Рецензии и отзывы на книгу "Выбор Софи" Уильям Стайрон. Выбор софи книга


Книга Выбор Софи читать онлайн Уильям Стайрон

Уильям Стайрон. Выбор Софи

 

 

Памяти моего отца (1889–1978)

 

Кому дано запечатлеть ребенка

Среди созвездий, вверив расстоянье

Его руке? Кто слепит смерть из хлеба, –

Во рту ребенка кто оставит

Семечком в яблоке?… Не так уж трудно

Понять убийц, то это: смерть в себе,

Кто смерть в себе носить еще до жизни,

Носить, не зная злобы, – это вот

Неописуемо.

 

…я отыскиваю ту важнейшую область

Души, где чувству братства противостоит

Абсолютное Зло.

 

Первое

 

В те дни на Манхеттене было почти невозможно найти дешевую квартиру, так что мне пришлось перебираться в Бруклин. Шел 1947 год, и одной из приятных особенностей того лета, которое я так живо помню, была погода, солнечная и мягкая, в воздухе пахло цветами, словно бег дней остановился на вечной весне. Я был благодарен судьбе уже и за это, поскольку молодость моя, как я считал, влачила наижалчайшее существование. Мне было двадцать два года, и, стремясь выбиться в писатели, я обнаружил, что творческий жар, который в восемнадцать лет поистине сжигал меня чудесным неугасимым пламенем, превратился в тусклый контрольный огонек, чисто символически светившийся в моей груди или там, где некогда гнездились мои самые неутолимые чаяния. И не то чтобы мне больше не хотелось писать – я попрежнему страстно жаждал создать роман, который так долго томился в каземате моего мозга. Одно плохо: едва написав несколько отличных абзацев, я уже ничего больше не мог из себя выжать, или же – следуя образному выражению Гертруды Стайн по адресу одного незадачливого писателя «потерянного поколения» – соки-то во мне были, да только не хотели выливаться. В довершение беды я сидел без работы, почти без денег и, подобно другим моим землякам, сам изгнал себя на Флэтбуш-авеню, пополнив число голодных и одиноких молодых южан, блуждавших в этом еврейском царстве.

Зовите меня Стинго, или Язвина, – в ту пору ко мне обращались именно так. Прозвище это пошло из приготовительной школы, которую я посещал в моем родном штате Виргиния. Эта школа была приятным заведением, куда меня, четырнадцатилетнего мальчишку, зачислил после смерти матери мой сраженный горем отец, обнаружив, что ему со мною не справиться. А я отличался несобранностью и, кроме того, судя по всему, не проявлял внимания к личной гигиене, отчего меня вскоре и прозвали Стинки, иными словами – Вонючкой. Но шли годы. Время делало свое дело, да и привычки мои радикально изменились (собственно, меня до того застыдили, что я стал архичистюлей), так что начала исчезать необходимость в таком режущем слух прозвище и оно превратилось в более приятное или хотя бы менее неприятное – Стинго, или Язвина. После тридцати я каким-то таинственным образом расстался с Язвиной – прозвище это исчезло из моей жизни, словно растворилось в тумане, и я не жалел об утрате. Но в ту пору, о которой я пишу, я все еще был Язвиной. Если читатель, однако, удивится, не найдя этого имени в начале повествования, пусть он учтет, что я описываю тот грустный, одинокий период моей жизни, когда я, подобно свихнувшемуся отшельнику в горной пещере, отгородился от всего мира и ко мне вообще редко кто обращался.

Я был рад, что лишился работы – первой и единственной в моей жизни работы за жалованье, если не считать службы в армии, – хотя ее потеря основательно подорвала мою и без того скромную платежеспособность. К тому же, я думаю, мне полезно было так рано понять, что я никогда и нигде не смогу удовлетворить требованиям, предъявляемым к чиновнику. Учитывая то, как я жаждал получить это место, я, надо сказать, сам удивился чувству облегчения – и даже радости, – с каким воспринял свое увольнение всего пять месяцев спустя.

knijky.ru

"Выбор Софи" Уильям Стайрон: рецензии и отзывы на книгу | ISBN 978-5-17-065943-2

Я вообще не могу что-то про эту книгу сказать. Потому что она такая любимая, пожалуй, на сегодняший момент, она - самая любимая. Представьте, что из всех-всех книг, которые Вы прочитали за свою жизнь, Вы нашли ту, которая для Вас стоит на первом месте. Для меня "Выбор Софи" сейчас на первом месте.

