Книга: Владимир Гусев «Вехи». Вехи книга


Вехи (сборник) - это... Что такое Вехи (сборник)?

У этого термина существуют и другие значения, см. Вехи. Автор: Жанр: Язык оригинала: Выпуск: Предыдущая: Следующая:
Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции
ВѢХИ. Сборникъ статей о русской интеллигенціи

7 авторов

философский сборник

русский

1909

Проблемы идеализма (1902)

Из глубины (1918)

Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции  — сборник статей русских философов начала XX века о русской интеллигенции и её роли в истории России. Издан в марте 1909 г. в Москве. Получив широкий общественный резонанс, к апрелю 1910 г. выдержал четыре переиздания общим тиражом 16000 экземпляров.

Содержание

История появления и цели

В 1908 году известный литературовед, публицист и философ М. О. Гершензон предложил нескольким мыслителям, философам высказаться по насущным проблемам современности. Об этом вспоминает С. Л. Франк, один из участников сборника «Вехи»:

Весна 1909 г. была ознаменована… большим литературно-общественным событием — опубликованием сборника «Вехи», в котором семь писателей объединились в критике господствующего, материалистического или позитивистически обоснованного политического радикализма. Идея и инициатива «Вех» принадлежала московскому критику и историку литературы М. О. Гершензону. Гершензон, человек чрезвычайно талантливый и оригинальный, по своим идейным воззрениям был довольно далёк П. Б. (П. Б. — Струве) и мне, как и большинству остальных участников «Вех». Он исповедовал что-то вроде толстовского народничества, мечтал о возвращении от отрешённой умственной культуры и отвлечённых политических интересов к некой опрощённой органически целостной духовной жизни; в его довольно смутных воззрениях было нечто аналогичное немецкому романтическому прославлению «души», как протесту против засилья иссушающего интеллекта. Но он нашёл сообщников в своем замысле критики интеллигентского миросозерцания только в составе бывших соучастников сборника «Проблемы идеализма»: это были Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, Б. А. Кистяковский, П. Б. Струве и я, к которым был присоединён еще близкий П. Б. и мне публицист А. С. Изгоев. Общая тенденция главного ядра сотрудников «Вех» была, в сущности, прямо противоположна тенденции Гершензона. Если Гершензону миросозерцание и интересы русской радикальной интеллигенции представлялись слишком сложными, утончёнными, отравлёнными ненужной роскошью культуры и он призывал к «опрощению», то наша задача состояла, напротив, в обличении духовной узости и идейного убожества традиционных интеллигентских идей. Так и возник знаменитый сборник статей о русской интеллигенции. В этот сборник вошли статьи Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, тогда ещё не священника, самого Гершензона, А. С. Изгоева, Б. А. Кистяковского, П. Б. Струве, С. Л. Франка. Четверо из этих авторов участвовали в тематически близких сборниках: «Проблемы идеализма» (1902) и «Из глубины» (1918).[1]

Критика

Сразу же после своего появления сборник вызвал шквал критики и яростные споры.

«Вехи» несомненно явились главным событием 1909 года. Ни до, ни после «Вех» не было в России книги, которая вызвала бы такую бурную общественную реакцию и в столь короткий срок (менее чем за год!) породила бы целую литературу, которая по объему в десятки, может быть, в сотни раз превосходит вызвавшее её к жизни произведение… Лекции о «Вехах» и публичные обсуждения книги собирали огромные аудитории. Лидер партии кадетов Милюков совершил даже лекционное турне по России с целью «опровергнуть» «Вехи», и недостатка в слушателях он, кажется, нигде не испытывал.[2]

Официальная советская критика[3] и современные представители коммунистических течений дали этому сборнику крайне негативную оценку:

…пресловутый сборник статей либерально-октябристской профессуры и интеллигенции, вышедший в эпоху реакции, в 1909 г… В этом сборнике оплёвывалась революционная деятельность интеллигенции в прошлом, революционеры третировались, как худшие враги страны и народа… В своё время «Вехи» встретили резкий отпор со стороны революционных кругов, в первую голову, разумеется, со стороны нашей партии.[4]

А. И. Солженицын высоко ценил идеи и суждения, изложенные в «Вехах»:

Роковые особенности русского предреволюционного образованного слоя были основательно рассмотрены в «Вехах» — и возмущённо отвергнуты всею интеллигенцией, всеми партийными направлениями от кадетов до большевиков. Пророческая глубина «Вех» не нашла (и авторы знали, что не найдут) сочувствия читающей России, не повлияла на развитие русской ситуации, не предупредила гибельных событий. Вскоре и название книги, эксплуатированное другою группою авторов («Смена вех») узко политических интересов и невысокого уровня, стало смешиваться, тускнеть и вовсе исчезать из памяти новых русских образованных поколений, тем более — сама книга из казённых советских библиотек. Но и за 60 лет не померкли ее свидетельства: «Вехи» и сегодня кажутся нам как бы присланными из будущего… [5]

Другие сборники

Веховство

  • «Проблемы идеализма» (1902)
  • «Из глубины» (1918)

Критика

  • «Анти-Вехи»
  • «Смена вех»
  • «В защиту интеллигенции»
  • «„Вехи“ как знамение времени» (1910)
  • «Интеллигенция в России» (1910)
  • «По Вехам. Сборник статей об интеллигенции и национальном лице»
  • «Из истории новейшей русской литературы»

Более поздние

Ссылки

Примечания

dic.academic.ru

Вехи читать онлайн, Бердяев Николай Александрович и Булгаков Сергей Николаевич

ВЕХИ

Сборник статей русских философов начала XX века о русской интеллигенции и её роли в истории России. Издан в марте 1909 г. в Москве. Получив широкий общественный резонанс, к апрелю 1910 г. выдержал четыре переиздания общим тиражом 16000 экземпляров.

Михаил Осипович Гершензон. ПРЕДИСЛОВИЕ

Николай Александрович Бердяев. ФИЛОСОФСКАЯ ИСТИНА И ИНТЕЛЛИГЕНТСКАЯ ПРАВДА

Сергей Николаевич Булгаков. ГЕРОИЗМ И ПОДВИЖНИЧЕСТВО

Михаил Осипович Гершензон. ТВОРЧЕСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

Богдан Александрович Кистяковский. В ЗАЩИТУ ПРАВА

Петр Бернгардович Струве. ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ

Семен Людвигович Франк. ЭТИКА НИГИЛИЗМА

Арон Соломонович Изгоев. ОБ ИНТЕЛЛИГЕНТНОЙ МОЛОДЕЖИ

Михаил Осипович Гершензон

ПРЕДИСЛОВИЕ

Не для того, чтобы с высоты познанной истины доктринерски судить русскую интеллигенцию, и не с высокомерным презрением к ее прошлому писаны статьи, из которых составился настоящий сборник, а с болью за это прошлое и в жгучей тревоге за будущее родной страны. Революция 1905-6 гг. и последовавшие за нею события явились как бы всенародным испытанием тех ценностей, которые более полувека как высшую святыню блюла наша общественная мысль. Отдельные умы уже задолго до революции ясно видели ошибочность этих духовных начал, исходя из априорных соображений; с другой стороны, внешняя неудача общественного движения сама по себе, конечно, еще не свидетельствует о внутренней неверности идей, которыми оно было вызвано. Таким образом, по существу поражение интеллигенции не обнаружило ничего нового. Но оно имело громадное значение в другом смысле: оно, во-первых, глубоко потрясло всю массу интеллигенции и вызвало в ней потребность сознательно проверить самые основы ее традиционного мировоззрения, которые до сих пор принимались слепо на веру; во-вторых, подробности события, т. е. конкретные формы, в каких совершились революция и ее подавление, дали возможность тем, кто в общем сознавал ошибочность этого мировоззрения, яснее уразуметь грех прошлого и с большей доказательностью выразить свою мысль. Так возникла предлагаемая книга: ее участники не могли молчать о том, что стало для них осязательной истиной, и вместе с тем ими руководила уверенность, что своей критикой духовных основ интеллигенции они идут навстречу общесознанной потребности в такой проверке.

Люди, соединившиеся здесь для общего дела, частью далеко расходятся между собою как в основных вопросах „веры», так и в своих практических пожеланиях: но в этом общем деле между ними нет разногласий. Их общей платформой является признание теоретического и практического первенства духовной жизни над внешними формами общежития, в том смысле, что внутренняя жизнь личности есть единственная творческая сила человеческого бытия и что она, а не самодовлеющие начала политического порядка, является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства. С этой точки зрения идеология русской интеллигенции, всецело покоящаяся на противоположном принципе – на признании безусловного примата общественных форм, – представляется участникам книги внутренно ошибочной, т. е. противоречащей естеству человеческого духа, и практически бесплодной, т. е. неспособной привести к той цели, которую ставила себе сама интеллигенция, – к освобождению народа. В пределах этой общей мысли между участниками нет разногласий. Исходя из нее, они с разных сторон исследуют мировоззрение интеллигенции, и если в некоторых случаях, как, например, в вопросе о ее „религиозной» природе, между ними обнаруживается кажущееся противоречие, то оно происходит не от разномыслия в указанных основных положениях, а оттого, что вопрос исследуется разными участниками в разных плоскостях.

Мы не судим прошлого, потому что нам ясна его историческая неизбежность, но мы указываем, что путь, которым до сих пор шло общество, привел его в безвыходный тупик. Наши предостережения не новы: то же самое неустанно твердили от Чаадаева до Соловьева и Толстого все наши глубочайшие мыслители. Их не слушали, интеллигенция шла мимо них. Может быть, теперь разбуженная великим потрясением, она услышит более слабые голоса.

