Виктор Франкенштейн содержание/сюжет фильма читать онлайн. Виктор франкенштейн книга


Виктор Франкенштейн - биография медика, его эксперименты и интересные факты

Виктор Франкенштейн: история персонажа

Виктор Франкенштейн – герой бессмертного произведения Мэри Шелли. Устрашающая история о чудовищном монстре стала культовой и породила волну в литературе и кинематографе. Писательнице удалось не только шокировать искушенную публику до мурашек на коже, но и преподать философский урок.

История создания

Лето 1816 года выдалось дождливым и ненастным, недаром то смутное время в народе прозвали «Годом без лета». Такая погода была вызвана извержением в 1815 году слоистого вулкана Тамбора, который находится на индонезийском острове Сумбава. В Северной Америке и Западной Европе было необычайно холодно, люди ходили в осенних и зимних вещах и предпочитали оставаться дома.

В то неурожайное время на вилле Диодати собралась компания англичан: Джордж Байрон, Джон Полидори, Перси Шелли и восемнадцатилетняя Мэри Годвин (в замужестве Шелли). Так как у этой компании не было возможности разнообразить свою жизнь пешими прогулками по берегам Женевского озера и катаниям на лошадях, они согревались в гостиной у дровяного камина и обсуждали литературу.

Мэри Шелли - автор истории про Франкенштейна

Приятели развлекали себя чтением страшных немецких сказок, сборником «Фантасмагориана», который вышел в 1812 году. На страницах этой книги содержались повести о ведьмах, страшных проклятиях и приведениях, живущих в заброшенных домах. В конечном итоге, вдохновившись трудами других писателей, Джордж Байрон предложил компании тоже попробовать сочинить леденящую кровь историю.

Байрон набросал в черновике рассказ об Августе Дарвелле, но благополучно отказался от этой идеи, за которую взялся Джон Полидори, написавший историю о кровопийце под названием «Вампир», обогнав своего коллегу по цеху Брэма Стокера, создателя «Дракулы».

Перси Шелли, Мэри Шелли, Джордж Байрон, Джон Полидори

Мэри Шелли тоже решила попробовать реализовать свой творческий потенциал и сочинила новеллу об ученом из Женевы, который воссоздал живое из мертвой материи. Примечательно, что сюжет произведения был навеян рассказами о паранаучной теории немецкого врача Фридриха Месмера, утверждавшего, что с помощью особой магнитной энергии можно устанавливать телепатическую связь друг с другом. Также писательницу вдохновили истории приятелей о гальванизме.

Однажды ученый Луиджи Гальвани, живший в 18 веке, препарировал в своей лаборатории лягушку. Когда скальпель коснулся ее тела, он увидел, что мышцы на лапках подопытной дергаются. Профессор назвал это явление животным электричеством, а его племянник Джованни Альдини начал ставить подобные опыты над трупом человека, удивляя искушенную публику.

Замок Франкенштейна, Германия

Помимо этого Мэри вдохновилась замком Франкенштейна, который находится в Германии: писательница услышала о нем на пути из Англии в швейцарскую Ривьеру, когда проезжала по долине Рейна. Ходили слухи, что это поместье было переоборудовано в алхимическую лабораторию.

Первое издание романа о безумном ученом вышло в свет столице Соединенного Королевства в 1818 году. Анонимную книгу, посвященную Уильяму Годвину, скупали завсегдатаи книжной лавки, однако литературные критики написали весьма неоднозначные рецензии. В 1823 году роман Мэри Шелли был перенесен на театральную сцену и имел успех зрителей. Поэтому писательница вскоре отредактировала свое творение, придав ему новые краски и преобразовав главных героев.

Сюжет

Читатели знакомятся с молодым ученым из Женевы Виктором Франкенштейном на первых страницах произведения. Молодого истощенного профессора подбирает корабль английского исследователя Волтона, который отправился на Северный полюс, дабы изучить неизведанные земли. После отдыха Виктор рассказывает первому встречному человеку историю из своей жизни.

Главный герой произведения рос и воспитывался в аристократической обеспеченной семье. С раннего детства мальчик пропадал в домашней библиотеке, впитывая полученные из книг знания, словно губка.

Ученый Виктор Франкенштейн

В его руки попадали труды основателя ятрохимии Парацельса, рукописи оккультиста Агриппа Неттесгеймского и прочие произведения алхимиков, которые мечтали найти заветный философский камень, превращающий любые металлы в золото.

Жизнь Виктора была не такой безоблачной, подросток рано лишился матери. Отец, видящий стремления своего отпрыска, отправил молодого человека в элитный университет города Ингольштадт, где Виктор продолжил постигать азы науки. В частности, под влиянием учителя естественных наук Вальдмана, ученого заинтересовал вопрос возможности создания живого из мертвой материи. Потратив два года на исследования, главный герой романа решился на свой ужасный эксперимент.

Джеймс МакЭвой в роли Виктора Франкенштейна

Когда огромное существо, созданное из различных частей мертвых тканей, ожило, ошеломленный Виктор бежал из своей лаборатории в приступе лихорадки:

«Я видел свое творение неоконченным; оно и тогда было уродливо; но когда его суставы и мускулы пришли в движение, получилось нечто более страшное, чем все вымыслы Данте», – говорил протагонист произведения.

Стоит отметить, что Франкенштейн и его безымянное существо образуют некую гностическую пару создателя и его творения. Если говорить о христианской религии, то переосмысление терминов романа иллюстрирует то, что человек не может взять на себя функцию Бога и не способен познать его с помощью разума.

Ученый, стремящийся к новым открытиям, воссоздает невиданное зло: чудовище осознает свое существование и пытается возложить ответственность на Виктора Франкенштейна. Молодой профессор хотел сотворить бессмертие, однако понял, что пошел порочным путем.

Виктор Франкенштейн убегает от созданного им монстра

Виктор надеялся начать жизнь с чистого листа, но узнал леденящую кровь новость: оказывается, его младшего брата Вильяма жестоко убили. Полиция признала виновной служанку дома Франкенштейнов, потому что при обыске у невиновной домработницы нашли медальон погибшего. Суд отправил несчастную на эшафот, но Виктор догадывался, что истинный преступник – ожившее чудовище. Монстр пошел на такой шаг, потому что возненавидел создателя, который без зазрения совести оставил уродливое чудовище в одиночестве и обрек его на несчастное существование и вечное гонение общества.

Далее монстр убивает Анри Клерваля, лучшего друга ученого, за то, что Виктор отказывается создавать чудовищу невесту. Дело в том, что профессор задумался над тем, что вскоре от такого влюбленного тандема Землю населят монстры, поэтому экспериментатор уничтожил женское тело, спровоцировав ненависть своего творения.

Ученый Виктор Франкенштейн и его монстр

Казалось, что, несмотря на все жуткие события, жизнь Франкенштейна набирает новые обороты (ученый женится на Элизабет Лавенца), но обиженный монстр ночью проникает в комнату ученого и душит его возлюбленную.

Виктор был поражен кончиной любимой девушки, а его отец вскоре умер от сердечного приступа. Отчаявшийся ученый, лишившийся семьи, клянется отомстить страшному созданию и бросается за ним в погоню. Гигант прячется на Северном полюсе, где из-за нечеловеческой силы легко ускользает от своего преследователя.

Фильмы

Киноленты, которые были сняты по мотивам романа Мэри Шелли, поражают воображение. Поэтому приведем список популярных кинематографических работ с участием профессора и его обезумевшего монстра.

  • 1931 – «Франкенштейн»
  • 1943 – «Франкенштейн встречает человека-волка»
  • 1966 – «Франкенштейн создал женщину»
  • 1974 – «Молодой Франкенштейн»
  • 1977 – «Виктор Франкенштейн»
  • 1990 – «Франкенштейн освобожденный»
  • 1994 – «Франкенштейн Мэри Шелли»
  • 2014 – «Я, Франкенштейн»
  • 2015 – «Виктор Франкенштейн»

Интересные факты

  • Монстра из романа Мэри Шелли называют Франкенштейном, но это ошибка, потому что автор книги не наделила создание Виктора каким-либо именем.
  • В 1931 году режиссер Джеймс Уэйл выпустил ставший культовым фильм ужасов «Франкенштейн». Образ монстра, которого сыграл в фильме Борис Карлофф, считается каноническим. Актеру пришлось долгое время проводить в гримерке, потому что на создание внешности героя у художников уходило порядка трех часов. Роль безумного ученого в киноленте досталась актеру Колину Клайву, который запомнился фразами из фильма.
Борис Карлофф и Колин Клайв в фильме ужасов «Франкенштейн»
  • Первоначально амплуа монстра в картине 1931 года должен был исполнить Бела Лугоши, который запомнился зрителям по образу Дракулы. Однако актер не захотел долго гримироваться, да и к тому же эта роль была без текста.
  • В 2015 году режиссер Пол МакГиган порадовал киноманов фильмом «Виктор Франкенштейн», где сыграли Дэниел Рэдклифф, Джеймс МакЭвой, Джессика Браун-Финдлэй, Бронсон Уэбб и Эндрю Скотт. Дэниелу Рэдклиффу, который запомнился по фильму «Гарри Поттер», удалось вжиться в роль Игоря Штрауссмана, ради которой актер нарастил искусственные волосы.
Дэниел Рэдклифф в роли Игоря Штрауссмана
  • Мэри Шелли утверждала, что идея произведения явилась ей во сне. Первоначально у писательницы, которая все никак не могла придумать интересный рассказ, возник творческий кризис. Но в полудреме девушка увидела склонившегося над телом чудовища адепта, что и стало толчком для создания романа.

