Книга Дурак читать онлайн. Дурак книга


Дурак читать онлайн - Кристофер Мур

Кристофер Мур

Дурак

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

Это охальная история. В ней вы отыщете неуместные перепихоны, убийства, трепки, увечья, измены и доселе неизведанные высоты вульгарности и сквернословия, а также нетрадиционную грамматику, неснятую полисемию и несистематическую дрочку. Если все это вам, нежный читатель, претит — проходите мимо, ибо мы намерены развлекать, отнюдь не оскорблять. На сем закончим; если же вы считаете, что вам такое будет по нраву — исполать, у вас в руках идеальная книга!

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Лир — король Британии.

Гонерилья — старшая дочь Лира, герцогиня Олбанийская, супруга герцога Олбани.

Регана — средняя дочь Лира, герцогиня Корнуоллская, супруга герцога Корнуолла.

Корделия — младшая дочь Лира, принцесса Британии.

Корнуолл — герцог Корнуоллский, супруг Реганы.

Олбани — герцог Олбанийский, супруг Гонерильи.

Глостер — граф Глостерский, друг короля Лира.

Эдгар — старший сын Глостера, наследник графского титула.

Эдмунд — побочный сын Глостера.

Затворница — святая женщина.

Кент — граф Кентский, близкий друг короля Лира.

Карман — шут.

Бургунд — герцог Бургундский, ухажер Корделии.

Француз — принц Франции, ухажер Корделии.

Освальд — дворецкий Гонерильи.

Куран — капитан гвардии Лира.

Харчок — подмастерье шута.

Призрак — куда ж без окаянного призрака.

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

Представляет собой более-менее мифическую Британию XIII века; аж с доримских времен здесь валандаются остатки бриттской культуры. Британия охватывает то, что ныне является современной Великобританией, включая Англию, Уэльс, Ирландию и Шотландию, и всего этого Лир король. Условия тут по большей части — если не поясняется иначе — можно считать промозглыми.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

О том мы плачем, что пришли на сценуВсемирного театра дураков…

«Король Лир», акт IV, сцена 6, пер. О. Сороки

Явление первое

Куда ж без окаянного призрака

— Дрочила! — каркнул ворон.

Куда ж без окаянного ворона.

— Дурак ты, что учишь его говорить, если хочешь знать мое мнение, — молвил караульный.

— Я по долгу дурак, йомен, — рек я. Это, знаете ли, так и есть. Я дурак. Придворный шут Лира Британского. — А ты и взаправду дрочила [Дрочила — тот, кто дрочит, рукоблуд. — Прим. автора.], — сказал я.

— Проваливай! — каркнул ворон.

Йомен замахнулся на птицу копьем, и огромная черная дура спорхнула со стены и полетела граять себе над Темзой. Перевозчик в лодке поднял голову, увидел нас на башне и помахал. Я вспрыгнул на парапет и поклонился — к вашим, язви вас в рыло, услугам, благодарю покорно. Йомен рыкнул и плюнул ворону вослед.

На Белой башне всегда жили вороны. И тысячу лет назад, еще до того как Георг II, слабоумный король Мерики, пустил весь мир псу под хвост, вороны там жили. Легенда гласит, что сколько в этом замке будут обитать вороны, столько Англии и стоять. Но все равно — учить птицу разговаривать, наверное, не стоило.

— Едет граф Глостер! — крикнул караульный на западной стене. — С сыном своим Эдгаром и ублюдком Эдмундом!

Йомен подле меня ухмыльнулся:

— Глостер, э? Ты уж не забудь, разыграй ту пьеску, где ты коза, а Харчок — граф, который ее с женой своею перепутал.

— Это не по-доброму будет, — ответил я. — Граф недавно овдовевши.

— В последний же раз при нем показывал, а супружница еще и в могиле не остыла.

— Ну… да. То ж услуга ему была, чтоб бедняга поскорее от горя очухался, нет?

— Да и недурно представил. Блеял так, что я уж совсем было решил — старина Харчок будь здоров тебе затычку раскупоривает.

Я сделал мысленную зарубку: столкнуть караульного со стены, как только выпадет случай.

— Слыхал, он тебя хотел прикончить, да королю челобитную не сумел составить по всей форме.

— Глостер особа благородная, ему на убийство никакие челобитные не нужны — было б желание да клинок.

— Это уж дудки, — сказал йомен. — Все знают — король тебя под особым крылышком держит.

И это правда. Дарованы мне особые вольности.

— Ты Харчка не видал? Раз Глостер тут, представления по королевскому указу не миновать.

Харчок — это мой подручный, тупоумный парняга размерами с тягловую лошадь.

— Пока моя стража не началась, он был на кухне, — ответил йомен.

А на кухне дым стоял коромыслом — стряпухи готовили пиршество.

— Харчка не видал? — спросил я Едока, сидевшего за столом. Он печально глядел на житный подносец [Житный поднос — толстый широкий ломоть черствого хлеба, с которого ели, как с тарелки. — Прим. автора.] с холодной бужениной — королевский обед. Едок был парнишка худой и болезненный — на должность, вне всякого сомнения, его выдвинули по хлипкости телосложения и склонности чуть что падать замертво. Я любил поверять ему свои горести — уж точно далеко не разлетится.

— Как по-твоему, отравлено?

— Это же свинина, парень. Любо-дорого. Лопай давай. Половина мужей английских за такой харч отдала бы ятро, а день еще не кончен. Меня самого подмывает. — Я мотнул ему головой и ухмыльнулся. Бубенцы зазвенели: гляди, мол, бодрей. Я сделал вид, что краду шмат его буженины. — После тебя, само собой.

В стол возле моей руки воткнулся нож.

— Охолони, дурак, — рявкнула Кутырь, главная стряпуха. — Это королевский обед, покусишься — яйца отрежу.

— Мои яйца — ваши, миледи, только попросите, — молвил я. — А вы их на поднос выложите — или мне самому подать в сметане, как персики?

Кутырь фыркнула, выдернула из столешницы нож и отошла к мясницкой колоде потрошить дальше форель. Ее обширный зад перекатывался на ходу под юбками грозовыми тучами.

— Гнусный ты человечишко, Карман, — сказала Пискля, и волны веснушек побежали от ее робкой улыбки. Она помогала кухарке — крепкая рыжая деваха, смеялась пронзительно, а впотьмах бывала щедра. Мы с Едоком частенько проводили приятственные деньки за столом, любуясь, как она сворачивает курам шеи.

Карманом, кстати, кличут меня. Мать-настоятельница так прозвала, нашедши на крыльце обители совсем еще крошкой. Так и есть, статью я не вышел. Могут даже сказать, что я совсем карапуз, но проворства у меня, что у кошки, да и природа наделила меня иными дарами. Но гнусью? Увольте.

— По-моему, Харчок к принцессе в покои шел, — сказала Пискля.

— А то, — мрачно подтвердил Едок. — Госпожа послала за средством от хандры.

— И паршивец вызвался? Один туда пошел? Не готов же еще сопляк. А ежели промашка выйдет, споткнется, на принцессу завалится, как жернов на бабочку? Вы уверены?

Кутырь швырнула потрошеную форель в спуд осклизлого сорыбца [Сорыбец — группа другой рыбы, соратники, компаньоны. Заткнитесь, есть такое слово. — Прим. автора.].

— И распевал еще при этом: «Долг зовет на подвиг». Мы предупреждали, ты его искать станешь, когда сами услыхали, что едут принцесса Гонерилья со своим герцогом Олбанским.

— Олбани тоже к нам?

— Так поклялся же твои кишки по шандалам развесить, нет? — осведомился Едок.

— Не, — поправила его Пискля. — То герцог Корнуолл поклялся. Олбан, сдается мне, собирался его голову на пику насадить и выставить прилюдно. На пику же, правда, Кутырь?

— На пику, вестимо. Вот потеха-то и думать об этом — тогда ты вылитый кукленыш станешь, что у тебя на палочке, только побольше.

— Кукан. — Едок показал на мой шутовской жезл по имени Кукан — последний и впрямь уменьшенная копия моей привлекательной физии, насаженная на крепкую рукоять из полированного ореха. Кукан разговаривает за меня, если даже моему языку потребно превзойти дозволенье вольно говорить с рыцарями да знатью: его башка уже на пике, коли на нее обрушится гнев глупцов и зануд. Тончайшее мое искусство часто канет в оке его предмета.

— Да, это будет сущая умора, Кутырь. Образ прямо-таки иронический — голубушка Пискля насадит тебя, к примеру, на вертел и давай над огнем вращать, а с обоих концов у тебя по яблоку, для цвету. Хотя, должен сказать, сала тут натечет столько, что, глядишь, весь замок спалим. А пока не сгорит, будем хохотать.

Я увернулся от метко запущенной рыбины и одарил Кутырь улыбкой — спасибо, что не нож кинула. Чудесная она женщина, хоть велика объемами и скора на расправу.

— Засим откланяюсь — мне еще слюнявого межеумка искать, коль нам готовиться к вечернему представленью.