Николай Александрович Бердяев

ФИЛОСОФСКАЯ ИСТИНА И ИНТЕЛЛИГЕНТСКАЯ ПРАВДА

В эпоху кризиса интеллигенции и сознания свих ошибок, в эпоху переоценки старых идеологий необходимо остановиться и на нашем отношении к философии. Традиционное отношение русской интеллигенции к философии сложнее, чем это может показаться на первый взгляд, и анализ этого отношения может вскрыть основные духовные черты нашего интеллигентского мира. Говорю об интеллигенции в традиционно-русском смысле этого слова, о нашей кружковой интеллигенции, искусственно выделяемой из общенациональной жизни. Этот своеобразный мир, живший до сих пор замкнутой жизнью под двойным давлением, давлением казенщины внешней – реакционной власти и казенщины внутренней – инертности мысли и консервативности чувств, не без основания называют «интеллигентщиной» в отличие от интеллигенции в широком, общенациональном, общеисторическом смысле этого слова. Те русские философы, которых не хочет знать русская интеллигенция, которых она относит к иному, враждебному миру, тоже ведь принадлежат к интеллигенции, но чужды «интеллигентщины». Каково же было традиционное отношение нашей специфической, кружковой интеллигенции к философии, отношение, оставшееся неизменным, несмотря на быструю смену философских мод? Консерватизм и косность в основном душевном укладе у нас соединялись с склонностью новинкам, к последним европейским течениям, которые никогда не усваивались глубоко. То же было и в отношении к философии.

Прежде всего бросается в глаза, что отношение к философии было так же малокультурно, как и к другим духовным ценностям: самостоятельное значение философии отрицалось, философия подчинялась утилитарно-общественным целям. Исключительное, деспотическое господство утилитарно-морального критерия, столь же исключительное, давящее господство народолюбия и пролетаролюбия, поклонение народу», его пользе, и интересам, духовная подавленность политическим деспотизмом, – все это вело к тому, что уровень философской, культуры оказался у нас очень низким, философские знания и философское развитые были очень мало распространены в среде нашей интеллигенции. Высокую философскую культуру можно было встретить лишь у отдельных личностей, которые, тем самым уже выделялись из мира «интеллигентщины». Но у нас было не только мало философских знаний – это беда исправимая, – у нас господствовал такой душевный уклад и такой способ оценки всего, что подлинная философия должна была остаться закрытой и непонятной, а философское творчество должно было представляться явлением мира иного и таинственного. Быть может, некоторые и читали философские книги, внешне понимали про,: читанное, но внутренне так же мало соединялось с миром философского творчества, как и с миром красоты. Объясняется это не дефектами интеллекта, а направлением воли, которая создала традиционную, упорную интеллигентскую среду, принявшую в свою, плоть и кровь народническое миросозерцание и утилитарную оценку, не исчезнувшую и по сию пору. Долгое время у нас считалось почти безнравственным отдаваться философскому творчеству, в этом роде занятий видели измену народу и народному делу. Человек, слишком, погруженный в философские проблемы, подозревался в равнодушии к интересам крестьян и рабочих. К философскому творчеству интеллигенция относилась аскетически, требовала воздержания во имя своего бога – народа, во имя сохранения сил для борьбы с дьяволом – абсолютизмом. Это народнически-утилитарно-аскетическое отношение к философии осталось и утех интеллигентских направлений, которые по видимости преодолели народничество и отказались от элементарного утилитаризма, так как отношение это коренилось в сфере подсознательной. Психологические первоосновы такого отношения к философии, да и вообще к созиданию духовных ценностей можно выразить так: интересы распределения и уравнения в сознании и чувствах русской интеллигенции всегда доминировали над интересами производства и творчества. Это одинаково верно и относительно сферы материальной, и относительно сферы духовной: к философскому творчеству русская интеллигенция относилась так же, Как и к экономическому производству. И интеллигенция всегда охотно принимала идеологию, в которой центральное место отводилось проблеме распределения и равенства, а все творчество было в загоне, тут ее доверие не имело границ. К идеологии же, которая в центре ставит творчество и ценности, она относилась подозрительно, с заранее составленным волевым решением отвергнуто и изобличить. Такое отношение загубило философский талант Н. К. Михайловского, равно как и большой художественный талант Гл. Успенского. Многие воздерживались от философского и художественного творчества, так как считали это делом безнравственным с точки зрения интересов распределения и равенства, видели в этом измену народному благу. В 70-е годы было у нас даже время, когда чтение книг и увеличение знаний считалось не особенно ценным занятием и когда морально осуждались жажда просвещения. Времена этого народнического мракобесия прошли уже давно, но бацилла осталась в крови. В революционные дни опять повторилось гонение на знание, на творчество, на высшую жизнь духа. Да и до наших дней остается в крови интеллигенции все та же закваска. Доминируют все те же моральные суждения, какие бы новые слова ни усваивались на поверхности. До сих пор еще наша интеллигентная молодежь не может признать самостоятельного значения наук, философии, просвещения, университетов, до сих пор еще подчиняет интересам политики, партий, направлений и кружков. Защитников безусловного и независимого знания, знания как начала, возвышающегося над общественной злобой дня, все еще подозревают в реакционности. И этому неуважению к святыне з ...

knigogid.ru

Science Po: Основные идеи сборника "Вехи"

"Вехи" - сборник статей о русской интеллигенции, выпущенный в 1909 году, в Москве, группой религиозных философов (Бердяев, Булгаков, Струве, Франк, Гершензон, Изгоев, Кистяковский), которые выступали с критикой идеологии и практических установок революционной, социалистически настроенной интеллигенции, политического радикализма, идеализации народа (пролетариата).

Содержание сборника обозначило, прежде всего, необходимость переоценки ценностей образованного общества, их иерархичности. 

Исследуя в разных плоскостях проблему интеллигенции, участники "Вех" были едины в основополагающем принципе признания "теоретического и практического первенства духовной жизни над внешними формами общежития". Авторы доказывали существование абсолютных нравственных ценностей, приоритетность ценностного поиска в национальной философской и культурной традиции перед западными заимствованиями.

Критика, во-первых, непрофессионализма интеллигенции и, во-вторых, преобладающее значение крайних элементов в любой области человеческой жизни. (Ярким примером этого может служить приниженное значение права как одной из культурных ценностей и отрицание идеи компромисса).

Авторы "Вех" призывали интеллигенцию к своеобразному покаянию, осознанию своей роли в настоящем и прошлом российской истории, к углублению во внутренний мир и движению к религиозному гуманизму. "Не вокруг творцов нового шума — вокруг творцов новых ценностей вращается мир!" — так словами Ницше характеризовал особенность переживаемого момента в развитии интеллигенции, её дальнейшего существования С. Франк.

Резонанс "Вех" был велик. Причина этого лежит в значении несоизмеримо большем, чем смысл тех исторических событий, которыми был вдохновлён сборник. Основа его проблематики касалась вечных вопросов соотношения "духовности" — в истории и в личности, эту духовность выражающей.

Вместе с тем, многие представители светского образованного общества, предпочитали толковать "веховскую" платформу как призыв к интеллигенции выйти из политической борьбы и сосредоточиться на задаче религиозного совершенствования.

Г. В. Плеханов дал краткие ссылки на "Вехи" в серии статей в журнале "Современный мир"за 1909 г. Как "непреодолимую склонность к религиозному догматизму" характеризовал он состояние авторов сборника, а также ряда противоположных им по мировосприятию представителей интеллигенции — А. Луначарского, Д. Мережковского, Н. Минского и других. Плеханов подчёркивал, что "религия не создаёт нравственности", а только освящает её правила, вырастающие на почве конкретно-исторического общественного строя.

С отрицательных позиций выступил Д. Мережковский, который в статье "Семь смиренных", вышедшей в газете "Речь" 26 апреля 1909 г., назвал сборник отлучением русской интеллигенции, а его авторов "семью смиренными, семью цветами радуги, слитыми в один белый цвет во имя общего дела — ненависти". Идее внутреннего самосовершенствования он противопоставлял соборность, общественность, Церковь, вне которой нет спасения.

А. Белый в журнале "Весы" назвал сборник "замечательной книгой", цель которой — "не суд, а призыв к самоуглублению".

В. Розанов считал, что авторы "Вех" способствовали духовному подъёму русской интеллигенции через самоотречение и самоуглубление в сущность внутреннего мира: "Это — самая грустная и самая благородная книга, какая появилась за последние годы".

Источники:

  1. Соловьёв А. А. Путь веры и знания: антиномии "Вех" // Интеллигенция и мир, Издательство Ивановского Государственного Университета, 2010.
  2. БСЭ