Фото

24smi.org

Читать онлайн книгу «Журнал Виктора Франкенштейна» бесплатно — Страница 1

Питер Акройд

Журнал Виктора Франкенштейна

Глава 1

Я родился в альпийской части Швейцарии; отцу моему принадлежала немалая часть земель между Женевой и деревушкой Шамони, в которой и обитало наше семейство. Первые мои воспоминания — о блистающих вершинах; полагаю, само созерцание высот рождало во мне дух дерзаний и стремлений. Горы олицетворяли собою власть и величие Природы. Ущелья и обрывы, курящиеся водопады и бушующие потоки всегда оказывали на меня очищающее действие — столь сильное, что однажды белым, сияющим утром я испытал желание воскликнуть, обращаясь к Творцу вселенной: «Охрани меня, Владыка ледников и гор! Вижу, чувствую одиночество духа Твоего среди снегов!» И, словно в ответ, с отдаленной вершины донеслись до меня треск льда и грохот лавины — громче звона колоколов собора Святого Петра в узких улочках старой Женевы.

Бури приводили меня в упоение. Ничто не завораживало меня более, чем рев ветра средь отвесных скальных громад, утесов и пещер в моих родных местах, когда ветер сметал курящуюся дымку, а музыка его наполняла сосновые и дубовые леса. Облака в тех краях словно тянулись ввысь, желая прикоснуться к источнику подобной красоты. В такие моменты собственная моя природа отступала прочь. Мне казалось, будто я растворяюсь в окружающей вселенной или же будто существо мое эту вселенную поглощает. Подобно младенцу в материнской утробе, я не сознавал различия между нею и собой. О таком состоянии, когда все проявления окружающего мира становятся «цветом на одном древе» [1], мечтают поэты. Меня же поэзией своею благословила сама Природа.

Итак, в самом раннем возрасте душу мою переполняли пылкие чувства, и воображение мое, безудержное и рьяное, способна была обуздать лишь моя склонность к занятиям и к умственной деятельности. О, как я любил учиться! Я впитывал познание, как саженец вбирает в себя воду, в росте своем непрестанно стремясь вверх. Уже тогда худшим из моих изъянов было честолюбие. Я желал познать мир и огромную вселенную без остатка. Зачем, если не для того, чтобы учиться, появился я на свет? Я мечтал о дальних звездах. Воображению моему (а я полагаю, что тогда уже понимал истинный смысл этого слова) под внешней коркой мироздания виделась пылающая сердцевина — та, что породила горы окрест меня. Я, Виктор Франкенштейн, проникну в ее тайны! В своем искреннем желании познать секреты Природы я исследую и жука и бабочку! Желание и наслаждение — возраставшие по мере того, как секреты эти раскрывались передо мною, — стоят в ряду самых ранних ощущений, какие я помню. Отец приобрел для меня микроскоп, и я, вооружившись им, наблюдал потайную жизнь мира с неописуемым интересом. Кто не мечтает о том, чтобы изучать невиданное и неведомое? Сила, которой обладают самые крохотные организмы — та, что заставляет их двигаться и сходиться, — наполняла меня благоговением.

После обучения моего в женевской школе — по кальвинистской, проповедовавшей трудолюбие и усердие системе — отец отправил меня в прославленный университет Ингольштадта, где я начал первые свои исследования в натурфилософии. Полагаю, я уже тогда знал, что пробью себе дорогу к величию. Как бы то ни было, мне всегда хотелось посетить Англию, где гальваники и биологи занимались новейшими экспериментами в области естествознания. Там отдавали предпочтение учебе практической. Отец мой, однако, сомневался, так ли уж благотворно влияние этой страны на воспитание во мне нравственности, но после множества моих горячих просьб и полных мольбы писем из Ингольштадта наконец смилостивился. Мне шел восемнадцатый год, когда он, после своих неоднократных предупреждений о распущенности английского юношества, разрешил поступить в Оксфордский университет.

Там-то, в Оксфорде, я и познакомился с Биши. Оба мы прибыли в наш колледж — назывался он, к вящему недоумению иностранца, Университетским колледжем — в один и тот же день. Мои комнаты располагались в юго-западном углу внутреннего двора — или, как его тут называли, дворика, — а комнаты Биши — по соседней лестнице. Увидав его в окно, я весьма поражен был его длинными золотисто-каштановыми локонами: к тому времени в моду вошли короткие волосы. Речь я здесь веду о самом начале нашего века. У Биши была манера ходить быстро, длинными шагами, однако сочеталась она с курьезной медлительностью, словно он не вполне понимал, куда стремится с подобным пылом. При ходьбе он слегка покачивался, будто от порывов ветра. Я видел его каждое утро в часовне, но мы не заговаривали друг с другом, пока не оказались рядом в зале, за одним из жалких обедов. Впечатление мое от английской кухни весьма походило на мнение отца об английских нравах.

Биши сидел подле меня, и я слышал, как в беседе с приятелем он одобрительно отзывался о «Роковом кольце» Исаака Крукендена, готической повести, написанной несколькими годами прежде.

— О нет, — сказал я. — Ради незамутненных ощущений вам следует читать романы Айзнера.

Он, разумеется, тут же заметил мой акцент.

— Вы поклонник немецких готических сказаний?

— Да, поклонник. Однако я не немец. Я родился в Женеве.

— Колыбель свободы! Вскормившая Руссо и Вольтера! Зачем же, сэр, было вам приезжать сюда, на родину тирании и угнетения?

Ничего подобного я, привыкший считать Англию источником политических свобод, прежде не слышал. Заметив мое удивление, Биши рассмеялся:

— Вы, как видно, недолго пробыли в наших краях?

— Я приехал на прошлой неделе. Однако я полагал, что данные народу свободы…

Он приложил руки к ушам:

— Я этого не слышал. Будьте осторожны. Вас обвинят в крамоле. В богохульстве. Какова, по-вашему, цена этому ладному телу, вам принадлежащему?

— Простите, я вас не понимаю.

— Тело, как утверждает власть, не стоит ничего. Его можно устранить, не затрудняя себя объяснениями и оправданиями. Понимаете ли, мы упразднили хабеас корпус [2].

Речи его были мне совершенно непонятны, но он тут же переменил тему беседы:

— Читали ли вы «Погребенного монаха» Канариса? Вот это и впрямь дьявольщина, а не история!

Книгу эту я прочел месяцем ранее. Биши, к моему изумлению, принялся цитировать по памяти весь первый абзац, начинавшийся словами: «В монастыре — том, что среди простых обитателей местности звался обителью эха, — покой не наступал ни на единый час». Он хотел было продолжать, но приятель его, обедавший с ним вместе, — как я впоследствии узнал, это был Томас Хогг, — упросил его остановиться.

— Почему вы зовете это властью? — спросил его Хогг.

— Почему бы и нет?

— Разве не следовало бы сказать «власти», а не «власть»?

— Нет. Власть более могущественна и более вероломна. Власть — некая абстрактная, непреодолимая сила. Власть абсолютна. Разве не так, советник из Женевы?

Биши взглянул на меня с приязнью и любопытством, и я, собравши все свое остроумие, отвечал:

— Будь я советником, я сказал бы вам, что Боже и бог — вещи разные.

Он громко рассмеялся.

— Браво! Мы станем друзьями. Позвольте вам представиться: Шелли. — Приложив руку к груди, он поклонился. — И Хогг.

— Мое имя — Виктор Франкенштейн.

— Прекрасное имя. Римское, не правда ли? Victor ludorum [3]и тому подобное.

— В моем роду это имя распространено издавна.

— Франкенштейн, тут вы задали мне задачу. Вы не иудей, ибо ходите в часовню.

Я не ожидал, что он меня там заметит.

— «Штейн» — это, полагаю, глиняная кружка для пива. Возможно, ваши предки при франкском дворе занимались почетным ремеслом гончара. Вы, милый мой Франкенштейн, происходите из семейства творцов. Имя ваше должно горячо приветствовать.

К тому времени мы успели подняться из-за длинного стола и шли теперь через дворик обратно.

— У меня есть вино, — сказал Биши. — Пойдемте, составьте нам компанию.

Стоило мне войти к нему в комнаты, как я понял, что нахожусь в обиталище пылкого духа: на полу, на ковре, на столе, на каждой горизонтальной поверхности щедрой россыпью лежали всевозможного рода предметы. Были там бумаги, книги, журналы да еще — бессчетные ящики с чулками, башмаками, рубашками и прочим распиханным промеж них бельем.

Ковер, как я заметил, успел кое-где покрыться пятнами и покоробиться, что я инстинктивно приписал научным опытам. Мой взгляд не укрылся от него, и он засмеялся. Смехом он обладал безудержным.

— Аммиачная соль, — сказал он. — Пойдемте, взглянемте на мою лабораторию.

Я последовал за ним в соседнюю комнату, где в углу ютилась узкая постель. На рабочий стол он поместил электрическую машину, поначалу принятую мною за вольтову батарею. Подле находились солнечный микроскоп да несколько больших склянок и флаконов.

— Вы экспериментатор, — сказал я.

— Разумеется. Как и пристало всякому искателю познания. Нам не Аристотеля должно читать. Нам должно вглядываться в мир.

— У меня тоже есть солнечный микроскоп.

— Неужели? Вы слышали, Хогг?

— Я уже некоторое время изучаю частицы, составляющие жизнь.

— Где же вам удалось их обнаружить?

— В воде ледников. В собственной крови. Мир полон энергии.

— Браво! — В знак горячайшего расположения он крепко схватил меня за плечи. — Жизнь можно найти не только там — в буре!

Мне подумалось, что он собирается меня обнять, однако он, разжав руки, освободил меня. По прошествии времени я осознал, что он обладал любопытной, едва ли не сверхъестественной способностью улавливать сами мысли, приходившие мне в голову Бывают люди, с которыми вовсе не надобны слова. Стоило ему заметить в глазах моих легкий трепет, он всегда отворачивался. Теперь же он спросил меня:

— Обратили ли вы внимание на вольтову батарею? Она воссоздает вспышку молнии. Я — что Исаак Ньютон. Неотрывно смотрю на свет.