Покои Корделии располагались в Северной башне, а скорее всего дойти туда можно лишь по внешней стене. Проходя над заставой главных ворот, я услышал окрик прыщавого йомена:

— Здрав будь, граф Глостер!

Под нами на подъемный мост вступили седобрадый Глостер и его свита.

— Привет и тебе, Эдмунд, выблядок окаянный! — крикнул я через парапет.

Йомен похлопал меня по плечу:

— Прошу прощения, любезный [Любезный — форма обращения, чувак. — Прим. автора.], но мне говорили, что Эдмунд — он насчет своего внебрачия очень чувствительный.

— А то, йомен, — рек я. — Нужды нет тыкать и насмехаться, и без того ясно, где у этого мудня почесуха, — на роже все написано. — Я подскочил к парапету и помахал Куканом байстрюку; он же попытался вырвать лук и колчан у рыцаря, ехавшего рядом. — Прохвост ты и блядин сын! — сообщил ему я. — Свежая говеха, с вонью выпавшая из рябого дупла шмары с заячьей губой!

Граф Глостер поднял голову и нахмурился мне, проезжая под герсой [Герса — тяжелая вертикальная опускная решетка, обычно с заостренными концами внизу, изготовляется из железа или оковывается им, чтобы не загораться. Обыкновенно ставится на внутренние ворота крепости, чтобы можно было поражать стрелами и копьями нападающих, буде они прорвутся через внешние ворота. — Прим. автора.].

— В самую душу его сим поразил, — молвил йомен.

— Стало быть, жестковато, по-твоему?

— Есть немного.

— Прости. А шапка хороша [Реплика Лира, «Король Лир», акт IV, сц. 6, пер. О. Сороки. — Здесь и далее прим. пер., кроме оговоренных особо.], байстрюк! — крикнул я, чтоб хоть как-то загладить. Эдгар и два рыцаря внизу старались удержать побочного Эдмунда. Я спрыгнул с парапета. — Харчка не видал?

— Утром в большой зале, — ответил йомен. — А потом нет.

Из-за гребня стены раздался клич — один йомен передавал другому, пока не донеслось до нас:

— Герцог Корнуолл и принцесса Регана подъезжают с юга.

— Ебать мои чулки! — Корнуолл — лощеная алчность и чистопороднейшее злодейство; дерканет [Дерковать — использовать против кого-нибудь дерк, шотландский длинный кинжал с прямым лезвием. — Прим. автора.] монахиню за фартинг [Фартинг — мельчайшая монета английской чеканки, равняется четверти пенни. — Прим. автора.], да еще и сдачу недодаст — просто смеху ради.

— Не переживай, недомерок, король убережет твою шкуру.

— Все так, йомен, уберечь-то убережет, да только если ты еще раз прилюдно назовешь меня недомерком, король тебя на всю зиму отправит мерзлый ров сторожить.

— Прошу прощенья, господин шут, — отвечал йомен. И сгорбился при этом, чтобы не казаться досадливо высоким. — Слыхал я, принцесса Регана — самый смак и огонь-бабца с заднего крыльца, э? — Он подался ближе и ткнул меня под ребра, раз мы теперь такие кореша.

— Новичок небось?

— Два месяца всего службу правлю.

— Тогда совет, юный йомен. Упоминая о средней дочери короля, лучше утверждать, что она прекрасна, и рассуждать о ее благочестии, а если не желаешь стоять на страже у ларца, в котором выставлена твоя голова, лучше подавлять в себе позыв несведуще высказываться о ее срамных местах.

— Я не понимаю, что это, господин.

— Помалкивай о ее пихабельности, сынок. Корнуолл выкалывал глаза мужам, стоило тем глянуть на принцессу хоть с проблеском похоти.

— От изверг же ж! Я не знал, господин. Я ничего не стану говорить.

— И я не стану, мой добрый йомен. И я не стану.

Вот так и заключаются союзы, так скрепляются верности. Карман завел себе друга.

Насчет Реганы мальчишка прав, конечно. И почему только мне самому не пришло в голову назвать ее «огонь-бабца с заднего крыльца»? Кому-кому, а мне-то уж это известно… В общем, должен признать, как художнику мне стало завидно.

Личная светелка [Светелка или светлица — гостиная или салон на верхнем этаже башни. Поскольку башню не затеняют внешние стены замка, там много света, оттого и название. — Прим. автора.] Корделии располагалась на вершине винтовой лестницы, освещенной лишь крестами бойниц. Пока я взбирался, слышал какие-то смешочки.

— Стало быть, я недостойна, коли не под руку с каким-нибудь паяцем в гульфике и не в постели у него? — донесся до меня голос Корделии.

— Вы звали, — молвил я, вступая в светлицу, а гульфик держа в руке.

Фрейлины захихикали. Юная леди Джейн, коей всего лишь тринадцать, в присутствии моем взвизгнула — обеспокоенная, вне сомнений, моими выдающими мужскими достоинствами, а быть может, и нежным тычком в зад, полученным от Кукана.

— Карман! — Корделия сидела в середке круга из дев — по сути, своей свиты: простоволосая, светлые локоны распущены до пояса, в простом одеянье из лавандового полотна, зашнурованном привольно. Она встала и приблизилась ко мне. — Ты нас почтил, шут. Прослышал ли о мелких зверюшках, коих можно здесь помучить, или надеялся опять случайно застать меня в купели?

Я коснулся пальцами колпака — там покаянно звякнуло.

— Я потерялся, миледи.

— С десяток раз?

— Отыскивать верный путь — не самая сильная моя сторона. Коли вам нужен мореплаватель, я за ним пошлю, но не вините уж меня тогда, если хандра вас одолеет и вы в ручей топиться побежите, а ваши добрые дамы станут слезы лить вкруг вашего бледного и прекрасного трупа. Пусть говорят тогда: «Она не по карте блудила, ибо водитель ее был надежен, — но заблудилась душою без дурака».

Дамы ахнули, словно я тем подал им реплику. Я б их благословил, если б мы с Богом до сих пор разговаривали.

— Прочь, прочь, прочь, дамы, — сказала Корделия. — Оставьте нас с моим шутом, дабы могла я измыслить для него наказание.

Дамы гурьбою поспешили из покоев.

— Наказание? — спросил я. — За что?

— Еще не знаю, — ответила она, — но когда я его измыслю, найдется и преступленье.

— Краснею от вашей уверенности.

— А я — от твоего смиренья, — молвила принцесса. И ухмыльнулась — да таким кривым серпом, что деве ее лет не по возрасту. Корделия и на десять годов меня не младше (насчет своего возраста я в точности не уверен), но семнадцать лет и зим она уже встретила, и с ней, младшей королевской дочерью, всегда носились, как со стеклянной пряжей. Но милая-то она милая, а как гавкнет — любой полоумный барсук бросится наутек.

— Не разоблачиться ли мне для наказания? — предложил я. — Флагелляция? Фелляция? Что бы ни было. Я ваш покорный кающийся грешник, госпожа.

— Довольно, Карман. Мне нужен твой совет — ну или хотя бы сочувствие. В замок съезжаются мои сестры.

— К несчастью, уже съехались.

— О, верно же — Олбани и Корнуолл желают тебя убить. Тут тебе не повезло. В общем, они едут в замок, равно как и Глостер с сыновьями. Боже праведный, и они хотят с тобой разделаться.

— Суровые критики, — рек я.

— Не обессудь. А кроме того, здесь множество знати, и среди них граф Кентский. Этот же не хочет тебя убить, верно?

— Насколько мне известно. Но у нас еще время обеда не настало.

— Точно. А известно ли тебе, зачем они все съехались?

— Загнать меня в угол, как крысу в бочонок?

— У бочонков не бывает углов, Карман.

— Многовато стараний на то, чтобы покончить с одним мелким, хоть и невообразимо пригожим шутом.

— Дело не в тебе, обалдуй! А во мне.

— На вас еще меньше усилий требуется. Сколько народу нужно, чтобы свернуть вам тощую шейку? Меня беспокоит, что однажды Харчок вас случайно заденет. Кстати, вы его часом не видели?

— От него смердит. Утром я его услала. — Она яростно взмахнула рукой, возвращая меня к теме. — Отец выдает меня замуж!

— Вздор. Кому вы нужны?

Госпожа чуть потемнела ликом, заледенели голубые глаза. Барсуки по всей Блятьке [Блятька — Британия, Великобритания; жаргонное. — Прим. автора.] содрогнулись.

— Меня всегда желал Эдгар Глостерский, а принц Франции и герцог Бургундский уже здесь, дабы принести мне обет верности.

— Не рано?

— Обет!

— Не рано, говорю, обедать?

— Обет, обет, дурак ты, не обед. Принцы здесь, чтобы на мне жениться.

— Оба два? И Эдгар? Быть не может.

Я был потрясен. Корделия? Замуж? И кто-то из них ее отсюда увезет? Это несправедливо! Нечестно! Неправильно! Да она же меня еще голым не видела.