sciencespo-loup-garou.blogspot.com

ВЕХИ | Новая философская энциклопедия | Онлайн словари по философии

«ВЕХИ» Сборник статей о русской интеллигенции» – книга, посвященная оценке миросозерцания русской интеллигенции, ее отношению к религии, философии, политике, культуре, праву, этике. Вышла в марте 1909. Авторы – Н.А.Бердяев, С.Н.Булгаков, М.О.Гершензон, А.С.Изгоев, Б.А.Кистяковский, П.Б.Струве, С.Л.Франк. Инициатором, составителем, автором предисловия был М.О.Гершензон. В течение года вышло 5 изданий, в печати с марта 1909 по февраль 1910 появилось 219 откликов. В России и за границей устраивались обсуждения сборника, а П.Н.Милюков предпринял лекционное турне против «Вех». Идеи книги вызвали всплеск откликов представителей всех слоев общества: консерваторов (В.В.Розанов, архиепископ Антоний), левых демократов (М.А.Антонович, Н.В.Валентинов), либералов (П.Н.Милюков, Иванов-Разумник), революционеров (В.И.Ленин, Г.В.Плеханов, В.М.Чернов). Откликнулись писатели и поэты (Л.Н.Толстой, А.Белый, Д.С.Мережковский, П.Д.Боборыкин), философы и социологи (М.М.Ковалевский, Е.Н.Трубецкой), журналисты и литературные критики. Реакции были многообразными: от острых выпадов (Мережковский) до сочувственных и доброжелательных оценок (Трубецкой). Отрицательные оценки преобладали. Идеи «Вех» приравнивали к черносотенству, с одной стороны, к «национальному отщепенству», с другой. «Вехи» были оценены гл. о. с политической, а не философской точки зрения. Ленин представлял их суть как контрреволюционность и «энциклопедию либерального ренегатства». Милюков также счел веховцев реакционерами. Погружение в мир религиозно-философских ценностей, пренебрежение политико-социальными проблемами воспринимались им как измена либеральному идеалу. Опасаясь крайностей «охлократии», непредвиденных разрушительных последствий социальной революции, авторы сборника высказались за такую политику, в основу которой «ляжет идея не внешнего устройства общественной жизни, а внутреннего совершенствования человека». Многие проблемы, поднятые в сборнике, имеют самостоятельное философское значение и должны рассматриваться в общем контексте русской философии 20 в. Философская линия «Вех» была продолжением первого коллективного манифеста русского идеализма – книги «Проблемы идеализма» (1902), в которой участвовали .четыре «веховца» (Булгаков, Бердяев, Струве, Франк). Не случайна также попытка повторения «Вех» в новой форме в сборнике «Из глубины» (1918). Специфика «Вех» состояла в том, что они наметили отход от обозначенного в «Проблемах идеализма» синтеза индивидуальных и социально значимых ценностей, считая последние второстепенными, временными. В качестве вечных идеалов были приняты метафизически и религиозно понятые категории красоты, святости, истины и добра. Взамен социально-эстетической интерпретации этих понятий веховцы выдвинули их трактовку с позиции индивидуально-личностной, вместо концепции приверженности интеллигенции социальной демократии предложили концепцию автономии и самоценности ее высших интеллектуальных достижений. С этой точки зрения осуждались революционность и нигилизм, пустившие глубокие корни в России, за их «жажду преобразований» и якобы глубокое пренебрежение к национальной духовной культуре. Фундаментальным элементом культуры они считали христианскую религию. Их понимание христианства, однако, выходит за конфессиональные рамки, поскольку сфера его действия охватывает философию, искусство, мораль, право, политику. Осуждая атеистический социализм, они выступили провозвестниками религиозного возрождения 20 в., поставив во главу угла ориентацию интеллигенции на обновленное православие, в нем усматривалась основа будущего социального и культурного развития России. Критикуя материалистические и позитивистские учения 19 в. как не отвечающие духовным запросам 20 в., они обращали внимание на особую ценность идей славянофилов, Чаадаева, Тютчева, Соловьева, Достоевского, С.Н.Трубецкого – всего того, что Гершензон назвал «элементами национальной самобытности» в русской философии. Секретом шокирующего воздействия «Вех» на общество была, в частности, их интерпретация психологии «среднего интеллигента». Этот слой дал массу культурных деятелей, но он же породил людей амбициозных, беспочвенных и безнациональных, питающих свою же притеснительницу – бюрократию. Авторами «Вех» были подмечены оттенки интеллигентского образа мышления с его склонностью к крайностям (включая героизм), нетерпимостью, пристрастием к уравнительности, жаждой целостного радикального мировоззрения. Однако, призывая осудить «интеллигентщину», авторы книги сосредоточились гл. о. на критике, а не на позитивных разработках, и потому их призыв не нашел широкого отклика в обществе. Значение сборника видится прежде всего в том, что его авторы первыми из русских мыслителей сумели предвидеть трагические последствия тотальной идейной борьбы, которые неизбежно должны были наступить в случае разделения интеллигенции изнутри. Трудная историческая судьба «Вех» подтвердила как ошибочность, так и реальность ряда их предостережений.

Литература:

1.  Вехи. Из глубины. М., 1991;

2.  Келли А. Полемика вокруг «Вех». – Там же, с. 548–553;

3.  Вокруг «Вех». Полемика 1909–1910 гг. – «Вопросы литературы», 1994, вып. 4–6;

4.  Полторацкий Н.П. Лев Толстой и «Вехи». – В сб.: На темы русские и общие: Статьи и материалы в честь проф. Н.С.Тимашева. Нью-Йорк, 1965;

5.  Кувакин В.А. Религиозная философия в России. Начало XX века. М., 1980;

6.  Shapiro L. The «Vekhi» Group and the Mystique of Revolution. – «Slavonic and East European Review», 1955, Vol. XXXIV, № 82, December;

7.  Oberlander G. Die Vechi-Diskussion. 1909–1912. Köln, 1965;

8.  Levin A. M.O.Gershenson and «Vekhi». – «Canadian Slavic Studies», 1970, Vol. V, № 1, Spring.

M.А.Маслин

 

 

platona.net

\»Вехи\» 1909-2009 — книга века — Газета Протестант

Карл Шлегель
Доклад в Российской Государственной библиотеке в Москве 6 апреля 2009 года

Мы публикуем доклад немецкого историка и публициста профессора Европейского университета Виадрина во Франкфурте-на-Одере Карла Шлегеля (Karl Schlögel), приезжавшего в Россию по приглашению Фонда Фридриха Наумана в рамках мероприятий, посвященных 100-летию выхода сборника «Вехи». Доклад был прочитан в Российской Государственной библиотеке в Москве 6 апреля 2009 года.

Год 2009 останется у нас в памяти не только как год большого финансового кризиса, но и как год памятных дат: Европа вспоминает о разразившемся  80 лет назад экономическом кризисе, о начавшейся 70 лет назад Второй мировой войне и об одной радостной дате – большом переломе 1989 года, которым завершилась целая эпоха. Но и менее значительные даты нашли свое место в европейском календаре памяти. Так, в феврале текущего года многие европейские издания вспоминали о публикации столетней давности «Футуристического манифеста». Почти одновременно, также в феврале 1909 года, в России вышла в свет книга, которая оставила в российской истории значительный след, однако игнорируется в европейском контексте, для большинства как бы не существует, если не считать специалистов по российской истории. Публикация сборника «Вехи» со статьями о русской интеллигенции стала выдающимся событием в духовной жизни России, причем не только в столицах. Этот том, составленный из произведений известных тогда философов, публицистов, политиков, выдержал за короткое время несколько изданий большими тиражами. Но, прежде всего, «Вехи» стали центром жарких дебатов, в которых участвовали все знаменитости той эпохи. На первый взгляд речь в них шла о самокритичной оценке роли интеллигенции в русской революции 1905 года, которая как раз завершилась. Публикация «Вех» и развернувшиеся вокруг них споры были самым верным доказательством рождения в конце существования царской империи независимой и зрелой интеллигенции. «Вехи» и дебаты вокруг них символизируют рождение общественного мнения и того, что мы сегодня называем гражданским обществом.

Я очень благодарен Фонду Фридриха Науманна и Российской Государственной библиотеке за инициативу проведения специального мероприятия в связи со столетием выхода в свет издания «Вехи». Я от всей души приветствую идею проведения выставки «Вехи», включающую в себя тему «Интеллигенция и власть». Мне лично это доставляет особую радость. Дело в том, что более 20 лет назад я работал над темой самосознания русской интеллигенции в период между 1909 и 1921 годами. Эта работа  привела к созданию совершенно другой книги, а именно исследования о Санкт-Петербурге как лаборатории европейского модерна. Тогда, в читальном зале 1, где академики и иностранные ученые имели привилегированный доступ к источникам литературы, я получил возможность познакомиться со всей литературой, окружавшей «Вехи». Впоследствии, в 1990 году, я перевел «Вехи» для «Другой библиотеки» Ханса Магнуса Энценсбергера и издал их с собственным комментарием. Произведение уже выходило в Германии в 1920-е годы в частичном переводе Элиаса Хурвича. Кроме того, существуют американское и французское издания.

С тех пор, как я работал тогда в библиотеке им. Ленина, прошло не просто 20 лет, а целая эпоха. Я хорошо помню тот момент, когда книга, в течение долгого времени подлежавшая запрету, огромным тиражом поступила в книжные магазины и киоски и мгновенно была раскуплена. И я помню также, как эта книга, которая, как и каждый запретный плод, считалась особенно ценной – ведь авторы «Вех» были особенно ненавидимы Лениным как представители «буржуазного либерализма», — как эта книга вдруг стала неинтересной, и как публика обратилась к другим вещам: не к прошлому, а к настоящему, не к дискурсам прошлых времен, а к новой публичности, волнующей душу прессе, телевидению, необъятному книжному рынку. Зачем же сегодня нужно вновь обращаться к «Вехам»?

Вовсе не лично-автобиографические причины и не страсть любителя антикварных изданий заставляют меня еще раз вытащить на свет Божий какой-то давно забытый старый текст, хотя и такая мотивация была бы оправданной и интригующей. Мое убеждение скорее основывается на том, что «Вехи» имеют значение для целого века. Тот факт, что эта книга пользовалась вниманием в России, но не в Европе, говорит о многом. Почему же книга, которая в начале ХХ-го века затронула все наиболее важные вопросы современности, касавшиеся интеллигенции и самой судьбы России, в кругах образованного европейского общества не нашла почти никакого отклика? Как случилось, что различные взгляды европейцев на роль интеллигенции не только существовали изолированно друг от друга, но и развивались в разных направлениях, на двух разных языках, привели к разным выразительным формам и к систематическому непониманию друг друга? Или еще короче: чем объяснить то, что мы не создали интегральную историю европейской интеллигенции и ее дискурсов? Что все это означает, и  что даст реконструкция истории европейской интеллигенции? Какую пользу дало бы сегодня чтение «Вех» столетней давности?

Эти вопросы объясняют ход моих мыслей. Сначала я хочу показать, в чем, с моей точки зрения, заключаются заслуги авторов «Вех». Они не в прорицаниях относительно грядущей эры большевизма, как часто утверждается, а в способности критически анализировать действительность и дать диагноз современной духовной ситуации. Из «Вех» нельзя извлечь прямые указания, как надо действовать сейчас. Далее я хочу показать, почему «Вехи» надо рассматривать не изолированно, а в контексте больших европейских дебатов об интеллигенции ХХ-го века. В-третьих, я хочу задать вопрос, почему европейские дебаты об интеллигенции велись изолированно друг от друга, и я хотел бы внести предложение о том, как создать общеевропейскую интегрированную историю интеллигенции. В заключение я хотел бы спросить, в какой мере «Вехи» нам могли бы помочь и сегодня. При всем при том, я считаю себя исследователем интеллектуальной и духовной истории, а не тем, кто может сегодня давать российской интеллигенции советы из-за рубежа.