Я знала о чем книга, о бедной девушке Софи, которая выжила в концлагере. Я долгое время гонялась за этой книгой и хотела ее прочитать, но почему-то всегда думала, что в ней будет рассказ самой Софи, постаревшей Софи, о своем прошлом, о войне, о концлагере, о том, что она пережила. Но я сильно ошибалась. Открыв роман, я погрузилась в мир молодого писателя Стинго во время на излете войны. И я влюбилась. Я влюбилась в этого молодого героя, влюбилась в его язык, влюбилась в диалог с читателем. Какой-то магнетизм прошел между нами, и Стинго покорил меня сразу же. Я подумала, что это необычно, когда герой рассказывает о страданиях другого героя. Читая о приключениях молодого писателя в развивающемся с необычайной скоростью Нью-Йорке, я наконец добралась до его встречи с Софи. И меня шокировало то, что Софи была молодой! Я-то думала, что буду читать воспоминания старушки,а здесь, здесь она молодая, и пережила этот концлагерь буквально вчера (аллегория конечно, там прошло несколько лет)! В какие-то, пожалуй, самые сложные моменты рассказа о прошлом Софи Стинго конечно давал ей слово, и мы слушали уже ее речь, мы вместе со Стинго. Я так могу долго рассказывать... вообще сложно о книге рассказывать, да и не нужно, наверное. Эту книгу, пожалуй, стоит читать, поэтому я обращусь к нескольким моментам, которые позволили в целом этой книге преуспеть в моем личном списке.

1.Сюжет - любовный треугольник. Пожалуй, он привлечет более поверхностных читателей, которые не будут смотреть вглубь романа, а считают лишь внешний код. 2.Тема национализма. Пожалуй, очень сложная и нуждающаяся в разборе тема. Здесь есть еврей Натан, любовник Софи. И он часто нападает на нее из-за того, что она не еврейка, а полька и якобы это одна из причин, по которой она выжила в лагере. Потому что евреев всех учнитожали сразу, а к другим национальностям относились более благосклонно. Потом здесь есть еще и национализм в отношении к неграм. Упоминаются бунты рабов, кстати, Стинго вспоминает о том, что у них в роду были чернокожие рабы, вспоминает несправедливость по отношению к этой национальности. Пожалуй, объединить две эти темы в романе было гениально. 3.Тема войны. Безусловно. Вторая мировая война только закончилась. Но она все еще витает в воздухе. А поскольку действие происходит в США, то здесь упоминается еще и Гражданская война, так называемая, война Севера и Юга. А Стинго, кстати южанин, и Натан в некоторых случах корит его за дерзкий нрав южан, за их рабовладельческий настрой. Вот, еще одна причастность героев к мировым распрям. 4.Начало-середина 20 века - это психоанализ Фрейда. И этот психоанализ распространяется в США. Это новая чума для молодежи. Новые границы страшного - теперь уже страшного не снаружи, а внутри, страшного в самом человеке. 5.Сексуальная революция. Здесь очень много говорится о сексе. Натан и Софи ведут очень бурную сексуальную жизнь. Стинго постоянно хочет, желает, ищет девушку, чтобы перестать быть девственником, комплексует по этому поводу, видит сексуальные сны... Тоже интересное явления для середины 20 века, раньше было запрещено писать о сексе, а вот после второй мировой, на удивление, произошла сексуальная революция, платья девушек начали становиться все короче и короче... Стинго рассказывает о парочке "миленьких" приключений с девушками. 6.И, безусловно, меня прельщали книги-книги-книги, постоянно встречающиеся в тексте. Стинго очень много читает и он постоянно упоминает писателей различных национальностей и различные произведения. 7.Последнее - музыка. Софи и Натан в отличие от Стинго больше любят слушать. Здесь вы найдете названия множества как классических композиций, так и современных 20 веку. Музыка составляет отдельный неповторимый эмоциональный сюжет. И в следующий раз я хочу прочитать эту книгу, вкушая ту же музыку, что и ее герои, чтобы больше их понять, чтобы лучше их почувствовать.

Читайте, если вам близок хотя бы один из мною описанных моментов. Предупреждаю, местами страшно, местами безысходно, но концлагерь - лишь часть того мира 20 века, который так мастерски передал Уильям Стайрон. Низкий ему поклон за умение включить в один роман целую эпоху.

www.labirint.ru

Уильям Стайрон «Выбор Софи» читать онлайн. booksonline.com.ua

Книга «Выбор Софи» является одной из наиболее успешных у американского писателя Уильяма Стайрона, опубликованная в 1979 году. В ней описывается история одной женщины, которая выжила в концлагере Аушвиц во время Второй мировой войны, и её ужасный выбор.

«Выбор Софи» — краткое содержание

Молодой американец Стинго, ветеран Второй мировой войны, работает цензором в Нью-Йоркском издательстве. Ему надоедает неинтересный монотонный труд, и он решает стать писателем.

Стинго переезжает в Бруклин, где снимает квартиру в доме, в котором живёт Софи вместе с её любимым человеком по имени Натан.Со временем они становятся не только хорошими соседями, но и друзями.

Натан — американец еврейского происхождения, биолог, работает в компании Пфайзер, разрабатывая уникальное лекарство. Софи — полька, пережившая концлагерь в Освенциме.

Большую часть времени Натан и Софи счастливы вдвоём. Но иногда у её возлюбленного случаются эмоциональные срывы, в ходе которых он обвиняет её в изменах, а затем снова возвращается и просит прощения.

События романа разворачиваются на фоне Нюрнбергского трибунала, и Натан желает возмездия за всех умерших евреев от рук нацистов. В моменты срывов он всё чаще требует от Софи раскрыть правду, каким образом ей удалось пережить концлагеря, на какие жертвы ей пришлось пойти ради спасения.

