Книга: Макс Фрай «Жалобная книга». Жалобная книга фрай


Книга: Макс Фрай. Жалобная книга

В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Фрай.

Макс Фрай — литературный псевдоним авторов Светланы Мартынчик и Игоря Стёпина[1][2](для серии «Лабиринты Ехо» и «Хроники Ехо»), написавших серию фэнтезийных романов, где от первого лица рассказывается о приключениях обычного, на первый взгляд, молодого человека в других мирах. Ввиду того, что главный герой является одновременно и автором книг (как объясняется в книге «Тихий город», это потребовалось герою, чтобы переложить бремя держания мира Ехо на плечи Вершителей нашего мира) — это также и псевдоним вымышленного авторами Сэра Макса. В данной статье описывается как литературный герой, так и псевдоним авторов.

Макс Фрай как литературный псевдоним

Книжный цикл был написан Светланой Мартынчик в соавторстве с Игорем Стёпиным и опубликован под псевдонимом «Макс Фрай». Авторы сохраняли некоторую анонимность, не раскрывая псевдоним и не появляясь на публике именно как авторы романов (при этом они были известны как художники). На сайте «Физиономии русского Интернета» под именем Макса Фрая красовался портрет неизвестного негра.[3] Вкупе с шутками издательства «Азбука» о том, что Макс Фрай — голубоглазый негр, это служило пищей слухам, что под псевдонимом пишут «литературные негры».[4][5]

Мой псевдоним выбран именно благодаря моему герою. Мне хотелось, чтобы имя автора и имя персонажа, от которого ведётся рассказ, совпадали.

Светлана Мартынчик[6]

Раскрытие псевдонима

Изначально имена настоящих авторов не афишировались, хотя на книгах Максима Фрая (вначале имя писалось полностью), вышедших в издательстве «Азбука», стоял копирайт Стёпина и Мартынчик.[7] В 2001 году на записи радио передачи «Ночная смена» Дмитрий Дибров назвал настоящее имя Светланы[7] и что она является реальным автором книг «культового писателя»[8] Макcа Фрая.[9] Примерно в это же время директор издательства «Азбука» Максим Крютченко пытался зарегистрировать «Макса Фрая» как торговую марку своего издательства.[9] В результате возникшего скандала Макс Фрай перестал сотрудничать с «Азбукой» и с тех пор сотрудничает с издательством «Амфора».

Сергей Бережной назвал историю с псевдонимом Фрая «одной из самых забавных литературных игр последних пяти лет».[10]Линор Горалик взяла у Светланы Мартынчик большое интервью на эту тему.[11][10]

После истории с раскрытием псевдонима следующая книга Макса Фрая «Энциклопедия мифов» получила подзаголовок «Подлинная история Макса Фрая, автора и персонажа».

В настоящее время под псевдонимом «Макс Фрай» пишет в основном Светлана Мартынчик, без соавтора.

Сотрудничество с издательством «Амфора»

Начавшееся в 2000 году сотрудничество Макса Фрая с издательством «Амфора» оказалось весьма плодотворным: кроме выпуска книг про сэра Макса и других фантастических романов, был начат совместный проект «Фрам», название которого сложилось из слов «Фрай» и «Амфора». Проект просуществовал 10 лет. Сотрудничество издательства и автора продолжается.

Награды и премии

  • Зиланткон, 1999 // Специальный Зилант[12]
  • Мир фантастики, Итоги 2005 // Лучшее продолжение отечественного цикла: Макс Фрай «Хроники Ехо»[13]
  • Серебряная стрела, 2008 // Лучший мужской образ: Хроники Ехо 5. Горе Господина Гро (2007)[14]

Описание литературного персонажа

Хотя в большинстве книг персонаж «сэр Макс» не имеет фамилии, существуют основания, предполагать. В частности, в «Предисловии правообладателей», предваряющем издание первого тома «Лабиринт» (издательство «Азбука», 1996 год) имеется сцена, где персонаж по имени Макс передаёт Стёпину и Мартынчик некие рукописи, при этом Макс указывает на этикетку безалкогольного напитка с надписью «alkohol frei», утверждая «вот так и пишется моя фамилия».[15]

Сюжет циклов «Лабиринты Ехо» и «Хроники Ехо» построен на приключениях Сэра Макса преимущественно в городе Ехо (Практически в Сердце Мира), где он служит в Малом тайном сыскном войске — организации, занимающейся контролем за использованием магии в соответствии с Кодексом Хрембера и совершаемыми с её помощью преступлениями. В «Хрониках Ехо», продолжении цикла «Лабиринты Ехо», действие происходит в Городе в Горах, созданном Сэром Максом на Тёмной Стороне Кеттари. Каждая книга этой серии содержит одну рассказанную историю из жизни сотрудников Тайного Сыска. Сэр Макс является так называемым «Вершителем», то есть все его желания сбываются «рано или поздно, так или иначе». Стоит добавить, что эта информация базируется только на первых книгах серии «Лабиринты Ехо». Впоследствии выясняется, что на самом деле он является очень древним существом, которое, пытаясь найти способ обмануть смерть, нашло радикальное решение — оно стало наваждением и позволило снова и снова выдумывать себя. В частности, его вместе с его жизнью в нашем мире, придумал сэр Джуффин, точнее сказать, Макс «позволил себя придумать».

Согласно исследованию гендерного аспекта текстов Макса Фрая, проведённому с помощью лингвоанализатора «Атрибутор» О. В. Кукушкиной, А. А. Смирновым и А. Н. Тимашевым,

именно явная женская речевая и эмоциональная основа в значительной степени и делает образ Макса Фрая столь неординарным и популярным. Она создает привлекающий внимание контраст — внешняя роль и поведение героя — супер-мужские, но основные мотивы его действий, сам способ того, как он описывает и оценивает происходящее, — гораздо более «мягкие» и эмоциональные и резко отличаются от привычных «мужских» стандартов[16].

Персонажи книжной серии «Лабиринты Ехо»

Персонажи книжной серии «Лабиринты Ехо»

Список произведений

Книги

Цикл книг «Лабиринты Ехо»
  1. «Чужак (Лабиринт)» (1996)
    1. Предисловие (1996)
    2. Дебют в Ехо (1996)
    3. Джуба Чебобарго и другие милые люди(1996)
    4. Камера № 5-хох-ау(1996)
    5. Чужак(1996)
    6. «Король Банджи» (1996)
    7. Жертвы обстоятельств (1996)
    8. Путешествие в Кеттари (1996)
  2. «Волонтёры Вечности» (1997)
    1. Магахонские лисы (1997)
    2. Корабль из Арвароха и другие неприятности (1997)
    3. Очки Бакки Бугвина (1997)
    4. Волонтеры вечности (1997)
  3. «Простые волшебные вещи» (1997)
    1. Тень Гугимагона (1997)
    2. Простые волшебные вещи (1997)
  4. «Тёмная сторона (Вершитель)» (1997)
    1. Тёмные вассалы Гленке Тавала (1997)
    2. Дорот — повелитель манухов (1997)
  5. «Наваждения» (1997)
    1. Зеленые воды Ишмы (1997)
    2. Сладкие грезы Гравви (1997)
  6. «Власть несбывшегося» (1998)
    1. Возвращение Угурбадо (1998)
    2. Гугландские топи (1998)
  7. «Болтливый мертвец» (1999)
    1. Тайна клуба дубовых листьев (1999)
    2. Болтливый мертвец (1999)
    3. Наследство для Лонли-Локли (1999)
    4. «Книга огненных страниц» (1999)
  8. «Лабиринт Мёнина» (2000)
    1. Белые камни Харумбы (2000)
    2. Лабиринт Мёнина (2000)
    3. Тихий город (2000)
    4. Эпилог (2000)
Цикл книг «Мой Рагнарёк»
Цикл книг «Хроники Ехо»
  1. «Хроники Ехо»
    1. Чуб земли (2004)
    2. Туланский детектив (2004)
  2. «Хроники Ехо 2»
    1. Властелин Морморы (2005)
  3. «Хроники Ехо 3»
    1. Неуловимый Хабба Хэн (2005)
  4. «Хроники Ехо 4»
    1. Ворона на мосту (2006)
  5. «Хроники Ехо 5»
    1. Горе господина Гро (2007)
  6. «Хроники Ехо 6»
    1. Обжора-Хохотун (2010)
  7. «Хроники Ехо 7»
    1. Дар Шаванахолы (2011)
Цикл книг «Накхи»
Антологии
  • «Книга непристойностей» (2001)
  • «Книга извращений» (2002)
  • «Книга для таких, как я» (2002)
  • «Книга вымышленных миров» (2003)
  • «Русские инородные сказки. По ту сторону — По эту сторону» (2003)
  • «Русские инородные сказки 2. Как-то так — Как-то иначе» (2003)
  • «Русские инородные сказки 3. Здесь. Сейчас — Всегда. Везде» (2003)
  • «Русские инородные сказки 4. Вдох — Выдох» (2003)
  • «Русские инородные сказки 5. Такие дела — Другое дело» (2003)
  • «Русские инородные сказки 6. Была — Не была» (2003)
  • «Русские инородные сказки 7. Жили-были» (2003)
  • «Русские инородные сказки 8. Тут и там» (2003)
  • «Книга одиночеств» (2004)
  • «Книга врак» (2003)
  • «ПрозаК» (2004)
  • «Секреты и сокровища. 37 лучших рассказов 2005 года» (2006)
  • «Уксус и крокодилы: 38 лучших рассказов 2006 года» (2007)
  • «Беглецы и чародеи: 39 лучших рассказов 2007 года» (2008)
  • «Шкафы и скелеты. 40 лучших рассказов 2008 года» (2009)
  • «Живые и прочие. 41 лучший рассказ 2009 года» (2010)
  • «Пять имён-1» (2006)
  • «Пять имён-2» (2006)
  • «78» (2006)
  • «ТриП (Путешествие с тремя пересадками)» (2007)
  • «Кофейная книга» (2008)
  • «Чайная книга» (2008)
  • «Куда исчез Филимор? Тридцать восемь ответов на загадку сэра Артура Конан Дойля» (2008)
  • «Книга Страха» (2008)
  • «Праздничная книга. Январь — июль» (2009)
  • «Праздничная книга. Июль — январь» (2009)
  • «В смысле» (2011)
  • «Здесь был ФРАМ» (2011)
Другие (в том числе авторские сборники)
  • «Идеальный роман (1997)»
  • «Идеальный роман (1999, новая редакция)»
  • «Сказки и истории» (2004)
  • «Ключ из жёлтого металла» (2009)
  • «Большая Телега» (2009)
  • «Одна и та же книга» (2010)
  • «Первая линия: избранные рассказы» (2012)
  • «Вторая линия: избранные рассказы» (2012)
  • «Сказки старого Вильнюса. Том 1» (2012)

Примечания

  1. ↑ «Под псевдонимом „Макс Фрай“ был создан ряд литературных проектов, в числе которых цикл фантастических бестселлеров, большой цикл эссе о литературе и искусстве, популярный словарь-справочник „Азбука современного искусства“, тематические литературные антологии, составленные из произведений классиков мировой литературы и современных российских авторов. Иногда псевдоним используется для создания совместных литературных проектов художников Светланы Мартынчик и Игоря Степина. Количество книг написанных и составленных Максом Фраем уже перевалило за шестой десяток.» — Литературный календарь. «Новости литературы», 22 февраля 2012
  2. ↑ Макс Фрай  (рус.). fantlab.
  3. ↑ Портрет негра до сих пор там красуется. ФРИ: Экспонаты. Еже.ру
  4. ↑ 10 литературных мистификаций. Журнал «Русский репортёр» № 4 (233) /02 февраля 2012
  5. ↑ Со слов Светланы Мартынчик, ей действительно поступали предложения от московского представителя издательства «Азбука» об организации написания романов под брендом «Макс Фрай» с помощью «литературных негров», на что она не согласилась. См. интервью Сексуальный негр оказался блондинкой.
  6. ↑ Любовь Линцова, Татьяна Сорокина. Макс Фрай по имени Светлана. Российская газета — Неделя № 3586, 24.09.2004
  7. ↑ 1 2 В ночном эфире Дибров раскрыл псевдоним Макса Фрая. Lenta.ru, 02.11.2001
  8. ↑ Макс Фрай. Как я был «культовым писателем» Грани.ру, 27.02.2001
  9. ↑ 1 2 Светлана Мартынчик объяснила, почему перестала прятаться за Макса Фрая. Lenta.ru, 06.11.2001
  10. ↑ 1 2 Сергей Бережной. Стало точно известно, что Макс Фрай — это не директор «Азбуки» потому как он, мягко говоря, не похож.
  11. ↑ Интервью было опубликовано на сайте Грани.ру: Сексуальный негр оказался блондинкой. 05.11.2001
  12. ↑ Специальные Зиланты: Призраку российской фантастики Максиму Фраю, Девятый фестиваль фантастики и ролевых игр "Зиланткон", ДК Гайдара, г.Казань, 5-8 ноября 1999 года.  (рус.). fantlab.
  13. ↑ Итоги 2005, Лучшее продолжение отечественного цикла: Макс Фрай «Хроники Ехо»  (рус.). fantlab.
  14. ↑ Лучший мужской образ: Сэр Макс  (рус.). fantlab.
  15. ↑ Максим Фрай. Лабиринт. — СПб., Азбука — Терра. 1996 — Страницы 5-8. ISBN 5-7684-0152-0
  16. ↑ Кукушкина О. В., Смирнов А. А., Тимашев А. Н. Посиделки гендерные: Макс Фрай — кто он, мужчина или женщина? Текстология.ру, 2002

Литература

Ссылки

dic.academic.ru

Жалобная книга. Стоянка V (Макс Фрай, 2003)

Знак – Телец – Близнецы.