Заслуги «Вех». Диагноз духовной ситуации современности

О сборнике «Вехи» написаны целые тома. Его авторами восторгались за смелость и остроту мысли, с которыми они выступали против господствующих течений современности и с критикой революционной интеллигенции. По этой причине их объявляли апологетами царского режима. Ленин не раз обрушивался на них как на «энциклопедию либерального ренегатства», Троцкий насмехался над авторами за то, что они люди самовлюбленные и заняты только тем, «что стараются углубиться в каждую складочку своего самосознания“. Одни гордились  ими  как пророками, другие смеялись над ними и кляли их как реакционеров. Очевидно, они затронули больные точки образованного и мыслящего общества. Я вовсе не собираюсь вдаваться в определение понятия «интеллигенция». Объем понятия «интеллигенция» в европейском контексте слишком широк. В каждой стране имеется собственный тип: во Франции — активный интеллектуал, в Германии — «политический профессор», в России – «интеллигент» и революционный студент. Повсюду речь идет о чем-то большем, чем просто образованность. В семантике слов интеллигенция и интеллектуал присутствуют такие особенности, как ангажированность, критика профессии, моральные основы и авторитет, заинтересованность и ответственность за общественное целое. Интеллигенция и интеллектуалы обладают в зависимости от контекста и негативными коннотациями: некоторые воображают, что они в моральном плане выше других. Такие встречаются чаще всего среди писателей, публицистов, литераторов, которые действуют публично. Более всего это отношение сконцентрировано в понятии «public intellectual». Это люди, чей голос нельзя не услышать. Нам приходят в голову в этой связи имена людей из недавнего прошлого: Ханна Аренд, Жан-Поль Сартр, Ноам Хомски; из России — Александр Солженицын,  из Германии — Ханс Магнус Энценсбергер. Тип «public intellectual»  относится к такой социальной формации, в которой критика стала родом деятельности, а интеллектуальный труд — профессией, т.к. существует рынок идей, книжной продукции и есть соответствующая общественность. В широком контексте интеллигенция является составной частью буржуазного общества.

Авторы сборника «Вехи» были в свое время опытными и уважаемыми интеллектуалами: философы Николай Бердяев, Сергей Булгаков и Семен Франк, публицисты и политики Петр Струве и Александр Изгоев, юрист Богдан Кистяковский, литературовед Михаил Гершензон. Все они были  интеллектуалами, пережили как критики царского режима изгнание и ссылку. Повествовать о позициях каждого из них в отдельности не буду: это завело бы нас слишком далеко. Здесь мы коснемся лишь нескольких аспектов. Они считали, что после революции 1905 года пришло время подвести самокритичные итоги. Авторы вовсе не собирались составлять список грехов и устраивать трибунал, но указывали на грубые ошибки интеллигенции, которая подхватывала любую интеллектуальную и философскую моду вместо того, чтобы критически работать над собой. Вместо того чтобы возвеличивать себя в качестве самопровозглашенного спасителя всего мира, ей следовало бы со всей скромностью работать над собой. В то время возникала необходимость не в «оппозиции из принципа», а в конструктивной органичной работе над постепенным улучшением ситуации. Для этого интеллигенция должна была освободиться от различных созданных ей самой мифов. Она должна была отказаться от того, чтобы подчинять всю духовную жизнь нуждам политики. Основное внимание теперь следовало уделить самовоспитанию и самоусовершенствованию, в то время как улучшение политической ситуации могло прийти не извне и не благодаря чуду свыше, а только изнутри, от самих людей. Интеллигенция должна была освободиться от утопических и мифических представлений о народе как о прекрасных дикарях и «средоточии добра». Она должна была осудить эксцессы с применением насилия и погромы времен революции. Нельзя было забывать и некоторые черты социологического портрета: что «студент-революционер» стал репрезентативной фигурой интеллектуала в России. Правовед Кистяковский критикует распространившийся в кругах интеллигенции правовой нигилизм и приводит в качестве примера блестящий анализ Ленина как теоретика ситуации  осадного и чрезвычайного положения. По словам Петра Струве, если Россия хочет не допустить наступления  «времен смуты» и избежать опасности прихода деспотии и охлократии, то не остается ничего другого, как работать над созданием правового государства, которое было предложено октябрьским Манифестом 1905 года. Интеллигенция должна отказаться от своей революционной риторики и словоблудия, покончить с радикальными упрощениями и приступить к работе. Решительный поворот необходим, чтобы избежать дальнейшего скатывания к чисто деструктивному развитию.   Таковы,  на мой взгляд, в кратчайшем виде наиболее важные аспекты.

У авторов «Вех» не было позитивной программы,  в  этом их слабость. Кроме того, они не подвергали критике русскую православную церковь, хотя она не была готова выполнить свой долг перед обществом и сделать необходимые шаги в сторону модернизации, как это предлагал, например, Сергей Булгаков. Сила позиции «Вех» заключалась в том, что они имели смелость как бы поставить интеллигенцию и самих себя перед зеркалом и строить свою аргументацию вопреки духу времени.  Они требовали от себя и от себе подобных взять на себя ответственность за происшедшее — вместо того, чтобы сваливать ответственность за неудавшуюся революцию «на других», на «верхи».  Это принесло им – а большинство из них ранее прошло школу легального марксизма – репутацию ренегатов. Они фактически сидели между стульев,  поскольку критиковали  как царский режим, так и революционную оппозицию. Однако, защищая свою независимую позицию и  не уступая  давлению общественного мнения, они показали, что возникла независимая общественность, пространство, способное устоять против нападок с обеих сторон. Дебаты 1909 года явились звездным часом создания сознательной и самостоятельной общественности в дореволюционной России.

Последующие события затмили эти дебаты и отодвинули их на задний план: начало мировой войны, «гигантская катастрофа», 1914 год, вызванная войной революция и гражданская война. Авторы «Вех» в 1921-1922 годах в рамках привлекшей всеобщее внимание и невиданной доселе акции были выдворены из страны. Советское правительство депортировало почти 200 ведущих представителей интеллигенции, в том числе авторов «Вех», в эмиграцию на так называемом «философском пароходе», что спасло многим из них жизнь. Событие уникальное в истории европейской интеллигенции, но осознанное значительно позже, после развала Советского Союза.

Борьба за автономию: «Вехи» в европейском контексте

Подобные моменты внутренних исканий, саморефлексии возникали в ХХ-м веке в Европе постоянно, особенно в кризисные времена. Не претендуя на полный и систематический анализ, я хотел бы бросить взгляд на некоторые этапы. Речь здесь может идти только о кратком обзоре, в конце которого я хотел бы предложить некоторые тезисы и выводы.

У каждой страны и каждого общества есть своя история интеллигенции, но все же существует целый ряд позиций и дискурсов, пересекающих границы, поскольку проблемы охватывают одновременно разные страны. В начало истории европейской интеллигенции ХХ-го века следует, пожалуй, поставить героическую фигуру Эмиля Золя, его «Я обвиняю».  В оценке дела Дрейфуса во Франции в конце ХIХ-го — начале ХХ-го века,  в процессе поляризации общества возникла фигура «интеллектуала». Решительная смелость противостояния националистическим и антисемитским рессантиментам показала, что даже отдельный индивид может добиться серьезного сдвига. Золя и его сподвижники, можно сказать, создали миф о власти интеллектуалов, миф, положительно сказавшийся на  последующих поколениях европейской интеллигенции. Вопрос о том, как те или иные люди повели бы себя в деле Дрейфуса, стал узловым моментом в споре о самосознании и «миссии» интеллигенции, аналогично спору о «Вехах», в котором российская интеллигенция старалась выяснить свое отношение к революционным событиям и своей роли в них. Так же, как и в деле Дрейфуса, речь шла о жестком и самокритичном анализе событий. Допустимо ли вообще критиковать интеллигенцию, или такая критика будет только на руку ее врагам? Можно ли называть революцию погромом, если она сопровождалась целым рядом погромов, или следует подчиниться революционной фразеологии интеллигенции? Не пора ли покончить с удобным тезисом, что во всех бедах виноваты «верхи»:  правительство, царизм и самодержавие, — и взять часть ответственности  за неудачу на самих себя? Так же, как и в деле Дрейфуса, речь ведь шла – независимо от конкретного содержания конфликта – о непредвзятой постановке диагноза самому себе и о смелости, которая для этого необходима. В Париже проблема была в том, чтобы противостоять националистически-антисемитскому мейнстриму,  в Петербурге и Москве — в том, чтобы найти выход из мейнстрима самомифологизации  и апологии насилия.

Немного позже, в 1914 году, в русле националистической мобилизации многих стран на Первую мировую войну стало ясно, что автономные позиции интеллигенции раздавлены или просто рухнули: борьба за мир в Европе стала уделом крайне незначительного меньшинства, пацифистской, даже воинственной секты, в то время как интеллектуальный мейнстрим в Европе подался на фронт и ввязался в «борьбу за культуру и цивилизацию» — полное крушение прежних идеалов почти повсеместно в Европе. В 1914 году интеллектуалы стояли во главе националистической мобилизации.

Не удивительно, что вскоре после этого европейская интеллигенция впадает в идеологическое похмелье и приступает к расправе. Вторым знаменательным этапом явилось выдвинутое интеллектуалами обвинение в адрес интеллигенции. Назову только два примера: 1923, Георг Лукаш, крупный теоретик марксистской эстетики, который призывает себе подобных, интеллектуалов из буржуазных семей, совершить «классовое предательство» и присоединиться к рабочему движению, и Жюльен Бенда, 1927, который, с другой стороны, говорит о «предательстве интеллектуалов» и призывает вернуться к абсолютным ценностям и принципам универсальной морали. В этом находит свое выражение разрушение традиционных принципов, общая неуверенность представителей буржуазной интеллигенции, их «угрызения совести» в связи с  нерешенными проблемами буржуазного общества.

В качестве третьего этапа можно рассматривать ситуацию с активными интеллектуалами, которых фашизм в Италии, национал-социализм в Германии и гражданская война в Испании поставили в ситуацию, в которой они от имени антифашизма выступали за коалицию с Советским Союзом Сталина. Как можно было, будучи антифашистом, сохранить свою интеллектуальную и моральную целостность, принимая показательные процессы в Москве и вступая в коалицию со Сталиным?  Когда в 1936 и 1937 годах  разгорелся скандал вокруг сообщений Андре Жида и Лиона Фейхтвангера об их поездках в СССР, то речь шла о том, насколько независимо или конформистски  настроены представители интеллигенции.