— Зачем вам их верность? Ну если на ночь, то вам кто угодно будет верен хоть с закрытыми глазами. А если насовсем, то вряд ли.

— Я принцесса, чтоб тебя, Карман.

— Вот именно. Что в принцессах хорошего? Драконий корм да товар для выкупа — капризные цацы, которых меняют на недвижимость.

— Ох нет, милый мой шут, ты забываешь — принцессы иногда становятся королевами.

— Ха, принцессы. Какая вам цена, если папаша не пришпилит вам к попе десяток стран, чтоб эти французские урнинги на вас хотя бы взглянули?

— Вот как? А дурак сколько стоит? Нет, сколько стоит дурацкий подмастерье, ибо ты лишь таскаешь плевательницу Самородку [Самородок — «самородным» шутом считался человек с каким-либо физическим уродством либо аномалией: горбун, карлик, даун и т. д. Верили, что самородков «коснулся» Бог. — Прим. автора.]. Какой выкуп дадут за шута, Карман? Ведерко теплых слюней?

Я схватился за грудь.

— Пробит до самой сердцевины, ей-же-ей, — выдохнул я и, шатаясь, добрел до кресел. — Кровоточу, страдаю я и умираю, пронзенный остротою ваших слов.

Она подбежала ко мне.

— Вовсе нет.

— О нет, не приближайтесь. Пятна крови никогда не отстираются от полотна — закалены вашим жестокосердием и муками совести…

— Карман, немедленно прекращай.

— Вы мя убили, госпожа, считайте — вусмерть. — Я задыхался, дергался и кашлял. — Пускай же вечно помнят люди, что этот кроткий шут нес радость всем, кого встречал.

— Никто такого говорить не станет.

— Тш-ш-ш, дитя. Я слабну. Дыханья нет [«Король Лир», акт V, сц. 3, пер. Т. Щепкиной-Куперник.]. — Я в ужасе смотрел на воображаемую кровь у себя на руках. С кресел я соскользнул на пол. — Но хочу, чтобы вы знали — несмотря на порочное ваше естество и до нелепости крупные ступни, я всегда…

И тут я умер. До окаянства, блядь, блистательно подох, я бы сказал, в самом конце лишь намеком дал предсмертную судорогу, когда ледяная костлявая рука схватила меня за набалдашник жизни.

— Что? Что? Ты всегда — что?

Я ничего не отвечал, ибо умер, да и утомился я кровоточить и хрипеть во всю глотку. Сказать же правду, отнюдь не только шутейно сердце мне будто пронзило арбалетной стрелою.

— От тебя никакой помощи не дождешься, — сказала Корделия.

Когда я шел к людской искать Харчка, на стену рядом со мной опустился ворон. Вести о грядущем брачевании Корделии немало меня раздосадовали.

— Призрак! — каркнул ворон.

— Я тебя такому не учил.

— Херня! — ответил ворон.

— Так держать!

— Призрак!

— Отвали, птичка, — рек я.

knizhnik.org

Страница 5 Дурак читать онлайн

Явление второеНу, боги, заступайтесь за ублюдков![13]