Тайна Софи

Со временем Софи раскрывает Стинго тайны, которые не осмеливается сказать Натану. Её забрали в концлагерь за попытку провезти куриный окорок для мамы, когда всё мясо шло на нужды Третьего Рейха.

Так, она оказалась среди мелких нарушителей. Благодаря хорошему знанию немецкого языка, она попадает в группу тех людей, которых нацисты не собираются сразу уничтожить, а используют в рабском труде.

Софи рассказывает про своего отца — он был ярым антисемитом, однако когда немецкие и советские войска оккупировали Польшу, он сам попал под нацистскую машину смерти и был убит.

Затем, Стинго узнает страшную тайну Софи. Кроме неё самой были арестованы два ребёнка — сын Ян и дочь Ева. Когда её доставляют в Аушвиц, в процессе «селекции» ей предложили сделать выбор, кого из детей она хочет оставить — сына или дочь. Если выбор не сделать, оба ребёнка будут немедленно уничтожены. Она выбрала сына.

Цитаты

  1. По счастью, я был в том возрасте, когда чтение ещё не приелось и, следовательно, за исключением счастливого брака, является наилучшей возможностью бежать от одиночества.
  2. Учёный, занятый только наукой, не умеющий наслаждаться и обогащаться искусством, — это урод, неполноценный человек.
  3. Что побуждает человека терзать себя, взрезая мозг тупыми ножницами неприятных воспоминаний?

Детальнее историю про выбор Софи можно читать онлайн на нашем сайте. У нас вы можете ознакомиться со многими произведениями, повествующими о Второй мировой войне.

booksonline.com.ua

Рецензии на книгу Выбор Софи

«Вы прибыли в концентрационный лагерь, а не в санаторий, и единственный выход отсюда - в воздух, через трубу»

Есть ли Земле место, страшнее Освенцима? Если ли такой клочок, где погибло бы больше людей, чем там? Что мы знаем об Освенциме? Факты, цифры… А много ли из нас читали статьи, книги, истории людей, которые выжили там? Что они чувствовали? Как они смогли пережить всё это?

Освенцим - место, где до сих пор чувствуешь себя жутко. Когда я была там, мне казалось, что за моей спиной кто-то постоянно шепчет о помощи, протягивает мне руку, чтобы я вытащила его из этого ада. Когда мы зашли внутрь газовой камеры, мне стало так страшно! Эти царапины на стенах от ногтей узников, эти жуткие печи, в которых их сжигали, этот глазок, через который проверяли все ли мертвы! Мне даже казалось, что я слышу мучительные стоны! Это так страшно! Я не представляю (и не хочу представлять), что чувствовали люди, находясь там, понимая, что это последние секунды их жизни. Что чувствовали люди, голодая неделями, месяцами, при этом работая как проклятые, сжигая своих же товарищей? Что чувствовали матери, которые рожали детей для опытов? Что чувствовали дети, которые подвергались этим опытам, живя в постоянном страхе?

А теперь о книге.Необычная книга для меня… В ней страшная история Аушвица переплетается с периодом после него, со страстью, любовью, болью, одиночеством. Эта книга пропитана болью, не только физической, но и душевной. Книга пропитана страданием узников концентрационных лагерей, пропитанная жестокостью солдат. Давно я не читала таких сильных книг.

История про начинающего писателя, который знакомится с необычной парой - Натаном и Софи. Эти двое просто сумасшедшие, они любят друг друга, ненавидят, хотят друг друга, затем дерутся, снова любят и снова ненавидят. В их отношениях больше унижения, чем любви, но они вместе, они не могут друг без друга. Это такой единый организм - когда каждый дышит воздухом своего возлюбленного, и если вторая половинка далеко, то он начинает задыхаться.

Натан - интересный и успешный молодой человек, но порой в нём просыпается дьявол, он становится извергом, не следит за словами и не отдаёт отчёта своим действиям. Натан - идеал мужчины, пока в голове у него не переклинет. Я лично бы побоялась дружить с подобным человеком. Однако, именно благодаря Натану Софи смогла расцвести. Если рядом мужчина, который относится к женщине с любовью и трепетом, как к цветку, готов холить и лелеять её, помогать распускаться, цвести и благоухать, то женщина обязательно преобразиться, какое бы страшное прошлое у неё не было.

Софи - ах, Софи! Воплощение нежности, ранимости, женственности. Она как маленькая девочка, о которой постоянно нужно (и главное - хочется!) заботиться. Софи в моей фантазии предстала светлой, ангельской и очень наивной, но в тоже время сильной. Я не представляю, как Софи смогла пережить всё то, что ей пришлось пережить! Как она хранит эту огромную боль в своём маленьком сердечке. Как в такой хрупкой девушке сочетается сила и мужество с наивностью и низкой самооценкой? Девушка, в душе которой всегда играет музыка, и если бы не музыка, то жизнь её бы вряд ли продолжилась.