Четвертый дискурс разворачивается уже в иной констелляции, в условиях „холодной войны“. Существовала ли в подобных условиях возможность формирования такой критики коммунизма, которая одновременно не воспринималась бы как апология капитализма, и как надлежало формировать критику капитализма, чтобы она не могла служить оправданию коммунистического режима? Сколь грандиозные тексты возникали и сколь грандиозные скандалы разгорались в начале 1950-х годов вокруг сборника статей „Поверженный бог“ [„Ein Gott, der keiner war“], в создании которого участвовали Артур Кестлер и Игнацио Силане, равно как и вокруг  эссе  Чеслава Милоша „Подневольный ум“ [„Gefesseltes Denken“]. Вопрос стоял так: могла ли, и если да, то каким образом, критическая позиция утвердиться между фронтами „холодной войны“, не будучи узурпированной ни одной из сторон.

О новом всплеске волны интеллектуального авангардизма можно говорить лишь применительно к 1968 году. Это в равной степени относится и к западному, и к восточному блоку. Несомненно, в студенческом движении Запада, как это было в Пражскую весну и в Варшавском марте 1968 года, студенты, писатели сыграли выдающуюся роль; то же можно сказать и о зарождающемся движении диссидентов и самиздате в СССР. И вот мы обнаруживаем, как вновь начинает подниматься вопрос о роли интеллигенции, скажем, у Герберта Маркузе, у Жан-Поля Сартра, но и у Александра Солженицына и Андрея Сахарова в Москве (здесь, кстати, в критике „образованщины“ впервые Веховский сборник вновь принимается за референтную точку). 

В подготовке восточноевропейской революции, в годы перестройки и гласности интеллектуалы также сыграли важную роль, придя к взаимопониманию относительно этой роли. Упомянем лишь трактат Дьёрдя Конрада и Ивана Селеньи „Интеллектуалы на пути к классовой власти“ [„Intelligenz auf dem Weg zur Klassenmacht“], „Жизнь в правде“ [„In der Wahrheit leben“] Вацлава Гавела. Не забудем медийную революцию в прессе и на телевидении в Москве, а также тот факт, что бывшие диссиденты и маргиналы в одночасье становились министрами, президентами, политическими руководителями. Совершенно очевидно, что без формирования в подполье некоторой контр-общественности не случилось бы никакого переворота в политике. Однако с достижением этого успеха миссия интеллигенции, как представляется, и завершилась: уже спустя короткое время после 1989 и 1991 годов появляется литература, в которой повествуется о „Закате интеллектуалов“ и о „Смерти интеллигенции“.     

В этом, похоже, проявляется факт коренной утраты интеллигенцией своей значимости в посткоммунистических обществах. Высокоинтеллектуальная культура, сформировавшаяся при социализме, вдруг оказалась один на один с производством капиталистической масс-культуры. С исчезновением государства-цензора исчез и традиционный образ врага. Некогда четкие ориентиры оказались размытыми. Иные профессиональные профили стали пользоваться спросом. Уже не статусность, и не хорошие связи, а деньги стали формой выражения новых ценностных установок. Найти себя в новой радикально изменившейся обстановке оказалось сверхсложным делом во всех постсоциалистических обществах. Однако ощущение кризисности и потери ориентации отнюдь не ограничилось этими обществами и уж совсем не только Россией.  

  

Разговоры о „кризисе интеллигенции“ в 1990-е годы отнюдь не являются специфически русской проблемой, а упреки и самоупреки интеллигенции, точнее – „public intellectuals“, суть феномен общеевропейский, который возникает при определенном конъюнктурном раскладе, вновь заявляя о себе. Очевидно, что проявление этого феномена приходится всегда на кризисные ситуации, которые требуют своего объяснения и переоценки, на времена, в которые приходится порывать с действовавшими до того представлениями и стратегиями. И это всегда время взаимных разоблачений, героизации либо демонизации, соответственно, и колебаний между завышенной самооценкой и коллапсом всякого самосознания, между авангардистской позой и поистине фаталистическим разочарованием. Между крайними точками этого поля напряженности и движутся самоанализ и самоинтерпретация.  

 

При всей очевидности того, что различные дискурсы, как они были набросаны выше, не связаны друг с другом непосредственно; при всей очевидности того, что их акторы не сообщались друг с другом непосредственно, существует, тем не менее, некоторая единая констелляция – европейская констелляция кризиса в ХХ веке. Это, прежде всего, сверхдраматическая эпоха войны, революции и гражданской войны в период между 1914 и 1945 годами или ― если добавить к этому продолжительный послевоенный период – „некалендарный ХХ век“ между 1914 и 1989 годами.

Попытка вычленить во всех этих дискурсах некую „красную нить“ привела бы, по моему мнению, к появлению  двух противоположных тезисов. Первый тезис гласит, что интеллигенция, безусловно, оказывает решающее воздействие на ход истории и обладает такими качествами, как образованность и жертвенность, которые изначально предопределяют ее на выполнение великой исторической миссии. Или же, напротив, она – интеллигенция – в силу своей заносчивости, своей недисциплинированности и мелкобуржуазности своего поведения принципиально неспособна произвести хоть что-нибудь положительное.   

Как правило, все эти обвинения и самооговоры указывают лишь на абсолютную переоценку, так сказать, удельного веса интеллигенции и интеллектуалов, в который раз создают иллюзию того, что она-де управомочена делать историю. Налицо „профессиональная деформация“ („deformation professionelle“) в буквальном смысле этого слова. В любых масштабных дебатах о роли интеллигенции всё и почти всегда вращается вокруг этой самой самоиллюзорности и самостилизации. Подлинно исторические решения принимаются, конечно же, не интеллектуалами; история определяется – и в этом я убежден – субъектами совсем иной весовой категории. Главный результат подобных дебатов – вновь и вновь предпринимаемая попытка осознания того, на какую весомость, значимость, влиятельность могут претендовать интеллигенция или „public intellectual “. Или не могут.

ХХ век: констелляция кризиса и бессилие интеллигенции

Если рассматривать интеллигенцию также как „рефлектирующую элиту“, то складывается впечатление, что в Европе радикализирующихся движений – как националистического, так и коммунистического толка – она оказалась в положении часового, забытого на своем посту. В условиях вынужденных действий и острой необходимости проявления активности и принятия решений рефлексия никому не была нужна. Рефлексия воспринималась как препятствие, как ограничение возможности действовать. Массовым движениям и выросшим из них тоталитарным режимам нужна была интеллигенция не рефлектирующая, а функционирующая. Интеллигенция не самостоятельная, а обслуживающая и исполняющая – „колесики и винтики“, писатели в роли „инженеров человеческих душ“. И стоит ли удивляться тому, что во многих европейских странах интеллектуальное сообщество раскололось на энергичных агитаторов и пропагандистов, с одной стороны, и отброшенных, вытесненных на обочину, маргинализованных и преследуемых, с другой. Лишь в очень немногих случаях светлые головы из числа интеллектуалов вставали во главе движений и утверждались в этом своем качестве лидеров. Большевизм с его вождями-выходцами из интеллигенции, безусловно, являл собой пример подобного случая, хотя и непродолжительное время – достаточно вспомнить такие фигуры, как Ленин, Троцкий, Луначарский, Бухарин и другие. Как правило, большинство интеллектуалов в лучшем случае проявляло активность в качестве сочувствующих, попутчиков, маргиналов, так что многие из них вскоре оказались в эмиграции либо в ссылке.

Правда, история интеллигенции ХХ-го века является также историей головокружительных карьер отдельных ее представителей, однако в основном – это история ее бессилия и изгнания. Но самая большая странность состоит в том, что рефлектирующие элиты, оказавшиеся вне игры, так и не смогли сблизиться, не смогли преодолеть взаимное отчуждение. Их пути пересекались, но встречи не произошло. Что и видно, если следовать от вехи к вехе на описанном выше пути.

Авторы „Вех“, как известно, были в 1921/22 гг. насильственно выдворены из СССР на „корабле философов“. Они стали носителями культуры русской интеллигенции за пределами России, но вряд ли могли рассчитывать на симпатию к своим взглядам. Ибо в них видели представителей прежней России, монархии, православия, и даже реакции, и в центрах эмиграции – Берлине и Париже – их уделом, как правило, была изоляция. Даже лица, оказавшиеся в изгнании позднее – такие, как Виктор Серж, а также Троцкий – практически не встретили доброжелательного к себе отношения со стороны нового окружения. Дело в том, что значительная часть европейской интеллигенции обращала свой взор к новой России с большими ожиданиями и симпатиями. Россия, совершившая Октябрьскую революцию, представлялась целому поколению европейских интеллектуалов, несмотря на ее нищету, Землей Обетованной, противостоящей презренному и ненавистному миру эксплуатации, нужды, кризиса культуры. Таких взглядов придерживались и наиболее выдающиеся люди – Ромен Роллан, Артур Кестлер, Джозеф Рот, Андре Жид, Джордж Бернард Шоу, Джон Стейнбек.  Даже после 1933 года, когда в Париж стали прибывать эмигранты и беженцы из Германии и Австрии, встреча с ними и разговор о реалиях тоталитарного господства так и не состоялись. Общего языка для обсуждения новых реалий не нашлось, вследствие чего получилось так, что эмигранты и изгнанники Вальтер Беньямин и Николай Бердяев, Лев Шестов и Лион Фейхтвангер, Генрих Манн и Иван Бунин, нашедшие прибежище в Париже, не сумели установить интеллектуальный контакт и не вступили в обмен мнениями. В этом отношении практически ничего не изменилось и в более позднее время, когда эмигранты оказались в Соединенных Штатах. Питирим Сорокин обосновался в Гарвардском университете, интеллектуалы, бежавшие из Германии, нашли приют в Новой школе социальных исследований, либо, как Томас Манн, Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно – на американском Западном побережье. До личных контактов и совместной рефлексии по поводу хотя и различных, но, тем не менее, общих впечатлений дело так и не дошло. Исключения лишь подтверждают правило – так, философ и социолог Вальдемар Гуриан, принявший католичество российский еврей, стал одним из важнейших собеседников Ханны Арендт.