Градусы – 21°25′44'' Тельца – 4°17′08'' Близнецов.

Названия европейские – Алюксер, Алингез, Альшатая, Альбашая, Альхалая.

Названия арабские – аль-Хака – «Завиток».

Восходящие звезды – звезды в ареале лямбды Ориона – в спиралевидной форме.

Магические действия – заговоры на дружбу; благоприятное время, чтобы способствовать таланту.

Автопилот мой, надо сказать, молодец.

Пока я беззвучно визжала от ужаса, он схватил в охапку все самое необходимое, включая оригинальное издание Штрауха и его рыжего приятеля, и спешно эвакуировался из зоны бедствия в автомобиле товарища по несчастью, можно сказать, почти сообщника. Наш брат, пассивный нелегал без московской регистрации, почти не боится смерти, зато цепенеет при мысли о возможном появлении потенциальных спасителей в милицейских погонах. Спасибо, не надо нас защищать. Сами как-нибудь справимся. Вы только не лезьте.

Позаботившись об отступлении, мой автопилот позвонил Марине, доложил обстановку, выразил соболезнования. И наотрез отказался от ее гостеприимства. Это он, надо понимать, обо мне заботился. Если уж выпал такой случай толкнуть меня, дуру неповоротливую, в объятия прекрасного незнакомца, грех его упускать.

Насчет объятий, понятно, не моя была идея. Автопилотова. С него и спрос.

Потом мы с автопилотом объединились и немножко поревели, от избытка чувств. Все же не каждый день взрывная волна выгоняет нас из уютных убежищ. Откровенно говоря, первый раз с нами такое. Потому и похныкали, совсем чуть-чуть, скорее для проформы. Автопилот решил, что так положено.

Я уже, можно сказать, успокоилась, начала наслаждаться поездкой и даже что-то щебетать, но вдруг вспомнила о прекрасных вещах второй необходимости: книжках, туфельках, курточке из цветных лоскутов кожи, замши и джинсы, специально для грядущих весенних теплых ветров припасенной, и разревелась еще раз, теперь уж по-настоящему. Потому что правда очень жалко.

Автопилот устыдился моего воя и сдал полномочия. Сказал: «Дальше сама выкручивайся, как хочешь». Бросил меня в чужой машине, наедине со свидетелем моего позора и его мяукающим телефоном.

Я вспомнила: Марина обещала нам перезвонить, как только поймет, что происходит и на каком мы обе теперь свете. Надо думать, уже поняла. Она вообще сообразительная, на лету хватает…

Поскольку автопилот меня предал, пришлось брать дела в собственные руки. Для начала я взяла в эти самые руки телефонную трубку: ее владелец даже не повернулся на писк. Наверное, тоже понял, что это мне звонят. Или просто за рулем разговаривать неудобно? Наверное, неудобно. Я, вон, без всякого руля слов нужных найти не могу.

Да и что сказать человеку, у которого полчаса назад взлетело на воздух любимое дело жизни, недавнее прошлое, прекрасное настоящее и неспешно, с любовью вымечтанное светлое будущее? По сравнению с этим моя грядущая бездомность – сущие пустяки. Тем более что Наташка меня на недельку точно пустит. И даже обрадуется, что все так сложилось: давно меня к себе на постой зазывала. Очень уж не любит одна жить.

Проблема в том, что я-то как раз люблю жить одна. Ну да ладно, чего уж теперь. Недельку потерплю, а там… А там что-нибудь, да случится. Всегда что-нибудь случается.

Но Наташке будем звонить позже. Сначала надо с Маринушкой разобраться. Бедная моя…

Все как всегда: я переживаю за Маринку, она – за меня. Мы идеальная пара кумушек, две непутевые истерички, озабоченные чужим душевным благополучием куда больше, чем собственными житейскими проблемами.

– Маринушка, – говорю, – ты не переживай за меня. Я выкручусь. Уже, считай, выкрутилась. Ты мне лучше скажи, что Леша говорит?..

Слушаю ее пересказ вполуха. Леша, понятно, много чего говорит. Материт своих врагов-приятелей поименно да пальцы гнет. Дескать, щас все у меня попляшут. А я их тем временем в бараний рог, все дела… Где заканчиваются понты Алексея Хуановича и начинается полезная информация, сам черт не разберет. Ну и ладно, не моя печаль. Моя печаль, чтобы нас, единственных свидетелей и без пяти минут жертв, по ментам не затаскали. Ну, вроде не затаскают, это Маринке твердо пообещали.

Вот и славно.

Марина тем временем пакует чемоданы. Ей велено собираться: сейчас приедет Лешин шофер, повезет ее куда-то, за сотню километров от Москвы, в загородный дом. Марина там не была никогда, дом новый совсем, только-только достроен, еще не обжит толком. Но, говорит, три этажа, сауна в подвале, круче не бывает. Закачаешься.

Качаться Марина предлагает совместно. Такого шикарного убежища еще ни одной жертве теракта, надо думать, не предоставляли. Звучит заманчиво, но…

Но.

Как я в пятницу буду в Москву добираться, за сотню-то километров? То-то же. А мне, между прочим, работу сдавать, обещано уже, не отвертишься. Да и на нынешнюю ночь у меня, честно говоря, немного другие планы. Я твердо намерена пить чай в Бабушкине с загадочным незнакомцем, если уж так все сложилось. Потому что если не поехать сейчас к нему в гости, то…

…то совершенно непонятно, зачем был нужен весь этот смертоубийственный фейерверк. Никакой иной пользы я в нем не нахожу.

Поэтому я отказываюсь от фантастического предложения. О намеченном чаепитии молчу, ссылаюсь исключительно на дела. Марина, впрочем, знает, как много значит для меня этот перевод. Я ей все уши прожужжала, отрывки зачитывала вслух. Так что она и не уговаривает особо. Все понимает, ага.

Ох, хорошо, что не все!..

Еще один непростой вопрос: как меня найти? Я, конечно, говорю, что поселюсь у Наташки (и сама в это более-менее верю). Они с Мариной знакомы; кажется, даже понравились друг дружке. Но диктовать Наташин телефон я почему-то не захотела. Соврала зачем-то: дескать, нет там никакого телефона. Есть пейджер; номера не помню. Как со мной связаться? Хороший вопрос… Ну вот, например, по этому же телефону. Товарищ по несчастью побудет нашим связным, все мне передаст, если уж так получилось.

Украдкой кошусь на своего спутника: как ему такой поворот? Кажется, доволен. Я бы даже сказала, ликует. Могу его понять. Я и сама практически ликую, хотя куртку и книжки все же жалко до слез. О, да, кстати, о слезах.

– Маринушка, – прошу, – скажи Леше или кто там будет разбираться с кафе, пусть мои книжки и одежку заберут, если не сгорело. Им – мусор, а мне – ценное имущество.

– Там двери железные, – утешает меня Марина. – И в твоей комнате, и в кладовой. Не сгорело ничего, думаю… Конечно, я Леше скажу. Все будет хорошо. Он же знает, что ты – мой второй ребенок…

«Второй ребенок». Надо же. Никогда не думала, что она ко мне так относится. Нет, ну понятно, сейчас у нас бурные эмоции, общее горе, общая радость: все-таки уцелели обе, почти чудом. Рвани оно на полчаса раньше и… Ох, нет.

Но мы живы, здоровы, и Маринушка называет меня своим «вторым ребенком». А мне приятно, черт побери! И плевать, что все это просто эмоции.

– Как его хоть зовут-то, твоего «связного»? – вдруг спрашивает Марина.

Вот это да. А я и не знаю.

Смешно. Кому сказать, не поверит.

Прикрываю трубку рукой, спрашиваю его шепотом. Молчит, думает. Вспоминает, что ли? Или сочиняет наспех?

Какая, впрочем, разница. Нет, пожалуй, информации менее важной, чем имя человеческое. Цвет волос, и тот может больше рассказать о своем обладателе.

Наконец рыжий принимает решение. Говорит, что его зовут Максим. Будем считать, так оно и есть. Не паспорт же у него требовать, в самом деле…

Получив это сокровенное знание, Марина спешно прощается. Говорит, ей надо собираться. Там, на этой трехэтажной даче даже посуды пока нет. Сауна есть, а, скажем, чайника или хоть кружки какой-нибудь нет. Об одеялах, да подушках и говорить нечего. Эх, ничего-то они в жизни не понимают, эти «новые русские». Даже те из них, которые, теоретически говоря, древние индейские…

– Мы, кстати, уже почти приехали, – объявляет Максим, принимая из моих рук почти раскаленную трубку.

Вид у него при этом вполне виноватый. Словно бы признает за собой некий злодейский умысел. Дескать, мог бы подальше поселиться – вот, к примеру, как некоторые буржуи, в сотне километров от Москвы, чтобы поездка наша длилась и длилась, не завершалась никогда.

Как будто прочитав мои мысли, объясняет:

– Не люблю, когда что-то заканчивается. Даже домой приезжать не люблю. То есть дома-то хорошо, но вот говорить себе: «Приехали», останавливаться, выходить из машины – ох, это не по мне!.. Не понимаешь, да?

Честно говоря, действительно не понимаю. Но молчу, слушаю. Не перебиваю.

– Для меня, – говорит, – всякая завершенная история – история о смерти, рассказанная смертным повествователем смертному слушателю. Мой внутренний ребенок очень этого дела боится, но верит, что бывают иные какие-то варианты, и вечно нудит: «А что было дальше?» – в надежде, что «дальше» было хоть что-то, кроме тишины…

Теперь, кажется, понимаю. Но его несет.

– В момент завершения всякого дела, даже такого пустякового, как поездка домой, я остро чувствую собственную смертность. Строго говоря, я встречаюсь со своей смертью всякий раз, когда паркуюсь у подъезда. Зато незавершенность представляется моему воображению чуть ли не пилюлей бессмертия из кладовых Лунного Зайца. В моей идеальной истории путник выходит из пункта А, но в пункте Б его ждут напрасно: этому счастливчику суждено увязнуть в какой-то собственной, персональной бесконечности; понравится ему это или нет – другой вопрос. А вот мне – скорее да, чем нет.

– А ты пробовал? – спрашиваю.

– Что? – вздрагивает.

Ну вот, проснулся. Вспомнил наконец обо мне. Надеюсь, хоть знакомиться по новой не придется?

– Ты так говоришь, словно уже пробовал застрять в этой самой бесконечности, – поясняю.

Ухмыляется.

– Есть такое дело. Пробовал. И не раз. Но это отдельная история, специально для твоих ушей. Очень, очень длинная.

– Я так понимаю, у тебя коротких историй вообще нет. Парочка просто длинных, а все остальные – бесконечные. Если я тебя правильно поняла.

– Ты, – говорит, – удивительно правильно меня поняла. Так правильно, что слов нет. Единственный нюанс: все мои истории бесконечные, даже те которые кажутся просто длинными. Просто я изобрел отличный способ их рассказывать. Нужно начать с начала, пропустить середину и наскоро придумать какой-нибудь хороший конец.

– Чтобы вышла волшебная сказка? – спрашиваю, выходя из машины. И замираю, жадно вдыхая теплый ветер, приправленный сосновым ароматом. Пахнет здесь, как в пригороде. Хорошее, оказывается, место это Бабушкино. А я тут и не была никогда до сих пор…

Он молчит, поднимает стекло, запирает дверцы, достает из багажника здоровенную спортивную сумку, копается в карманах, извлекает связку ключей. Хлопочет. И только благополучно завершив акт беспрецедентного насилия над кодовым замком и впустив меня в теплый, вонючий подъезд, соглашается.

– Ну да. Я и есть сказочник. Практически Оле Лукойе.

– Который из них? Первый или второй?

Хмурится, потом вспоминает, о чем речь.

– От второго, – шепчет доверительно, – я и сам прячусь.

Что тут скажешь?

Молчим. Топаем пешком на пятый этаж. Известное дело, хрущевка, без лифта. Я сама в такой выросла, хоть и за добрую тысячу километров отсюда. Наконец, он отпирает дверь, первым делом включает свет в коридоре и пропускает меня вперед. На меня тут же падает здоровенный черный зонт. Достойное завершение беседы, ничего не скажешь.

– Откуда он тут? Я же убирал в шкаф… Ну да, я великий владелец великого бардака, – смущенно смеется хозяин дома. – Прости. Будем надеяться, больше ничего на тебя не упадет.

– Да уж, – говорю жалобно. – Хватит на сегодня, пожалуй…

Дома у него, надо сказать, хорошо.

То есть невооруженным глазом видно, что квартира съемная. Ну не мог этот человек по доброй воле приволочь в дом столь жуткие шкафы: тот, что в коридоре, поменьше, и второй, надутый, бесформенный монстр, загромоздивший половину комнаты. Но даже хозяйская мебель почти не портит впечатление от жилья. Соломенные жалюзи на окнах и такие же циновки на полу. Повсюду валяются мелкие, пестрые подушки. А возможно, не просто валяются, а ползают по дому, как домашние зверьки, этакие мягкие черепашки. Где упал, там и спи, а подушки сами вокруг соберутся. Удобно. Впрочем, спать можно и на диване: подушек и там хватает. Другой мебели в комнате нет.

Зато на кухне оборудовано отличное рабочее место фрилансера. Уж я-то могу оценить. Узкая, но длинная тахта позволяет засыпать, не удаляясь от станка. На столе живет монитор, под столом мурлычет системный блок, на холодильнике обосновался принтер. Зато сканер, кажется, выполняет функцию подноса: на нем стоят пустая чашка и заварочный чайник.