Университетским распорядком Биши открыто пренебрегал и лекций не посещал. По сути, я толком не знал, какими науками ему полагалось заниматься. Для самого же него они не имели ни малейшего значения. Существовало одно задание, что давали всем нам по очереди: еженедельный перевод очерка из «Спектейтора» на латынь. Это выходило у него с легкостью чрезвычайной — воистину, на латыни он писал столь же умело и бегло, что и на английском. Он говорил мне, что секрет в том, чтобы представить себя римским оратором первых лет Республики. Это способно было вдохнуть в него такой жар, что слова в нужном порядке приходили ему в голову сами собой. Я не подвергал этого сомнению. Его воображение подобно было вольтовой батарее, из которой рождались молнии.

Мы совершали долгие прогулки по окрестностям Оксфорда, часто вдоль Темзы, вверх по течению, мимо Бинси и Годстоу, или вниз, к Иффли и тамошней любопытной церкви двенадцатого века. Биши любил реку со страстью, равную которой мне редко доводилось видеть, и обыкновенно превозносил ее достоинства, сравнивая с неторопливым Нилом и бурным Рейном. Сперва мне показалось, что он весь — огонь, однако природе его присущи были и другие черты: текучие, податливые, изобильные, подобные окружавшей нас воде. Во время наших вылазок он нередко декламировал стихи Кольриджа о силе воображения.

— Поэт мечтает о том, что считает невозможным ученый, — сказал он мне. — То, что подвластно воображению, и есть истина. — Он опустился на колени, чтобы рассмотреть маленький цветок, названия которого я не знал. — Восхитительное состояние — стремиться за пределы, обыкновенно доступные человеку.

— Пытаясь достигнуть — чего же?

— Кто знает? Кто способен дать ответ? Великие поэты прошлого были или философами, или алхимиками. Или волшебниками. Они отбрасывали прочь телесный покров и в поисках своих превращались в чистый дух. Доводилось ли вам слышать о Парацельсе и Альберте Великом? [4]

Я взял эти имена на заметку как достойные того, чтобы взяться за их изучение.

— Мы — вы и я — должны совершить паломничество к Фолли-бридж и поклониться святилищу Роджера Бэкона. Там есть дом, что некогда был, по слухам, его лабораторией. Вы знаете эту легенду? Если человек более мудрый, чем брат Бэкон, когда-либо пройдет мимо него, дом рухнет. В этом городе остолопов он простоял уже шестьсот лет. Не проверить ли нам его на прочность? Пройдем по мосту каждый по очереди и посмотрим, который из нас сотворит чудо.

— Ведь не кто иной, как Бэкон, создал говорящую голову.

— Да. Голову, которая заговорила и сказала: «Время — это». Да только говорила она на латыни. Она изучала классических авторов. Возможно, этим объясняется сопутствовавший оживлению дух.

— Но каким же образом двигались губы?

Я задавал Биши вопросы для того лишь, чтобы наслаждаться необычностью его ответов. Я совершенно убежден, что он придумывал их по мере того, как говорил; впрочем, очарования это не только не рассеивало, но, по сути, прибавляло. Я следил за мыслью его, словно за горящим во тьме светляком.

Он часто говорил сам с собою, голосом низким, невнятным. То была, вероятно, некая форма общения со своим внутренним «я», однако находились, разумеется, и те, кто подвергал сомнению его здравый рассудок. «Безумец Шелли» — таким эпитетом нередко награждали его. Я никогда не замечал никаких признаков безумия, разве что вам угодно полагать душевным расстройством обладание духом крайне возбудимым и чувствительным, отзывающимся на всякую тончайшую перемену в окружающем мире. Глаза его зачастую наполнялись слезами, когда какому-либо щедрому жесту или рассказу о невзгодах другого случалось растрогать его. В этом, по крайней мере, отношении чувствительностью своею он выделялся из толпы. У него был темперамент Руссо или Вертера.

В те дни я упорнее, чем когда бы то ни было, стремился исследовать тайны Природы, отдаваясь изучению того источника, где зародилась жизнь. Мы с Биши до поздней ночи спорили о сравнительных достоинствах итальянцев Гальвани и Вольты. Он отдавал предпочтение животному электричеству синьора Гальвани, тогда как мой глубокий интерес возбуждали успехи экспериментов с вольтовыми пластинами.

— Разве вы не видите, — сказал я ему однажды зимним вечером, — что электрическая батарея — это новый двигатель, обещающий огромные возможности?

— Милый мой Виктор, Гальвани доказал, что электричество имеется в окружающем нас мире повсюду. Сама природа есть электричество. Путем простой уловки с металлической нитью он вернул к жизни лягушку. Почему бы не достигнуть того же с человеческой оболочкой?

— Это мне в голову не приходило. — Подойдя к окну, я принялся смотреть, как на дворик падает снег.

Биши лежал на диване, и до меня донеслись строчки, которые он бормотал про себя:

Счастлив, кто вечно силится понять

Природу человека, но к тому ж —

Всего живого, чтоб постичь закон,

Который правит всем [5].

— Знаете ли вы, Виктор, кто это написал?

— Представления не имею.

— Вордсворт.

— Один из этих ваших новых поэтов.

— Он истинный поэт. Возьмите вспышку молнии, — продолжал он. — Изо всех сил Природы эта — наиболее потрясающая. В свете ее видно огненное дыхание вселенной!

— Разве возможно укротить молнию?

— Если запустить в атмосферу эдакий электрический воздушный змей, он вытянет из небес огромное количество электричества. Подумать только: весь арсенал могучей грозы, направленный в определенную точку! Способны ли вы представить себе колоссальные результаты?

— Мы порядочно удалились от простой лягушки.

— Как вы не понимаете! В самой малой вещи имеются жизнь и энергия.

— Почему бы не назвать это силой духовной?

— Какова разница между телом и духом? Во вспышке молнии они — одно. Они воспламеняющи!

Должен признаться, что слова его произвели на меня потрясающее воздействие. Но Биши тут же пустился в рассуждения о путешествиях на воздушном шаре над Африканским континентом. Мысль его не способна была долго держаться одного направления. Однако, возвратившись к себе в комнаты, я погрузился в размышления о нашей беседе. Что, если с помощью бессмертной искры и вправду возможно вселить жизнь в человеческую оболочку? Не сочтут ли это дьявольщиной? Данное соображение я отринул. Нет. Те, кто не верят в человеческий прогресс, любые успехи в электрической науке заклеймят как чуждые религии. Сумей я поставить эфемерное пламя на службу делам практическим и полезным, я полагал бы себя благодетелем рода человеческого. Более того — меня сочли бы героем. Вдохнуть жизнь в вещество мертвое или спящее, осенить простую глину огнем жизни — то был бы триумф замечательный и достойный восхищения!

Так я устремился навстречу своей погибели.

Глава 2

Итак, я предавался своим занятиям с пылом великим и, полагаю, доселе не виданным: ни одному зилоту или ессею не доводилось охотиться за истиной с бо́льшим рвением. Тем не менее вечерние мои споры с Биши, все столь же оживленные, продолжались. Он страстно мечтал об упразднении христианства, поклявшись отомстить тому, кого называл «бледным галилеянином», однако ярость его целиком предназначалась всеведущему Господу, которого славили пророки. Хотя образованием своим я обязан был женевской реформаторской Церкви, религия отца и семейства моего не оказала большого влияния на мой разум. Я давно утвердил в положении бога саму Природу, однако прежнюю мою веру в некоего Творца вселенной Биши успел поколебать тем, что отрицал само существование вечного и всемогущего существа. Это божество почитали как создателя всего живого; но что, если и другие, обладающие природой менее возвышенной, способны совершить подобное чудо? Что тогда?

Следуя заповедям разума, Биши доказывал, что Бога нет. Он утверждал, что единственное средство, позволяющее преследовать главные интересы человечества, — истина. Открывши истину, он долгом своим полагал провозгласить ее со всей возможной страстностью. Заявлял он также, что, поскольку верование есть страсть рассудка, неверие ни в малейшей степени не может быть связано с преступными намерениями. Как он осознал довольно скоро, говорить так — значит пренебрегать основными предрассудками английского общества. Он написал короткий очерк под названием «О необходимости атеизма», который был напечатан и выставлен в книжной лавке на главной улице, напротив колледжа. Не успело сочинение простоять на полке и двадцати минут, как один из членов совета колледжа, мистер Гибсон, прочел его и набросился на хозяина лавки с попреками — зачем тот представляет на всеобщее обозрение столь опасную литературу. Все экземпляры тут же были убраны и, полагаю, сожжены в печке на задворках дома.

Авторство анонимного памфлета вскорости было установлено по сведениям, полученным от самого книгопродавца, и Биши призвали на собрание совета колледжа. Как он рассказывал мне позднее, перед ректором и членами совета лежал экземпляр «О необходимости атеизма». Однако на вопросы их он отвечать отказался на основании того, что памфлет опубликован был анонимно. Принуждение его к даче показаний в отсутствие законной причины, заявил он, явило бы собой акт тирании и несправедливости. По натуре Биши был из тех, что вспыхивают при малейшем притеснении. Его, разумеется, признали виновным. Покинув сборище, он тотчас же направился ко мне и забарабанил в мою дверь.

— Меня отсылают, — сказал он, как только вошел в мои комнаты. — Виктор, меня не просто временно отчислили — исключили! Способны ли вы в это поверить?

— Исключили? С какого числа?

— С сегодняшнего. С этого момента. Более я в университете не состою. — Он сел, весь дрожа. — Представления не имею, что скажет мой отец.

Об отце своем он всегда говорил с выражением сильнейшего беспокойства.

— Куда же вы направитесь, Биши?

— Домой возвращаться невозможно. Это было бы слишком тяжелым испытанием. — Он взглянул на меня. — К тому же мне не хотелось бы надолго лишаться вашего общества, Виктор.