Взаимное отчуждение и невозможность найти общий язык долго сохранялись и в послевоенное время. Можно с некоторым основанием говорить даже о страхе перед контактами между диссидентствующей интеллигенцией на Западе и интеллектуальными диссидентами на Востоке. Настрой критической интеллигенции Запада был антикапиталистическим, антиимпериалистическим, антиамериканским, зачастую просоветским, тогда как настроение критической интеллигенции Востока было антикоммунистическим, антисоветским, преимущественно прозападным. При том, что и те и другие в практической жизни следовали антиавторитарным, эгалитарным, радикально-демократическим установкам, в идеологическом отношении они жили в совершенно разных мирах. Такое положение сохранялось вплоть до падения коммунистических режимов, распада Восточного блока и воссоединения разделенной Европы. Некоторые следы этого разнонаправленного восприятия действительности дают себя знать и поныне.

Сегодня, когда „холодная война“ стала историей, и – возможно – не только коммунизм, но и прежний Запад навсегда ушли в прошлое, по-видимому, пришло время обратить взор на дискурс, который российская интеллигенция ввела в прошлом веке. Идеологические сражения отгремели, и назрела необходимость рассказать о многочисленных и разнообразных историях интеллектуальной ангажированности, о достигнутых на этом направлении успехах и имевших место поражениях. Настало время историзации всего этого комплекса, ранее безмерно заидеологизированного. Тогда, вероятно, удастся прийти к трезвому рассмотрению событий, свободному от самопереоценки и мифологизации, угрозе чего интеллигенция подвержена в особой степени. Но только так и окажется возможным свести воедино ранее изолированные анклавы и архипелаги широко рассеянной диаспоры и подвести баланс внесенному ею духовному вкладу. Дискурс европейской интеллигенции стал бы, таким образом, неотъемлемой составной частью духовной истории Европы, которая более не является историей исключительно идеологической. Из нее мы узнáем больше о грехопадении и героических подвигах, об изъянах и достоинствах, о высокомерии и жертвенности интеллигенции – по ту сторону всезнайства, по ту сторону непогрешимости.

В остатке: Утрата иллюзий и решимость к самодиагностике – актуальность сборника „Вехи“

 

После 1989 г. много писали о „закате интеллектуалов“ и о „смерти интеллигенции“, не только на Востоке, но и на Западе. Причины этого известны: утрата рефлектирующей элитой своего статуса и значимости, окончание интерпретационной власти небольшой образованной элиты, утверждение власти денег и распространение массовой культуры. Насколько можно судить, последним словом пока остается окончательное отречение интеллигенции от своей роли.

Однако, если приметы нас не обманывают, начался новый поиск субъекта, способного осуществить изменения или инициировать таковые. Перед лицом кризисов и крахов происходит поиск спасительных путей и революционных субъектов, и уже в новой тональности ведется речь о необходимости просвещения. Однако нового революционного субъекта или новой архимедовой точки, опираясь на которую можно было бы объяснить, а по возможности и изменить мир, пока не видно. Антонио Негри и Майкл Хардт, критикующие глобализацию, считают, что субъектом действия может стать „множество“ (multitude). Иные требуют нового Просвещения, либо критикуют интеллигенцию именно за то, что она не выполняет своих обязанностей, в соответствии с которыми она призвана объяснять происходящее. Мы же с течением времени примирились с тем, что после окончания „холодной войны“ наступила не эпоха мира, а настало время новой неразберихи, хаоса и бесконтрольности в мире. Всюду воют тревожные сирены. И опять на часах “двенадцать без пяти“.

Что в такой ситуации нам вообще могут сказать „Вехи“? Не стали ли они уже всего лишь историческими текстами, которые пора сдать в архив? Во многих отношениях они и в самом деле представляют лишь исторический интерес – по крайней мере, что касается России. Угрозы установления нового господства революционной молодежи, „пайдократии“ [„Paidokratie“], не существует. Демографическая ситуация свидетельствует, скорее, об обратном – о старении общества и упадке. Культура аскетизма на сегодня отсутствует, „воинствующий орден“ интеллектуалов не просматривается. Никто не тоскует по новому утопическому проекту. Люди хотят, чтобы их, наконец, оставили в покое, они хотят вести нормальную жизнь, водить детей в школу, зарабатывать деньги, и – почему бы нет – съездить в отпуск. Могучая тяга к нормальному и устоявшемуся образу жизни после „столетия крайностей“ (Эрик Хобсбаум), ужасов и чрезвычайных положений. Нет и интеллигенции, проталкивающейся вперед в своем стремлении поучать общество или, тем более, устанавливать воспитательную диктатуру. Дело, скорее, обстоит следующим образом: на передний план устремились священники и муллы, и задачи, ранее выполнявшиеся просвещением, сегодня перешли к индустрии развлечений или к проповедникам разных религий.

Есть, однако, нечто иное, по-видимому, вполне сохранившее свою актуальность. Вспомним предложенный Кистяковским убедительный анализ индифферентности и правового нигилизма, непонимания необходимости институциональных форм, позволяющих обществу организоваться и артикулировать свои нужды. Или вспомним о призывах к повседневным малым делам, из которых вырастает и на которых строится жизнь гражданского общества.

Анализ „современной духовной ситуации“ в сегодняшней России, как и комментарии по поводу нынешнего духовного состояния российской интеллигенции, не входят в мою задачу. Более того, они вообще выходят за пределы моей компетенции. Я не могу охватить ситуацию в целом, мне трудно ее оценить, я нахожусь в растерянности. Я единственно знаю, что в настоящее время нет той ситуации, которая существовала в конце 80-х и начале 90-х, когда развернулась смелая и бескомпромиссно откровенная дискуссия о самопонимании и о задачах российской интеллигенции. Когда я мысленно обращаюсь к очерку Игоря Клямкина „Какая улица ведет к храму“, опубликованному в 1987 году, мне это представляется возобновлением или продолжением некогда прерванного дискурса. С тех прошло много времени, и положение полностью изменилось. Нет больше того однозначного размежевания между правительством и оппозицией, между властью и интеллигенцией. Встречается и то, и другое: цинизм, ставший массовым явлением, растиражированный в СМИ, с одной стороны, и глубокая серьезность и жертвенность, эти давние добродетели русской интеллигенции, воплотившиеся в личности Анны Политковской, с другой.

Современная масс-культура, со всеми ее атрибутами, настигла и постсоветскую Россию. Как и повсюду в мире, массы интересуются не столько художественной литературой, сколько преступлениями и сексом. Наибольшими тиражами выходят не книги авторов самиздата, а сегодняшние бестселлеры. Куда ни посмотришь, всюду опять неразбериха, но и новые возможности. Жизнь замыкается на текущем мгновении, на настоящем, без обращения к будущему. В чести потребительство, „консумизм“, а не коммунизм. Многое, что еще вчера было недостижимым, сегодня стало обыденным. И многое, на что еще недавно можно было рассчитывать, исчезло из жизни. Приходится заново ориентироваться и заново обустраивать свою жизнь. Но и Запад, который некогда был постоянной величиной, ориентиром с четко определенными универсальными ценностями, в таком виде более не существует.

Кризис, вызванный новой запутанностью, и чреватый новыми опасностями, давно охватил и Запад (Запад как единое образование более не существует). Если оглянуться вокруг, то нельзя не заметить, что и на Западе тип интеллектуала – крупного общественного деятеля (public intellectuals) — вымирает, превращаясь в ископаемое завершившей свой путь эпохи. И здесь имеет место потеря значения и статуса. Право на толкование мировых событий перешло, как представляется, к „круглым столам“, „ток-шоу“ и „мозговым центрам“. Четкие контуры оказались какими-то смазанными, мол, все сойдет (anything goes). Постмодернизм даже возвел это положение в ранг идеологии. Все заполняется большой пустотой и ощущением бессмысленности. Единственные люди, которые как будто знают, что поставлено на карту, – это новые радикалы и новые фундаменталисты, обещающие дать ориентиры, обеспечить безопасность и будущее. В самом деле, сформировался новый „воинствующий орден исправителей мира“ (Семен Франк), готовых использовать в качестве оружия собственную жизнь и бороться с миром в роли террористов-смертников. Уже давно получил хождение тезис о распаде гражданского общества. Классическое гражданское общество с газетами, салонами, общедоступными помещениями и учреждениями, согласно этому тезису, подошло к своему концу, его сменили новые средства массовой информации. Культура, как представляется, растворилась в развлечениях и болтовне. Провести различие между виртуальным и действительным миром стало так же трудно, как отличить финансовые пузыри от реальной экономики. И что же должно было случиться такое, чтобы даже финансовые и экономические эксперты оказались не в состоянии объяснить, что, собственно, ныне происходит с банками, рынками, биржами!

В такие моменты растет потребность в объяснениях, но также и элементарная материальная нужда. Усиливается склонность к радикализации и скоропалительным решениям, но также и стремление к пониманию и потребность в разъяснениях. Так складывается новая воинственность, уже получившая известное распространение, — но одновременно и новая задумчивость, в рамках которой осознается невозможность продолжения нынешних тенденций. Становится ясно, что классическая задача Просвещения не исчерпала себя. Дело вовсе не обстоит так, как будто всё одинаково истинно, как то проповедуют идеологи постмодернизма и сторонники мифологии антимодернизма, ибо существует история, которая поддается изучению, и которую можно отличить от мифов и идеологических построений. И вновь становится ясно, что для предотвращения несчастья требуется полная отдача и готовность к самопожертвованию. И, несомненно, существует нечто, поставленное на карту и заслуживающее защиты. Старомодные добродетели, над которыми еще недавно насмехались, опять, вне всякого сомнения, стали пользоваться спросом. Итак, вновь пришло время подведения итогов, пересмотра идеологического багажа и освобождения от него, если окажется, что он никуда не годится. Пришло время „метанойи“, обращения, испытания – и новое прочтение „Вех“ показало бы нам, сколь серьезными и радикальными могут быть такой автодиагноз и такая самокритика. Как все это должно осуществляться конкретно, этого нам не подскажут авторы „Вех“, изданных в 1909 году, к этому мы должны прийти сами.

polit.ru

http://www.polit.ru/analytics/2009/07/16/vekhi.html

www.gazetaprotestant.ru

пророческая книга в философии и истории России

Древние говорили: книги имеют свою судьбу. История многократно подтверждала истинность этого изречения. Книга «Вехи» с подзаголовком «Сборник статей о русской интеллигенции» - вышедшая в 1909 году - пример такой удивительной судьбы. В ней ведущие философы, правоведы, публицисты попытались осмыслить опыт первой русской революции и в ее свете оценить ведущие тенденции русской общественной мысли, традиционные воззрения и идеалы русской интеллигенции.

