как у эльфов, брови, точеный нос и гладкий подбородок, – однако назвать его обладателя молодым было никак нельзя, особенно глядя на белые как снег волосы. Обычно я довольно точно определяю возраст людей, но сказать, сколько лет этому человеку, я не мог даже приблизительно.

Несколько секунд я просто стоял под озадаченным взглядом его моргающих голубых глаз.

– Чем могу вам помочь?

Его голос звучал рассудительно и ласково – так радушно настроенные взрослые порой разговаривают с детьми.

– Я… э-э, меня зовут Ричард Пейпен…

Он склонил голову набок и моргнул, напомнив мне дружелюбного воробья с ясными глазами-бусинками.

– …и я хочу посещать ваши занятия по древнегреческому языку.

Выражение его лица резко изменилось.

– Мне очень жаль. – Как ни странно, его тон заставлял поверить, что ему действительно жаль – даже больше, чем мне. – Ничто не могло бы доставить мне большего удовольствия, но, боюсь, мест нет. Моя группа уже заполнена.

Что-то в его искреннем на вид сожалении придало мне смелости.

– Наверняка есть какая-нибудь возможность. Еще один студент…

– Мне ужасно жаль, мистер Пейпен, – он произнес это почти так, как если бы утешал меня в смерти близкого друга, пытаясь объяснить мне, что, как бы он ни старался, ничего поделать уже нельзя, – но я ограничил себя пятью студентами и даже помыслить не могу о том, чтобы взять еще одного.

– Пять студентов – это не так много.

Он быстро покачал головой, закрыв при этом глаза, словно был просто не в силах вынести мою настойчивость.

– Поверьте, я был бы рад взять вас, но не должен допускать и мысли об этом. Мне очень жаль. Надеюсь, вы извините меня – я сейчас занимаюсь со студентом.

Прошло больше недели. Я приступил к занятиям и нашел работу у доктора Роланда, профессора психологии. Я должен был помогать ему в некоем “исследовании”, цель которого так и осталась для меня загадкой. Доктор Роланд был бихевиористом. Этот старикан имел, как правило, неряшливый и отсутствующий вид и большую часть времени бесцельно просиживал в преподавательской. У меня даже появилось несколько друзей – в основном первокурсники, жившие в моем корпусе. Впрочем, слово “друзья” здесь не совсем подходит. Мы сидели за одним столом в столовой, мы здоровались и прощались, но, в сущности, нас связывало лишь то, что больше мы никого здесь не знали (хотя тогда это не слишком-то нас и огорчало). Тех немногих знакомых, которые уже пробыли в Хэмпдене некоторое время, я расспросил о том, что за человек Джулиан Морроу.

Почти все слышали о нем, и я получил множество противоречивых и поразительных сведений. Говорили, что он необыкновенно одаренный человек, что он мошенник, что он даже не окончил колледж, что в сороковые годы он был видным интеллектуалом и дружил с Эзрой Паундом и Томасом Элиотом, что его семья сделала состояние на акциях какого-то преуспевающего банка или, по другой версии, на скупке отчужденной собственности во времена Великой депрессии, что в какую-то из войн он уклонялся от призыва, что у него были связи с Ватиканом, с семьей какого-то низложенного шаха, со сторонниками Франко в Испании… Выяснить достоверность любого из этих утверждений было, разумеется, невозможно, но чем больше подобных слухов до меня доходило, тем сильнее разгоралось мое любопытство. В конце концов я стал наблюдать за ним и группкой его учеников всякий раз, как замечал их на кампусе. Четверо юношей и одна девушка – издали они не казались какими-то необычными. Однако стоило рассмотреть их поближе, и от них уже было не оторвать глаз – я, по крайней мере, не мог. Люди, подобные им, мне никогда не встречались, и я заранее наделял их множеством ярких черт, встретить которые можно, наверное, лишь у персонажей фильмов и книг.

iknigi.net

Рецензия на книгу Донны Тартт «Тайная история» LeisureBlog

«О себе. История одного из моих безумств»

Артюр Рембо «Одно лето в аду»

www.leisureblog.ru

 Признаться, к современной литературе отношусь с изрядным скептицизмом. Но, бывают исключения и, совершенно неожиданно, волей случая, натыкаешься на удивительную книгу, способную искренне восхитить.