— Вам годится лишь одно место.

— Я знаю. Лондон. — Он вскочил со стула и подошел к окну. — Я несколько недель как состою в переписке с Ли Хантом. Он знаком со всеми революционерами в городе. Я буду жить в их обществе. — К нему, казалось, уже возвращалось присутствие духа. — Тянуться к солнцу свободы! Я найду квартиру. И вы, Виктор, должны отправиться вместе со мной. Поедете?

Дождавшись конца триместра, я последовал за Биши в Лондон. Он нанял квартиру на Поланд-стрит, в районе Сохо, а я нашел комнаты поблизости, на Бернерс-стрит. Я уже был в Лондоне однажды, когда только приехал с родины, но стоит ли говорить, что размах жизни этого города поражал меня до сих пор. Никакой альпийской буре, никакому горному потоку среди ледников, никакой лавине среди вершин ни на йоту не передать городского шума. Никогда прежде не видавши такого множества людей, я бродил по улицам в постоянном возбуждении. Какою силой обладают жизни людские в совокупности! Город напоминал мне своего рода громадный электрический механизм, что гальванизирует людей, богатых и бедных без разбору, гонит свой ток по каждой улочке, переулку и проезжей дороге в такт пульсации жизни. Лондон, словно некий туманный фантом, шествующий по миру, казался неуправляемым, послушным законам, неведомым себе самому.

Биши тем временем разыскивал приверженцев свободы и нашел их. Вместе мы посетили собрание Лиги народных реформ, устроенное в помещении над лавкой на Стор-стрит, где, к восторгу своему, услыхали такие эпитеты, швыряемые в адрес членов правительства, которые должны были припечатать оных, обжечь, словно клеймом! Язык свободы пьянил меня, столь убежденного в том, что старому порядку, основанному на угнетении и мздоимстве, непременно должен настать конец. Пришла пора сломать устои тирании и упразднить законы, которые позволяют порабощать человечество. То был новый мир, ожидающий, чтобы его вызвали к жизни, вывели на свет!

Члены Лиги, очень скоро удостоверившись в том, что мы не правительственные шпионы, но друзья свободы, или, как они стали нас величать, «граждане», сердечно нас приветствовали. Когда я признался, что я родом из Женевы, раздалось «ура» в честь «родины свободы». Спросили хлеба и пива, и всех охватило веселье. Засим последовал общий спор, в ходе которого громко провозглашались требования о ежегодных выборах в парламент и всеобщем избирательном праве. Один молодой человек по имени Пирс поднялся на ноги и заявил, что «истине и свободе в век столь просвещенный, как нынешний, должно быть непобедимыми и всесильными». Я не удержался от того, чтобы истолковать его слова в свете собственных моих исследований: возможно, истина, если стремиться к ней научным путем, также окажется непобедимой. Силе человеческого разума, правильным и справедливым образом поставленной на службу прогрессу, не существует пределов.

Слова Пирса встречены были шумным приветствием, к которому присоединились и мы с Биши. Я не мог удержаться, чтобы не сравнить этих полных энтузиазма «граждан» с праздным университетским юношеством, и уж собрался было шепнуть об этом Биши, как вдруг он, сияя взором, поднялся на ноги и объявил собравшимся, что «короли нам ни к чему». В ответ на это раздались громкие одобрительные выкрики, и несколько человек, поднявшись, обменялись с ним рукопожатиями. «Чего нам бояться? — вопрошал он. — Ежели мы не отступимся от своих принципов истины и свободы, то все будет прекрасно. Пускай же вспышка молнии ведет нас за собою!» Тут члены Лиги, взбудораженные его речами, с огромным жаром затянули песню:

Сюда, вольнолюбия верны сыны!

Сберемся, свободны, тверды и честны,

Возьмемся за руки, сойдемся дружней

И разума факел подымем смелей!

Не знаю, вызвали ли у Биши восхищение стихи, но чувства он оценил в полной мере.

Под конец собрания один из «граждан» подошел к нам и заговорил с Биши:

— Мое почтение, сэр. Надеюсь, ваше пребывание в Оксфорде не доставило вам неприятностей?

Друг мой был ошарашен:

— Откуда вам об этом известно?

— Я состою в особой дружбе с мистером Хантом. Он ведь с вами переписывается, не так ли?

— Я встречал его в Лондоне.

— Вот как? Стоило мне увидеть вас и вашего спутника, — он поклонился мне, — как я тут же признал в вас людей, исключенных из университета.

— Это мистер Франкенштейн. Его не исключили. Но он разделяет мои принципы.

— Меня зовут Уэстбрук. Я башмачник. — Он окинул залу быстрым взглядом. — Мы здесь редко представляемся по именам, опасаясь шпионов. Но вы, мистер Шелли, исключение. Вы ведь, если не ошибаюсь, сын баронета?

— Да. Но свое право по рождению — все до последней капли — я отдам на служение нашему делу.

— Превосходно сказано, сэр. Теперь же нам пора уходить. Пока нас не прервали мировые судьи. Мы научены избегать того, что зовется боевым кличем Церкви и короля.

Спустившись на Стор-стрит, мы вместе с ним остановились на углу Тотнем-корт-роуд. Уэстбрук, как мне показалось, обладал благородным складом ума. Черты лица его были тверды и, благодаря высокому лбу, близки к идеальным; одет он, несмотря на свое ремесло, был вполне прилично, волосы же, по «свободной» моде, стриг коротко и не пудрил.

— Позвольте мне отвести вас в место, где служит моя сестра, — обратился он к нам. — Это поблизости. В этом городе страдание всегда где-то поблизости. Там вы увидите врага.

Он повел нас через ту часть города, что, по его словам, звалась Сент-Джайлсом и находилась всего в нескольких улицах от места, где мы стояли. Мне она показалась местностью самой скверной и порочной, какую только возможно себе представить на этой земле. Ни один из бедных кварталов Женевы, в каком бы запустении он ни находился, не имел ни малейшего сходства с этой грязной, пришедшей в упадок частью Лондона. Улицы были не более чем дорожками в грязи либо в нечистотах; по ним ручейками бежали сточные воды из запущенных дворов и переулков. Вонь стояла неописуемая.

— Безопасно ли здесь? — шепнул я Уэстбруку.

— Меня знают. На случай же… — Он вытащил из внутреннего кармана сюртука большой нож с костяной рукояткой и длинным лезвием. — Это то, что у французов называется couteau secret [6], — сказал он. — Его не открыть, если не знаешь секретной пружины.

— Вам когда-либо доводилось им пользоваться?

— Покамест не доводилось. Я ношу его на случай, если за мной или моими спутниками пустятся собаки-ищейки.

Из окна наверху, затянутого тряпьем, раздался вопль, за ним последовал невнятный шум ударов и проклятий, которыми обменивались стороны. Мы поспешили далее. Прежде я не ведал, что подобные безобразия, подобные ужасы могут существовать в какой бы то ни было христианской стране. Каким образом этот зловонный нарост появился в самом большом городе на земле, да так, что никто и не заметил его существования? Насколько я мог судить, мы находились всего в нескольких шагах от блеска Оксфорд-роуд, однако переулки эти походили на некую черную тень, вечно следующую за нами по пятам. Мы осторожно обошли тело женщины, лежавшей ничком, в последней стадии опьянения; ноги ее покрыты были ее собственными нечистотами. Коль скоро жизнь способна превратиться в предмет столь страшный, возможно ли, что она дело рук Господних? Я глубоко убежден в том, что, вошедши в эту лондонскую преисподнюю, я окончательно избавился от остатков христианской веры. Человек не творение Господа. Так думал я тогда, нынче же я в этом уверен.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

www.litlib.net

Виктор Франкенштейн | Penny Dreadful Wiki

« Я верю в место между раем и адом. Между жизнью и смертью. Великолепное место, где бесконечно перерождаются, и, возможно, спасают свою душу. Вы верите в такое место? Да, возможно, за попадание туда придется заплатить. Так обычно и происходит в жизни. Я знаю, что плата окажется для вас более чем посильной.  »

Виктор Франкенштейн — великолепный ученый, которого многие могут посчитать сумасшедшим. Несмотря на свой молодой возраст, Виктор увлечен жизнью и смертью, а благодаря годам исследований он научился оживлять мертвых.

Характер и внешностьПравить

У Виктора — мягкая, добрая душа человека, увлеченного жизнью и смертью. Когда он начинает говорить об этом, он становится весьма поэтичным. Виктор — очень интеллигентный и склонен к проявлению доброты. Хотя иногда открывается и темная сторона его души, и доктор становится раздражительным и начинает открыто проявлять пренебрежительность по отношению к другим. Некоторые ситуации он воспринимает слишком спокойно и холодно, что может показаться шокирующим. Виктор посвятил всю свою жизнь изучению того, что делает людей живыми, и ради своих исследований он пожертвовал всем. Однако, Франкенштейн играл с огнем, и его разработки привели к ужасающим последствиям.

Виктор молод и привлекателен, у него темные волосы, голубые глаза и светлая тонкая кожа. Вероятно, он слишком много времени уделяет своей работе, а потому женщин у него нет и не было. В детстве Виктор был болен астмой, а потому имеет пристрастие к наркотикам.

Силы и способностиПравить

  • Глубокие познания в медицине благодаря учебе в Кембридже. Франкенштейн — эксперт в нескольких областях медицинских знаний, включая даже фармацевтику и психические отклонения. Он способен лечить людей от ран и болезней, выписывать рецепты, переливать кровь. Хотя гематология — не его конек, однако он кое-что понимает и в этой области тоже.
    • Хирургия. Виктор — великолепный хирург, способный производить операции и вскрытия. Его навыки в этой области достигли такого высокого уровня, что он может собирать существ по частям, используя тела мертвых людей, а потом оживлять их.
  • Познания в других науках. Интересы Франкенштейна не ограничиваются медициной, он также проявляет интерес к другим наукам, включая электротехнику, которую также применяет в оживлении людей.
  • Стрельба. Хотя Виктор не является хорошим стрелком, он приобрел базовые навыки по обращению с оружием благодаря Итану.