Вполне уютный, милый моему сердцу бардак. Сама бы такой с радостью развела. И разводила ведь неоднократно, пока не пришлось поселиться, с позволения сказать, в общественной приемной, да будет ей земля пухом.

Эх!

– Ты, – говорит повелитель бардака, – пока броди по дому, ищи свое место. Где понравится, там и устраивайся, хоть в ванной. А я приготовлю чай, и принесу его, куда пожелаешь… Или все-таки кофе?

– Наверное, чай, – мычу нерешительно. – Для начала.

– «Для начала» – это правильно, – радуется. – Настоящая сова начинает глушить кофе только после полуночи. А сейчас всего половина двенадцатого.

– Ох, ни фига себе! – изумляюсь. – Быстро же мы все успели!

– Поужинать, познакомиться, покататься, взорваться и удрать с места происшествия, – подхватывает. – Долго ли умеючи?

Действительно.

Побродив по комнате, возвращаюсь на кухню. В комнате все же чересчур интимная обстановка. Я, честно говоря, совсем не против интимной обстановки, но…

Лучше пока посидеть на кухне. А то как-то слишком уж интенсивно прожила я последние четыре часа. Надо бы передохнуть.

А передохнуть, как показывает опыт, только на кухне и можно.

– Пока мое место будет тут, – говорю, с ногами забираясь на тахту.

И запоздало удивляюсь, осознав, что присутствие этого чужого, незнакомого, да еще и чертовски привлекательного мужика нимало меня не смущает. Напротив, успокаивает. Хочется быть к нему поближе, потому и на кухню вернулась так поспешно.

Что со мной происходит? У любви, с какого бы взгляда она ни наступала, насколько мне известно, совсем иной анамнез. И если поначалу мое состояние более-менее походило на обычную бытовую влюбленность, то теперь… Черт знает что со мной творится. Или это нормальная реакция организма на давешний шок? Или даже новый условный рефлекс? Нет, а вдруг? Этот человек был рядом, когда я чудом избежала опасности, вышла сухой из воды, и теперь мой организм реагирует на него, как на спасательный жилет, который всегда должен быть под рукой. А что, очень даже возможно.

Ужас, если так. Ужас-ужас-ужас. Куда же я теперь без него?

Но сейчас мне все равно хорошо. А «потом», будем надеяться, вовсе не наступит. Зачем нам какое-то дурацкое «потом»?

«Жилет» мой тем временем льет в чайник кипяток, и кухня наполняется запахом бергамота.

– Хороший у тебя чай какой, – вздыхаю.

– Да, ничего себе, – кивает. – У меня еще и печенье есть. И вообще до фига всякого разного прекрасного, – любовно пинает ногой туго набитую спортивную сумку. – Сегодня воистину удивительный день: прежде, чем встретить тебя, я посетил супермаркет «Восьмой Континент». Или все-таки «седьмой»?.. Я там был второй раз в жизни, кажется. И накупил всякой ерунды в красивых упаковках. Вот это, я понимаю, сила предвидения! А ведь могли бы сейчас мерзлый мышиный корм на балконе грызть…

– А что, – интересуюсь, – бывает специальный мышиный корм? Типа «Вискас», только для мышек?

– «Мышиный корм», – смеется, – это все, чем не брезгуют мыши. Чаще всего – просто крошки от позавчерашнего ужина. Но разные бывают варианты…

Он кутает чайник полотенцем и принимается метать на стол добычу. Какие-то пакеты, впрочем, отправляются в холодильник, доселе пустой и даже, кажется, пыльный. Наконец, покончив с хлопотами, достает две большие чашки цвета цитрусов: лимонно-желтую и апельсиново-оранжевую. Разливает чай.

– Кипятком разбавлять? – спрашивает.

Мотаю головой.

– Чай свежий, только что заваренный да водой разбавлять, – ворчу. – Вот еще!

– Согласен. Но здесь, в Москве, почти все чай разбавляют; гостя не спрашивают даже. Фигак полную чашку воды на чайную ложку чая – набулькивайся, гость дорогой! Я долго привыкнуть не мог к такому издевательству. Потом притерпелся как-то. Но уж дома-то…

– А ты тоже не москвич? – спрашиваю.

– Да ну, какое там… Ты их вообще видела, москвичей-то? Нет их в природе. Москва есть, а москвичей нет. Каждый откуда-нибудь, да приехал.

– Ну, сколько-то их есть. Та же Марина, например.

– Правда? – удивляется. – Москвичка? Что, прямо вот так и родилась в самой Москве? Не учиться приехала?.. Ну, значит, встречается еще редкий зверь коренной москвич в дикой природе. Кто бы мог подумать…

Отдает мне чашку, распечатывает круглую жестяную коробку с печеньем. Красота какая! Печенюшки там все разные, даже и не перепробуешь, наверное. Но я буду стараться.

Пока я вожусь с печеньем, хозяин дома помалкивает. Барабанит пальцами по столу, курит, думу думает. Молчание нарушается лишь моим безмятежным хрустом. Наконец, не выдержав тишины, прошу:

– Может, расскажешь про Михаэля, пока мы чай пьем? Если уж книжку его переводить мне сегодня не светит…

– Расскажу, – кивает. Хмурится почему-то. – Но сначала ответь мне на один вопрос…

И снова умолкает. Берется за следующую сигарету. Не то нервничает, не то просто слов нужных найти не может.

Немудрено. Вопрос его поверг меня в оцепенение. Чего угодно ожидала, только не этого.

– Скажи, – говорит, – с тобой, случайно, не бывает так, что?.. Ну, вот, к примеру, заходишь в комнату, где сидит, скажем, человек с больным зубом. Или головой, или ногой – не имеет значения. И у тебя тут же начинает болеть зуб, голова, нога – пока не выйдешь из комнаты… Ясно. Можешь не отвечать. По твоему лицу вижу, бывает.

– Сегодня, – говорю наконец. – Только сегодня. До сих пор, кажется, ни разу. Или я просто внимания не обращала?..

– Ты только сегодня заметила? – оживляется. – Вот это да! Выходит, не один я к свиданию подготовился…

Он смеется, но почти сразу же мрачнеет.

– Прости, – говорит. – Тебе, судя по всему, не до шуток, если сегодня все это случилось в первый раз. Как именно, если не секрет?

Какие уж тут секреты. Полдня ведь маялась, страдала, что некому пожаловаться, не с кем посоветоваться. К кому ни сунься, скажут: «Дура психованная», – да и выкинут из головы мою печаль. Даже Марина – уж насколько, казалось бы, завзятая чернокнижница, без прикладной эзотерики шага в сторону не сделает, но тут рукой на меня махнула и прогуляться отправила, от душного помещения подальше, чтобы дурь выветрилась. А этот тип вдруг сам угадал. Как, почему, с какой стати угадал – об этом я думать поостерегусь. И без того последняя черепица с крыши осыпается.

Я уж лучше исповедаюсь, пока есть такая возможность.

Рассказываю ему про давешнюю крашеную блондинку с больным зубом, про дядечку с василиском в желудке. В красках расписываю собственные страдания. Пусть пожалеет, да чаю еще нальет. Меня сколько уж лет никто толком не жалел, а иногда так хочется…

– Во время гадания накатило, значит? Интересный поворот!

Чаю-то подливает, а вот жалеть меня и не думает. Радуется, только что руки не потирает. Словно бы я клад нашла и теперь предлагаю взять его в долю, ежели, к примеру, лопату одолжит, или на шухере постоит. И вроде как заранее на все согласен. Улыбается до ушей. Улыбка, надо понимать, предназначается мне. Вся, целиком, сдачи не надо.

– А на меня, – говорит, – поначалу находило, когда я за фотоаппарат брался. Причем не только боль. Чужая жизнь во всей полноте, разом, без остатка на меня обрушивалась. Думал, волшебная вещь… А оказалось, это я сам волшебный, а фотоаппарат – ну да, хороший такой фотоаппарат. Но вполне обычный. Подарок старого друга… Просто каждому из нас нужен какой-то трамплин – для начала. У меня был фотоаппарат, у тебя – карты. Оно и понятно: я полжизни великим фотографом себя мнил, а ты гаданием, как я понимаю, всерьез занимаешься, зарабатываешь даже… Потом уже и без трамплина можно обходиться. Особенно, если знать некоторые приемы. Нехитрая техника, освоить ее проще простого, было бы призвание.

Я даже про печенье забыла. Сижу, слушаю его, ресницами хлопаю. Ничего не понимаю пока. Но – вдруг пойму хоть что-то? Когда-нибудь. Законспектировать, что ли?..

– Ты спрашивала про Михаэля, – он неожиданно меняет тему разговора. – Так вот, познакомились мы следующим образом. Я сидел в привокзальной кондитерской одного маленького немецкого городка. Пил кофе – помойного, к слову сказать, качества, – жевал черствый крендель, ждал поезд на Мюнхен и очень старался не сойти с ума, по целому ряду причин. Долго рассказывать, да и ни к чему сейчас… И тут подходит ко мне здоровенный белобрысый дядька в твидовом пиджаке, скалится приветливо, спрашивает что-то по-немецки. Объясняю ему, чуть ли не на пальцах, что на языке Штирлица и Гёте могу, в лучшем случае, команду «хэндэ хох» уразуметь. Дядька отмахивается: «нет проблем», – и переходит на английский. Первым делом он задал мне тот же вопрос, что и я тебе.

– И ты не послал его подальше?

– Ну, ты же меня пока не послала… И, потом, к тому времени я уже привык к разным… ну, скажем так, странностям. Ничего, кроме странностей со мной, можно сказать, не происходило в ту пору.

– Хорошая, должно быть, жизнь.

– Дело вкуса. Тебе нынешний вечер понравился?

– Даже и не знаю. С одной стороны, у тебя в гостях, пожалуй, интереснее, чем дома сидеть, уткнувшись носом в компьютер. С другой… Жалко кафе. И все остальное жалко. И ночевать теперь где-то надо. То ли квартиру искать, то ли по друзьям пока помыкаться… Ох, я же Наташке позвонить хотела! Двенадцать уже есть?

– Сейчас будет, – он смотрит на круглый циферблат настенных часов. Судя по исключительному уродству, вещица тоже хозяйская. Очень типичное убранство московских съемных квартир: все, что даже на дачу вывозить противно, можно оставить жильцам. И брать с нас на полтинник больше, за «меблировку».

– Не надо тебе никуда звонить, – будничным тоном говорит счастливый владелец дивного хронометра. – Разговор у нас будет долгий. Небось, тут и заснешь, прямо на этом топчане. В монологе я страшен, кого угодно усыплю.

– Ну да. Ты же Оле Лукойе, – улыбаюсь натянуто. – Тебе так и положено.

Предложение, что и говорить, соблазнительное. Я бы, следует признаться, огорчилась, если бы оно не воспоследовало. Но теперь, когда он сказал вслух то, о чем я все время думала, мне неловко. Не знаю, куда глаза и руки девать.

– Я, – напоминает мой гостеприимный хозяин, – не маньяк. Настолько не маньяк, что самому тошно. Но уж какой есть. Мой примитивный ум не терпит намеков и недомолвок. Когда я говорю: «спать», это и значит: «спать». Никаких дополнительных процедур. Когда я решусь выступить в роли коварного соблазнителя, я тебе честно об этом скажу. Заранее. Договорились?

– Договорились, – киваю.

Ну и как я теперь должна себя вести? Обижаться было бы совсем уж глупо. Напротив, такая откровенность должна бы меня обрадовать. Но ничего похожего на радость я не чувствую. «Не маньяк», видите ли… Что ж, получается, это я у нас маньяк?

По всему выходит, что так. Иначе с чего бы меня то и дело посещали мысли о «дополнительных процедурах»? Эти самые процедуры будоражат мое воображение куда больше, чем обещанный долгий разговор. Хотя, интересно все это, конечно. Кто бы другой рассказывал, слушала бы, рот распахнув.

Ладно. Рот можно оставить закрытым, а слушать все же придется. Программу вечера явно определяю не я. А если станет совсем невмоготу, ка-а-а-ак прыгну!

Такая постановка вопроса мне чрезвычайно нравится. Чувствовать себя охотником, а не добычей – это по мне, да.

– На чем мы остановились? – спрашивает безмятежно моя потенциальная жертва.

– На том, что ты познакомился с Михаэлем, и он спросил про больные зубы. Ну, в смысле не про зубы, а…

– Ага. А я все взвесил, подумал хорошенько – секунды три-четыре – и выложил ему все как на духу. Про фотоаппарат. О том, как оказываюсь в шкуре всякого человека, попавшего в мой видоискатель. Словарного запаса для такой беседы нам обоим немного недоставало, поэтому разговор получился очень конкретный. Приходилось называть вещи своими именами, без недомолвок. По-русски я, пожалуй, и не смогу выражаться так точно… Ладно, это как раз неважно. Важно, что мы с Михаэлем договорились. Он здорово удивился. Сказал, у меня интересный случай. Дескать, прежде ему никогда не доводилось встречать накхов, которые обнаружили свой дар при помощи фотоаппарата…

– Кого-кого?! – переспрашиваю, услышав незнакомое словечко.

– Не важно, – отмахивается с досадой. – Это я, считай, сдуру брякнул. Потом… Сейчас важно другое. Михаэль объяснил мне, что такой талант грех зарывать в землю. Дескать, его можно и нужно развивать.