Харчка я нашел в портомойне — он как раз завершал мануступрацию, развешивая гигантские сопли мерзотного семени по стенам, полам и потолкам. И хихикал при этом. А молоденькая Язва Мэри трясла ему бюстом над паром от котла с королевскими сорочками.— Убирай свое хозяйство, висляйка, нам пора на сцену.— Так мы ж только посмеяться.— Хотела б милость оказать — отдрючила бы его по-честному, да и убирать потом бы меньше пришлось.— А это грех. Кроме того, я уж лучше верхом на стражницкую алебарду усядусь, чем в себя эту приблуду воткну, чтоб меня от нее всю расперло.Харчок выжал из себя все досуха и шлепнулся, раскинув ноги, на пол. Он пыхтел, как слюнявые кузнечные меха. Я было попробовал помочь дурынде упаковать его струмент, да только запихнуть болт обратно в гульфик — вопреки его крепкому воодушевлению — было все равно, что ведерко быку на голову насовывать. Хоть молотком заколачивай — кстати, довольно комическая пиеска может выйти, глядишь, и разыграем вечером, если совсем кисло станет.— Тебе ничего не мешает по парнишке титьками поерзать, Мэри, как полагается. Вываливай, намыливай, пару раз тряхни, пощекочи — и он тебе воду две недели таскать будет.— Уже таскает. Я вообще не хочу, чтоб эта охалина близко возле меня была. Он же Самородок. У него в малафье бесы.— Бесы? Бесы? Нет там никаких бесов, девица. Телепней по самые помидоры — это есть, а бесов нету. — Самородок бывает либо блаженный, либо окаянный, а кульбитом природы он не бывает никогда. На то само имя его указывает.Где-то на неделе Язва Мэри у нас стала ярой христианкой, хоть сама и поблядушка отъявленная. Никогда не знаешь толком, с кем имеешь дело. Полкоролевства — христиане, а другая половина чтит старых богов Природы, которые всегда много чего обещают, как луна восходит. Христианский же бог с его «днем отдохновения» силен у крестьян особенно в воскресенье, а вот к четвергу, когда пора бухать и ебаться, уже Природа скидывает снаряженье, ноги задирает, берет в каждую руку по бутыли эля и принимает друидских обращенцев, только успевай подводить. Настает праздник — и они крепкое большинство: пляшут, пьют, пялят девиц да делят пшеницу; но вот во дни человеческих жертвоприношений либо когда зовут жечь королевские леса, вокруг Стоунхенджа одни сверчки куролесят, а все певцы свалили от Матери-Природы к Отцу Небесному.— Лепота, — сказал Харчок, пытаясь сызнова овладеть своим инструментом. Мэри опять принялась помешивать стирку — забыла только платье подтянуть. Внимание паскудника приковалось намертво, что тут говорить.— Точно. Ни дать ни взять виденье лепоты, парнишка, но ты уже и так натер себя до блеска, а нам еще работать. Весь замок бурлит интригами, уловками и злодейством — между лестью и убийствами им понадобится комическая разрядка.— Интриги и злодейство? — Харчок расплылся в щербатой ухмылке. Представьте, как солдаты сбрасывают бочки слюней сквозь зубцы на крепостной стене, — вот такая в точности у Харчка ухмылка: выражением своим ревностна, а исполнением влажна, прямо хляби добродушия. Он обожает интриги и злодейство, ибо они на руку его наиособейшему свойству.— А прятки будут?— Совершенно точно прятки будут, — молвил я, навалившись на отбившееся яичко, дабы впихнуть его в гульфик.— А подслушивать?— Подслушивать мы будем в кавернозных пропорциях — ловить каждое слово, как Бог ловит Папины молитвы.— А ебатория? Будет ли там ебатория, Карман?— Подлейшая ебатория самого гнусного пошиба, парнишка. Преподлейшая и гнуснейшего.— Ага, стало быть, тогда — песьи ятра![14] — И Харчок смачно хлопнул себя по ляжке. — Слыхала, Мэри? Грядет преподлейшая ебатория. Песьи ятра, правда?— Ну еще бы — вылитые, блядь, они, миленок. Если святые нам улыбнутся, может, кто из них, господ благородных, твоего дружка-недоростка-то и подвесит наконец, как грозились.— И будет у нас два дурака с отличными подвесками, а? — И я пихнул своего подмастерье локтем под ребра.— Ага, два дурака с отличными подвесками, а? — повторил Харчок моим голосом — он раздался из его пасти до того точно, что будто эхо ему на язык попалось, а он его обратно выкашлял. В этом и есть его особый дар — он не только идеально все копирует, а может воспроизводить целые разговоры, что длятся не один час: все повторит слово в слово, да еще и на разные голоса. Не поняв при этом ни единого слова. Лиру Харчку подарил испанский герцог — слюни из него лились водопадами, а газы пускал он так, что в покоях темнело; но когда я обнаружил другой талант Самородка, я взял его себе в подручные, дабы обучать мужскому искусству потешать.Харчок захохотал:— Два дурака с отличными…— Хватит! — оборвал его я. — Нервирует. — Это и впрямь нервирует, если собственный голос, до малейшего обертона точный, слышишь из этого пентюха — горы мяса, лишенной всякого разумения и начисто отстиранной от иронии. Два года я уже держал Харчка у себя под крылом и до сих пор не привык. Он ничего плохого этим не хочет, у него природа такая.А про природу меня учила затворница в монастыре — Аристотеля заставляла на память читать: «Примета образованного человека и дань его культуре — искать в вещи лишь ту точность, кою дозволяет ее природа». Я вовсе не заставлял Харчка читать Цицерона или измышлять умные загадки, но под моим наставничеством он стал прилично кувыркаться и жонглировать, мог прореветь песенку и вообще при дворе развлечь, ну примерно как ученый медведь — только у него чуть меньше склонность жрать гостей на пиру. При должном водительстве из него выйдет дельный шут.— Карман грустный, — сказал Харчок. И похлопал меня по голове — это дико раздражало, не только из-за того, что мы с ним были лицом к лицу: я стоял, он сидел на полу, — но и потому, что бубенцы у меня на колпаке от этого заблямкали крайне меланхолично.— Я не грустный, — ответил я. — Я злой, потому что не мог тебя найти все утро.— А я не терялся. Я тут был — все время, мы с Мэри три раза посмеялись.— Три?! Еще повезло, что не вспыхнули оба — ты от трения, а она от какой-нибудь окаянной Иисусовой молнии.— Может, четыре, — сказал Харчок.— А вот ты, Карман, я чаю, потерялся, — сказала Мэри. — Вывеска у тебя — что у скорбящего сиротки, которого в канаву выплеснули вместе с ночными горшками.— Я озабочен. Всю неделю король желал лишь общества Кента, в замке по самую крышу изменщиков, а по бастионам гуляет призрак-девица и зловеще прорицает в рифму.— Ну так куда ж нам без окаянных призраков-то, а? — Мэри выудила из котла сорочку и повлекла ее через всю портомойню на своем вальке, точно вышла погулять под ручку с собственным призраком, пропаренным да волглым. — Тебе-то что за печаль — лишь бы все смеялись, верно?— Истинно — беззаботен я, как ветерок. Как достираешь, Мэри, воду не выливай — Харчка надо окунуть.— Неееееет!— Шиш, тебе нельзя при дворе в таком виде — от тебя дерьмом воняет. Опять ночевал в навозной куче?— Там тепло.Я хорошенько отоварил его Куканом по кумполу.— Тепло, парень, — это еще не главное в жизни. Хочешь тепла — ночуй в большой зале со всеми прочими.— Его не пускают, — заступилась Мэри. — Камергер[15] говорит, он своим храпом собак пугает.— Не пускают? — Всякому простолюдину, не располагавшему жильем, разрешалось ночевать в большой зале — они там кое-как располагались на соломе и камышах, а зимой все сбивались в общую кучу перед очагом. Находчивый парняга, у которого ночная стоячка рога и пластунская сноровка, всегда мог случайно оказаться на одном одеяле с какой-нибудь сонной и, вероятно, сговорчивой девицей — после чего его на две недели изгоняли из дружелюбного тепла большой залы. Вообще-то и сам я обязан своим скромным гнездышком над барбаканом[16] эдакой полуночной наклонности — но выставлять за храп? Неслыханно. Стоит главной зале окутаться чернильным покровом ночи — и начинается крупорушня: жернова сопенья перемалывают людские сны с таким ужасающим ревом, что даже огромные шестерни Харчка в общем бедламе не различишь. — За храп? Не пускают в залу? Галиматья!— И за то, что обсикал жену эконома, — добавила Мэри.— Темно же, — объяснил Харчок.— Истинно — ее и при свете дня легко принять за уборную, но разве не учил я тебя, малец, управлять излияньями своих жидкостей?— Во-во — и с большим успехом. — Язва Мэри повела глазами на стены, увешанные гирляндами молок.— Ах, Мэри, хорошо сказала. Давай заключим пакт: если ты оставишь попытки острить, я не пойду в мудозвоны, мылом воняющие.— Ты ж сам говорил, что тебе нравится, когда пахнет мылом.— Ну да, точно — кстати, о запахах. Харчок, давай-ка с ведрами к колодцу. Надо этот чайник остудить да тебя выкупать.— Нееееет!— Кукан будет тобой очень недоволен, если не пошевелишься, — молвил я, помахивая Куканом неодобрительно и отчасти даже угрожающе. Кукан — хозяин суровый, спор на расправу. А как иначе с таким-то воспитанием — кукла на палке.Полчаса спустя Харчок с несчастным видом в полном обмундировании сидел в горячем котле. С добавкой его самородного взвара белая от щелока вода превратилась в бурую и нажористую гоблинскую подливу. Язва Мэри помешивала вокруг вальком, стараясь в мыльной пене не домешаться до Харчкова вожделенья. Я же тем временем экзаменовал ученика по грядущим вечерним развлечениям.— Итак, поскольку Корнуолл стоит на море, мы, дорогой Харчок, сегодня изобразим герцога как?— Овцеебом, — отвечал мне из котла унылый тролль.— Нет, парнишка, овцеебом у нас будет Олбани. А Корнуолл будет рыбоебом.— Ой, извиняюсь, Карманчик.— Не страшно, не страшно. Ты еще не обсохнешь после бани все равно, я подозреваю, вот мы это в шутке и попользуем. Поплюхаем да похлюпаем малость — все веселее, а ежели тем дадим понять, что и сама принцесса Регана — рыба снулая… Ну, я и помыслить не могу, кого бы это не развеселило.— Окромя самой принцессы, — вставила Мэри.— Это да, но она кумекает вельми буквально, и ей часто приходится объяснять соль шутки раз-другой, а уж потом надеяться, что она оценит.— Так точно, лечебный пих — припарка от Реганиного тугодумия, — сказал Кукан.— Так точно, лечебный пих — припарка от Реганиного тугодумия, — повторил Харчок голосом Кукана.— Ну все, вы покойники, — вздохнула Язва Мэри.— Ты покойник, плут! — раздался у меня из-за спины мужской голос.А вот и Эдмунд, побочный сын Глостера. Он загораживал собой единственный выход из портомойни, в руке меч. Весь в черном был байстрюк; простая серебряная брошь скрепляла его плащ, а рукоятями меча и кинжала служили серебряные драконьи головы с изумрудными глазами. Смоляная бородка его была подбрита клином. Я не мог не признать: ублюдок хорошо чувствует стиль — просто, элегантно, злодейски. Хозяин своей тьме.Меня и самого кличут Черным Шутом. Не потому что я мавр, хоть против мавров я ничего не имею (говорят, мавры — талантливые душители жен), да и не обижаюсь я на кличку, а кожа моя снежна, как у любого солнцеалчущего сына Англии. Нет, так зовут меня из-за гардероба — ромбы черного атласа и бархата, я не ношу пестрядь всех цветов радуги, обычно свойственную заурядным шутам. Лир сказал: «Обряжаться будешь по черному уму своему, дурак. Быть может, в новом наряде перестанешь Смерти нос казать. Мне и так до могилы недалече, мальчонка, нужды нет гневить червей раньше срока». Коль и король страшится извилистого клинка иронии, какой дурак тут будет безоружен?— К оружью, дурак! — вскричал Эдмунд.— Увы мне, господин, нету, — молвил я в ответ. И Кукан покачал головой в безоружной своей кручине.Оба мы, разумеется, лгали. На копчике я всегда носил три коварно заточенных метательных ножа — их мне смастерил оружейник, чтоб было чем знать развлечь, и хоть я ни разу не пускал их в дело как оружие, брошенные верной рукою, раскалывали они яблоки на голове Харчка, выбивали сливы у него из пальцев и да — пронзали даже подкинутые в воздух виноградины. У меня почти не было сомнений, что один такой кинжал легко отыщет путь прямо в глаз Эдмунда и тем пробьет дыру в его озлобленном рассудке, как в гнойном чирье. Если ему так не терпится, вскорости сам все поймет. А если нет, что ж — к чему его тревожить понапрасну?— Если не бой, тогда — убийство, — рек Эдмунд. И сделал выпад, нацелив свой клинок мне прямо в сердце. Я уклонился и отбил выпад Куканом, который за неудобство потерял бубенец с колпака.Я вскочил на кромку котла.— Но, господин, к чему транжирить гнев свой на бедного беспомощного шута?Эдмунд хлестнул мечом. Я подпрыгнул. Он промахнулся. Я перескочил на дальний край котла. Харчок застонал. Мэри притаилась в уголке.— Ты со стен обзывался ублюдком.— Знамо дело — вас таковым объявили. Вы, господин, он и есть. И ублюдок притом весьма несправедливый, коли хотите, чтоб я умер с мерзким вкусом правды на устах. Дозвольте мне хоть раз солгать пред смертью: у вас такие добрые глаза.— Но ты и о матери моей дурно отозвался. — Эдмунд разместился в аккурат между мною и дверью. Чтоб их разорвало за такую архитектуру — строить портомойню лишь с одним выходом.— Я мог иметь в виду, что она рябая шмара, но, по словам вашего батюшки, это отнюдь не противоречит истине.— Что? — спросил Эдмунд.— Что? — спросил Харчок, изумительный Эдмундов попугай.— Что? — поинтересовалась Мэри.— Это правда, обалдуй! Ваша мать и была рябою шмарой!— Прошу прощенья, господин, так а нет в ряби ничего скверного, — сказала Язва Мэри, бросив жизнерадостный лучик в эти темные века. — Неправедно опорочены рябые, ей-ей. Я так считаю, что рябь на лице подразумевает опыт. Такие люди жизнь узнали, ежли угодно.— Висляйка верно подметила, Эдмунд. Но если медленно лишаешься рассудка, а по дороге от тебя отваливаются куски, когда на роже черти горох молотят — сущее благо, — рек я, увертываясь от ублюжьего клинка. Хозяин же его гнался за мной вокруг котла. — Возьмите Мэри, к примеру. А это, кстати, мысль. Возьмите Мэри. К чему после утомительного путешествия тратить силы на убийство ничтожного дурачка, если можно насладиться похотливой девицей, коя не только готова, но и желает, а также приятно пахнет мылом?— Она да, — рек Харчок, извергая пену изо рта. — Ни дать ни взять виденье красоты.Эдмунд опустил меч и впервые обратил внимание на Харчка.— Ты мыло ешь?— Всего обмылочек, — запузырился Харчок. — Они ж его не отложили.Эдмунд опять повернулся ко мне:— Вы зачем варите этого парнягу?— Иначе никак, — рек я. (У байстрюка столько драматизма — от воды пар шел еле-еле, а булькало в котле не от кипенья. То Харчок газы пускал.)— Это же, блядь, просто вежливо, нет? — сказала Мэри.— Не юлите, вы оба. — Ублюдок крутнулся на пятке и, не успел я сообразить, что происходит, ткнул кончиком меча Мэри в шею. — Я девять лет в Святой земле сарацинов убивал, так порешить еще парочку мне труда не составит.— Постойте! — Я опять вспрыгнул на край котла и рукой дотянулся до копчика. — Погодите. Его наказывают. Король распорядился. За то, что на меня напал.— Наказывают? За то, что напал на шута?— «Сварить его живьем», — велел король. — Я спрыгнул на Эдмундову сторону котла, нацелился к двери. Мне требовалась чистая зорная линия и не хотелось, чтобы мечом он поранил Мэри, если дернется.— Всем известно, до чего королю нравится этот темненький дурачок, — оживленно закивала прачка.— Вздор! — рявкнул Эдмунд, отводя меч, чтобы полоснуть ей по горлу.Мэри завопила. Я выкинул кинжал в воздух, поймал за острие и уже было нацелил в сердце ублюдка, как вдруг что-то треснуло Эдмунда по затылку, он кубарем отлетел к стене, а меч лязгнул об пол, приземлившись у самых моих ног.В котле стоял мой подручный и держал валек Мэри. К выбеленному стиркой дереву прилипли клок волос и окровавленный шмат кожи с черепа.— Видал, Карман? Как он упал и стукнулся? — Для Харчка все это фарс.Эдмунд не шевелился. Насколько я видел — и не дышал при том.— Божьи яйца всмятку, Харчок, ты ухайдакал графского сынка. Теперь нас всех повесят.— Но он же Мэри обижал.Мэри села на пол у распростертого тела Эдмунда и стала гладить его по волосам — там, где на них не было крови.— А ведь я его отхарить собиралась до кротости.— Да он бы тебя прикончил — и глазом не моргнул.— Ай, да парни все такие горячие, разве нет? Поглядите на него — пригож собой, правда? И богатенький притом. — Она что-то вытащила у него из кармана. — Это что?— Отлично, девка, между скорбью и кражей ты даже запятой не ставишь. А еще лучше — покуда не остыл, чтоб блохи не отплыли к портам поживее. Хорошему же тебя Церковь учит.— Ничего я не краду. Гляди — письмо.— Дай сюда.— Ты и читать можешь? — Глаза у потаскухи округлились, будто я признался, что умею свинец обращать в золото.— Я в женском монастыре вырос, девица. Я ходячее хранилище учености — переплетенное в прехорошенький сафьян, чтоб можно было гладить, к твоим услугам, коли к своей необразованности пожелаешь чуточку культуры. Ну или наоборот, само собой.Тут Эдмунд вздохнул и дернулся.— Ох, ебать мои чулки. Ублюдок-то жив.