Отношения Натана и Софи для меня настолько больными, что не передать словами. Софи любит его искренне, она готова всё прощать Натану. Возможно, эта ненормальная привязанность возникла из-за ситуации, в которой произошло знакомство: Натан спас Софи, он - её герой, её Бог. Мне иногда хотелось встряхнуть эту ненормальную влюблённую «Софи, очнись, одумайся! Не стоит терпеть всё это! Остановись! Имей хоть капельку достоинств!» Встретились бы они при других обстоятельствах, не думаю, что Софи так сильно бы привязалась к Натану.

Софи открывается нам не сразу. Мы узнаём её историю постепенно, глава за главой. Она никому раньше не открывала свою «душу». Почему-то я чувствовала себя главным героем - Язвинкой, когда читала признания Софи. Ведь именно ему она смогла раскрыться полностью, именно ему она поведала все свои страшные тайны, свои переживания, свою боль от пережитого. Ей нужно было кому-то всё рассказать, чтобы освободить себя от мук. И она это сделала. Софи много раз пришлось сделать выбор на протяжении всей книги, но только один выбор терзал её искалеченное сердце… И когда я прочла эту историю, я поняла, почему Софи именно такая, почему она терпит унижения от Натана, почему она живёт именно так, как живёт. Не дай Бог кому-нибудь встать перед таким выбором!

Ой, что же это я? А как же наш герой - начинающий писатель? Язвинка - молодой парнишка, который ещё пороху не нюхал. Ему пришлось столкнуться с этой парочкой случайно. Но он так к ним привязался, что иногда мне казалось, что он стоит рядом, когда Софи и Натан занимаются любовью. Он жил не своей, а их жизнью. Но именно эта парочка спасла его от одиночества и депрессии, вдохнула жизнь в его тухлое существование, именно с ними он начал писать свою книгу. Натан помог обрести уверенность в себе, стать мужественнее, смелее, а Софи смогла найти ключ от сердца Язвинки, именно благодаря ей он познал любовь. Жаль, что дальнейшая судьба Язвинки остаётся для нас загадкой. Каждый может додумать себе свой «конец истории», но я этого делать не стала, слишком уж много сил отнял у меня «Выбор Софи»…

Почему же 9 из 10? Потому что слишком не люблю я тягомотину в рассуждениях и мыслях героев. Но я обязательно прочту этот роман ещё раз, лет через 6-7, возможно тогда моя оценка станет выше. Если Камил @kamelot когда-нибудь вернётся на Ридли, я бы хотела посоветовать ему эту книгу. Она такая же сильная как Женщина, которую я бросил. Наташа @patootie, обрати внимание тоже, я уверена, что тебе понравится.

P.S. Когда-то давным-давно на душе мне было так плохо, и это «плохо» я переносила на стихи. Вот отрывок:

Реальность просто сожрала,  Просто все соки выпила,  Как жвачку меня пожевала  И на асфальт грязный выплюнула. 

А люди теперь ногами топчат,  Машины ездят по мне,  Птицы срут,  Так и приходится лежать на асфальте,  Пока дворники не уберут.

Именно эти слова вертелись в моей голове, когда я читала про Софи. Именно так она себя чувствовала, как мне показалось…

#Б1_3курс

readly.ru

Миф об Аврааме и роман Уильяма Стайрона «Выбор Софи»

Помню, как поразил меня роман Уильяма Стайрона (1925-2006) «Выбор Софи», когда я прочитал его впервые. Как мастерски там изображена ужасающая сцена сцена «Выбора», который должна сделать главная героиня Софи Завистовская. Попав в концентрационный лагерь, она должна принять решение, кто из двух её детей останется жить, а кто умрёт.

  

Естественно, у читателя возникает вопрос: могла ли Софи Завистовская противопоставить ужасу Освенцима силу своего внутреннего Я. Попытаемся разобраться в этом экзистенциальном дискурсе романа постепенно. Датский философ Сёрен Кьеркегор в своей книге «Страх и трепет» писал, что в момент Выбора человек противопоставляет ужасу и страху божьему «всю тотальность своего я». Потому и возможные, часто ошибочные поступки человека являются в конечном счете продуктивными, так как позволяют ему испытать реальность собственной свободы и в полной мере ощутить свои внутренние границы.

Именно в стиле кьеркегоровского «страха и трепета» описана Стайроном самая важная сцена в романе, в которой Софи и должна совершить свой странный выбор.

Софи обхватила Еву за плечи одной рукой, другой обняла за талию Яна и ничего не ответила.

А доктор рыгнул и более резко отчеканил:

- Я знаю, что ты полька, но ты тоже из этих грязных коммунистов?

И, не дожидаясь ответа, повернулся в своем дурмане к следующим узникам, казалось, тотчас забыв про Софи.

- Я не еврейка! И дети мои – они тоже не евреи. – И добавила: - Они чистой расы. Они говорят по-немецки. – И под конец добавила: - Я христианка. Я верующая католичка.

Именно страх и даже ужас заставляет Софи совершить ошибку, обратить на себя внимание врага-эсэсовца и тем самым оказаться в ситуации экзистенциального выбора, того самого Выбора, который и станет центральным предметом изображения в романе Стайрона. А дальше нам описывают диалог, напоминающий собой теологический спор. Спор, который самым неуместным образом происходит в лагере смерти, где вообще говоря, было не до споров на тему Бога и веры.