– Талант страдать от чужой зубной боли? – уточняю язвительно.

– Забудь ты про эту ерунду, – вздыхает. – Подумаешь, зубная боль, горе великое… Это просто первый симптом. Вернее, не первый, а самый яркий. Потому что когда у тебя внезапно меняется настроение или мысли какие-то дикие в голову лезут, ты вряд ли станешь винить в этом своего ближнего. Тебе в голову не придет, что это его настроение, и его мысли. Спишешь все на собственную неуравновешенность. А боль – штука вполне очевидная. Рано или поздно непременно обратишь внимание на некоторые совпадения.

– Падения сов, – откликаюсь эхом. Лишь бы что-то сказать.

Но ему мой каламбур, кажется, по душе. Он безмятежно улыбается и вдруг ласковым, небрежным жестом гладит меня по голове. Вернее, гладит-то он парик: я как напялила его после обеда, для приема клиентов, так и не снимала. Забыла даже о нем. А ведь поначалу казалось, полчаса вытерпеть невозможно. Но вот, привыкла…

Не заметив подвоха, мой прекрасный не-маньяк встает и снова ставит чайник.

– Такой дар дает возможность не просто на миг оказываться в чужой шкуре, но и проживать чужую жизнь, не растрачивая при этом собственную, – говорит он, вскрывая пакет с карликовыми круассанами.

Голос его звучит совершенно обыденно, почти равнодушно. Будь он преподавателем вокала, обнаружившим у случайной знакомой божественное сопрано, энтузиазма и пафоса было бы куда больше, не сомневаюсь. А он разжигает духовку и кидает круассаны на противень.

– Надо бы их в микроволновку, – поясняет. – Но такого добра в этом доме нет. Не беда, и тут разогреются… Ты не понимаешь ничего, да? Из меня плохой объясняльщик.

– А из меня плохая понимальщица, – отвечаю ему в тон. – Два сапога пара… Как это – «проживать чужую жизнь, не растрачивая собственную»? И, собственно, зачем?

– Как – это я тебе покажу, – обещает. – Хоть завтра. На живом каком-нибудь примере. Если захочешь, конечно. А зачем… Хороший вопрос. Мне-то, собственно, с самого начала было очевидно зачем, – тут Михаэлю со мной повезло… Помнишь, о чем мы с тобой болтали в машине, когда приехали? О бесконечности, в которой можно и нужно увязнуть, чтобы не наступил конец сказки? Ну вот, это – один из способов. За сегодняшний день я прожил лет двадцать примерно. И это, мягко говоря, не самый впечатляющий результат: я все больше делами занимался, хлопотал, по городу мотался. Такой уж день, понедельник… А можно и несколько сотен лет в сутки упихать, было бы желание.

Теперь, кажется, понимаю. Как ни странно. Но обсуждать сей предмет пока не готова. Потом.

– Слушай, – говорю, помолчав, – а ты уверен, что твой Михаэль – и есть писатель Штраух? В книжке, которую я перевожу, ни слова на эту тему… Да и не похоже, чтобы писал человек, который кучу чужих жизней прожил. Он очень хороший, самый любимый автор у меня сейчас, но персонажи у него все же немножко одинаковые. Ну, то есть не одинаковые, а одного типа – так, что ли?.. Словно бы родились при сходном расположении звезд, а потом еще книжки одни и те же читали в юности, хоть и разные выводы из них делали. Это бросается в глаза. А на самом деле так не бывает.

– На самом деле еще и не такое бывает; выяснить бы еще, какое дело следует считать «самым», а какое – нет… А Михаэль – это именно писатель Штраух, да. Можешь не сомневаться. Я у него потом недели три жил и книжки на полках видел. И как он со своим агентом по телефону отношения выяснял, пару раз слышал… Видишь ли, насколько я понял, он последнюю книгу лет шесть назад закончил. А потом не до того стало.

– Так он не пишет ничего сейчас? – огорчаюсь.

– Ну, – пожимает плечами, – с другой стороны, это и странно было бы: всю жизнь книжки писать. Тем более, когда так все обернулось…

Достает из духовки круассаны. Запах горячей выпечки, да еще и щедро сдобренный ароматом ванили, кого угодно примирит с происходящим. Меня – так уж точно. Не пишет больше Штраух – и фиг с ним. Тем более, может, потом снова запишет. Так часто бывает.

Что же до всего остального… Бред, конечно, но мне он пока, что греха таить, нравится. У меня вдруг, непонятно, с какой стати, обнаружился какой-то загадочный «дар», в связи с чем рыжий незнакомец теперь твердо намерен возиться со мною, уму-разуму учить. Что ж, такая концепция меня устраивает, целиком и полностью. А там видно будет.

Примирившись же с происходящим, я внезапно обнаруживаю, что у меня есть тело. И его нужно как-то привести в порядок, а то испортит мне остаток ночи головной болью или внезапной сонливостью. Оно это умеет.

– Слушай, – говорю, – Максим…

И умолкаю. Как-то по-дурацки звучит это имя в моих устах. Может, оно и настоящее, но называть его по имени мне почему-то трудно и неловко. С чего бы, интересно?..

– Что-то не так? – огорчается.

– Все так. Просто если уж ты грозишь, что нынче ночью мне предстоит заснуть прямо здесь, на этой тахте, хотелось бы заблаговременно принять душ. И не только это…

– Господи, – он хватается за голову. – Я болван. Надо было сразу предложить…

– Не надо, – улыбаюсь. – Сразу – ни в коем случае. Мне бы стало неловко, я бы тут же начала Наталье дозваниваться, на ночлег к ней проситься. А теперь уже как-то не до того. Нужно про чужие судьбы с тобой разговаривать, да печенье твое лопать. Где я еще такое печенье найду?..

Когда полчаса спустя я вышла из ванной, кутаясь в чужой долгополый махровый халат, с одеждой в одной руке и париком в другой, рыжего искусителя чуть кондратий не посетил. Я предвидела такой эффект и заранее им наслаждалась. Но действительность превзошла мои ожидания.

Минуты полторы он молчал, разинув рот, потом, наконец, вспомнил всякие разные полезные слова. Ожил.

– Постриг приняла? – спрашивает. – Заблаговременно? Думаешь, поможет? «Да не убоюсь я зла»?..

Язвительность его – дитя растерянности. Грех обижаться.

– Да нет, – говорю, – так и было, с самого начала. Я всегда стриженая. Лысой пришла в этот мир, лысой отсюда уйду. А кудри – это парик. Спецодежда моя. Ведьмам так положено, с кучеряшками… Жаль, накладной нос крючком пока не по карману. Недостижимая мечта.

– Накладной нос?!

Он принимается хохотать. Не смеется, а именно ржет и, кажется, не может остановиться. Стонет, всхлипывает, закрыв лицо руками. Несколько секунд сочувственно наблюдаю это безобразие, потом присоединяюсь. Заразительно смеется, устоять невозможно.

«Устоять невозможно» – это у меня, впрочем, девиз вечера. Или даже целой новой эпохи царствования, как в древнем Китае.

Ну, поглядим.

kartaslov.ru

Жалобная книга. Стоянка II (Макс Фрай, 2003)

Знак – Овен.

Градусы – 12°51′26'' – 25°42′51''

Названия европейские – Альботаим, Аллотхаим, Альрохан.

Названия арабские – аль-Бутайн – «Брюшко, Маленькое Чрево».

Восходящие звезды – эпсилон, дельта и пи Овна.

Магические действия – изготовление пантаклей для поиска источников и кладов.

С утра, дожидаясь завтрака в «Шоколаднице», я успел схоронить мамашу – это для начала.

Чуть не свихнулся от диковинной смеси тоски и облегчения; уши пылали от стыда, но к вечеру тоска отступила вовсе, а облегчение сорвалось с цепи и оказалось самым настоящим ликованием. Вины за собой я больше не чувствовал. Веселился, словно бы матушка не умерла, а, скажем, уехала в отпуск. Или, того лучше, вышла замуж за иностранца (если у кого-то достанет воображения представить себе иностранца, решившегося жениться на приземистой басовитой толстухе шестидесяти семи лет от роду), уехала на край земли и никогда, никогда, никогда не вернется. Ревнивый муж не позволит, например. Или просто не хватит денег на билет. А нам того и надо.

Два дня спустя, я впервые привел Галю к себе домой. В нашу с матушкой то бишь квартиру. Теперь это называлось: «к себе». У меня, пожалуй, хватило бы энтузиазма трахнуть ее непосредственно на мамашином смертном ложе, но Галя почуяла неладное. Спросила: «Где ее комната?» Сказала: «Я туда не пойду!» Ну и ладно. Не очень-то и хотелось. Так, разве смеху ради…

Устроились на моем диване, в гостиной. Призрак матушки не препятствовал моей эрекции, преждевременной эякуляции, напротив, не способствовал. Вот уж не ожидал от покойницы такого великодушия. Все у меня выходило не просто хорошо – отлично! Как никогда. И не только с Галкой. Постель тут вообще дело десятое. Главное, я теперь чувствовал себя так, словно вместе с матушкой в крематорий отправились все семнадцать пар моих коротких штанишек и восемь совочков из красной пластмассы, и ненавистный, громоздкий, гремучий дядькин велосипед, на котором я так толком и не выучился ездить: сперва ноги до педалей не доставали, а после просто надоело падать. И, кажется, в колумбарии упокоились воспоминания обо всех неудачах и промахах, ошибках и обидах. В тот вечер я был взрослым младенцем, почти без прошлого, почти без личной истории – так, карандашный набросок в несколько страниц, ничего толком не поймешь.

Галя выла, как раненая волчица, закатывала глаза и содрогалась так, что меня почти укачало. Но в финале вместо обычной благодарной сонливости я испытал азарт и досаду. «Как могло выйти, – думал я, – что за последние четыре года у меня не было никого, кроме этой женщины?»

А вот так и могло.

У Гали была квартира, у меня – матушка. Многие пары сходятся по той же причине. Одному некуда податься, другому, обладателю стылого, холостяцкого жилья, нужен хоть кто-то, хоть изредка, а лучше бы – на постоянной основе. Но это уж как повезет.

Признаваться себе, что я вовсе не люблю Галю, а довольствуюсь ею за неимением лучшего, было вовсе не противно. Было даже приятно, что греха таить! Разнообразные новые возможности сопели под дверью, цокали коготками в коридоре, как одомашненные ежи. Я наслаждался их близостью.

Галка почуяла неладное. Разревелась, укоренившись носом в моей ключице. «Я так люблю тебя! – говорит. – Мне так с тобой хорошо, так хорошо…»

Идиотка. Зачем реветь раньше времени, если хорошо? И зачем врать, если плохо?..

Я так ей и сказал.

Уже неделю спустя на этом диване побывала рыжая Оля, девятнадцатилетняя студентка, родом, кажется, из Подольска. Месяц изображала неутолимую страсть, в духе «Девяти с половиной недель», между делом осторожно вынюхивала: не подсоблю ли с московской регистрацией? Я бы и рад помочь, но жертвовать девственной чистотой собственного паспорта ради чужих бумажек – как-то уж очень нелепо. Да и хлопотно; не зря фиктивные браки денег стоят. Тяжкий, неблагодарный это труд – жениться.

Потом была Инна, маленькая, полная, усеянная веснушками, виртуоз, между прочим, в оральном деле, каких поискать. Этой от меня ничего не было нужно – разве только мужу-гуляке отомстить. Потому и не скрывала от него ни единой подробности, даже адрес мой зачем-то разболтала. После третьего кряду визита раззадоренного супруга пришлось завершить наш роман: войны мне хватало при мамаше, теперь отчаянно хотелось мира.

Обе рыжие совместными усилиями принесли мне удачу: появилась новая работа, случилась неожиданно успешная и быстрая, слишком быстрая даже, карьера. Волной пошли какие-то бесконечные выборы, от губернаторских до президентских; море работы, непрерывная, многомесячная медиа-истерика, и я в центре циклона, почти величественный в своем пофигизме. Где наша не пропадала? Да, собственно, нигде не пропадала пока.

В финале этого марафона была грандиозная пьянка по случаю нашего общего умеренного успеха и последний, решительный гонорар, размер которого позволял целую неделю упиваться собственным могуществом, а потом еще три месяца – просто радоваться. Отпуск на Филиппинах, недорогие, но качественные объятия туземных девиц, экзотические коктейли под звездным небом, ночное купание в океане, почти экстатический восторг и дикий, животный ужас, охвативший меня, когда тело осознало, что болтается уже не между небом и землей, а между двумя темными, густыми, как застывающее желе, безднами. Был и восторг благополучного возвращения на берег, всего-то несколькими минутами позже. Кому суждено быть повешенным, не утонет, как же, как же…

Потом дело пошло хуже, меня накрыла вялотекущая московская депрессия. Была какая-то фрилансерская работа, все больше по мелочам, утреннее пиво вместо кофе, непременный послеобеденный коньяк, вялотекущие ночные кутежи – когда в компании коллег по многочисленным бывшим халтурам, а когда и в полном одиночестве, лицом к лицу с новеньким монитором, чьи технические характеристики должны были уберечь мои глаза от слез, да вот не всегда справлялись с этой задачей.

И вдруг, откуда ни возьмись, румяная, черноглазая Маша, неожиданно упала мне в руки – не с неба, из окна бельэтажа. Ну, положим, не упала, а деликатно сползла с подоконника, под восторженный писк подгулявших подружек. Очень уж, – объясняла потом, – захотела познакомиться.