readme.club

Читать онлайн книгу «Дурак» бесплатно — Страница 1

Кристофер Мур

Дурак

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

Это охальная история. В ней вы отыщете неуместные перепихоны, убийства, трепки, увечья, измены и доселе неизведанные высоты вульгарности и сквернословия, а также нетрадиционную грамматику, неснятую полисемию и несистематическую дрочку. Если все это вам, нежный читатель, претит — проходите мимо, ибо мы намерены развлекать, отнюдь не оскорблять. На сем закончим; если же вы считаете, что вам такое будет по нраву — исполать, у вас в руках идеальная книга!

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Лир — король Британии.

Гонерилья — старшая дочь Лира, герцогиня Олбанийская, супруга герцога Олбани.

Регана — средняя дочь Лира, герцогиня Корнуоллская, супруга герцога Корнуолла.

Корделия — младшая дочь Лира, принцесса Британии.

Корнуолл — герцог Корнуоллский, супруг Реганы.

Олбани — герцог Олбанийский, супруг Гонерильи.

Глостер — граф Глостерский, друг короля Лира.

Эдгар — старший сын Глостера, наследник графского титула.

Эдмунд — побочный сын Глостера.

Затворница — святая женщина.

Кент — граф Кентский, близкий друг короля Лира.

Карман — шут.

Бургунд — герцог Бургундский, ухажер Корделии.

Француз — принц Франции, ухажер Корделии.

Освальд — дворецкий Гонерильи.

Куран — капитан гвардии Лира.

Харчок — подмастерье шута.

Призрак — куда ж без окаянного призрака.

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

Представляет собой более-менее мифическую Британию XIII века; аж с доримских времен здесь валандаются остатки бриттской культуры. Британия охватывает то, что ныне является современной Великобританией, включая Англию, Уэльс, Ирландию и Шотландию, и всего этого Лир король. Условия тут по большей части — если не поясняется иначе — можно считать промозглыми.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

О том мы плачем, что пришли на сцену

Всемирного театра дураков…

«Король Лир», акт IV, сцена 6, пер. О. Сороки

Явление первое

Куда ж без окаянного призрака

— Дрочила! — каркнул ворон.

Куда ж без окаянного ворона.

— Дурак ты, что учишь его говорить, если хочешь знать мое мнение, — молвил караульный.

— Я по долгу дурак, йомен, — рек я. Это, знаете ли, так и есть. Я дурак. Придворный шут Лира Британского. — А ты и взаправдудрочила [1], — сказал я.

— Проваливай! — каркнул ворон.

Йомен замахнулся на птицу копьем, и огромная черная дура спорхнула со стены и полетела граять себе над Темзой. Перевозчик в лодке поднял голову, увидел нас на башне и помахал. Я вспрыгнул на парапет и поклонился — к вашим, язви вас в рыло, услугам, благодарю покорно. Йомен рыкнул и плюнул ворону вослед.

На Белой башне всегда жили вороны. И тысячу лет назад, еще до того как Георг II, слабоумный король Мерики, пустил весь мир псу под хвост, вороны там жили. Легенда гласит, что сколько в этом замке будут обитать вороны, столько Англии и стоять. Но все равно — учить птицу разговаривать, наверное, не стоило.

— Едет граф Глостер! — крикнул караульный на западной стене. — С сыном своим Эдгаром и ублюдком Эдмундом!

Йомен подле меня ухмыльнулся:

— Глостер, э? Ты уж не забудь, разыграй ту пьеску, где ты коза, а Харчок — граф, который ее с женой своею перепутал.

— Это не по-доброму будет, — ответил я. — Граф недавно овдовевши.

— В последний же раз при нем показывал, а супружница еще и в могиле не остыла.

— Ну… да. То ж услуга ему была, чтоб бедняга поскорее от горя очухался, нет?

— Да и недурно представил. Блеял так, что я уж совсем было решил — старина Харчок будь здоров тебе затычку раскупоривает.

Я сделал мысленную зарубку: столкнуть караульного со стены, как только выпадет случай.

— Слыхал, он тебя хотел прикончить, да королю челобитную не сумел составить по всей форме.

— Глостер особа благородная, ему на убийство никакие челобитные не нужны — было б желание да клинок.

— Это уж дудки, — сказал йомен. — Все знают — король тебя под особым крылышком держит.

И это правда. Дарованы мне особые вольности.

— Ты Харчка не видал? Раз Глостер тут, представления по королевскому указу не миновать.

Харчок — это мой подручный, тупоумный парняга размерами с тягловую лошадь.

— Пока моя стража не началась, он был на кухне, — ответил йомен.

А на кухне дым стоял коромыслом — стряпухи готовили пиршество.

— Харчка не видал? — спросил я Едока, сидевшего за столом. Он печально глядел на житный подносец [2]с холодной бужениной — королевский обед. Едок был парнишка худой и болезненный — на должность, вне всякого сомнения, его выдвинули по хлипкости телосложения и склонности чуть что падать замертво. Я любил поверять ему свои горести — уж точно далеко не разлетится.

— Как по-твоему, отравлено?

— Это же свинина, парень. Любо-дорого. Лопай давай. Половина мужей английских за такой харч отдала бы ятро, а день еще не кончен. Меня самого подмывает. — Я мотнул ему головой и ухмыльнулся. Бубенцы зазвенели: гляди, мол, бодрей. Я сделал вид, что краду шмат его буженины. — После тебя, само собой.