  

Интересно и то, какое имя дает эсэсовцу Стайрон. Его зовут доктор Фриц Йемандом фон Нимандом, и эта вымышленная фамилия доктора означает: «Некто фон Никто». Как его характеризует автор: он несостоявшийся богослов, который по воле отца сначала стал врагом, а затем «вассалом концерна “И.Г. Фарбен”».

- Значит, ты веруешь в Христа, нашего Искупителя? – сказал доктор, с трудом ворочая языком, но как-то странно, отвлеченно, словно лектор, исследующий не слишком хорошо освещенную грань логического построения.

Разве не сказал Господь:

«Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им?»

  

А дальше перед нами разворачивается картина библейского мифа об Аврааме, которому Бог приказал принести в жертву собственного сына. Мужество, которое так необходимо Аврааму, чтобы противостоять человеческому пониманию любви и долга, нисколько не иссушает его отеческой привязанности к сыну. Религиозная идея тут состоит в том, что страх потерять любимого ребёнка должен быть уравновешен верой во всемогущество Бога, с помощью которого только и можно вновь обрести свое дитя:

«Ибо вольные птицы и странствующие гении никак не являются людьми веры»

Отсюда – молчание Авраама, невозможность объяснить другим то, что с ним происходит, ведь, будь это объяснимо и понятно, он тотчас же оказался бы под властью человеческого, а не божественного суда. Вся сложность его ситуации именно в том, что для него этическое и является испытанием («искушением»). Поэтому никто не бывает так одинок, как рыцарь веры.

  

Когда Уильям Стайрон описывает кульминационную сцену всего романа, в которой Софи совершает свой Выбор, то он парадоксально, в духе нравственной диалектики датского философа, основоположника всего западноевропейского экзистенциализма говорит о странной религиозности изувера эсэсовца. Но парадокс «снимается» сам собой, если учесть все тонкости учения Кьеркегора. Так Стайрон пишет, комментируя саму сцену Выбора.

Мне все время казалось, что Софи столкнулась с доктором Йемандом фон Нимандом в весьма кризисный для него период: он треснул как бамбук и начал рассыпаться в тот момент, когда стал искать душевного спасения. О последующей карьере фон Ниманда можно лишь строить предположения, но если он был хоть сколько-нибудь похож на своего шефа Рудольфа Хесса и на эсэсовцев вообще, то он отбросил христианство, продолжая, однако, делать вид, будто верит в Бога. Но как можно верить в Бога, когда ты на протяжении долгих месяцев применял свою науку в столь гнусном месте?

Благость и аморализм, скрытая религиозность эсэсовца и крайняя жестокость – вот они основные противоречия Кьеркегоровой моральной диалектики. Но по Кьеркегору, личность должна сама дорасти до Выбора, как это делает тот же Авраам по отношению к своему сыну Исааку. А Софи Завистскую этот экзистенциальный выбор заставляют принять насильно. Главную героиню буквально пинком, как в вагон эшелона, идущего в Освенцим, впихивают в экзистенциально-теологический романный дискурс в духе Кьеркегора. Она боится выбора, который когда-то добровольно совершил Авраам, отправив на заклание собственно сына.

Дело в том, что если Авраам – это «рыцарь веры», способный в отчаянии услышать глас Божий, то Софи – образ воплощенной чувственности. Она не осознает, в отличие от своего прототипа Авраама, что отчаяние – это единственная возможность прорыва к Богу, это единственный способ преодоления «временности» и «конечности». Отсюда у Софи остается все меньше и меньше шансов обрести свое истинное Я. Её жизнь после Освенцима исключительно чувственная, когда пережитый «Страх и трепет», способный привести к вере, заглушается виски, наркотиками и сексом. А в результате – самоубийство, абсолютный отход от Бога.

Получается, что Софи мало чем отличается от своего палача-эсэсовца. В кульминационной сцене ей навязывают поведение «рыцаря веры» Авраама. Это не ее Выбор. Получается главный парадокс всего произведения: Выбор-Невыбор.

  

Палач-эсэсовец без имени берет на себя функцию Бога. Именно он приказывает Софи принести в жертву своего ребенка. Таким образом, божественное и вечное переходит в разряд смертного и сиюминутного. Притча об Аврааме в случае с Софи Завистовской превращается в какую-то страшную, бесчеловечную иронию…

Но что же получается в результате? Пародия на экзистенциальной Выбор Кьеркегора. Выбор, который бы через «Страх и трепет» вел к истине, вере, нет и быть не может, потому что небеса пусты. Христианский экзистенциализм Кьеркегора сменяется в дискурсе романа атеистическим экзистенциализмом Сартра. Сама свобода превращается при этом в мучительную необходимость. Абсолютность свободы делает человека не свободным… от своей свободы. Он с необходимостью должен выбирать, не может не выбирать. Сама свобода полагает единственную границу его свободе. Человек, по формуле Сартра, осужден быть свободным. Это неотвратимый рок.