Был короткий, пылкий, как в школьные годы, роман и тихая, без особых понтов свадьба. Был новорожденный сын Егорка; когда я первый раз взял его на руки, содрогнулся от страха и, не стану врать, брезгливого недоумения: что за существо такое нелепое? И при чем тут, собственно, я?! И острая, щемящая, никогда прежде не испытанная нежность, накрывшая меня теплой волной несколько месяцев спустя – просто так, ни с того, ни с сего. Просто дошло, наконец. Как до жирафа. Были Егоркины первые шаги, и вторые шаги, и третьи, и четвертые. Слово «папа» он выучил гораздо позже, чем «мама» и «дай», но я на него не в обиде. «Мама» и «дай» действительно важнее. Умница, сынок.

В этой судьбе, судя по всему, не намечалось трагедий; впрочем, ничего интересного там тоже больше не намечалось. Поэтому я решил, что с меня хватит. Долгую, благополучную старость пусть проживает во всей полноте, было бы что проживать…

Я вернулся к собственной жизни и принялся уплетать блинчики с шоколадом, благо сонная Лолита с фиолетовыми волосами наконец принесла мой заказ. Угрюмый тип за соседним столиком, до белого каления доведенный невменяемой мамашей, так ничего и не понял. Поковырял кекс, допил кофе, скорчил брезгливую гримасу, расплатился и вышел вон. Ну да, они никогда ничего не замечают, обычное дело. Но именно к этому я и не могу никак привыкнуть. Раздеваешь человека, можно сказать, догола, присваиваешь самые яркие впечатления и острые переживания, отмеренные ему судьбой, а он ни сном ни духом. Другое дело, если червонец из кармана потащишь. Вот тогда визгу не оберешься.

Так то ж червонец.

Покончив с блинчиками, я огляделся по сторонам. Утренние посетители «Шоколадницы» – не бог весть что, но почему бы не попробовать еще раз? Миниатюрная женщина с черешневыми глазами, возможно, окажется отменным поставщиком упоительных ощущений. Сейчас-то она целиком в моей власти: хочет умереть, проклинает судьбу, себя, его и еще примерно дюжину человек, но это, будем надеяться, минутная слабость.

Поэтому – выдох.

И вдох.

Мое тело скукоживается на хрусткой простыне. На животе – грелка со льдом, под головой твердый ком свалявшейся больничной подушки. Телу больно и холодно, но оно ликует. На душе камень, сердце изодрано в клочья невидимыми, но немилосердными кошками, разум ошалел от давешнего наркоза, а тело, поди ж ты, ликует. Его наконец выпотрошили, опустошили и оставили в покое. Подарили ему блаженное одиночество, избавили от необходимости делить все на двоих.

Мне, надо понимать, только что сделали аборт. Мне, страшно признаться, хорошо, как давно уже не было. Потому что медицинская мерзость осталась позади, а впереди – все, что угодно, кроме этой мерзости. Сейчас я еще немножко полежу, посплю, а завтра начнется новая жизнь. Не обязательно прекрасная и удивительная. Вовсе не обязательно. Но все же новая. Все же жизнь. После смерти. Не сказать, что моей, но и не совсем чужой. Фиг поймешь, кто именно умер полчаса назад. И какая, к чертям свинячьим, разница?

Странно все же, почему я так боялась? Было бы чего бояться. Убийство себе и убийство, к тому же чужими руками; собственными ничего делать не надо… А вот интересно, братец-двойник Оле Лукойе, тот, который рассказывает детям Самую Последнюю Сказку – неужели он кладет на свое седло всю эту мелочь, нерожденных, невыношенных, ненужных младенцев, вычищенных на ранних сроках? Было бы странно рассказывать сказки этим малькам. С другой стороны, оставлять мертвых детей вовсе без сказок нехорошо. Очевидно, для этих крошек у Оле Лукойе припасены мертвые зародыши сказок. Сказки, которые однажды начинали рассказывать, да обрывали на полуслове, отвлекались на другие дела, а потом забывали или просто повода не было завершить рассказ.

Тихонько смеюсь, спрятав лицо в подушку. Лучше бы никто не слышал моего смеха. Заплюют ведь. Мне сейчас веселиться не по чину. Мне следует лежать с постной физиономией. Можно чуть-чуть поплакать, но тихонечко, чтобы не досаждать соседкам по палате и, самое главное, младшему медицинскому персоналу. Ибо месть его воспоследует незамедлительно.

Дальнейшие переживания куда менее интересны. Непродолжительный, но бурный загул по случаю «выздоровления». Пробуждение в постели с подружкой, веселое удивление, приступ вполне понятного энтузиазма. Открытие новых возможностей. Три непродолжительных, но приятных романа с красивыми барышнями – очень удобно, когда требуется спокойно, без суеты и надрыва дождаться прекрасного принца, без которого, как ни крути, не жизнь. А вот с ним, надо понимать, жизнь. Логически рассуждая.

«Жизнь» – это вот что. Жизнь – это у нас несколько тысяч качественных, добротных оргазмов и примерно столько же нервных срывов, тягостных для окружающих, но вполне сладостных для исполнительницы; несколько сотен умопомрачительных обновок, несколько десятков путешествий, пара-тройка вялых попыток вспомнить былые умения и устроиться на работу – с самого начала было понятно, что они обречены на провал и, в общем, никому не нужны, но… Но.

В любом случае с работой ничего не вышло. Принц был против, будущие начальники не то чтобы в восторге, да и сама не слишком-то хотела. Чего действительно хотела, так это отвлечься от дикого, неконтролируемого, непреодолимого страха смерти. Путешествия, нервные срывы, наряды и даже любовь с ним не справлялись. С каждым оргазмом ужас становился все сильнее, но это понимал лишь я; женщина с черешневыми очами так глубоко в себе не копалась. И вообще не копалась. Не так уж интересен человек, чтобы рыться в человеческих заморочках с утра до ночи, тем более, в собственных, – примерно так она думала.

Умница, маленькая моя.

«Маленькая моя», – это словосочетание мне доводилось слышать чаще прочих. И еще: «сладкая моя». Жизнь вышла такая же: вполне сладкая и не сказать чтобы большая. К тридцати семи годам тело вдруг решило, что с него хватит, и изготовилось умереть.

Я не стал докапываться до причин, не дождался диагноза, спешно ретировался, как только почуял, чем тут пахнет. Это поначалу мы все смакуем переживания умирающих, словно бы чужой опыт может оказаться для нас своего рода прививкой от смерти. Глупости, конечно. Не бывает таких прививок. Сильно жирно, надо понимать. Считается, что мы перебьемся.

Правильно в общем считается.

Я расплатился, накинул куртку, вышел из кафе. Пока я завтракал и снимал сливки с чужих судеб, машина остыла, но не фатально. Мерзнуть в салоне, ждать, пока прогреется, не обязательно. Вот и славно: дел у меня сегодня как никогда. Я уж отвык от такого ритма. Привыкать заново не имеет смысла: сегодняшний день – исключение из правила, пусть таковым и остается.

Правило это, не мною, понятно, придумано, но усвоено почти с восторгом. У накха не может быть собственной жизни, – примерно так я это для себя формулирую. Это не табу, нарушив которое ослушник лишится чего-нибудь распрекрасного и полезного, вроде головы. Просто подразумевается, что собственная жизнь ребятам вроде меня ни к чему. Отвлекает.

Так оно, по чести сказать, и есть. Я не раз проверял.

Но сегодня мне следовало предпринять великое множество мелких усилий ради длительного и комфортного хранения собственной шкурки. Получить три гонорара: один на юго-востоке Москвы, другой – на северо-западе, третий, самый мелкий, хвала всему, что шевелится, в центре. Пока находятся психи, готовые оплачивать мятой бумажной монетой пустопорожнюю мою болтовню, о шкурке можно не слишком беспокоиться. Чего-чего, а слов на мой век хватит. Венька, старый дружище, помнится, смеялся надо мной, говорил, что в прошлой жизни я был Оле Лукойе. Дескать, жил, не тужил, по чужим снам перекати-полем мотался, морочил голову детишкам, а умер по-дурацки, подавившись спьяну собственной сказкой. И вот теперь суждено мне хрипеть, отхаркиваться, стараясь выплюнуть ту, древнюю, недосказанную небылицу и умолкнуть наконец.

Не выходит пока. Трындеть мне не перетрындеть, что бы ни случилось.

С точки зрения бытовой выгоды, оно и к лучшему.

Часть денег следовало тут же отвезти квартирной хозяйке, еще несколько мелких порций поделить между телефонной станцией, интернет-провайдером и прочими полезными кровососущими организациями. Полупустые хлопоты, сущая ерунда, на исполнение которой в каком-нибудь уютном провинциальном городе ушло бы часа три, а вот в Москве если и хватит рабочего дня, то чудом. Хорошо хоть, жизнь моя так истончилась, стала столь незначительной, что вряд ли в ней найдется место апокалиптическим автомобильным пробкам. Разве что мелким заторам у светофоров. Это – пожалуйста, это перетерпим.

Дня мне кое-как хватило. В девять вечера я – не вышел, колобком выкатился из подъезда Виктории Борисовны. Влип я с нею, конечно. Застать на работе не успел, пришлось отправиться домой и принести время своей жизни в жертву законам гостеприимства. Снять ботинки, вымыть руки, полтора часа пить чай с ванильными сухарями перед телевизором, обсуждать, с позволения сказать, «новости». Спешно сочинять собственные мнения о текущих событиях, да так, чтобы, с одной стороны, не слишком разойтись с почти младенческими суждениями Виктории Борисовны, а с другой – чтобы самого не стошнило на крахмальную скатерть в процессе выступления. Не бог весть какое умственное усилие, но все же муторная работа. Хуже, чем статьи для дамских глянцев писать, ей-богу.

Дом – это очень, очень важно.

Дом нужен всякому человеку; другое дело, что глубинные мотивации у нас, квартиросъемщиков, разные. Кому-то дом нужен для того, чтобы туда возвращаться, кому-то – чтобы было куда приводить других людей, кому-то требуется место, которое можно обустраивать по своему вкусу и разумению, а кому-то – запереться на полдюжины замков и вздохнуть с облегчением: «Уж теперь-то наверняка доживу до утра». А мне дом нужен для того, чтобы было откуда уходить. Диковинная придурь, не спорю.

Сколько себя помню, всегда был одержим желанием уйти из дома. Вовсе не от родителей: детство у меня получилось не то чтобы счастливое, но вполне благополучное, жаловаться особо не на что. Уйти хотелось ради самого жеста: вот дом, я тут живу, смотрю сны по ночам, валяюсь на диване с книжкой, загораю на балконе, храню нужные, полезные и просто любимые вещи, и вдруг, ни с того ни с сего, переступаю порог, запираю дверь и иду неведомо куда и зачем. Просто ухожу, чтобы уйти, и все тут.

Я и уходил, собственно, великое множество раз, но всегда возвращался. Если не к ужину, то хотя бы на рассвете. Здравый смысл подсказывал: не вернусь сам – вернут силой. А превращать потаенную мечту в скандал, бунт и заведомо проигранную битву мне не хотелось. Не мой стиль. Всякий жест следует исполнять красиво или уж не делать вовсе, – так мне всегда казалось.

Став старше и поселившись отдельно от родителей, я окончательно убедился, что желание уйти из дома вовсе не было связано с потребностью избавиться от докучливых сожителей. Сколько бы лет ни жил один, а по-прежнему больше всего на свете хотел уйти из дома.

Другое дело, что, став взрослым, я вполне мог позволить себе такую придурь. Загулять на несколько дней, а то и недель, ночевать у друзей и подружек, завеяться в другой город – да мало ли вариантов? При этом совершенно не обязательно обещать себе: «Ни за что, никогда, ни при каких обстоятельствах не вернусь!» Вполне достаточно знать, что так может случиться как бы само собой, без особых усилий.

Собственно говоря, дважды такой фортель мне удался. Одна комната, за тысячу километров отсюда, до сих пор, небось, пустует на радость местным паукам, тараканам и мышатам. Ну и славно, надо же им хоть где-то отдыхать от бесконечной битвы с людьми…

Судьба второй навсегда покинутой съемной квартиры мне неизвестна. Могу лишь предположить, что ее законный владелец был совершенно счастлив, обнаружив, что я оставил там не только драные джинсы, да несколько ярких кофейных кружек, но и новехонький музыкальный центр. Очень уж не хотелось туда возвращаться; теперь, пожалуй, и не вспомню, почему.

Зато теперь я отлично устроился. Выходя из дома, могу быть совершенно уверен, что если и вернусь, то лишь полдюжины жизней спустя, никак не раньше. А это, если разобраться, много позже, чем «никогда». Несколько «никогда» спустя – так, что ли, получается?..

И, да, кстати, о возлюбленной моей «никогде». За мужество, проявленное при личном общении с Викторией Борисовной, мне, безусловно, полагается награда. Ничего из ряда вон выходящего, чашка кофе, пирог какой-нибудь яблочный и пара-тройка чужих судеб на закуску, чтобы слаще спалось.

Отличное решение.

Благо кафе – вот оно, через дорогу. Называется «Кортиле». «Дворик», если я ничего не путаю. Смешно, конечно: закрытое помещение «двором» именовать, да еще и писать импортное слово кириллицей. Зато вывеска славная, полосатая, а из огромных окон льется топленый, желтый, сливочный свет. Мне определенно туда.

Захожу, направляюсь в самый дальний угол, устраиваюсь на уютном гибриде дивана и садовой скамейки. Осматриваюсь в поисках добычи. Опаньки. А ведь, возможно, придется ограничиться кофе и пирогом. Больше ничего мне тут, боюсь, не светит. Кафе хорошее, но народная тропа к нему пока явно не протоптана.