В стол возле моей руки воткнулся нож.

— Охолони, дурак, — рявкнула Кутырь, главная стряпуха. — Это королевский обед, покусишься — яйца отрежу.

— Мои яйца — ваши, миледи, только попросите, — молвил я. — А вы их на поднос выложите — или мне самому подать в сметане, как персики?

Кутырь фыркнула, выдернула из столешницы нож и отошла к мясницкой колоде потрошить дальше форель. Ее обширный зад перекатывался на ходу под юбками грозовыми тучами.

— Гнусный ты человечишко, Карман, — сказала Пискля, и волны веснушек побежали от ее робкой улыбки. Она помогала кухарке — крепкая рыжая деваха, смеялась пронзительно, а впотьмах бывала щедра. Мы с Едоком частенько проводили приятственные деньки за столом, любуясь, как она сворачивает курам шеи.

Карманом, кстати, кличут меня. Мать-настоятельница так прозвала, нашедши на крыльце обители совсем еще крошкой. Так и есть, статью я не вышел. Могут даже сказать, что я совсем карапуз, но проворства у меня, что у кошки, да и природа наделила меня иными дарами. Но гнусью? Увольте.

— По-моему, Харчок к принцессе в покои шел, — сказала Пискля.

— А то, — мрачно подтвердил Едок. — Госпожа послала за средством от хандры.

— И паршивец вызвался? Один туда пошел? Не готов же еще сопляк. А ежели промашка выйдет, споткнется, на принцессу завалится, как жернов на бабочку? Вы уверены?

Кутырь швырнула потрошеную форель в спуд осклизлого сорыбца [3].

— И распевал еще при этом: «Долг зовет на подвиг». Мы предупреждали, ты его искать станешь, когда сами услыхали, что едут принцесса Гонерилья со своим герцогом Олбанским.

— Олбани тоже к нам?

— Так поклялся же твои кишки по шандалам развесить, нет? — осведомился Едок.

— Не, — поправила его Пискля. — То герцог Корнуолл поклялся. Олбан, сдается мне, собирался его голову на пику насадить и выставить прилюдно. На пику же, правда, Кутырь?

— На пику, вестимо. Вот потеха-то и думать об этом — тогда ты вылитый кукленыш станешь, что у тебя на палочке, только побольше.

— Кукан. — Едок показал на мой шутовской жезл по имени Кукан — последний и впрямь уменьшенная копия моей привлекательной физии, насаженная на крепкую рукоять из полированного ореха. Кукан разговаривает за меня, если даже моему языку потребно превзойти дозволенье вольно говорить с рыцарями да знатью: его башка уже на пике, коли на нее обрушится гнев глупцов и зануд. Тончайшее мое искусство часто канет в оке его предмета.

— Да, это будет сущая умора, Кутырь. Образ прямо-таки иронический — голубушка Пискля насадит тебя, к примеру, на вертел и давай над огнем вращать, а с обоих концов у тебя по яблоку, для цвету. Хотя, должен сказать, сала тут натечет столько, что, глядишь, весь замок спалим. А пока не сгорит, будем хохотать.

Я увернулся от метко запущенной рыбины и одарил Кутырь улыбкой — спасибо, что не нож кинула. Чудесная она женщина, хоть велика объемами и скора на расправу.

— Засим откланяюсь — мне еще слюнявого межеумка искать, коль нам готовиться к вечернему представленью.

Покои Корделии располагались в Северной башне, а скорее всего дойти туда можно лишь по внешней стене. Проходя над заставой главных ворот, я услышал окрик прыщавого йомена:

— Здрав будь, граф Глостер!

Под нами на подъемный мост вступили седобрадый Глостер и его свита.

— Привет и тебе, Эдмунд, выблядок окаянный! — крикнул я через парапет.

Йомен похлопал меня по плечу:

— Прошу прощения, любезный [4], но мне говорили, что Эдмунд — он насчет своего внебрачия очень чувствительный.

— А то, йомен, — рек я. — Нужды нет тыкать и насмехаться, и без того ясно, где у этого мудня почесуха, — на роже все написано. — Я подскочил к парапету и помахал Куканом байстрюку; он же попытался вырвать лук и колчан у рыцаря, ехавшего рядом. — Прохвост ты и блядин сын! — сообщил ему я. — Свежая говеха, с вонью выпавшая из рябого дупла шмары с заячьей губой!

Граф Глостер поднял голову и нахмурился мне, проезжая под герсой [5].

— В самую душу его сим поразил, — молвил йомен.

— Стало быть, жестковато, по-твоему?

— Есть немного.

— Прости. А шапка хороша [6], байстрюк! — крикнул я, чтоб хоть как-то загладить. Эдгар и два рыцаря внизу старались удержать побочного Эдмунда. Я спрыгнул с парапета. — Харчка не видал?

— Утром в большой зале, — ответил йомен. — А потом нет.

Из-за гребня стены раздался клич — один йомен передавал другому, пока не донеслось до нас:

— Герцог Корнуолл и принцесса Регана подъезжают с юга.

— Ебать мои чулки! — Корнуолл — лощеная алчность и чистопороднейшее злодейство; дерканет [7]монахиню за фартинг [8], да еще и сдачу недодаст — просто смеху ради.

— Не переживай, недомерок, король убережет твою шкуру.

— Все так, йомен, уберечь-то убережет, да только если ты еще раз прилюдно назовешь меня недомерком, король тебя на всю зиму отправит мерзлый ров сторожить.

— Прошу прощенья, господин шут, — отвечал йомен. И сгорбился при этом, чтобы не казаться досадливо высоким. — Слыхал я, принцесса Регана — самый смак и огонь-бабца с заднего крыльца, э? — Он подался ближе и ткнул меня под ребра, раз мы теперь такие кореша.

— Новичок небось?

— Два месяца всего службу правлю.

— Тогда совет, юный йомен. Упоминая о средней дочери короля, лучше утверждать, что она прекрасна, и рассуждать о ее благочестии, а если не желаешь стоять на страже у ларца, в котором выставлена твоя голова, лучше подавлять в себе позыв несведуще высказываться о ее срамных местах.

— Я не понимаю, что это, господин.

— Помалкивай о ее пихабельности, сынок. Корнуолл выкалывал глаза мужам, стоило тем глянуть на принцессу хоть с проблеском похоти.

— От изверг же ж! Я не знал, господин. Я ничего не стану говорить.

— И я не стану, мой добрый йомен. И я не стану.

Вот так и заключаются союзы, так скрепляются верности. Карман завел себе друга.

Насчет Реганы мальчишка прав, конечно. И почему только мне самому не пришло в голову назвать ее «огонь-бабца с заднего крыльца»? Кому-кому, а мне-то уж это известно… В общем, должен признать, как художнику мне стало завидно.

Личная светелка [9]Корделии располагалась на вершине винтовой лестницы, освещенной лишь крестами бойниц. Пока я взбирался, слышал какие-то смешочки.

— Стало быть, я недостойна, коли не под руку с каким-нибудь паяцем в гульфике и не в постели у него? — донесся до меня голос Корделии.

— Вы звали, — молвил я, вступая в светлицу, а гульфик держа в руке.

Фрейлины захихикали. Юная леди Джейн, коей всего лишь тринадцать, в присутствии моем взвизгнула — обеспокоенная, вне сомнений, моими выдающими мужскими достоинствами, а быть может, и нежным тычком в зад, полученным от Кукана.

— Карман! — Корделия сидела в середке круга из дев — по сути, своей свиты: простоволосая, светлые локоны распущены до пояса, в простом одеянье из лавандового полотна, зашнурованном привольно. Она встала и приблизилась ко мне. — Ты нас почтил, шут. Прослышал ли о мелких зверюшках, коих можно здесь помучить, или надеялся опять случайно застать меня в купели?

Я коснулся пальцами колпака — там покаянно звякнуло.

— Я потерялся, миледи.

— С десяток раз?

— Отыскивать верный путь — не самая сильная моя сторона. Коли вам нужен мореплаватель, я за ним пошлю, но не вините уж меня тогда, если хандра вас одолеет и вы в ручей топиться побежите, а ваши добрые дамы станут слезы лить вкруг вашего бледного и прекрасного трупа. Пусть говорят тогда: «Она не по карте блудила, ибо водитель ее был надежен, — но заблудилась душою без дурака».

Дамы ахнули, словно я тем подал им реплику. Я б их благословил, если б мы с Богом до сих пор разговаривали.

— Прочь, прочь, прочь, дамы, — сказала Корделия. — Оставьте нас с моим шутом, дабы могла я измыслить для него наказание.

Дамы гурьбою поспешили из покоев.

— Наказание? — спросил я. — За что?

— Еще не знаю, — ответила она, — но когда я его измыслю, найдется и преступленье.

— Краснею от вашей уверенности.