Интересные фактыПравить

  • Виктор Франкенштейн — главный герой романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей». Сюжет этой книги послужил основой для множества адаптаций, начиная от книжный и заканчивая кинематографическими. Согласно роману Виктор Франкенштейн был молодым студентом, который смог собрать из фрагментов тело и оживить его. К несчастью, существо оказалось чудовищем, а Франкенштейн понял, что совершил страшную ошибку. Творение Франкенштейна начало существовать независимо от него, и постоянно возлагать ответственность за это на своего создателя.

ru.penny-dreadful.wikia.com

Виктор Франкенштейн - это... Что такое Виктор Франкенштейн?

 Виктор Франкенштейн Не следует путать этого персонажа с Чудовищем Франкенштейна.

Виктор Франкенштейн — главное действующее лицо романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818), а также персонаж (выступающий в том числе под именами Генри Франкенштейн, доктор Франкенштейн или барон Франкенштейн) множества книжных, драматических и кинематографических адаптаций его сюжета.

В романе Виктор Франкенштейн, молодой студент из Женевы, создаёт живое существо из неживой материи, для чего собирает из фрагментов тел умерших подобие человека, а затем находит «научный» способ оживить его; однако ожившее существо оказывается чудовищем.

Для Франкенштейна как персонажа характерно стремление к познанию, не ограниченному этическими соображениями; только создав чудовище, он осознает, что пошел порочным путем. Однако чудовище уже существует помимо его желания, оно пытается осознать себя и возлагает на Франкенштейна ответственность за свое существование.

Франкенштейн и созданное им чудовище образуют гностическую пару, состоящую из творца и его творения, неизбежно отягощенного злом. Переосмысленная в терминах христианской этики, эта пара иллюстрирует безуспешность попыток человека взять на себя функции Бога — или невозможность познания Бога с помощью разума. Если же рассмотреть ситуацию в свойственном для Эпохи Просвещения рациональном ключе, то она преображается в проблему этической ответственности ученого за последствия сделанных им открытий.

Множественность и неоднозначность трактовок, порождаемых этими образами Франкенштейна и его творения, создали предпосылки для постоянных попыток осмыслить и переосмыслить их в различных художественных формах — сначала в театре, а затем и в кинематографе, где сюжет романа прошел через несколько стадий адаптации и приобрел новые устойчивые мотивы, которые в книге отсутствовали совсем (тема пересадки мозга как метафора пересадки души) или были намечены, но не развернуты (тема Невесты Франкенштейна). Именно в кинематографе Франкенштейна сделали «бароном» — в романе баронского титула у него не было.

В массовой культуре также часто встречается смешение образов Франкенштейна и созданного им чудовища, которое ошибочно называют «Франкенштейном» (например, в насыщенном образами массовой культуры анимационном фильме «Желтая подводная лодка»).

Ссылки

Wikimedia Foundation. 2010.

  • Виктор Филиппович Рашников
  • Виктор Френкель

Смотреть что такое "Виктор Франкенштейн" в других словарях:

  • Франкенштейн Мэри Шелли — Mary Shelley s Frankenstein …   Википедия

  • Франкенштейн Мэри Шелли (фильм) — Франкенштейн Мэри Шелли Mary Shelley s Frankenstein Жанр фантастика Режиссёр Кеннет Брана Автор сценария …   Википедия

  • Франкенштейн-90 — Frankenstein 90 Жанр …   Википедия

  • Франкенштейн (фильм, 1992) — Франкенштейн Frankenstein Жанр драма ужасы Режиссёр Дэвид Уикес …   Википедия

  • Франкенштейн (значения) — Франкенштейн: «Франкенштейн»  сокращённое название романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818). Виктор Франкенштейн  главное действующее лицо романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», а также… …   Википедия

  • Франкенштейн-90 (фильм) — Франкенштейн 90 Frankenstein 90 Жанр фантастика …   Википедия

  • Франкенштейн — Франкенштейн: «Франкенштейн»  сокращённое название романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818). Виктор Франкенштейн  главное действующее лицо романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», а также… …   Википедия

  • Франкенштейн (фильм, 1910) — Франкенштейн Frankenstein …   Википедия

  • Франкенштейн, или Современный Прометей — Frankenstein: or, The Modern Prometheus …   Википедия

  • Франкенштейн (фильм) — Франкенштейн: «Франкенштейн» сокращённое название романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818). Виктор Франкенштейн главное действующее лицо романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», а также прообраз… …   Википедия

Книги

  • Франкенштейн, или Современный Прометей. Новеллы, Шелли, Мэри Уолстонкрафт. Замысел и первые эпизоды романа «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818) возникли как импровизация на заданную тему – сочинение страшных историй, инициированное лордом Байроном на… Подробнее  Купить за 377 руб
  • Франкенштейн, или Современный Прометей, Мэри Шелли. Летом 1816 года Мэри Шелли и её муж, английский поэт Перси Шелли, отдыхали в Швейцарии. Их соседом оказался лорд Байрон. Однажды, чтобы развлечься, Байрон предложил устроить состязание в… Подробнее  Купить за 189 руб аудиокнига
  • Франкенштейн, или Современный Прометей / Frankenstein or, the Modern Prometheus. Метод комментированного чтения, Мэри Шелли. Гениальный ученый Виктор Франкенштейн ставит дерзкий эксперимент: в лабораторных условиях он создает… человека! Но чем обернется для него великое открытие? Что случится, если Существо попадет… Подробнее  Купить за 79.99 руб электронная книга
Другие книги по запросу «Виктор Франкенштейн» >>

dic.academic.ru

Читать Журнал Виктора Франкенштейна - Акройд Питер - Страница 1

Питер Акройд

Журнал Виктора Франкенштейна

Глава 1

Я родился в альпийской части Швейцарии; отцу моему принадлежала немалая часть земель между Женевой и деревушкой Шамони, в которой и обитало наше семейство. Первые мои воспоминания — о блистающих вершинах; полагаю, само созерцание высот рождало во мне дух дерзаний и стремлений. Горы олицетворяли собою власть и величие Природы. Ущелья и обрывы, курящиеся водопады и бушующие потоки всегда оказывали на меня очищающее действие — столь сильное, что однажды белым, сияющим утром я испытал желание воскликнуть, обращаясь к Творцу вселенной: «Охрани меня, Владыка ледников и гор! Вижу, чувствую одиночество духа Твоего среди снегов!» И, словно в ответ, с отдаленной вершины донеслись до меня треск льда и грохот лавины — громче звона колоколов собора Святого Петра в узких улочках старой Женевы.

Бури приводили меня в упоение. Ничто не завораживало меня более, чем рев ветра средь отвесных скальных громад, утесов и пещер в моих родных местах, когда ветер сметал курящуюся дымку, а музыка его наполняла сосновые и дубовые леса. Облака в тех краях словно тянулись ввысь, желая прикоснуться к источнику подобной красоты. В такие моменты собственная моя природа отступала прочь. Мне казалось, будто я растворяюсь в окружающей вселенной или же будто существо мое эту вселенную поглощает. Подобно младенцу в материнской утробе, я не сознавал различия между нею и собой. О таком состоянии, когда все проявления окружающего мира становятся «цветом на одном древе» [1], мечтают поэты. Меня же поэзией своею благословила сама Природа.

Итак, в самом раннем возрасте душу мою переполняли пылкие чувства, и воображение мое, безудержное и рьяное, способна была обуздать лишь моя склонность к занятиям и к умственной деятельности. О, как я любил учиться! Я впитывал познание, как саженец вбирает в себя воду, в росте своем непрестанно стремясь вверх. Уже тогда худшим из моих изъянов было честолюбие. Я желал познать мир и огромную вселенную без остатка. Зачем, если не для того, чтобы учиться, появился я на свет? Я мечтал о дальних звездах. Воображению моему (а я полагаю, что тогда уже понимал истинный смысл этого слова) под внешней коркой мироздания виделась пылающая сердцевина — та, что породила горы окрест меня. Я, Виктор Франкенштейн, проникну в ее тайны! В своем искреннем желании познать секреты Природы я исследую и жука и бабочку! Желание и наслаждение — возраставшие по мере того, как секреты эти раскрывались передо мною, — стоят в ряду самых ранних ощущений, какие я помню. Отец приобрел для меня микроскоп, и я, вооружившись им, наблюдал потайную жизнь мира с неописуемым интересом. Кто не мечтает о том, чтобы изучать невиданное и неведомое? Сила, которой обладают самые крохотные организмы — та, что заставляет их двигаться и сходиться, — наполняла меня благоговением.

После обучения моего в женевской школе — по кальвинистской, проповедовавшей трудолюбие и усердие системе — отец отправил меня в прославленный университет Ингольштадта, где я начал первые свои исследования в натурфилософии. Полагаю, я уже тогда знал, что пробью себе дорогу к величию. Как бы то ни было, мне всегда хотелось посетить Англию, где гальваники и биологи занимались новейшими экспериментами в области естествознания. Там отдавали предпочтение учебе практической. Отец мой, однако, сомневался, так ли уж благотворно влияние этой страны на воспитание во мне нравственности, но после множества моих горячих просьб и полных мольбы писем из Ингольштадта наконец смилостивился. Мне шел восемнадцатый год, когда он, после своих неоднократных предупреждений о распущенности английского юношества, разрешил поступить в Оксфордский университет.