Донна Тартт – имя, несколько подзабытое на писательском поприще. Что, впрочем, не удивительно. Всего два произведения за два десятилетия – во истину скромно для современности. Ее первый роман «Тайная история», вышедший в 1992 году (в России в 2009г.), произвел фурор в Америке и мгновенно стал бестселлером. Но это было очень давно, а сейчас эту книгу и не найти в книжных магазинах. Оттого и было уже изначально ценно ее получить, хоть и во временное пользование, благодаря очень начитанному окружению.

Роман начинается совершенно нетрадиционно – с конца. Читатель с первых страниц сразу знает об убийстве, знает, кто виновен, но совершенно неясно, как и почему все свелось именно к этим событиям…

Ричард Пейпен – молодой человек  девятнадцати лет, который имея семейные финансовые трудности, тем не менее, получает грант на обучение в одном из престижных вузов в городе Вермонте (США). Заметив в университете странную и почти мифическую группу из пяти студентов, изучающих древнегреческий язык, становится одержим идеей попасть к началу семестра на этот факультет. Эта простая и довольно изящная завязка является «точкой невозврата» Ричарда к обычной жизни.

Удивительная вещь –  стиль повествования в этой книге. Это своего рода мемуары главного героя, со скрупулезной точностью воспроизведенные на бумаге. Читая, поймал себя на мысли – как невероятно похожи мысли и переживания Ричарда — на мои собственные. Талант вовлекать в текст таким магическим приемом производит поразительный эффект, словно читаешь свой собственный дневник, только какой-то другой жизни, может из параллельного измерения.

www.leisureblog.ru

Весь мир романа крутится вокруг пятерых друзей Ричарда: Генри – эксцентричного, невозмутимого и мудрого; Френсиса – легкого романтичного и трогательного юноши; двойняшек Чарльза и Камиллы; шебутного балагура Банни. Их наставник – своеобразный профессор античности Джулиан. Который фактически выступает как их духовный лидер, всецело погружая своих учеников в мир Древней Греции. Как раз из-за желания достичь глубин познания этой стези, в поисках достижения определенного катарсиса и происходит моральный раскол дружбы студентов. Четверо ребят, в припадке безумия религиозного ритуала, совершают убийство, когда их, в окровавленных простынях, застает оставшийся «вне игры» сокурсник. Страх быть преданными, страх шантажа толкает юных преступников на еще более страшное дело…

Донна Тартт оказалась мастером саспенса, и, словно взяв пример с Хичкока, убивает одного из друзей-студентов ровно в середине книги. Тайна, которая навсегда связала студентов; Тайна, которая способна привести еще к убийствам. Тартт позволила нам быть в центре событий, видеть и слышать метания и порой даже агонию героев, видеть, как накаляется эмоциональная напряженность среди ребят и как происходит взрыв эмоций. Но смогут ли они укрыться от правосудия? Справятся ли сжигающим внутренним огнем совести? И что станет, в конце концов, с их дружбой?

Тартт порой пытается выступать в роли знатока человеческой души, как Федор Михайлович, на что даже есть строки «это я убил…». Надо признать ее точное описание мыслей, их связь с поступками, расписанная порой с «болезненной четкостью» производит мощное впечатление.

www.leisureblog.ru

«Тайная история» — это роман правильный и точный, побуждающий пропустить через себя судьбы его героев, таких разных, и, в тоже время похожих, полных собственных страстей, переживаний, слабости, отваги, жертвенности. Эта книга способна описать  большинство наших душевных состояний, с непостижимой отчетливостью отображая порой ход наших мыслей и действий.

P.S. Символично и название книги, имеющее точный именной адрес в истории – знаменитая работа византийского писателя Прокопия Кесарийского, написанная в 550-хх годах и относящая нас во времена правления императора Юстиниана I. Это прямой отголосок духа античности в книге Тартт и некий намек на человеческие безумства — «мир отравителей, убийц и необузданных безумцев» (как сказал о книге Прокопия французский историк Эрнест Ренан, прочитавший ее в 1857 году).

P.P.S. 22 октября этого года выйдет третья книга Тартт «Щегол» («Goldfinch»)

Подготовил: Андрей

leisureblog.ru