— А я — от твоего смиренья, — молвила принцесса. И ухмыльнулась — да таким кривым серпом, что деве ее лет не по возрасту. Корделия и на десять годов меня не младше (насчет своего возраста я в точности не уверен), но семнадцать лет и зим она уже встретила, и с ней, младшей королевской дочерью, всегда носились, как со стеклянной пряжей. Но милая-то она милая, а как гавкнет — любой полоумный барсук бросится наутек.

— Не разоблачиться ли мне для наказания? — предложил я. — Флагелляция? Фелляция? Что бы ни было. Я ваш покорный кающийся грешник, госпожа.

— Довольно, Карман. Мне нужен твой совет — ну или хотя бы сочувствие. В замок съезжаются мои сестры.

— К несчастью, уже съехались.

— О, верно же — Олбани и Корнуолл желают тебя убить. Тут тебе не повезло. В общем, они едут в замок, равно как и Глостер с сыновьями. Боже праведный, и онихотят с тобой разделаться.

— Суровые критики, — рек я.

— Не обессудь. А кроме того, здесь множество знати, и среди них граф Кентский. Этот же не хочет тебя убить, верно?

— Насколько мне известно. Но у нас еще время обеда не настало.

— Точно. А известно ли тебе, зачем они все съехались?

— Загнать меня в угол, как крысу в бочонок?

— У бочонков не бывает углов, Карман.

— Многовато стараний на то, чтобы покончить с одним мелким, хоть и невообразимо пригожим шутом.

— Дело не в тебе, обалдуй! А во мне.

— На вас еще меньше усилий требуется. Сколько народу нужно, чтобы свернуть вам тощую шейку? Меня беспокоит, что однажды Харчок вас случайно заденет. Кстати, вы его часом не видели?

— От него смердит. Утром я его услала. — Она яростно взмахнула рукой, возвращая меня к теме. — Отец выдает меня замуж!

— Вздор. Кому вы нужны?

Госпожа чуть потемнела ликом, заледенели голубые глаза. Барсуки по всей Блятьке [10]содрогнулись.

— Меня всегда желал Эдгар Глостерский, а принц Франции и герцог Бургундский уже здесь, дабы принести мне обет верности.

— Не рано?

— Обет!

— Не рано, говорю, обедать?

— Обет, обет, дурак ты, не обед. Принцы здесь, чтобы на мне жениться.

— Оба два? И Эдгар? Быть не может.

Я был потрясен. Корделия? Замуж? И кто-то из них ее отсюда увезет? Это несправедливо! Нечестно! Неправильно! Да она же меня еще голым не видела.

— Зачем вам их верность? Ну если на ночь, то вам кто угодно будет верен хоть с закрытыми глазами. А если насовсем, то вряд ли.

— Я принцесса, чтоб тебя, Карман.

— Вот именно. Что в принцессах хорошего? Драконий корм да товар для выкупа — капризные цацы, которых меняют на недвижимость.

— Ох нет, милый мой шут, ты забываешь — принцессы иногда становятся королевами.

— Ха, принцессы. Какая вам цена, если папаша не пришпилит вам к попе десяток стран, чтоб эти французские урнинги на вас хотя бы взглянули?

— Вот как? А дурак сколько стоит? Нет, сколько стоит дурацкий подмастерье, ибо ты лишь таскаешь плевательницу Самородку [11]. Какой выкуп дадут за шута, Карман? Ведерко теплых слюней?

Я схватился за грудь.

— Пробит до самой сердцевины, ей-же-ей, — выдохнул я и, шатаясь, добрел до кресел. — Кровоточу, страдаю я и умираю, пронзенный остротою ваших слов.

Она подбежала ко мне.

— Вовсе нет.

— О нет, не приближайтесь. Пятна крови никогда не отстираются от полотна — закалены вашим жестокосердием и муками совести…

— Карман, немедленно прекращай.

— Вы мя убили, госпожа, считайте — вусмерть. — Я задыхался, дергался и кашлял. — Пускай же вечно помнят люди, что этот кроткий шут нес радость всем, кого встречал.

— Никто такого говорить не станет.

— Тш-ш-ш, дитя. Я слабну. Дыханья нет [12]. — Я в ужасе смотрел на воображаемую кровь у себя на руках. С кресел я соскользнул на пол. — Но хочу, чтобы вы знали — несмотря на порочное ваше естество и до нелепости крупные ступни, я всегда…

И тут я умер. До окаянства, блядь, блистательно подох, я бы сказал, в самом конце лишь намеком дал предсмертную судорогу, когда ледяная костлявая рука схватила меня за набалдашник жизни.

— Что? Что? Ты всегда — что?

Я ничего не отвечал, ибо умер, да и утомился я кровоточить и хрипеть во всю глотку. Сказать же правду, отнюдь не только шутейно сердце мне будто пронзило арбалетной стрелою.

— От тебя никакой помощи не дождешься, — сказала Корделия.

Когда я шел к людской искать Харчка, на стену рядом со мной опустился ворон. Вести о грядущем брачевании Корделии немало меня раздосадовали.

— Призрак! — каркнул ворон.

— Я тебя такому не учил.

— Херня! — ответил ворон.

— Так держать!

— Призрак!

— Отвали, птичка, — рек я.

И тут же меня за жопу укусил холодный ветер, а на вершине лестницы, на башенке я заметил в тенях мерцание — как шелк на солнце — не вполне в виде какой-то женщины.

И призрак мне сказал:

— Смертельно оскорбив трех дочерей,

Увы, будет король дурак скорей.

— Стишки? — поинтересовался я. — Ты, значит, тут светишься все такое бестелесненькое средь бела дня, непонятные стишки болбочешь? Негодное это ремесло и мишура, а не искусство — в полдень являться. Да священник пукнет — и то пророчество мрачнее выйдет, невнятная ты сопля.

— Призрак! — каркнул ворон — и призрака не стало.

Куда ж без окаянного призрака.

Явление второе

Ну, боги, заступайтесь за ублюдков! [13]

Харчка я нашел в портомойне — он как раз завершал мануступрацию, развешивая гигантские сопли мерзотного семени по стенам, полам и потолкам. И хихикал при этом. А молоденькая Язва Мэри трясла ему бюстом над паром от котла с королевскими сорочками.

— Убирай свое хозяйство, висляйка, нам пора на сцену.

— Так мы ж только посмеяться.

— Хотела б милость оказать — отдрючила бы его по-честному, да и убирать потом бы меньше пришлось.

— А это грех. Кроме того, я уж лучше верхом на стражницкую алебарду усядусь, чем в себя эту приблуду воткну, чтоб меня от нее всю расперло.

Харчок выжал из себя все досуха и шлепнулся, раскинув ноги, на пол. Он пыхтел, как слюнявые кузнечные меха. Я было попробовал помочь дурынде упаковать его струмент, да только запихнуть болт обратно в гульфик — вопреки его крепкому воодушевлению — было все равно, что ведерко быку на голову насовывать. Хоть молотком заколачивай — кстати, довольно комическая пиеска может выйти, глядишь, и разыграем вечером, если совсем кисло станет.

— Тебе ничего не мешает по парнишке титьками поерзать, Мэри, как полагается. Вываливай, намыливай, пару раз тряхни, пощекочи — и он тебе воду две недели таскать будет.

— Уже таскает. Я вообще не хочу, чтоб эта охалина близко возле меня была. Он же Самородок. У него в малафье бесы.

— Бесы? Бесы? Нет там никаких бесов, девица. Телепней по самые помидоры — это есть, а бесов нету. — Самородок бывает либо блаженный, либо окаянный, а кульбитом природы он не бывает никогда. На то само имя его указывает.

Где-то на неделе Язва Мэри у нас стала ярой христианкой, хоть сама и поблядушка отъявленная. Никогда не знаешь толком, с кем имеешь дело. Полкоролевства — христиане, а другая половина чтит старых богов Природы, которые всегда много чего обещают, как луна восходит. Христианский же бог с его «днем отдохновения» силен у крестьян особенно в воскресенье, а вот к четвергу, когда пора бухать и ебаться, уже Природа скидывает снаряженье, ноги задирает, берет в каждую руку по бутыли эля и принимает друидских обращенцев, только успевай подводить. Настает праздник — и они крепкое большинство: пляшут, пьют, пялят девиц да делят пшеницу; но вот во дни человеческих жертвоприношений либо когда зовут жечь королевские леса, вокруг Стоунхенджа одни сверчки куролесят, а все певцы свалили от Матери-Природы к Отцу Небесному.

— Лепота, — сказал Харчок, пытаясь сызнова овладеть своим инструментом. Мэри опять принялась помешивать стирку — забыла только платье подтянуть. Внимание паскудника приковалось намертво, что тут говорить.

— Точно. Ни дать ни взять виденье лепоты, парнишка, но ты уже и так натер себя до блеска, а нам еще работать. Весь замок бурлит интригами, уловками и злодейством — между лестью и убийствами им понадобится комическая разрядка.