Там-то, в Оксфорде, я и познакомился с Биши. Оба мы прибыли в наш колледж — назывался он, к вящему недоумению иностранца, Университетским колледжем — в один и тот же день. Мои комнаты располагались в юго-западном углу внутреннего двора — или, как его тут называли, дворика, — а комнаты Биши — по соседней лестнице. Увидав его в окно, я весьма поражен был его длинными золотисто-каштановыми локонами: к тому времени в моду вошли короткие волосы. Речь я здесь веду о самом начале нашего века. У Биши была манера ходить быстро, длинными шагами, однако сочеталась она с курьезной медлительностью, словно он не вполне понимал, куда стремится с подобным пылом. При ходьбе он слегка покачивался, будто от порывов ветра. Я видел его каждое утро в часовне, но мы не заговаривали друг с другом, пока не оказались рядом в зале, за одним из жалких обедов. Впечатление мое от английской кухни весьма походило на мнение отца об английских нравах.

Биши сидел подле меня, и я слышал, как в беседе с приятелем он одобрительно отзывался о «Роковом кольце» Исаака Крукендена, готической повести, написанной несколькими годами прежде.

— О нет, — сказал я. — Ради незамутненных ощущений вам следует читать романы Айзнера.

Он, разумеется, тут же заметил мой акцент.

— Вы поклонник немецких готических сказаний?

— Да, поклонник. Однако я не немец. Я родился в Женеве.

— Колыбель свободы! Вскормившая Руссо и Вольтера! Зачем же, сэр, было вам приезжать сюда, на родину тирании и угнетения?

Ничего подобного я, привыкший считать Англию источником политических свобод, прежде не слышал. Заметив мое удивление, Биши рассмеялся:

— Вы, как видно, недолго пробыли в наших краях?

— Я приехал на прошлой неделе. Однако я полагал, что данные народу свободы…

Он приложил руки к ушам:

— Я этого не слышал. Будьте осторожны. Вас обвинят в крамоле. В богохульстве. Какова, по-вашему, цена этому ладному телу, вам принадлежащему?

— Простите, я вас не понимаю.

— Тело, как утверждает власть, не стоит ничего. Его можно устранить, не затрудняя себя объяснениями и оправданиями. Понимаете ли, мы упразднили хабеас корпус [2].

Речи его были мне совершенно непонятны, но он тут же переменил тему беседы:

— Читали ли вы «Погребенного монаха» Канариса? Вот это и впрямь дьявольщина, а не история!

Книгу эту я прочел месяцем ранее. Биши, к моему изумлению, принялся цитировать по памяти весь первый абзац, начинавшийся словами: «В монастыре — том, что среди простых обитателей местности звался обителью эха, — покой не наступал ни на единый час». Он хотел было продолжать, но приятель его, обедавший с ним вместе, — как я впоследствии узнал, это был Томас Хогг, — упросил его остановиться.

— Почему вы зовете это властью? — спросил его Хогг.

— Почему бы и нет?

— Разве не следовало бы сказать «власти», а не «власть»?

— Нет. Власть более могущественна и более вероломна. Власть — некая абстрактная, непреодолимая сила. Власть абсолютна. Разве не так, советник из Женевы?

Биши взглянул на меня с приязнью и любопытством, и я, собравши все свое остроумие, отвечал:

— Будь я советником, я сказал бы вам, что Боже и бог — вещи разные.

Он громко рассмеялся.

— Браво! Мы станем друзьями. Позвольте вам представиться: Шелли. — Приложив руку к груди, он поклонился. — И Хогг.

— Мое имя — Виктор Франкенштейн.

— Прекрасное имя. Римское, не правда ли? Victor ludorum [3]и тому подобное.

— В моем роду это имя распространено издавна.

— Франкенштейн, тут вы задали мне задачу. Вы не иудей, ибо ходите в часовню.

Я не ожидал, что он меня там заметит.

— «Штейн» — это, полагаю, глиняная кружка для пива. Возможно, ваши предки при франкском дворе занимались почетным ремеслом гончара. Вы, милый мой Франкенштейн, происходите из семейства творцов. Имя ваше должно горячо приветствовать.

К тому времени мы успели подняться из-за длинного стола и шли теперь через дворик обратно.

online-knigi.com

Читать книгу Журнал Виктора Франкенштейна »Акройд Питер »Библиотека книг

Журнал Виктора ФранкенштейнаПитер Акройд

«Журнал Виктора Франкенштейна» — это захватывающий роман-миф, взгляд из двадцать первого века на историю, рассказанную почти двести лет назад английской писательницей Мэри Шелли. Ее книга «Франкенштейн, или Современный Прометей» прогремела в свое время на весь мир.

Питер Акройд, один из самых крупных и известных сегодня британских авторов, переосмыслил сюжет Мэри Шелли. Повествование он ведет от лица главного героя — создателя знаменитого монстра. В начале XIX столетия Виктор Франкенштейн, студент Оксфорда, используя новейшие достижения науки, решается на роковой эксперимент: он пытается с помощью электричества реанимировать мертвое тело. В результате возникает существо, обладающее сверхчеловеческими возможностями, которое чудовищным образом мстит своему создателю. Едва появившись на прилавках, книга Акройда стала бестселлером, а культовый российский режиссер Тимур Бекмамбетов готовится ее экранизировать.

Питер Акройд

Журнал Виктора Франкенштейна

Глава 1

Я родился в альпийской части Швейцарии; отцу моему принадлежала немалая часть земель между Женевой и деревушкой Шамони, в которой и обитало наше семейство. Первые мои воспоминания — о блистающих вершинах; полагаю, само созерцание высот рождало во мне дух дерзаний и стремлений. Горы олицетворяли собою власть и величие Природы. Ущелья и обрывы, курящиеся водопады и бушующие потоки всегда оказывали на меня очищающее действие — столь сильное, что однажды белым, сияющим утром я испытал желание воскликнуть, обращаясь к Творцу вселенной: «Охрани меня, Владыка ледников и гор! Вижу, чувствую одиночество духа Твоего среди снегов!» И, словно в ответ, с отдаленной вершины донеслись до меня треск льда и грохот лавины — громче звона колоколов собора Святого Петра в узких улочках старой Женевы.

Бури приводили меня в упоение. Ничто не завораживало меня более, чем рев ветра средь отвесных скальных громад, утесов и пещер в моих родных местах, когда ветер сметал курящуюся дымку, а музыка его наполняла сосновые и дубовые леса. Облака в тех краях словно тянулись ввысь, желая прикоснуться к источнику подобной красоты. В такие моменты собственная моя природа отступала прочь. Мне казалось, будто я растворяюсь в окружающей вселенной или же будто существо мое эту вселенную поглощает. Подобно младенцу в материнской утробе, я не сознавал различия между нею и собой. О таком состоянии, когда все проявления окружающего мира становятся «цветом на одном древе» [1 - _Вордсворт_У._ Симплонский перевал._(Здесь_и_далее_—_прим._перев.)_], мечтают поэты. Меня же поэзией своею благословила сама Природа.

Итак, в самом раннем возрасте душу мою переполняли пылкие чувства, и воображение мое, безудержное и рьяное, способна была обуздать лишь моя склонность к занятиям и к умственной деятельности. О, как я любил учиться! Я впитывал познание, как саженец вбирает в себя воду, в росте своем непрестанно стремясь вверх. Уже тогда худшим из моих изъянов было честолюбие. Я желал познать мир и огромную вселенную без остатка. Зачем, если не для того, чтобы учиться, появился я на свет? Я мечтал о дальних звездах. Воображению моему (а я полагаю, что тогда уже понимал истинный смысл этого слова) под внешней коркой мироздания виделась пылающая сердцевина — та, что породила горы окрест меня. Я, Виктор Франкенштейн, проникну в ее тайны! В своем искреннем желании познать секреты Природы я исследую и жука и бабочку! Желание и наслаждение — возраставшие по мере того, как секреты эти раскрывались передо мною, — стоят в ряду самых ранних ощущений, какие я помню. Отец приобрел для меня микроскоп, и я, вооружившись им, наблюдал потайную жизнь мира с неописуемым интересом. Кто не мечтает о том, чтобы изучать невиданное и неведомое? Сила, которой обладают самые крохотные организмы — та, что заставляет их двигаться и сходиться, — наполняла меня благоговением.

После обучения моего в женевской школе — по кальвинистской, проповедовавшей трудолюбие и усердие системе — отец отправил меня в прославленный университет Ингольштадта, где я начал первые свои исследования в натурфилософии. Полагаю, я уже тогда знал, что пробью себе дорогу к величию. Как бы то ни было, мне всегда хотелось посетить Англию, где гальваники и биологи занимались новейшими экспериментами в области естествознания. Там отдавали предпочтение учебе практической. Отец мой, однако, сомневался, так ли уж благотворно влияние этой страны на воспитание во мне нравственности, но после множества моих горячих просьб и полных мольбы писем из Ингольштадта наконец смилостивился. Мне шел восемнадцатый год, когда он, после своих неоднократных предупреждений о распущенности английского юношества, разрешил поступить в Оксфордский университет.

Там-то, в Оксфорде, я и познакомился с Биши. Оба мы прибыли в наш колледж — назывался он, к вящему недоумению иностранца, Университетским колледжем — в один и тот же день. Мои комнаты располагались в юго-западном углу внутреннего двора — или, как его тут называли, дворика, — а комнаты Биши — по соседней лестнице. Увидав его в окно, я весьма поражен был его длинными золотисто-каштановыми локонами: к тому времени в моду вошли короткие волосы. Речь я здесь веду о самом начале нашего века. У Биши была манера ходить быстро, длинными шагами, однако сочеталась она с курьезной медлительностью, словно он не вполне понимал, куда стремится с подобным пылом. При ходьбе он слегка покачивался, будто от порывов ветра. Я видел его каждое утро в часовне, но мы не заговаривали друг с другом, пока не оказались рядом в зале, за одним из жалких обедов. Впечатление мое от английской кухни весьма походило на мнение отца об английских нравах.

Биши сидел подле меня, и я слышал, как в беседе с приятелем он одобрительно отзывался о «Роковом кольце» Исаака Крукендена, готической повести, написанной несколькими годами прежде.