В момент своего выхода «Вехи» породили колоссальную по объему литературу. Ни одна книга, ни тем более сборник статей различных, часто далеких друг от друга авторов, не вызывал такой ожесточенной полемики и, по большей части, активного неприятия, как «Вехи».

Странный симбиоз связал кадетов, и большевиков, и монархистов, и вчерашних народников, и черносотенное «Русское знамя», которые с различных позиций критиковали статьи сборника. За первые шесть месяцев после выхода книги (весна - осень 1909 г.) о ней было опубликовано 154 статьи!

Старый народнический поэт Иероним Ясинский так и назвал шесть своих статей в «Биржевых ведомостях» - «Суд над интеллигенцией». Среди наиболее значительных критических отзывов о сборнике «Вехи» выделяются статьи П. Н. Милюкова и В. И. Ленина. Каждый из них оценивал идеи сборника с точки зрения тех политических сил, лидерами которых они являлись - российского либерализма («кадетизма») и большевизма.

Вполне естественно, что полярная противоположность выводов этих авторов не только отражала различие их теоретических и социально-политических позиций, но и свидетельствовала о значительности «Вех» как важнейшего этапного события в духовной жизни России тех лет. В то же время она свидетельствовала и о противоречивости, дискуссионности самого содержания сборника, который был не отвлеченным, абстрактным сочинением, а живым документом эпохи, страстным, острым, полемическим.

Большая статья П. Милюкова «Интеллигенция и историческая традиция», вошедшая в сборник «Интеллигенция в России», была посвящена критическому разбору веховских идей с точки зрения истории русской культуры и общественной мысли.

Милюков (1859 - 1943) - видный историк культуры и социолог, автор знаменитых «Очерков по истории русской культуры» - последовательно придерживался западнических традиций, продолжая лицию К. Кавелина, Н. Тургенева, Н. Дружинина, Б. Чичерина, отстаивая идеи необходимости европеизации России. Культ права, компромисса, терпимости, вера в реформы, в парламентские формы политической жизни - такова исходная позиция П. Милюкова.

Милюков защищает русскую интеллигенцию от обвинений в «безрелигиозности», в «безгосударственности», в «безнацио-нальности». Эти обвинения он считает беспочвенными, полагая, что характер и умонастроения интеллигенции полностью созвучны уровню сознания масс, особенностям национальной культуры. Милюков решительно отвергает особое внимание веховцев к роли личности, к задаче внутреннего нравственного совершенствования, к достижению духовной свободы. Нет, говорит Милюков, принцип «люди, а не учреждения» - реакционен, нужно сперва добиться политической свободы и демократии в стране, а затем уже совершенствовать внутреннюю жизнь личности. Такова была одна из реакций на «Вехи» - с позиций либерализма и парламентизма. В ней имеются «рациональные зерна», но она, эта позиция, игнорировала главное в «Вехах» - их страстный призыв к духовной свободе человека и освобождению его от оков любого догматизма и узости.

Другой тип критики «Вех» был представлен в статье «О «Вехах» В. И. Ленина. Материалы этой статьи легли в основу и реферата о «Вехах», прочитанного Лениным в Париже. Ленин называл эту книгу «Энциклопедия либерального ренегатства», критиковал ее за проповедь идей идеализма, осуждение насильственной борьбы.

Русская революция 1905 г. была одним из великих событий отечественной истории, еще не осмысленных в полной мере. Традиционные формулы «поражение первой русской революции», «столыпинский террор подавил революцию», «пролетариат должен был отступить» и т. д. отнюдь не адекватно отражают революционные события. Оценка итогов революции должна быть всесторонней, и «Вехи» намечают пути этого анализа.

Одна из ключевых идей «Вех» была высказана М. О. Гер-шензоном: «нельзя человеку жить вечно снаружи». Это был призыв к становлению личности, к необходимости непрерывной внутренней работы человека, его самоуглубления. Никакие внешние перемены в отечестве не приведут к достижению справедливости, расцвета, гармонии человеческих отношений, если не будут происходить неуклонные изменения внутреннего мира человека. Призыв к творческому сознанию, к самовоспитанию, к преодолению «зла в себе», т. е. очищению сознания от предрассудков, от узко групповой нетерпимости, когда ради политических временных лозунгов приносятся в жертву ценности морали, духовной жизни, - с исключительной силой прозвучал в «Вехах».

Авторы «Вех» были честными, искренними поборниками подлинного прогресса в стране. Резко, подчас полемически преувеличенно выявляя истоки заблуждений российской интеллигенции, ее слепой веры в «общественную пользу», авторы «Вех» отнюдь не идеализировали современную им Россию. Ни объективно, ни субъективно они не могли одобрять или даже мириться с Ходынкой и кишиневским погромом, «кровавым воскресеньем» и волной террора после революции 1905 г.

В то же время М. Гершензон писал в предисловии: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом - бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».

Не репрессивный аппарат восхваляется здесь, а говорится о чудовищном призраке слепого стихийного и беспощадного народного бунта, противоядием которому может быть только крепкая и основанная на Праве государственная власть. Не об этом ли через десять лет (всего через десять лет!) писали Горький и Короленко, Бунин и Шульгин?

Что же касается упреков «веховцам» в примирении с действительностью, то они вряд ли оправданны. В «Вехах» осуждается черносотенство, говорится о том, что «там, где по политическим причинам искажена вся жизнь, подавлены мысль и слово и миллионы гибнут в нищете и невежестве, - там оставаться равнодушным к делам политики было бы противоестественно и бесчеловечно».

Цель книги была определена как стремление не только осмыслить и оценить все эти события, но и прежде всего выявить духовное обоснование этих событий, обсудить, насколько истинными были идейные пристрастия российской интеллигенции, не устарели ли многие ее идеалы, превращенные в идолы, в догматы, не подлежащие обсуждению. Авторы «Вех» решились сказать то, что неизбежно должно было навлечь на них громы небесные - обвинение в отступничестве и в забвении идеалов и традиций. Они представляли, на что идут. Их уверенность в своей правоте опиралась на славные традиции русской социально-философской мысли. «Наши предостережения не новы, - говорилось в предисловии, - то же самое неустанно твердили от Чаадаева до Соловьева и Толстого все наши глубочайшие мыслители. Их не слушали, интеллигенция шла мимо них. Может быть, теперь, разбуженная великим потрясением, она услышит более слабые голоса».

Сборник открывался одной из самых глубоких публикаций в нем - статьей Н. Бердяева «Философская истина и интеллигентная правда». Автор ее критикует узко сектантские, «кружковые» тенденции среди значительной части социально-активной интеллигенции, ее отрыв от мировой культуры. Интеллигенция готова, замечал Бердяев, принять на веру великую философию при том условии, чтобы она санкционировала ее социальные идеалы. Отсюда следовало недоверие к общечеловеческим проблемам и ценностям морали и культуры. «К идеологии, которая в центре ставит творчество и ценности,- пишет Бердяев, - интеллигенция относилась подозрительно, с заранее составленным волевым решением отвергнуть и изобличить». Причину этого он видит в том, что радикальная интеллигенция «не может признать самостоятельно значение науки», подчиняет все «интересам политики, партий, направлений». В результате любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру парализовала любовь к истине.

В этих суждениях было немало верного, точного, прозорливого, была вскрыта опасность узко классового подхода, отрицавшего общечеловеческие ценности; Вчерашний марксист Бердяев вскрывал негативные стороны своих былых увлечений. «Классовая наука марксистов, - замечал он, - это не наука, а скорее особая форма веры». Эти идеи получили уже в 30-х годах развитие в книге Н. Бердяева «Христианство и классовая борьба».

Всем этим тенденциям Бердяев противопоставил философские принципы всеединства; «органическое слияние истины и добра, знания и веры». Только на этом пути, полагал Бердяев, можно увидеть односторонность всех социальных проектов переустройства общества, пренебрегающих ради групповых интересов общечеловеческими ценностями.

Пафос статьи С. Н. Булгакова «Героизм и подвижничество» состоял в том, чтобы точно отделить субъективную честность российской интеллигенции, ее подвижничество, готовность к самопожертвованию во имя народного счастья, как она его понимала, от объективного смысла, реальных результатов ее борьбы. Узость, Граничащая с религиозной нетерпимостью, безусловно ограничивала и понимание сущности событий, и идеалов будущего, и влияние на духовную жизнь народа. «Наше различение правых и левых, - писал Бердяев, - отличается тем, что оно... больше походит на разделение католиков и протестантов в эпоху Реформации... нежели на теперешние политические партии». Ущербность мировоззрения среднего российского интеллигента Булгаков видел в том, что идеи религиозной философии и морали начисто выпали из его духовного мира. Один из пороков российской духовной жизни он увидел в неразвитости личного начала, самосознания, самовоспитания.

Нужно, писали веховцы, чтобы юноша не встречал общепризнанного догмата, чтобы он встретил «разнообразие мнений, верований и вкусов, чтобы у него была свобода выбора и личная духовная ответственность». Они стремились освободить сознание интеллигента от духовной несвободы, обратить его вовнутрь. Интеллигент, говоря словами Бердяева, видел проблемы только во «внешней казенщине» и не чувствовал казёнщины внутренней, полной зависимости от «системы», от идеологической догмы.

Но для того чтобы осознать необходимость этого обращения вовнутрь, сформировать способность к самоанализу, к самооцен-, ке, восстановить значение понятий «совесть», «стыд», «духовная свобода», необходима была смена философских ориентиров.