Какая уж там тропа. Кроме меня тут только две барышни, черненькая и беленькая, этакий новейший римейк древней шведской поп-группы «Абба». Устроились у окна, на радость редким прохожим. Щебечут без умолку, бурно жестикулируют, телефоны – и те звонят ежеминутно. Тут мне точно ловить нечего: девочки слишком заняты друг другом и делами; вряд ли им придет в голову жаловаться на жизнь. Не тот момент. Да и темперамент, кажется, не тот.

Что ж, искренне рад за них.

А мне и кофе с пирогом сойдет, для начала. Беспокоиться не о чем: вечер только начался, а в этом большом городе полно мест, словно бы специально созданных для желающих пожаловаться на судьбу. Без добычи не останусь. Ну а пока можно пить кофе и радоваться своему открытию: не знаю, какая здесь кухня, но за интерьер и освещение многое можно простить авансом. По стенам тут развешены не картинки-фотографии, а какие-то немыслимые архитектурные планы и чертежи. В частности, над моей головой красуется подробная схема русской избы. За одно это счастье расцеловал бы троекратно здешнего дизайнера, невзирая на пол и возраст.

Но пока вместо дизайнера судьба послала мне хрупкого юношу. Юноша называется Денис – если верить надписи на груди. По счастию, юноша Денис вовсе не хочет целоваться, он хочет меня кормить и поить.

Что ж, достойная цель.

Делаю заказ, закуриваю. Наконец понимаю, что можно снять куртку – согрелся. Раздеваюсь, заодно беру со стойки газету под названием «Газета» – не читать, прикрываться. Как и зачем люди читают газеты, неведомо, а вот прятаться за ними действительно удобно. Думаю, для того и был изобретен газетный формат, чтобы всякий человек мог сокрыть лицо в общественном месте.

А зачем бы еще?

Чтобы, к примеру, скоротать время – скажете? Но мне вовсе не нужно скоротать время. Единственное, что, на мой взгляд, имеет смысл проделывать со временем – тянуть его, растягивать всеми доступными способами. Время – это, собственно, и есть жизнь.

Вот я и тяну на свой, особый манер. Выходит, что и говорить, причудливо. Но мне нравится – пока. А разонравится, можно будет выдумать что-нибудь еще. Все накхи, говорят, довольно быстро сходят с дистанции… Впрочем, что значит – «быстро»? С точки зрения стороннего наблюдателя, пройдет, скажем, пару лет, говорить не о чем. А для накха – тысячи, да нет, какое там, десятки тысяч жизней, почти настоящих, только немного короче и во много крат ярче. Сгущенные сливки, квинтэссенция, концентрат.

Люди, конечно, от всего устают, рано или поздно. Но я пока только вхожу во вкус. Второй год пошел; не так уж мало по нашим меркам. Но и не слишком много. В самый раз.

Когда мне принесли капучино – а какой еще аперитив может выдумать для себя вечный сиделец за рулем? – в кафе появилось новое действующее лицо. В высшей степени симпатичное действующее личико, обрамленное эффектной копной смоляных кудрей. Прошлась по залу, заглянула в соседний, вернулась, устроилась за столиком у окна, но тут же вскочила, переметнулась в дальний, самый темный угол, где и умостилась, наконец. Долго, со вкусом разоблачалась. Я с удовольствием разглядывал ее, прикрывшись газетой. В долгополой дубленке барышня выглядела чуть ли не кустодиевской моделью, но под толстым слоем овчины обнаружилось совсем немного плоти. Так, сущие пустяки.

Прекрасные, следует признать, пустяки, да еще и упакованные в черные шелка и ситцы, изукрашенные причудливыми этнографическими этюдами неведомой вышивальщицы. Девица, определенно, не от мира сего (оно и славно), но вкус при этом у нее отменный. Был бы барышней, сам бы так одевался – ну, иногда.

Любовался я, каюсь, не вполне бескорыстно. У всякого Серого Волка свой интерес. Одних волнуют тела прекрасных странниц, других – пирожки в их корзинках, а кому-то просто нужен хороший попутчик, чтобы вывел из чащи куда-нибудь к людям, всякое бывает. Вот и я, повинуясь не то привычке, не то любопытству, принюхивался к незнакомке, прикидывал: уж не моя ли добыча? Что у девочки сердце не на месте – не только опытный накх, обычный психолог сразу заметил бы. Нервничает. Беда, не беда, не знаю, но какая-то проблема у нее точно имеется. И вряд ли пустяковая. Подробности узнать ничего не стоит, но есть у нас такое правило: не лезть в чужие дела, пока человек не принялся проклинать судьбу. Жизнерадостность и стойкость – вот вернейший способ обезоружить накха. Вроде бы проще простого, но наука эта по плечу, в лучшем случае, одному из дюжины. Так что без добычи мы не останемся.

А вот кудрявая незнакомка жаловаться на жизнь пока не собиралась. Проклинать судьбу – тем более. Не из того она теста, сразу видно. Такая точно не станет ныть. Стиснет зубы, вздернет подбородок и пойдет на костер, чтобы сгореть там от любви к жизни. Хорошая.

Я и сам такой был. Да и сейчас, собственно, такой – если предположить, что от меня осталось хоть что-то.

Ну, надо думать, что-то все же осталось.

Минут двадцать я вполне бездарно на нее пялился, благо иных посетителей в кафе все равно не было. За это время я успел изничтожить суп из шампиньонов (почти божественный) и кусок яблочного штруделя (более чем посредственного). Лишь тогда во мне шевельнулось слабое подозрение. Впрочем, разум тут же устыдился, попытался сделать вид, будто и не было ничего. Ни единой вздорной идеи насчет прекрасных незнакомок. Что вы, что вы, да разве так бывает?!

Но я поймал себя на горячем. Ухватился за бредовое предположение, предпринял усилие, чтобы четко его сформулировать, проговорить – не вслух, про себя, но максимально членораздельно.

«Кажется, барышня из наших», – вот что я себе сказал.

Немедленно усомнился, почти смутился. Но проверил свою догадку, благо дело нехитрое. А после четырежды перепроверил, не доверяя собственному энтузиазму. Я и деньги так пересчитываю, несколько раз кряду, искренне удивляясь, когда сходится итоговая сумма. Словно бы привык жить в зыбком, неустойчивом мире, где концы никогда не сходятся с концами, а всякое правило работает лишь однажды.

Ну да, ну да, в каком-то смысле привык. Какой с меня спрос?..

Поверив наконец собственным органам чувств, внутренних дел и внешних сношений, я уронил газету на колени, руки на стол, а голову на руки. Я понятия не имел, что делать с обретенным сокровищем. Вот ведь всегда знал, что рано или поздно мне предстоит встретить нового накха, несмышленыша, представления не имеющего о собственном сладостном (и вполне бесполезном) могуществе, – и ни разу не подумал, что, собственно, буду с ним делать. Ну, представлял как-то смутно: стоит глазам нашим встретиться, и все уладится как-нибудь само собой – а почему бы, собственно, нет? Вот мы с Михаэлем, помнится, поняли друг друга с полуслова, разве не так? Со скверного, заметим, англосаксонского полуслова, искаженного немыслимым славяно-германским акцентом. Вообразить страшно, как бы это звучало для стороннего уха.

Все это однако не дает внятного ответа на единственный актуальный сейчас для меня вопрос: «Что делать?»

Зато совершенно ясно, кто виноват.

Михаэль, кто же еще?

kartaslov.ru

Макс Фрай Жалобная книга

Макс Фрай Жалобная книга

Макс Фрай

Жалобная книга

В трудную минуту, когда кажется, что жизнь не удалась, будьте бдительны, не проклинайте судьбу – ни вслух, ни даже про себя. Мужчина за соседним столиком в кафе, девушка, улыбнувшаяся вам в метро, приветливая старушка во дворе могут оказаться одними из тех, кто с радостью проживет вашу жизнь вместо вас. Вы даже и не заметите, как это случится. Они называют себя НАКХИ. Они всегда рядом с нами. Мужество и готовность принять свою судьбу, какой бы она не была, – наша единственная защита от них, но она действует безотказно.2.0 – MCat78 – создание fb2-документа из издательского текста

Макс Фрай

Жалобная книга

Стоянка I

[1]

Знак: Овен

Градусы: 0° – 12°51′25''

Названия европейские: Альнах, Альнат

Названия арабские: аш-Шаратан – «Две отметины»

Восходящие звезды: бета и гамма Овна

Магические действия: заговоры на любовь и ненависть

«Сука, – думаю я. – Тупая сука. Тупая. Сука. Тупая сука. Тупаясука, сукатупая. Сукатупаясука. Тупаясукатупаясукатупая».

Мысли перекатываются, как стеклянные шарики в пригоршне. Гладкие, холодные, твердые. Постукивают, соприкасаясь. Это приятно. Следовательно, вот мне и облегчение. А постороннему человеку никакого ущерба.

Вслух я, понятно, называть ее тупой сукой не стану. Не за то она мне деньги платит. А за ясный взгляд, покровительственный тон, мистический флер и прочие задушевные прибамбасы.

Вот и договорились.

Улыбаюсь тупой суке. Сочувственно. Сердечно. Но и снисходительно: дескать, и не такое видывали, и не с такими бедами справлялись. Все будет путем. Все как у людей, только чуть-чуть лучше. Гарантирую.

Она мне верит. Ей со мною хорошо. Того гляди, на грудь обрушит тяжесть телесную. Впрочем, до такого пока ни разу не доходило. Ко мне все больше ходят воспитанные люди. Дрессированные, безопасные зверушки. Не хищные даже, просто всеядные. Другдругоядные в том числе, кстати… Да уж, кстати-кстати, кис-кис, тати.

Брысь.

Ничего из ряда вон выходящего не происходит. Не консультация – лафа, послеобеденный отдых. Сорокалетняя ложная блондинка Лена уже давно перестала меня слушать. Даже вопросы задавать перестала. Поняла, что никакие вопросы не воссоединят ее горемычный сигнификатор[2] с вожделенным Королем Жезлов. Разве только приворотное зелье, но от меня ничего в таком роде не дождешься. Духовных академиев по курсу православной космоэнергетики, чай, не кончали. Не начинали даже, бог миловал.

Зато со мною можно поговорить по душам, чем она и занимается. Рассказывает, разглагольствует, жалуется, возмущается. Издает разнообразные членораздельные звуки моя прекрасная Лена. Разделяет, стало быть, члены. Вот и умничка.

Мне остается только слушать. Ей бы два высших образования вместо одного полусреднего, сидела бы теперь не у меня, а у психотерапевта – с тем же примерно эффектом. Оно ведь так устроено: человек всегда получает то, чего хочет. А хотят человеческие существа, как ни удивительно, вовсе не счастья, не канонического покоя-воли даже, а возможности как следует пожаловаться. Исключения из этого правила, несомненно, существуют, но обходят меня (и коллег моих, психотерапевтов) стороной, как чумной барак.

И, вероятно, правильно делают.

Мне часто попадаются совершенно несносные дурищи, но Лена, надо отдать ей должное, – это просто чудо какое-то. Таких я давно не видела. Таких, как правило, еще в юности обувают уличные цыганки-мошенницы и навсегда отбивают интерес к мантическим практикам. Естественный, так сказать, отбор.

Однако Лена как-то справилась с негативным опытом отрочества и добралась до меня. И поскольку за час моей жизни уплочено вперед, придется потерпеть.

Терпеть осталось тридцать минут – всего-то. И говорить не о чем, если бы не зуб. Внизу справа болит глупая, бессмысленная костяная фиговина. Под коронкой, как я понимаю. Следовательно, дело дрянь. Кирдык, следовательно. Алмазный мой пиздец. Что и требовалось доказать.

Терпи, казак, атаманом будешь. Или не будешь – как повезет. Но ты все равно терпи. Не принимать же обезболивающее в присутствии клиентки! Не в моих правилах проявлять слабость. Скривиться, руку к пульсирующей челюсти прижать или тем паче охнуть, пожаловаться – низ-з-з-з-зя. Нехорошо это, не по-божески. Десакрализация называется. Гадалке, у которой могут быть проблемы, пусть даже и преходящие, пустяковые, вроде больного зуба, веры нет.

А их вера в меня – это мой хлебушек.

Хлеба я, к слову сказать, не ем. Разве только черный ржаной клейстер да сухие, безвкусные лепешки из рисовых, гречневых и еще не пойми каких зерен – вот тебе и хлебушек.

И ни слова о масле.

Ничего не попишешь: наследственность у меня не ах. Матушка к шестидесяти годам достигла воистину необъятных размеров. Да и папа, мягко говоря, не кузнечик. А мне излишки плоти ни к чему. Рука моя должна быть тонкой и когтистой, как птичья лапка, щеки впалыми, как у сексапильной туберкулезницы, а прочая тушка пусть стремится к нулю. Стоит щекам округлиться, и лицо мое станет ничем не примечательной добродушной рожицей, способной внушить разве что мимолетную симпатию, но уж никак не трепет. Увы, крючковатого ведьминского носа природа мне не подарила, а без этого артефакта фальшивые смоляные кудри, подлинные насупленные брови и даже в совершенстве освоенный зловещий, ухающий, совиный смешок – пустяки, дело житейское, как говаривал роковой мужчина моего детства, лучший в мире Карлсон.

Вот так вот.