— О нет, — сказал я. — Ради незамутненных ощущений вам следует читать романы Айзнера.

Он, разумеется, тут же заметил мой акцент.

— Вы поклонник немецких готических сказаний?

— Да, поклонник. Однако я не немец. Я родился в Женеве.

— Колыбель свободы! Вскормившая Руссо и Вольтера! Зачем же, сэр, было вам приезжать сюда, на родину тирании и угнетения?

Ничего подобного я, привыкший считать Англию источником политических свобод, прежде не слышал. Заметив мое удивление, Биши рассмеялся:

— Вы, как видно, недолго пробыли в наших краях?

— Я приехал на прошлой неделе. Однако я полагал, что данные народу свободы…

Он приложил руки к ушам:

— Я этого не слышал. Будьте осторожны. Вас обвинят в крамоле. В богохульстве. Какова, по-вашему, цена этому ладному телу, вам принадлежащему?

— Простите, я вас не понимаю.

— Тело, как утверждает власть, не стоит ничего. Его можно устранить, не затрудняя себя объяснениями и оправданиями. Понимаете ли, мы упразднили хабеас корпус [2 - _Хабеас_корпус_ (Habeas Corpus Act) — в английском праве закон, гарантирующий право на неприкосновенность личности. Окончательно закреплен в законодательстве в 1679 г.].

Речи его были мне совершенно непонятны, но он тут же переменил тему беседы:

— Читали ли вы «Погребенного монаха» Канариса? Вот это и впрямь дьявольщина, а не история!

Книгу эту я прочел месяцем ранее. Биши, к моему изумлению, принялся цитировать по памяти весь первый абзац, начинавшийся словами: «В монастыре — том, что среди простых обитателей местности звался обителью эха, — покой не наступал ни на единый час». Он хотел было продолжать, но приятель его, обедавший с ним вместе, — как я впоследствии узнал, это был Томас Хогг, — упросил его остановиться.

— Почему вы зовете это властью? — спросил его Хогг.

— Почему бы и нет?

— Разве не следовало бы сказать «власти», а не «власть»?

— Нет. Власть более могущественна и более вероломна. Власть — некая абстрактная, непреодолимая сила. Власть абсолютна. Разве не так, советник из Женевы?

Биши взглянул на меня с приязнью и любопытством, и я, собравши все свое остроумие, отвечал:

— Будь я советником, я сказал бы вам, что Боже и бог — вещи разные.

Он громко рассмеялся.

— Браво! Мы станем друзьями. Позвольте вам представиться: Шелли. — Приложив руку к груди, он поклонился. — И Хогг.

— Мое имя — Виктор Франкенштейн.

— Прекрасное имя. Римское, не правда ли? Victor ludorum [3 - Победитель в играх_(лат.)._] и тому подобное.

— В моем роду это имя распространено издавна.

— Франкенштейн, тут вы задали мне задачу. Вы не иудей, ибо ходите в часовню.

Я не ожидал, что он меня там заметит.

— «Штейн» — это, полагаю, глиняная кружка для пива. Возможно, ваши предки при франкском дворе занимались почетным ремеслом гончара. Вы, милый мой Франкенштейн, происходите из семейства творцов. Имя ваше должно горячо приветствовать.

К тому времени мы успели подняться из-за длинного стола и шли теперь через дворик обратно.

— У меня есть вино, — сказал Биши. — Пойдемте, составьте нам компанию.

Стоило мне войти к нему в комнаты, как я понял, что нахожусь в обиталище пылкого духа: на полу, на ковре, на столе, на каждой горизонтальной поверхности щедрой россыпью лежали всевозможного рода предметы. Были там бумаги, книги, журналы да еще — бессчетные ящики с чулками, башмаками, рубашками и прочим распиханным промеж них бельем.

Ковер, как я заметил, успел кое-где покрыться пятнами и покоробиться, что я инстинктивно приписал научным опытам. Мой взгляд не укрылся от него, и он засмеялся. Смехом он обладал безудержным.

— Аммиачная соль, — сказал он. — Пойдемте, взглянемте на мою лабораторию.

Я последовал за ним в соседнюю комнату, где в углу ютилась узкая постель. На рабочий стол он поместил электрическую машину, поначалу принятую мною за вольтову батарею. Подле находились солнечный микроскоп да несколько больших склянок и флаконов.

— Вы экспериментатор, — сказал я.

— Разумеется. Как и пристало всякому искателю познания. Нам не Аристотеля должно читать. Нам должно вглядываться в мир.

— У меня тоже есть солнечный микроскоп.

— Неужели? Вы слышали, Хогг?

— Я уже некоторое время изучаю частицы, составляющие жизнь.

— Где же вам удалось их обнаружить?

— В воде ледников. В собственной крови. Мир полон энергии.

— Браво! — В знак горячайшего расположения он крепко схватил меня за плечи. — Жизнь можно найти не только там — в буре!

Мне подумалось, что он собирается меня обнять, однако он, разжав руки, освободил меня. По прошествии времени я осознал, что он обладал любопытной, едва ли не сверхъестественной способностью улавливать сами мысли, приходившие мне в голову Бывают люди, с которыми вовсе не надобны слова. Стоило ему заметить в глазах моих легкий трепет, он всегда отворачивался. Теперь же он спросил меня:

— Обратили ли вы внимание на вольтову батарею? Она воссоздает вспышку молнии. Я — что Исаак Ньютон. Неотрывно смотрю на свет.

Университетским распорядком Биши открыто пренебрегал и лекций не посещал. По сути, я толком не знал, какими науками ему полагалось заниматься. Для самого же него они не имели ни малейшего значения. Существовало одно задание, что давали всем нам по очереди: еженедельный перевод очерка из «Спектейтора» на латынь. Это выходило у него с легкостью чрезвычайной — воистину, на латыни он писал столь же умело и бегло, что и на английском. Он говорил мне, что секрет в том, чтобы представить себя римским оратором первых лет Республики. Это способно было вдохнуть в него такой жар, что слова в нужном порядке приходили ему в голову сами собой. Я не подвергал этого сомнению. Его воображение подобно было вольтовой батарее, из которой рождались молнии.

Мы совершали долгие прогулки по окрестностям Оксфорда, часто вдоль Темзы, вверх по течению, мимо Бинси и Годстоу, или вниз, к Иффли и тамошней любопытной церкви двенадцатого века. Биши любил реку со страстью, равную которой мне редко доводилось видеть, и обыкновенно превозносил ее достоинства, сравнивая с неторопливым Нилом и бурным Рейном. Сперва мне показалось, что он весь — огонь, однако природе его присущи были и другие черты: текучие, податливые, изобильные, подобные окружавшей нас воде. Во время наших вылазок он нередко декламировал стихи Кольриджа о силе воображения.

— Поэт мечтает о том, что считает невозможным ученый, — сказал он мне. — То, что подвластно воображению, и есть истина. — Он опустился на колени, чтобы рассмотреть маленький цветок, названия которого я не знал. — Восхитительное состояние — стремиться за пределы, обыкновенно доступные человеку.

— Пытаясь достигнуть — чего же?

— Кто знает? Кто способен дать ответ? Великие поэты прошлого были или философами, или алхимиками. Или волшебниками. Они отбрасывали прочь телесный покров и в поисках своих превращались в чистый дух. Доводилось ли вам слышать о Парацельсе и Альберте Великом? [4 - _Альберт_Великий_ — средневековый ученый-схоластик.]

Я взял эти имена на заметку как достойные того, чтобы взяться за их изучение.

— Мы — вы и я — должны совершить паломничество к Фолли-бридж и поклониться святилищу Роджера Бэкона. Там есть дом, что некогда был, по слухам, его лабораторией. Вы знаете эту легенду? Если человек более мудрый, чем брат Бэкон, когда-либо пройдет мимо него, дом рухнет. В этом городе остолопов он простоял уже шестьсот лет. Не проверить ли нам его на прочность? Пройдем по мосту каждый по очереди и посмотрим, который из нас сотворит чудо.

— Ведь не кто иной, как Бэкон, создал говорящую голову.

— Да. Голову, которая заговорила и сказала: «Время — это». Да только говорила она на латыни. Она изучала классических авторов. Возможно, этим объясняется сопутствовавший оживлению дух.

— Но каким же образом двигались губы?

Я задавал Биши вопросы для того лишь, чтобы наслаждаться необычностью его ответов. Я совершенно убежден, что он придумывал их по мере того, как говорил; впрочем, очарования это не только не рассеивало, но, по сути, прибавляло. Я следил за мыслью его, словно за горящим во тьме светляком.

Он часто говорил сам с собою, голосом низким, невнятным. То была, вероятно, некая форма общения со своим внутренним «я», однако находились, разумеется, и те, кто подвергал сомнению его здравый рассудок. «Безумец Шелли» — таким эпитетом нередко награждали его. Я никогда не замечал никаких признаков безумия, разве что вам угодно полагать душевным расстройством обладание духом крайне возбудимым и чувствительным, отзывающимся на всякую тончайшую перемену в окружающем мире. Глаза его зачастую наполнялись слезами, когда какому-либо щедрому жесту или рассказу о невзгодах другого случалось растрогать его. В этом, по крайней мере, отношении чувствительностью своею он выделялся из толпы. У него был темперамент Руссо или Вертера.

www.libtxt.ru

Виктор Франкенштейн сюжет фильма читать онлайн

Содержание/сюжет

 

До встречи с доктором Виктором Франкенштейном, Игорь, еще не получивший имя, (Дэниел Рэдклифф) работал в качестве клоуна и врача для бродячего цирка. Из-за его горба с ним обращаются плохо, но Игорь очень умнен и красиво рисует подробные изображения анатомии человека в свободное время. На выступлении в Лондоне воздушная гимнастка Лорелай (Джессика Браун Финдли) падает с трапеции. Виктор и Игорь спешат ей на помощь, и Игорь впечатляет врача своими навыками. Этой же ночью хозяин цирка блокирует Игоря в клетке из-за того, что тот нарисовал портреты себя и Виктора. Виктор освобождает Игоря. Люди из цирка начинают преследовать их. Один умирает в схватке. Вернувшись в свою лабораторию, Виктор делает вывод, что горб на спине Игоря это киста. Он вскрывает ее и привязывает Игоря к специальному устройству, чтобы исправить его позу: Игорь может стоять в первый раз в своей жизни. Виктор спускается к его подвальной лаборатории, оставив Игоря.На следующее утро инспектор Терпин (Эндрю Скотт) и его коллега Алистер расследуют убийство работника цирка. Терпин узнает эскизы Игоря и сумку, которую уронил Виктор, в ней находится лапа льва. Терпин превращает эскизы в плакаты: оба находятся в розыске за убийство. Терпин говорит Алистеру, что он не верит что Игорь или Виктор убили циркового артиста. Тем не менее, в течение последних нескольких месяцев, таинственный человек, соответствующий описанию Виктора покупает и ворует части животных по всему Лондону. Терпин, набожный человек, считает, что Виктор замышляет что-то кощунственное.