  

В романе Стайрона Софи, чей Выбор-Невыбор так и вынесен в название романа, если и принимает какое экзистенциальное решение, то только с целью приспособления к окружающей её дьявольской действительности. Она действительно оказывается «по ту сторону добра и зла», когда теряет, в конечном счете, обоих своих детей, когда пытается найти любой ценой компромисс ради одной цели – выжить, выжить во что бы то ни стало. А в результате получается, что Софи, на самом деле, совершает свой Выбор не в сцене кульминации (там ее вынуждают поступить так, а не иначе), а совершает его самим фактом своего существования, ибо она, по Сартру, как и все мы, обречена на свободу, например, на свободу примириться со всеми жизненными обстоятельствами, даже Освенцимом.

artifex.ru

Выбор Софи читать онлайн, Стайрон Уильям

Annotation

С творчеством выдающегося американского писателя Уильяма Стайрона наши читатели познакомились несколько лет назад, да и то опосредованно – на XIV Московском международном кинофестивале был показан фильм режиссера Алана Пакулы «Выбор Софи». До этого, правда, журнал «Иностранная литература» опубликовал главу из романа Стайрона, а уже после выхода на экраны фильма был издан и сам роман, мизерным тиражом и не в полном объеме. Слишком откровенные сексуальные сцены были изъяты, и, хотя сам автор и согласился на сокращения, это существенно обеднило роман. Читатели сегодня имеют возможность познакомиться с полным авторским текстом, без ханжеских изъятий, продиктованных, впрочем, не зловредностью издателей, а, скорее, инерцией редакторского мышления.

Уильям Стайрон обратился к теме Освенцима, в страшных печах которого остался прах сотен тысяч людей. Софи Завистовская из Освенцима вышла, выжила, но какой ценой? Своими руками она отдала на заклание дочь, когда гестаповцы приказали ей сделать страшный выбор между своими детьми. Софи выжила, но страшная память о прошлом осталась с ней. Как жить после всего случившегося? Возможно ли быть счастливой? Для таких, как Софи, война не закончилась с приходом победы. Для Софи пережитый ужас и трагическая вина могут уйти в забвение только со смертью. И она добровольно уходит из жизни…

Уильям Стайрон

Первое

Второе

Третье

Четвертое

Пятое

Шестое

Седьмое

Восьмое

Девятое

Десятое

Одиннадцатое

Двенадцатое

Тринадцатое

Четырнадцатое

Пятнадцатое

Шестнадцатое

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

Уильям Стайрон

Выбор Софи

Памяти моего отца (1889–1978)

Кому дано запечатлеть ребенка

Среди созвездий, вверив расстоянье

Его руке? Кто слепит смерть из хлеба, –

Во рту ребенка кто оставит

Семечком в яблоке?… Не так уж трудно

Понять убийц, то это: смерть в себе,

Кто смерть в себе носить еще до жизни,

Носить, не зная злобы, – это вот

Неописуемо.[1]

Райнер Мария Рильке. Из Четвертой Дуинской элегии

…я отыскиваю ту важнейшую область

Души, где чувству братства противостоит

Абсолютное Зло.

Андре Мальро. Лазарь, 1974

Первое

В те дни на Манхеттене было почти невозможно найти дешевую квартиру, так что мне пришлось перебираться в Бруклин. Шел 1947 год, и одной из приятных особенностей того лета, которое я так живо помню, была погода, солнечная и мягкая, в воздухе пахло цветами, словно бег дней остановился на вечной весне. Я был благодарен судьбе уже и за это, поскольку молодость моя, как я считал, влачила наижалчайшее существование. Мне было двадцать два года, и, стремясь выбиться в писатели, я обнаружил, что творческий жар, который в восемнадцать лет поистине сжигал меня чудесным неугасимым пламенем, превратился в тусклый контрольный огонек, чисто символически светившийся в моей груди или там, где некогда гнездились мои самые неутолимые чаяния. И не то чтобы мне больше не хотелось писать – я попрежнему страстно жаждал создать роман, который так долго томился в каземате моего мозга. Одно плохо: едва написав несколько отличных абзацев, я уже ничего больше не мог из себя выжать, или же – следуя образному выражению Гертруды Стайн[2] по адресу одного незадачливого писателя «потерянного поколения» – соки-то во мне были, да только не хотели выливаться. В довершение беды я сидел без работы, почти без денег и, подобно другим моим землякам, сам изгнал себя на Флэтбуш-авеню, пополнив число голодных и одиноких молодых южан, блуждавших в этом еврейском царстве.

Зовите меня Стинго, или Язвина, – в ту пору ко мне обращались именно так. Прозвище это пошло из приготовительной школы, которую я посещал в моем родном штате Виргиния. Эта школа была приятным заведением, куда меня, четырнадцатилетнего мальчишку, зачислил после смерти матери мой сраженный горем отец, обнаружив, что ему со мною не справиться. А я отличался несобранностью и, кроме того, судя по всему, не проявлял внимания к личной гигиене, отчего меня вскоре и прозвали Стинки, иными словами – Вонючкой. Но шли годы. Время делало свое дело, да и привычки мои радикально изменились (собственно, меня до того застыдили, что я стал архичистюлей), так что начала исчезать необходимость в таком режущем слух прозвище и оно превратилось в более приятное или хотя бы менее неприятное – Стинго, или Язвина. После тридцати я каким-то таинственным образом расстался с Язвиной – прозвище это исчезло из моей жизни, словно растворилось в тумане, и я не жалел об утрате. Но в ту пору, о которой я пишу, я все еще был Язвиной. Если читатель, однако, удивится, не найдя этого имени в начале повествования, пусть он учтет, что я описываю тот грустный, одинокий период моей жизни, когда я, подобно свихнувшемуся отшельнику в горной пещере, отгородился от всего мира и ко мне вообще редко кто обращался.