Мне тем временем излагают очередную главу бесконечной саги о нелегкой судьбе белокурой Лены. Слушаю ее жалобный щебет вполуха – все как всегда плюс зуб, следовательно, минус милосердие. Но ничего, держусь. Вставляю порой полтора слова, благо больше от меня и не требуется. Даже скалюсь время от времени – фальшиво, но лучше, чем ничего. Лена, пожалуй, не заметит разницы, а с собственной совестью на сей раз договорюсь: форс-мажор как-никак.

Ох уж этот мне форс-мажор.

Зубная боль не убивает меня, но и сильнее не делает. Что скажете, гражданин Ницше? Не отворачивайтесь, отвечайте, когда вас спрашивают. Нет ответа? Что ж, очко ваше достается команде соперников, и не жалуйтесь потом на суровые наши обычаи…

Тридцать минут моей мýки и рады бы замереть дрожащим студнем, стать вечностью, но не умеют пока. Иссякли наконец. Гитлер капут. Ура.

– Спасибо, – щебечет Лена, кутаясь в шкуры нерожденных бараньих младенцев. – Вот поговорила с вами, так даже зуб болеть перестал. Как сюда шла, разнылся, а пока сидела, перестал.

Вот так тáк. Подружка по несчастью, значит.

– У вас зуб болел? – переспрашиваю участливо. – Нужно было мне сказать, попросить таблетку. Что же вы?

– Ну… Неловко было, – мнется. – Но он сразу прошел, зуб-то. Не болит больше, я ж говорю…

Неловко, значит. Лекарство попросить. Ну-ну. Обе мы хороши, конечно…

Она наконец уходит, а я пулей несусь к секретеру. Там, в потайном ящичке, хранятся не зловещие сатанинские талисманы, как, наверное, думают некоторые несознательные граждане и гражданочки. А вовсе даже цитрамон. Коего сожру сейчас три таблетки, дабы проняло. Вот такая черная магия, чернее не бывает.

Разрываю бумажную упаковку. Распахнув пасть навстречу спасению, вспоминаю, что нужна еще и вода: если уж вознамерилась столько дряни сразу заглотить, лучше бы ее запить. Оглядываюсь в поисках бутылки нарзана. С утра ведь была, а теперь спряталась. Выходи, партизан, все равно ведь найду и уничтожу!

И тут я понимаю, что вода мне больше не нужна. И цитрамон не нужен. Зуб мой одумался, присмирел. То есть не утих, не затаился, не убавил громкость, а просто перестал болеть, так, словно бы не он испохабил мне давешнюю консультацию.

Зуб на мое ворчание реагирует с видом оскорбленной невинности. Мог бы, непременно стал бы сейчас многословно доказывать, что не было ничего. Мне, дескать, померещилось.

Ладно уж. Если даст слово вести себя прилично, сделаем вид, будто и правда померещилось. Не было никакой зубной боли. Моя коронка – лучшая в мире, они с зубом – идеальная пара, их союз нерушим. Они еще всем покажут, всех переживут, в том числе и меня. Меня, собственно, в первую очередь.

Да я и не против. Обратный вариант пугает меня куда больше.

И если уж все так удачно сложилось с зубом, а желающих испытать судьбу на горизонте вроде бы не видно, можно потребовать у Маринки положенный мне кофе. С нее, согласно нашему договору, причитается три чашки в день. Сегодня я выпила только одну, а значит, смысл бытия пока для меня не утрачен.

Выхожу в зал, на ходу нащупывая в кармане ключ от своей каморки. Ключ на месте, следовательно, дверь можно захлопнуть. Чтобы ни одна Алиса не пробралась в мою «страну чудес». Мне, в общем, по барабану, а вот ребенка жалко: разочаруется. Ни тебе летучих мышей по углам, ни скелета в шкафу, ни змей гремучих, даже корня мандрагоры завалящего и того у меня нет. Только несколько карточных колод, древний, как проституция, ноутбук да потертая, трижды недоеденная молью дубленка из меха черных баранов, самая демоническая вещь в моем скромном хозяйстве. И самая тяжелая.

Пять часов пополудни, но в кафе почти пусто. Такой уж удивительный день понедельник. Вечер понедельника – благословенное время, когда пусто даже в московских кофейнях. Словно бы начало рабочей недели убивает в людях способность передвигаться, и они лежат в своих офисах, пережидают понедельничный паралич, молчаливые, неприкаянные, лишь зубами клацают жалобно, предвкушая маленькие радости грядущего вторника.

Зато Марина мне рада. Скучно ей, а тут все же развлечение. Подбираю долгополую «форменную» юбку, взбираюсь на табурет у стойки.

– Маринушка, – говорю, – спасай меня немедленно.

– Да как же тебя спасти, душа пропащая? – смеется.

– Сама знаешь. Как всегда.

Кивает, гремит посудой. Три минуты спустя я получаю чашку эспрессо, кусок тростникового сахара, салфетку и пепельницу. Марина, пригорюнившись, разглядывает мою скорбную рожу.

– Неприятная была дамочка? – спрашивает.

– Да нет, ничего. Зуб у меня разболелся, – жалуюсь. – В самом начале, представляешь?

Она молча сует мне под нос початую пачку пенталгина. Мотаю головой:

– Спасибо, уже не нужно. Ты прекрасная, Маринушка. Все прошло.

– Ну, слава богу… – вздыхает. – Это что ж ты ей нагадала, с больным-то зубом? Конец света? Пожар? Потоп? Новый дефолт?

– Обойдешься. Просто муж к ней не вернется. Но это и без карт было понятно, к таким не возвращаются… И потом, она просто поговорить хотела. Как начала рассказывать, не остановишь. Ей, наверное, больше не с кем поболтать.

– Всем не с кем, – кивает Марина. – Ну, почти всем. Мне вот с тобой повезло.

И то верно.

Мне, впрочем, тоже с нею повезло. Еще как.

Марина хорошая. Ей, насколько мне известно, сильно за пятьдесят, она не закрашивает седину, не следит за фигурой и не терзает лицо кремами от морщин, но называть ее по имени-отчеству кажется мне нелепостью: Марина и Марина. Или, еще лучше, Маринушка.

Это кафе открыл специально для Марины ее сын. Решил осуществить мамину заветную, несбыточную, как казалось ей до недавних пор, мечту. Молодец мальчик, ничего не скажешь.

Я видела его только один раз, мельком. Маленький смуглый мужчина с лицом индейского вождя. Вождь назывался незатейливо: Алексей Иванович (строго говоря, Хуанович, но с русским языком лучше так не шутить). Отец его, по словам Марины, был студентом не то из Чили, не то из Перу. У них даже романа толком не вышло – так, минутная слабость, клуб одиноких гениталий, вспомнить толком нечего. Ребенка она, однако, оставила. Не сдуру, не во имя моральных принципов и, тем паче, не по расчету. Просто была в те годы помешана на культуре южноамериканских индейцев, вот и родила себе маленького Тупака Юпанки – можно сказать, в коллекцию. А потом понемногу и любить научилась. Так, говорят, часто бывает.

О занятиях полуправнука инков Марина сама толком ничего не знает, зато подозрений ее хватило бы на дюжину детективных романов. Мы, собственно, и познакомились-то, когда она решила раз и навсегда успокоить материнское сердце при содействии карточной колоды – если уж иначе не выходит. Моя тогдашняя квартирная хозяйка оказалась Маринкиной дачной соседкой; она-то и отправила ко мне скорбящую мать, по знакомству. Мне в ту пору в голову не приходило гаданием зарабатывать. Хобби себе и хобби. Подружкам, если попросят, могу карты разложить, и довольно. Но с квартирными хозяйками надо дружить, поэтому пришлось согласиться на визит незнакомой дамы.

Незнакомая дама очаровала меня с первого взгляда; я ее, кажется, тоже. Гадание у нас, правда, вышло вполне заурядное: без грубых ошибок, но и без особых озарений. Весь вечер на стол ложились лишь мечи да пентакли, из чего мы с Мариной сделали вывод: бизнес у Лексей Хуаныча опасный, зато прибыльный. Впрочем, как раз это Марине и без меня было понятно.

Тем не менее она сманила меня к себе в кафе. Объяснила: дескать, ей такой экзотический сервис поможет привлечь новых клиентов, да и старых, возможно, крепче привяжет к заветному месту. Ну и мне, соответственно, лафа. Двадцать пять процентов, которые я отстегиваю своей нанимательнице, – символические деньги, почти формальность; зато в рабочем кабинете вполне можно жить, не скармливая алчному божеству столичной недвижимости двести долларов в месяц. А с Марины, согласно договору, еще и бесплатный кофе причитается – чем не коммунистический рай для отдельно взятой меня?!

Мне, впрочем, с самого начала было ясно, что Марина ухватилась за возможность ежедневно узнавать новости о сыне – хоть от карточных рыцарей да принцесс, если уж иначе не выходит. Мне-то что, мне не жалко. Интересно даже. В конце концов, криминальный индеец Леша – уникальный экземпляр моей коллекции, единственный человек, о чьих делах я справляюсь ежедневно на протяжении целого года. Ну, почти целого. Двадцатого марта слово «почти» утратит актуальность. Скоро уже. Совсем скоро.

Спасибо Маринушке, это был самый беззаботный и, пожалуй, самый короткий год моей жизни. Даже не верится, что он уже пролетел. По внутренним часам месяца четыре прошло, не больше, а ведь прежде мне всякая московская зима вечностью казалась. Безвременьем, массовым добровольным сошествием в царство Хель, откуда никто не возвращается живым; одна надежда – травой по весне, грибами по осени прорасти, если удастся пробить мягким темечком городской асфальт…

Залпом допив кофе, благодарно тычусь лбом в плечо своей кормилицы, соскальзываю с табурета, обретаю наконец твердую почву под ногами. Отправляюсь к себе. Жопа я буду, если не воспользуюсь свободной минуткой, чтобы заняться переводом. Воздастся мне в таком случае в ночь с четверга на пятницу, ибо пятница обозначена в моем ежедневнике страшным словом «deadline». Мертвая, стало быть, линия. Лежит там, в несбывшемся пока «потом», одна, холодная, бездыханная.

Плохи ее дела.

Моя задача состоит в том, чтобы опустить бедняге веки. А для этого придется как следует поработать.

Впрочем, переводить Штрауха – удовольствие. Язык нельзя сказать чтобы прост, но и не шибко замысловат. Видно, что журналист писал: в какие бы метафизические дебри ни занесло его воображение, а излагает четко, собака. Так четко, что волосы дыбом.

Люди полагают, – пишет Михаэль Штраух, – будто города – порождения их собственной созидательной воли, труда, воодушевления и скуки. Думают, в городах нет места хаосу и наваждениям. Уверяют себя: мы живем в тихом квартале, дети ходят в хорошую школу, торговцы на рынке приветливо с нами здороваются, у нас свой столик в пивном ресторане за углом – что, ну что может нам тут угрожать?! Горожанин беспечен, о да. Уверен: худшее, что может поджидать его на улице, – хулиганы, пушеры да нетрезвые водители. Неприятно, конечно, но ничего не попишешь, дело житейское.

Никто не ожидает, что где-нибудь на пересечении Хохштрассе и Марктплац, между табачной лавкой и зоомагазином, перед ним разверзнется бездна.

Что ж, тем восхитительней нечаянная встреча.

Иные чудеса, и правда, предпочитают подстерегать свою добычу в пустынях и подземельях; на худой конец – в ночном лесу или на горной тропе. Но их не так уж много осталось. Нынче тайны изголодались по свежей крови, вот и предпочитают держаться поближе к людям. А мы… Что ж, мы, как известно, строим для себя города и заполняем их своими телами, все еще пригодными для работы, сна и любви.

Для чудес мы тоже, как ни странно, вполне годимся. Сладкая, калорийная пища, сухие дрова для костра – мы нужны им, и это не всегда хорошая новость.

Вот-вот. Не всегда.

На этом месте я вчера и остановилась. Вернее, просто уснула в обнимку с ноутбуком, не разложив толком футон, – умаялась. Проснулась от писка разрядившейся батареи, едва сохранить успела сделанную работу…

Ах, Михаэль, Михаэль, любовь моя, что же ты со мной делаешь?.. Сколько халтур за плечами, а ведь впервые хочется загрести под себя весь текст.

Ага, съест-то он съест, да кто ж ему даст?.. Мои полторы сотни страниц – всего четверть общего объема. Еще двести Наташка, милый мой дружочек, переводит сама, а остатки, кажется, спихнула бывшему мужу. Как началась и чем закончится диковинная история сумасшедшего директора музея, мне неведомо. И мочи нет терпеть до выхода книги. Решено: стану клянчить файл. Наташка решит, что я свихнулась, и будет совершенно права. Она, впрочем, всегда права; даже аркан судьбы у нее – «Юстиция». Обхохочешься.

…и это не всегда хорошая новость.

Возможно. Но все остальные новости идут в задницу.

Такие, брат, дела.

Через час пришлось выключать все на фиг, ибо Маринушка прислала ко мне очередного клиента. Дядечку. Ну, удружила…

Дядечки ко мне ходят не часто. Считается, не мужское это дело – по гадалкам шастать. Оно и неплохо: будь моя воля, я бы вовсе дела с ними не имела. Тяжелый случай. Жаловаться на жизнь и распускать хвост одновременно – уму непостижимо! Они тем не менее как-то умудряются совмещать эти два мероприятия.

Этот, впрочем, с первого взгляда показался мне исключением из общего правила. Высокий, импозантный господин с седыми висками, в дорогом кашемировом пальто. Взор, однако, как у побитой собаки, руки дрожат – едва заметно, и все же… Крепко его, видать, скрутило. Такой вряд ли станет выпендриваться.

ignorik.ru

Книга: Макс Фрай. Жалобная книга

В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Фрай.