Позже, Игорь находит больницу, где находится Лорелея. Он нанимает сиделку, чтобы та заботилась о Лорелее. На обратном пути в дом Виктора, он видит плакаты розыска и паникует. Когда Виктор возвращается домой из колледжа, он уверяет Игоря, что власти ищут горбатого шута, а не "нового" Игоря. Виктор рассказывает Игорю о деле своей жизни, чтобы обратить смерть вспять. Он показывает Игорю свой последний эксперимент: глаза человека, который умер несколько месяцев назад. Сохраняя глаза в проводящей жидкости и присоединяя их к электрическим проводам, он может реанимировать их, щелкая переключателем. Глаза оживают, и Игорь исправляет ошибку, которую Виктор сделал. Виктор впечатлен и благодарен.

Виктор и Игорь реанимируют различные органы: легкие, сердце, и так далее. Недели проходят, Лорелея находит благодетеля, так что ее жизнь тоже улучшается. После того, как Игорь реанимирует пару легких, Виктор берет его на вечер высокого общества. Виктор напивается и ведет себя неподобающе со своими друзьями. Игорь видит Лорелею. Сначала она не узнала его, но когда узнает, она относится к нему очень хорошо. Виктор прерывает их воссоединение и ведет себя грубо по отношению к Лорелее. Хотя он интригует ее, рассказывая о преодолении смерти, она предпочитает Игоря. В конце ночи, Виктор предупреждает Игоря о том, чтоб тот не становился слишком близок Лорелее, называя ее отвлечением.

Вскоре после этого, Виктор приглашает Игоря в его лабораторию и показывает ему Гордона: труп жуткого шимпанзе-гибрида, состоящий из частей, которые он украл или купил из зоопарков. Благодаря инновациям Игоря, Виктор считает, что он может реанимировать Гордона, соеденив его с электричеством. Сомнение Игоря превращается в абсолютный шок, когда Виктор ударяет током Гордона и возвращает существо к жизни. На следующий день Виктор представляет Гордона и его эксперимент в своем колледже. Мало кто приходит на лекцию, и аудитория состоит из Лорелеи (которую Игорь пригласил) и Финнеган (Фредди Фокс), снобистского богатого одноклассника Виктора. Первоначально, Виктор не может реанимировать Гордона, к насмешливому восторгу Финнегана. Лорелея испытывает отвращение к делу.

Когда Виктор стукает свое оборудование, техника вьет током Гордона снова, возрождая его. Гордон приходит в ярость и пытается напасть на Игоря и Лорелею. Он убегает из класса, и Игорь гонится за ним через здание. В конце концов Игорь загоняет Гордона в подъезд, и, когда перила ломаются, они также падают. Виктор находит тела и тащит их в безопасное место. В присутствии Игоря, он давит голову Гордона, заканчивая его вторую жизнь. Позже, Терпин прибывает в колледж, чтобы осмотреть повреждения, нанесенные Гордоном. Финнеган посещает Виктора и Игоря в таунхаусе Виктора. Он поручает им воскресить человека. Игорь не хочет иметь ничего общего с Финнеганом, но Виктор успокаивает его. Позже, Терпин и Алистер наносят им визит. Терпин призывает Виктора к ответу за его эксперимент с Гордоном. Он хочет закрыть дом врача, но Виктор говорит ему, чтобы тот получил законное основание. Терпин и Виктор рассуждают над Богом и религией - Виктор презирает христианство Терпина - и расстаются очень плохо.

На следующий день, Игорь ведет Лорелею на прогулку по шумным улицам Лондона. Она рассказывает ему, как непросто эксперименты Виктора влияют на нее: она считает, что Виктор заходит слишком далеко. Игорь считает, что трудно осуждать Виктора, потому что тот делает все, чтоб стать врачом. Когда он возвращается в таунхаус, он встречает мистера Франкенштейна (Чарльз Дэнс), отца врача. Мистер Франкенштейн пришел сообщить сыну, что он был исключен из колледжа. Игорь подслушивает его нагоняй Виктору, о том, что тот разрушил свою жизнь, в отличие от его брата. Оскорбления г-Франкенштейна подламливают Виктора, и Игорь решает не высказывать свои опасения. Вместо этого, он выводит Виктора из его меланхолии, указывая, что его эскизы Прометея (реанимированного трупа) слишком малы. Для того, чтобы оживить тело, которое может поддерживать заряд, они должны построить очень большого человека. Энтузиазм Виктора возвращен. Он и Игорь считают, что если они положат два сердца и две пары легких в Прометея и оживят его с помощью молнии, они могли бы оживить его.

Виктор и Игорь работают лихорадочно на создании Прометея. Однажды ночью Игорь идет на танцы с Лорелеей. Они проводят время замечательно, и проводят ночь вместе. Между тем, ярость Терпина по отношению к Виктору растет. На следующее утро, когда Игорь возвращается из покоев Лорелеи, он находит Терпина и группу полицейских, пытающихся сломать входную дверь особняка Виктора. Игорь пробирается к задней двери. Виктора ждет одна из карет Финнегана, но он хочет уничтожить свои машины, прежде чем они уйдут. Терпин пробирается за Игорем и наставляет на них пистолет. Виктор ударом направляет того в одну из своих машин, и Терпин кричит в агонии, когда его рука попадает между зубцов. Виктор и Игорь бегут через подземный ход и уезжают в карете Финнегана. Терпин преследует их, потеряв руку и глаз, и успевает увидеть фамильный герб Финнегана на карете.

Финнегану неважно, что Виктора и Игоря разыскивает полиция. Он посылает их в замок его семьи в Шотландии. Когда Игорь отказывается идти, Виктор набрасывается на него. Он оскорбляет Игоря, утверждая, что Игорь никогда не будет принят обществом. Люди Финнегана подкрадываются сзади. Они бросают мешок на голову Игоря и привязывают его руки и ноги. Финнеган отправляет их бросить Игоря с Вестминстерского моста, объясняя, что он хочет управлять технологиями оживления Виктора. Он должен уничтожить все концы. Игорю удается развязать ноги и вынырнуть на поверхности. Он идет к Лорелее, медсестры которой лечат его. После того как он восстанавливается, Игорь понимает, что у него часы Виктора. Виктор сказал Игорю, что в детстве он и его старший брат вышли на улицу, чтобы поиграть в снегу. Холодная буря пришла без предупреждения, и его брат Генри умер. Виктор всегда чувствовал ответственность за смерть своего брата. Игорь решает отправиться в Шотландию, чтобы остановить эксперимент Виктора, и Лорелея настаивает на путешествии с ним.

Когда Игорь и Лорелея прибывают в изолированной замок Финнегана, они сталкиваются с армией охранников. Лорелея отвлекает их, пока Игорь пробирается мимо. Когда Лорелея пытается уйти, Терпин материализуется из ниоткуда. Он не имел приказа на обыск дома Виктора и был уволен. Он отчаянно пытается остановить "сатанинскую" работу Виктора. Внутри замка, Виктор и Финнеган готовиться к воскрешению Прометея. Гроза подступает, и они привязали тело в клетке, прикрепленной к электрическим проводам. Когда Игорь пытается остановить Виктора, Виктор отправляет его в отставку. Терпин также успевает проникнуть в замок вовремя, чтобы увидеть удар молнии в тело. Медленно, но верно грудь монстра поднимается и падает. Финнеган и Виктор радуются, но когда еще больше молний попадает в башню, машина взрывается. Финнеган падает  и умирает.

Терпин направляет оружие на Виктора, но оба мужчины прекращают выяснение отношений, когда они понимают, что клетка Прометея пуста. Виктор заявляет, что Бога нет, есть только человек. Виктор, Терпин, и Игорь видят Прометея стоящего по башне. Виктор подбегает к нему, а Терпин угрожает стрелять. Существо медленно движется и не реагирует на Виктора. Врач быстро понимает ошибку, которую он сделал: он не создал жизнь вообще. Терпин стреляет в Прометея, и он атакует Виктора в ярости. Когда Терпин продолжает стрелять в Прометея, тот убивает его. Игорь врывается в бой и наносит удар Прометею в сердце шпилем. Существо падает, но Виктор напоминает Игорю, что Прометей имеет два сердца. Тот возраждается к жизни, и Игорь прокалывает его второе сердце. Игорь истощен. Когда он просыпается на следующее утро, Лорелея стоит над ним. У нее письмо от Виктора. Виктор полагает, что Игорь был достаточно долго с ним. Он приносит свои извинения за жестокость к Игорю, но также называет Игоря его лучшим творением. Лорелея и Игорь обнимаются. Где-то в шотландской деревне, Виктор отправляется в новое приключение.

 

www.spoilertime.ru