Я был рад, что лишился работы – первой и единственной в моей жизни работы за жалованье, если не считать службы в армии, – хотя ее потеря основательно подорвала мою и без того скромную платежеспособность. К тому же, я думаю, мне полезно было так рано понять, что я никогда и нигде не смогу удовлетворить требованиям, предъявляемым к чиновнику. Учит ...

knigogid.ru

Читать онлайн "Выбор Софи" автора Стайрон Уильям - RuLit

Уильям Стайрон

Выбор Софи

Памяти моего отца (1889–1978)

Кому дано запечатлеть ребенка

Среди созвездий, вверив расстоянье

Его руке? Кто слепит смерть из хлеба, –

Во рту ребенка кто оставит

Семечком в яблоке?… Не так уж трудно

Понять убийц, то это: смерть в себе,

Кто смерть в себе носить еще до жизни,

Носить, не зная злобы, – это вот

Неописуемо.[1]

Райнер Мария Рильке. Из Четвертой Дуинской элегии

…я отыскиваю ту важнейшую область

Души, где чувству братства противостоит

Абсолютное Зло.

Андре Мальро. Лазарь, 1974

В те дни на Манхеттене было почти невозможно найти дешевую квартиру, так что мне пришлось перебираться в Бруклин. Шел 1947 год, и одной из приятных особенностей того лета, которое я так живо помню, была погода, солнечная и мягкая, в воздухе пахло цветами, словно бег дней остановился на вечной весне. Я был благодарен судьбе уже и за это, поскольку молодость моя, как я считал, влачила наижалчайшее существование. Мне было двадцать два года, и, стремясь выбиться в писатели, я обнаружил, что творческий жар, который в восемнадцать лет поистине сжигал меня чудесным неугасимым пламенем, превратился в тусклый контрольный огонек, чисто символически светившийся в моей груди или там, где некогда гнездились мои самые неутолимые чаяния. И не то чтобы мне больше не хотелось писать – я попрежнему страстно жаждал создать роман, который так долго томился в каземате моего мозга. Одно плохо: едва написав несколько отличных абзацев, я уже ничего больше не мог из себя выжать, или же – следуя образному выражению Гертруды Стайн[2] по адресу одного незадачливого писателя «потерянного поколения» – соки-то во мне были, да только не хотели выливаться. В довершение беды я сидел без работы, почти без денег и, подобно другим моим землякам, сам изгнал себя на Флэтбуш-авеню, пополнив число голодных и одиноких молодых южан, блуждавших в этом еврейском царстве.

Зовите меня Стинго, или Язвина, – в ту пору ко мне обращались именно так. Прозвище это пошло из приготовительной школы, которую я посещал в моем родном штате Виргиния. Эта школа была приятным заведением, куда меня, четырнадцатилетнего мальчишку, зачислил после смерти матери мой сраженный горем отец, обнаружив, что ему со мною не справиться. А я отличался несобранностью и, кроме того, судя по всему, не проявлял внимания к личной гигиене, отчего меня вскоре и прозвали Стинки, иными словами – Вонючкой. Но шли годы. Время делало свое дело, да и привычки мои радикально изменились (собственно, меня до того застыдили, что я стал архичистюлей), так что начала исчезать необходимость в таком режущем слух прозвище и оно превратилось в более приятное или хотя бы менее неприятное – Стинго, или Язвина. После тридцати я каким-то таинственным образом расстался с Язвиной – прозвище это исчезло из моей жизни, словно растворилось в тумане, и я не жалел об утрате. Но в ту пору, о которой я пишу, я все еще был Язвиной. Если читатель, однако, удивится, не найдя этого имени в начале повествования, пусть он учтет, что я описываю тот грустный, одинокий период моей жизни, когда я, подобно свихнувшемуся отшельнику в горной пещере, отгородился от всего мира и ко мне вообще редко кто обращался.