Макс Фрай — литературный псевдоним авторов Светланы Мартынчик и Игоря Стёпина[1][2](для серии «Лабиринты Ехо» и «Хроники Ехо»), написавших серию фэнтезийных романов, где от первого лица рассказывается о приключениях обычного, на первый взгляд, молодого человека в других мирах. Ввиду того, что главный герой является одновременно и автором книг (как объясняется в книге «Тихий город», это потребовалось герою, чтобы переложить бремя держания мира Ехо на плечи Вершителей нашего мира) — это также и псевдоним вымышленного авторами Сэра Макса. В данной статье описывается как литературный герой, так и псевдоним авторов.

Макс Фрай как литературный псевдоним

Книжный цикл был написан Светланой Мартынчик в соавторстве с Игорем Стёпиным и опубликован под псевдонимом «Макс Фрай». Авторы сохраняли некоторую анонимность, не раскрывая псевдоним и не появляясь на публике именно как авторы романов (при этом они были известны как художники). На сайте «Физиономии русского Интернета» под именем Макса Фрая красовался портрет неизвестного негра.[3] Вкупе с шутками издательства «Азбука» о том, что Макс Фрай — голубоглазый негр, это служило пищей слухам, что под псевдонимом пишут «литературные негры».[4][5]

Мой псевдоним выбран именно благодаря моему герою. Мне хотелось, чтобы имя автора и имя персонажа, от которого ведётся рассказ, совпадали.

Светлана Мартынчик[6]

Раскрытие псевдонима

Изначально имена настоящих авторов не афишировались, хотя на книгах Максима Фрая (вначале имя писалось полностью), вышедших в издательстве «Азбука», стоял копирайт Стёпина и Мартынчик.[7] В 2001 году на записи радио передачи «Ночная смена» Дмитрий Дибров назвал настоящее имя Светланы[7] и что она является реальным автором книг «культового писателя»[8] Макcа Фрая.[9] Примерно в это же время директор издательства «Азбука» Максим Крютченко пытался зарегистрировать «Макса Фрая» как торговую марку своего издательства.[9] В результате возникшего скандала Макс Фрай перестал сотрудничать с «Азбукой» и с тех пор сотрудничает с издательством «Амфора».

Сергей Бережной назвал историю с псевдонимом Фрая «одной из самых забавных литературных игр последних пяти лет».[10]Линор Горалик взяла у Светланы Мартынчик большое интервью на эту тему.[11][10]

После истории с раскрытием псевдонима следующая книга Макса Фрая «Энциклопедия мифов» получила подзаголовок «Подлинная история Макса Фрая, автора и персонажа».

В настоящее время под псевдонимом «Макс Фрай» пишет в основном Светлана Мартынчик, без соавтора.

Сотрудничество с издательством «Амфора»

Начавшееся в 2000 году сотрудничество Макса Фрая с издательством «Амфора» оказалось весьма плодотворным: кроме выпуска книг про сэра Макса и других фантастических романов, был начат совместный проект «Фрам», название которого сложилось из слов «Фрай» и «Амфора». Проект просуществовал 10 лет. Сотрудничество издательства и автора продолжается.

Награды и премии

  • Зиланткон, 1999 // Специальный Зилант[12]
  • Мир фантастики, Итоги 2005 // Лучшее продолжение отечественного цикла: Макс Фрай «Хроники Ехо»[13]
  • Серебряная стрела, 2008 // Лучший мужской образ: Хроники Ехо 5. Горе Господина Гро (2007)[14]

Описание литературного персонажа

Хотя в большинстве книг персонаж «сэр Макс» не имеет фамилии, существуют основания, предполагать. В частности, в «Предисловии правообладателей», предваряющем издание первого тома «Лабиринт» (издательство «Азбука», 1996 год) имеется сцена, где персонаж по имени Макс передаёт Стёпину и Мартынчик некие рукописи, при этом Макс указывает на этикетку безалкогольного напитка с надписью «alkohol frei», утверждая «вот так и пишется моя фамилия».[15]

Сюжет циклов «Лабиринты Ехо» и «Хроники Ехо» построен на приключениях Сэра Макса преимущественно в городе Ехо (Практически в Сердце Мира), где он служит в Малом тайном сыскном войске — организации, занимающейся контролем за использованием магии в соответствии с Кодексом Хрембера и совершаемыми с её помощью преступлениями. В «Хрониках Ехо», продолжении цикла «Лабиринты Ехо», действие происходит в Городе в Горах, созданном Сэром Максом на Тёмной Стороне Кеттари. Каждая книга этой серии содержит одну рассказанную историю из жизни сотрудников Тайного Сыска. Сэр Макс является так называемым «Вершителем», то есть все его желания сбываются «рано или поздно, так или иначе». Стоит добавить, что эта информация базируется только на первых книгах серии «Лабиринты Ехо». Впоследствии выясняется, что на самом деле он является очень древним существом, которое, пытаясь найти способ обмануть смерть, нашло радикальное решение — оно стало наваждением и позволило снова и снова выдумывать себя. В частности, его вместе с его жизнью в нашем мире, придумал сэр Джуффин, точнее сказать, Макс «позволил себя придумать».

Согласно исследованию гендерного аспекта текстов Макса Фрая, проведённому с помощью лингвоанализатора «Атрибутор» О. В. Кукушкиной, А. А. Смирновым и А. Н. Тимашевым,

именно явная женская речевая и эмоциональная основа в значительной степени и делает образ Макса Фрая столь неординарным и популярным. Она создает привлекающий внимание контраст — внешняя роль и поведение героя — супер-мужские, но основные мотивы его действий, сам способ того, как он описывает и оценивает происходящее, — гораздо более «мягкие» и эмоциональные и резко отличаются от привычных «мужских» стандартов[16].

Персонажи книжной серии «Лабиринты Ехо»

Персонажи книжной серии «Лабиринты Ехо»

Список произведений

Книги

Цикл книг «Лабиринты Ехо»
  1. «Чужак (Лабиринт)» (1996)
    1. Предисловие (1996)
    2. Дебют в Ехо (1996)
    3. Джуба Чебобарго и другие милые люди(1996)
    4. Камера № 5-хох-ау(1996)
    5. Чужак(1996)
    6. «Король Банджи» (1996)
    7. Жертвы обстоятельств (1996)
    8. Путешествие в Кеттари (1996)
  2. «Волонтёры Вечности» (1997)
    1. Магахонские лисы (1997)
    2. Корабль из Арвароха и другие неприятности (1997)
    3. Очки Бакки Бугвина (1997)
    4. Волонтеры вечности (1997)
  3. «Простые волшебные вещи» (1997)
    1. Тень Гугимагона (1997)
    2. Простые волшебные вещи (1997)
  4. «Тёмная сторона (Вершитель)» (1997)
    1. Тёмные вассалы Гленке Тавала (1997)
    2. Дорот — повелитель манухов (1997)
  5. «Наваждения» (1997)
    1. Зеленые воды Ишмы (1997)
    2. Сладкие грезы Гравви (1997)
  6. «Власть несбывшегося» (1998)
    1. Возвращение Угурбадо (1998)
    2. Гугландские топи (1998)
  7. «Болтливый мертвец» (1999)
    1. Тайна клуба дубовых листьев (1999)
    2. Болтливый мертвец (1999)
    3. Наследство для Лонли-Локли (1999)
    4. «Книга огненных страниц» (1999)
  8. «Лабиринт Мёнина» (2000)
    1. Белые камни Харумбы (2000)
    2. Лабиринт Мёнина (2000)
    3. Тихий город (2000)
    4. Эпилог (2000)
Цикл книг «Мой Рагнарёк»
Цикл книг «Хроники Ехо»
  1. «Хроники Ехо»
    1. Чуб земли (2004)
    2. Туланский детектив (2004)
  2. «Хроники Ехо 2»
    1. Властелин Морморы (2005)
  3. «Хроники Ехо 3»
    1. Неуловимый Хабба Хэн (2005)
  4. «Хроники Ехо 4»
    1. Ворона на мосту (2006)
  5. «Хроники Ехо 5»
    1. Горе господина Гро (2007)
  6. «Хроники Ехо 6»
    1. Обжора-Хохотун (2010)
  7. «Хроники Ехо 7»
    1. Дар Шаванахолы (2011)
Цикл книг «Накхи»
Антологии
  • «Книга непристойностей» (2001)
  • «Книга извращений» (2002)
  • «Книга для таких, как я» (2002)
  • «Книга вымышленных миров» (2003)
  • «Русские инородные сказки. По ту сторону — По эту сторону» (2003)
  • «Русские инородные сказки 2. Как-то так — Как-то иначе» (2003)
  • «Русские инородные сказки 3. Здесь. Сейчас — Всегда. Везде» (2003)
  • «Русские инородные сказки 4. Вдох — Выдох» (2003)
  • «Русские инородные сказки 5. Такие дела — Другое дело» (2003)
  • «Русские инородные сказки 6. Была — Не была» (2003)
  • «Русские инородные сказки 7. Жили-были» (2003)
  • «Русские инородные сказки 8. Тут и там» (2003)
  • «Книга одиночеств» (2004)
  • «Книга врак» (2003)
  • «ПрозаК» (2004)
  • «Секреты и сокровища. 37 лучших рассказов 2005 года» (2006)
  • «Уксус и крокодилы: 38 лучших рассказов 2006 года» (2007)
  • «Беглецы и чародеи: 39 лучших рассказов 2007 года» (2008)
  • «Шкафы и скелеты. 40 лучших рассказов 2008 года» (2009)
  • «Живые и прочие. 41 лучший рассказ 2009 года» (2010)
  • «Пять имён-1» (2006)
  • «Пять имён-2» (2006)
  • «78» (2006)
  • «ТриП (Путешествие с тремя пересадками)» (2007)
  • «Кофейная книга» (2008)
  • «Чайная книга» (2008)
  • «Куда исчез Филимор? Тридцать восемь ответов на загадку сэра Артура Конан Дойля» (2008)
  • «Книга Страха» (2008)
  • «Праздничная книга. Январь — июль» (2009)
  • «Праздничная книга. Июль — январь» (2009)
  • «В смысле» (2011)
  • «Здесь был ФРАМ» (2011)
Другие (в том числе авторские сборники)
  • «Идеальный роман (1997)»
  • «Идеальный роман (1999, новая редакция)»
  • «Сказки и истории» (2004)
  • «Ключ из жёлтого металла» (2009)
  • «Большая Телега» (2009)
  • «Одна и та же книга» (2010)
  • «Первая линия: избранные рассказы» (2012)
  • «Вторая линия: избранные рассказы» (2012)
  • «Сказки старого Вильнюса. Том 1» (2012)

Примечания

  1. ↑ «Под псевдонимом „Макс Фрай“ был создан ряд литературных проектов, в числе которых цикл фантастических бестселлеров, большой цикл эссе о литературе и искусстве, популярный словарь-справочник „Азбука современного искусства“, тематические литературные антологии, составленные из произведений классиков мировой литературы и современных российских авторов. Иногда псевдоним используется для создания совместных литературных проектов художников Светланы Мартынчик и Игоря Степина. Количество книг написанных и составленных Максом Фраем уже перевалило за шестой десяток.» — Литературный календарь. «Новости литературы», 22 февраля 2012
  2. ↑ Макс Фрай  (рус.). fantlab.
  3. ↑ Портрет негра до сих пор там красуется. ФРИ: Экспонаты. Еже.ру
  4. ↑ 10 литературных мистификаций. Журнал «Русский репортёр» № 4 (233) /02 февраля 2012
  5. ↑ Со слов Светланы Мартынчик, ей действительно поступали предложения от московского представителя издательства «Азбука» об организации написания романов под брендом «Макс Фрай» с помощью «литературных негров», на что она не согласилась. См. интервью Сексуальный негр оказался блондинкой.
  6. ↑ Любовь Линцова, Татьяна Сорокина. Макс Фрай по имени Светлана. Российская газета — Неделя № 3586, 24.09.2004
  7. ↑ 1 2 В ночном эфире Дибров раскрыл псевдоним Макса Фрая. Lenta.ru, 02.11.2001
  8. ↑ Макс Фрай. Как я был «культовым писателем» Грани.ру, 27.02.2001
  9. ↑ 1 2 Светлана Мартынчик объяснила, почему перестала прятаться за Макса Фрая. Lenta.ru, 06.11.2001
  10. ↑ 1 2 Сергей Бережной. Стало точно известно, что Макс Фрай — это не директор «Азбуки» потому как он, мягко говоря, не похож.
  11. ↑ Интервью было опубликовано на сайте Грани.ру: Сексуальный негр оказался блондинкой. 05.11.2001
  12. ↑ Специальные Зиланты: Призраку российской фантастики Максиму Фраю, Девятый фестиваль фантастики и ролевых игр "Зиланткон", ДК Гайдара, г.Казань, 5-8 ноября 1999 года.  (рус.). fantlab.
  13. ↑ Итоги 2005, Лучшее продолжение отечественного цикла: Макс Фрай «Хроники Ехо»  (рус.). fantlab.
  14. ↑ Лучший мужской образ: Сэр Макс  (рус.). fantlab.
  15. ↑ Максим Фрай. Лабиринт. — СПб., Азбука — Терра. 1996 — Страницы 5-8. ISBN 5-7684-0152-0
  16. ↑ Кукушкина О. В., Смирнов А. А., Тимашев А. Н. Посиделки гендерные: Макс Фрай — кто он, мужчина или женщина? Текстология.ру, 2002

Литература

Ссылки

dic.academic.ru