Н. Бердяев в своей статье наметил настоящую программу философской переориентации интеллигенции, он писал, что мыслитель такого, калибра, как Чаадаев, совсем не был замечен и не был понят. Были все основания, говорит Бердяев, Вл. Соловьева признать нашим национальным философом, чтобы около него создать национальную философскую традицию, ведь не может же создаться она вокруг «Когена, Виндельбанда или другого немца, чуждого русской душе». Совершенно справедливо Бердяев подчеркивал, что эта русская философия внутренне не чужда интеллигенции, у них есть общие черты: жажда целостного мировоззрения, органического слияния истины и добра, знания и веры. Быстро сменяемому увлечению модными европейскими учениями должна быть, по Бердяеву, противопоставлена универсальная национальная традиция. Только она плодотворна для Культуры.

Больше чем через полвека эта программа философской ориентации, намеченная в «Вехах», начала реализоваться. При этом речь не идет о каком-то забвении материалистической и рационалистической традиции русской философской мысли, что было бы другой стороной узости и односторонности. В этом же плане следует оценить и обращение интеллигенции к марксизму. Бердяев отнюдь не отрицает его интеллектуальный потенциал. Он замечает, что «в 90-е годы с возникновением марксизма очень повысились умственные интересы интеллигенции, молодежь стала европеизироваться, стала читать научные книги». Однако, тонко подмечает Бердяев, при всем своем значении, марксизм с его победой над народничеством все же не привел к изменению и возрождению русской интеллигенции, она «осталась староверческой и народнической и в европейском одеянии марксизма».

Веховцы первыми сказали российской интеллигенции открыто и нелицеприятно и о необходимости компетентности, которую не заменит никакая звонкая сверхреволюционная фраза, об отсутствии у многих ее представителей традиций упорного труда, о верхоглядстве и стремлении заменить дело - рассуждениями о благе народа.

А. Изгоев посвятил свою статью «Об интеллигентной молодежи» , завершающую «Вехи», характеристике особенностей умственного и нравственного развития молодежи в годы революции, точно подметив новое явление - педократию. Это своеобразное перенесение чисто юношеских черт максимализма, крайнего радикализма, склонности к насилию на все общественное настроение. Пока не поздно, предупреждает А. Изгоев, следует помочь молодежи осознать необходимость терпеливой внутренней работы, значение повседневного труда, так как только он, а не разрушительные, хотя и внешне эффективные действия способны укрепить и развить отечественную культуру, всю жизнь общества.

Многие идеи, прозвучавшие в «Вехах», явились продолжением в новых условиях традиций русской социально-философской мысли. Вопреки распространенным представлениям, веховцы продолжили и определенные идеи революционных демократов, в частности, Герцена. Это идеи личной свободы, необходимости прямой нравственной основы любых радикальных преобразований.

На смену абсолютному господству материализма и материалистически толкуемого позитивизма должны были прийти мыслители, которых большинство российской интеллигенции не знало и не признавало. Это Чаадаев, славянофилы, Соловьев, это Толстой и Достоевский. Поэтому неудивительно, что при этой неразвитости личных интересов, вкусов, творческой активности личности такое безраздельное влияние имели различные «иноземные доктрины». Среди них «шеллингизм, гегелианство, сен-си-монизм, фурьеризм, позитивизм, марксизм, ницшеанство, неокантианство, Мах, Авенариус, анархизм...». Гершензон отнюдь не был «борцом с, космополитизмом», узколобым защитником только отечественных идей. Но он справедливо говорил о необходимости самостоятельной оценки даже самых ценных и значительных научных, философских, социальных теорий и необходимости вслушиваться в слова «наши лучших умов» - Чаадаева, славянофилов, Достоевского. Но их не читали и не слушали.

Правовед Б. Кистяковский в статье «В защиту права» рассматривает сложную и односторонне понимаемую проблему отношения интеллигенции к правосознанию. Он вскрывает такую особенность общественного сознания интеллигенции, как презрение к формальному праву. Сложилась такая ситуация, что проблемы права ассоциировались с дворянско-буржуазной наукой, с университетскими архаичными курсами римского права, с чиновничьими предписаниями, с департаментским механизмом. И наоборот, самые радикальные идеи бакунистов, нечаевцев, тка-чевцев отличались пренебрежением к правовым нормам и законности. Кистяковский привел сатирические строки Алмазова: «По причинам органическим // Мы совсем не снабжены // Здравым смыслом юридическим, // Сим исчадьем сатаны. // Широки натуры русские, // Нашей правды идеал // Не влезает в формы узкие//Юридических начал».

Кистяковский убедительно показывает, что образованное русское общество, к сожалению, не имеет таких традиций, как западные, где идеи права, защиты интересов нации и личности выражены в классических трактатах типа «Дух законов» Монтескье, «Общественный договор» Руссо. Правовая культура там стала частью общей культуры.

Авторы «Вех» выступали с критикой утопических проектов, иллюзий, будто бы можно подчинить весь мир, все человеческие души единой логике и планам, перестроить общество по заранее выработанной схеме. Они осудили все формы подавления человека, насилия над ним в виде «черносотенства или красносотенства». Они отвергли самую чудовищную форму подавления личности - духовную, когда у человека отнимают представления о добре и зле, превращают народ в нерассуждающую толпу. В наше время расставания с ложными идолами, время напряженных нравственных поисков «Вехи» предстают как свидетельство глубины и нравственной силы отечественной культуры.

magref.ru

Книга: Владимир Гусев. Вехи

ВехиЗнаменитый сборник статей, вышедший в свет в 1909 г., поднимал вопросы, важные не только для самосознания интеллигенции, но и для судеб России в целом. "Вехи" приобрелизнаковый характер: авторы… — Грифон, (формат: 84x108/32, 274 стр.) Антология русской публицистики Подробнее...2007117бумажная книга
Гусев Владимир ИвановичВехиВладимир Гусев - автор нескольких десятков книг прозы, стихов, эссе, критики и литературоведения. Лауреат премии Москвы (2001, председатель жюри Ирина Архипова) и многих других премий, наград. В… — У Никитских ворот, Московские поэты Подробнее...2012140бумажная книга
Владимир ГусевВехиВладимир Гусев - автор нескольких десятков книг прозы, стихов, эссе, критики и литературоведения. Лауреат премии Москвы (2001, председатель жюри Ирина Архипова) и многих других премий, наград. В… — У Никитских ворот, (формат: 84x108/32, 156 стр.) Московские поэты Подробнее...2012116бумажная книга
Вехи. Из глубиныИздание 1991 года. Сохранность очень хорошая. Перед читателем - документы огромной значимости для духовного развития России. Им наверняка еще суждено сыграть свою роль в возрождении русской… — Правда, (формат: 84x108/32, 608 стр.) Из истории отечественной философской мысли Подробнее...1991840бумажная книга
Вехи. Сборник статей о русской интеллигенцииИздание 1990 года. Сохранность хорошая. Репринтное воспроизведение 1909 года. "Вехи" - "Сборник статей о русской интеллигенции", выпущен группой российских религиозных философов и публицистов (Н. А… — Новое время, Горизонт, (формат: 84x108/32, 210 стр.) Подробнее...1990220бумажная книга
Климов А.Вехи минувшегоВехи минувшего — (формат: 84x108/32, 156 стр.) Подробнее...2010294бумажная книга
Бердяев Николай Александрович, Булгаков Сергей Николаевич, Струве Петр БернгардовичВехи. Сборник статей о русской интеллигенции"Вехи"-важнейшее философское и общественно-политическое высказывание ведущих представителей русской интеллигенции, прозвучавшее накануне катастрофических потрясений, постигших страну в начале XX… — Рипол-Классик, (формат: 84x108/32, 156 стр.) Вехи Подробнее...2017547бумажная книга
Коллектив авторовВехи. Сборник статей о русской интеллигенции«Вехи» – важнейшее философское и общественно-политическое высказывание ведущих представителей русской интеллигенции, прозвучавшее накануне катастрофических потрясений, постигших страну в начале XX… — РИПОЛ Классик, (формат: 84x108/32, 156 стр.) Вехи (Рипол) электронная книга Подробнее...199электронная книга
Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции«Вехи» — важнейшее философское и общественно-политическое высказывание ведущих представителей русской интеллигенции, прозвучавшее накануне катастрофических потрясений, постигших страну в начале XX… — (формат: 84x108/32, 156 стр.) Подробнее...417бумажная книга
Бердяев Н., Булгаков С., Струве П.Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции"Вехи" - важнейшее философское и общественно-политическое высказывание ведущих представителей русской интеллигенции, прозвучавшее накануне катастрофических потрясений, постигших страну в начале XX… — Рипол-Классик, (формат: Мягкая бумажная, 330 стр.) Подробнее...2017545бумажная книга
Васильев К.Б.Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции.Статьи семи русских религиозных философов, напечатанные в 1909 году в сборнике с символическим названием Вехи, произвели сильнейшее впечатление на всю Россию и вызвали полемику, которая превзошла… — Азбука, (формат: 76х100/32, 320 стр.) азбука-классика Подробнее...2011114бумажная книга
Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции _ Серия Азбука-Классика320 стр. Статьи семи русских религиозных философов, напечатанные в 1909 году в сборнике с символическим названием Вехи, произвели сильнейшее впечатление на всю Россию ивызвали полемику, которая… — АЗБУКА, (формат: 84x108/32, 156 стр.) Азбука-Классика Подробнее...201126бумажная книга
Вехи: Сборник статей о русской интеллигенцииЗнаменитый сборник статей, вышедший в свет в 1909 г., поднимал вопросы, важные не только для самосознания интеллигенции, но и для судеб России в целом. "Вехи" приобрели знаковый характер: авторы… — Грифон, - Подробнее...2007134бумажная книга
Вехи. Сборник статей о русской интеллигенцииКлассовая борьба и социальная революция катастрофичны и гибельны для общества, считают авторы сборника "Вехи" . Атеистический материализм, политический радикализми насилие, нигилистическое отношение… — Новости, (формат: 84x108/32, 216 стр.) Подробнее...1990330бумажная книга
В. Г. СироткинВехи отечественной историиВ книгу вошли исторические очерки и публицистические статьи автора, опубликованные в 1988-1990-х годах в советской и зарубежной периодике. Автор рассматривает вехи российской истории - от гибели… — Международные отношения, (формат: 84x108/32, 272 стр.) Подробнее...1991170бумажная книга

dic.academic.ru