Я был рад, что лишился работы – первой и единственной в моей жизни работы за жалованье, если не считать службы в армии, – хотя ее потеря основательно подорвала мою и без того скромную платежеспособность. К тому же, я думаю, мне полезно было так рано понять, что я никогда и нигде не смогу удовлетворить требованиям, предъявляемым к чиновнику. Учитывая то, как я жаждал получить это место, я, надо сказать, сам удивился чувству облегчения – и даже радости, – с каким воспринял свое увольнение всего пять месяцев спустя. В 1947 году работу найти было трудно, особенно в издательстве, а мне посчастливилось получить место в одном из крупнейших издательств в качестве «младшего редактора» – эвфемизм, обозначающий человека, читающего рукописи. В ту пору, когда доллар имел большую ценность, чем теперь, условия найма определял хозяин, что и явствует из моего жалованья – сорок долларов в неделю. После вычета налогов вознаграждение за мои труды составляло на худосочно-голубом чеке, который каждую пятницу приносила мне маленькая горбунья-расчетчица, немногим более девяноста центов в час. Меня ничуть не возмущало, что один из самых влиятельных и богатых издателей мира платил своим сотрудникам столь мизерное жалованье: молодой и полный жизненных сил, я смотрел на свою работу – по крайней мере в самом начале – как на нечто возвышенное, а кроме того, в качестве компенсации ждал от нее немало пленительных минут: обеды в ресторане «21», ужины с Джоном О’Харой, встречи с самоуверенными и блестящими, но плотоядными писательницами, которые будут таять от моей редакторской проницательности, и так далее.

Однако вскоре выяснилось, что ничего этого нет и в помине. Во-первых, хотя издательство – процветавшее главным образом за счет выпуска учебников, промышленных справочников и десятка технических журналов, охватывавших столь разнообразные и таинственные области знания, как свиноводство, или похоронное дело, или штампованные пластмассы, – наряду с этим печатало и романы, и публицистику, для чего и требовались молодые стилисты вроде меня, список его авторов едва ли мог привлечь внимание человека, серьезно интересующегося литературой. Так, например, к моменту моего поступления наиболее известными писателями, которых рекламировало издательство, были: отставной адмирал, ветеран Второй мировой войны, и бывший коммунист-осведомитель с чрезвычайно раздутой репутацией, создавший с чьей-то помощью свою mea culpa[3] – сочинение, прочно занимавшее место в середине списка бестселлеров. Писателей, чье имя могло бы стоять в одном ряду с Джоном О’Харой, там не было и в помине (поклонялся-то я более прославленным литераторам, но О’Хара, как мне казалось, был писателем того типа, с которым молодой редактор мог пойти в ресторан или напиться). А кроме того, уж больно угнетала меня нудота, которой я занимался. В ту пору «Макгроу-Хилл энд компани» (а я работал именно там) не блистало литературными шедеврами – оно так долго и так успешно занималось выпуском технических трудов, что небольшой отдел художественной литературы, где я трудился и где мы стремились дотянуться до уровня издательств «Скрибнер» или «Кнопф», считался эдаким пустяковым придатком. Совсем как если бы крупные универмаги, вроде «Монтгомери уорд» или «Мастерс», обнаглев, вздумали открыть у себя салон по продаже изделий из норки и шиншиллы, хотя все знали бы, что это крашеный японский бобер.

Итак, будучи работягой, находившимся на самой низшей ступени служебной лестницы, я не только не допускался к чтению более или менее добротных рукописей, но вынужден был ежедневно продираться сквозь дебри беллетристики и публицистики наискромнейшего качества, листая кипы залитой кофе, замусоленной дешевой бумаги, чей засаленный, потрепанный вид громогласно возвещал о глубине отчаяния автора (или литературного агента) и о том, что издательство «Макгроу-Хилл» – его последняя надежда. Но в моем возрасте, да еще когда моя тупая башка была забита английской литературой, я был столь же непреклонно требователен, как Мэтью Арнолд,[4] считая, что письменное слово должно нести лишь предельно серьезные истины, и относился к этим жалким детищам тысяч неизвестных мне людей, в одиночестве вынашивавших свою хрупкую мечту, с высокомерной абстрактной ненавистью, какую питает обезьяна к блохам, вылавливаемым в своей шерсти. Я был непреклонен, категоричен, беспощаден, нетерпим. Сидя в своей стеклянной клетушке на двадцатом этаже здания «Макгроу Хилл» – архитектурно внушительной, но производящей удручающее впечатление зеленой башне на Сорок седьмой улице Западной стороны Нью-Йорка, – я направлял все свое презрение, какое может возникнуть лишь у человека, только что закончившего чтение «Семи типов двусмысленности»,[5] на кипы рукописей, уныло громоздившиеся на моем столе и такие невероятно тяжелые от вложенных в них надежд и хромающего синтаксиса. Я должен был дать достаточно подробное описание каждого произведения, независимо от его качества. Сначала я получал от этого истинное удовольствие и от души наслаждался, лихо разнося в пух и прах и умерщвляя рукописи одну за другой. Но через какое-то время их неизменная посредственность стала приедаться, мне надоело однообразие моей работы, надоело курить сигарету за сигаретой, смотреть на подернутый смогом Манхэттен и выдавать бессердечные отзывы вроде вот этого, который я сохранил в память о том иссушающем душу, удручающем времени. Привожу его здесь дословно, без всякой редактуры.

вернуться

Стайн, Гертруда (1874–1946) – американская писательница, яркая предстательница формально-экспериментального направления в литературе. – Здесь и далее примечания переводчика.

вернуться

Арнолд, Мэтью (1822–1888) – английский поэт, педагог и критик, оказавший большое влияние на Т. С. Элиота.

вернуться

«Семь типов двусмысленности» – критическая работа английского поэта и литературоведа Уильяма Эмпсона (1906–1984).

www.rulit.me