— Интриги и злодейство? — Харчок расплылся в щербатой ухмылке. Представьте, как солдаты сбрасывают бочки слюней сквозь зубцы на крепостной стене, — вот такая в точности у Харчка ухмылка: выражением своим ревностна, а исполнением влажна, прямо хляби добродушия. Он обожает интриги и злодейство, ибо они на руку его наиособейшему свойству.

— А прятки будут?

— Совершенно точно прятки будут, — молвил я, навалившись на отбившееся яичко, дабы впихнуть его в гульфик.

— А подслушивать?

— Подслушивать мы будем в кавернозных пропорциях — ловить каждое слово, как Бог ловит Папины молитвы.

— А ебатория? Будет ли там ебатория, Карман?

— Подлейшая ебатория самого гнусного пошиба, парнишка. Преподлейшая и гнуснейшего.

— Ага, стало быть, тогда — песьи ятра! [14] — И Харчок смачно хлопнул себя по ляжке. — Слыхала, Мэри? Грядет преподлейшая ебатория. Песьи ятра, правда?

— Ну еще бы — вылитые, блядь, они, миленок. Если святые нам улыбнутся, может, кто из них, господ благородных, твоего дружка-недоростка-то и подвесит наконец, как грозились.

— И будет у нас два дурака с отличными подвесками, а? — И я пихнул своего подмастерье локтем под ребра.

— Ага, два дурака с отличными подвесками, а? — повторил Харчок моим голосом — он раздался из его пасти до того точно, что будто эхо ему на язык попалось, а он его обратно выкашлял. В этом и есть его особый дар — он не только идеально все копирует, а может воспроизводить целые разговоры, что длятся не один час: все повторит слово в слово, да еще и на разные голоса. Не поняв при этом ни единого слова. Лиру Харчку подарил испанский герцог — слюни из него лились водопадами, а газы пускал он так, что в покоях темнело; но когда я обнаружил другой талант Самородка, я взял его себе в подручные, дабы обучать мужскому искусству потешать.

Харчок захохотал:

— Два дурака с отличными…

— Хватит! — оборвал его я. — Нервирует. — Это и впрямь нервирует, если собственный голос, до малейшего обертона точный, слышишь из этого пентюха — горы мяса, лишенной всякого разумения и начисто отстиранной от иронии. Два года я уже держал Харчка у себя под крылом и до сих пор не привык. Он ничего плохого этим не хочет, у него природа такая.

А про природу меня учила затворница в монастыре — Аристотеля заставляла на память читать: «Примета образованного человека и дань его культуре — искать в вещи лишь ту точность, кою дозволяет ее природа».Я вовсе не заставлял Харчка читать Цицерона или измышлять умные загадки, но под моим наставничеством он стал прилично кувыркаться и жонглировать, мог прореветь песенку и вообще при дворе развлечь, ну примерно как ученый медведь — только у него чуть меньше склонность жрать гостей на пиру. При должном водительстве из него выйдет дельный шут.

— Карман грустный, — сказал Харчок. И похлопал меня по голове — это дико раздражало, не только из-за того, что мы с ним были лицом к лицу: я стоял, он сидел на полу, — но и потому, что бубенцы у меня на колпаке от этого заблямкали крайне меланхолично.

— Я не грустный, — ответил я. — Я злой, потому что не мог тебя найти все утро.

— А я не терялся. Я тут был — все время, мы с Мэри три раза посмеялись.

— Три?! Еще повезло, что не вспыхнули оба — ты от трения, а она от какой-нибудь окаянной Иисусовой молнии.

— Может, четыре, — сказал Харчок.

— А вот ты, Карман, я чаю, потерялся, — сказала Мэри. — Вывеска у тебя — что у скорбящего сиротки, которого в канаву выплеснули вместе с ночными горшками.

— Я озабочен. Всю неделю король желал лишь общества Кента, в замке по самую крышу изменщиков, а по бастионам гуляет призрак-девица и зловеще прорицает в рифму.

— Ну так куда ж нам без окаянных призраков-то, а? — Мэри выудила из котла сорочку и повлекла ее через всю портомойню на своем вальке, точно вышла погулять под ручку с собственным призраком, пропаренным да волглым. — Тебе-то что за печаль — лишь бы все смеялись, верно?

— Истинно — беззаботен я, как ветерок. Как достираешь, Мэри, воду не выливай — Харчка надо окунуть.

— Неееееет!

— Шиш, тебе нельзя при дворе в таком виде — от тебя дерьмом воняет. Опять ночевал в навозной куче?

— Там тепло.

Я хорошенько отоварил его Куканом по кумполу.

— Тепло, парень, — это еще не главное в жизни. Хочешь тепла — ночуй в большой зале со всеми прочими.

— Его не пускают, — заступилась Мэри. — Камергер [15]говорит, он своим храпом собак пугает. — Не пускают? — Всякому простолюдину, не располагавшему жильем, разрешалось ночевать в большой зале — они там кое-как располагались на соломе и камышах, а зимой все сбивались в общую кучу перед очагом. Находчивый парняга, у которого ночная стоячка рога и пластунская сноровка, всегда мог случайно оказаться на одном одеяле с какой-нибудь сонной и, вероятно, сговорчивой девицей — после чего его на две недели изгоняли из дружелюбного тепла большой залы. Вообще-то и сам я обязан своим скромным гнездышком над барбаканом [16]эдакой полуночной наклонности — но выставлять за храп? Неслыханно. Стоит главной зале окутаться чернильным покровом ночи — и начинается крупорушня: жернова сопенья перемалывают людские сны с таким ужасающим ревом, что даже огромные шестерни Харчка в общем бедламе не различишь. — За храп? Не пускают в залу? Галиматья!

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

www.litlib.net

Книга Дурак, глава Дурак, страница 1 читать онлайн

Дурак

– Не бойся, Сирко добрый, – девушка в драном тулупчике присела, обняла лающую собаку: – Тихо, Сирко, тихо.

Собака завиляла хвостом, заскулила и лизнула девушку в щеку. Дурак успокоился, перестал дрожать. Девушка взяла его руку и провела по собачьей спине.

– Сирко хороший. Вот видишь, ты ему понравился. Просто он дом сторожит, на чужих лает.

Старуха вышла на крыльцо в поисках сына и остановилась, наблюдая эту сцену.

Дурак улыбнулся радостно.

– Иии-ва, – попытался сказать.

– Иван? Тебя Иваном зовут?

Дурак закивал.

– Ииииванка.

– А меня Марфой. Чей же ты? – оглянулась девушка. – Кирилловский? В гости приехал?

Старуха выскочила на улицу и увела своего дурня.

Вечером она расспросила родственников о девушке. Сирота из погорельцев. Соседи из милости взяли. Добрая душа, но уж очень простая, а ей-то лучше бы похитрее быть.

Старуха сильно сдала после смерти старика – крепкий был мужик, а сгорел за неделю. Старуха начала бояться: вдруг и она внезапно помрет? Что будет с Иванкой? Дитя их младшее – хворое и слабое. И дурное. Дурак. Безобидный, никому кроме родителей не нужный дурень. Старшие сыновья дюже к своим женам прислушиваются. А невестки быстро дурака со свету сживут, не дай Бог, с ней, с матерью, чего случится. Уж очень немощной и слабой она себе стала казаться после похорон. А ведь надеялась, что Бог приберет сначала Иванку.

 

– Марфутка, тебя сосватали, – сообщил хозяин.

Девушка удивленно смотрела на старуху. Без приданого? А хорошие ли люди? А... каков жених?

 

– Ничего, – сказала старуха после венчания, – ты к Ивану по-доброму – я тебя отблагодарю. Кто б тебя еще взял? А кабы взял – бил бы да попрекал куском хлеба. Собирайся в Кирилловку.

– Я могу Сирка забрать? Он хороший, дом сторожит, – вскинула глаза Марфутка.

– Нам его не надо.

Приехали. Понабежали бабы смотреть на «молодую» и засмеяли. Совсем старуха из ума выжила, такую видную девку дурню взяла. Внуков захотелось, не иначе. С нашими парнями да при такой красе это быстро сладится.

Старуха от насмешливых слов побелела и на Марфутку испуганно посмотрела. Правда, хороша девка, загуляет. А эти бездельники на богатство позарятся, от нее, старухи, много чего останется. Ох, зря она это все затеяла. Кто ж это ее так попутал? Польстилась на доброту, не заметила красоту. Красота до добра не доведет. Иванке ж не баба нужна, нянька ему нужна после материной смерти.

Однако Марфутка моет, готовит, Иванку развлекает. Ходит за ним, как за малым дитем. С ним много терпения требуется. Он парень ласковый, незлобный, но тяготится своею немощью. Бывает, на родных своих сердится. Когда его не понимают, он и кулаком заедет. Не по злобе, сам потом кается. Такому, конечно, все прощаешь, но обидно.

Кирилловцы его не дразнили особо. Привыкли. И старуху боялись. А Марфутке поначалу досталось. Все пытались выяснить, хорошо ли Иванка в постели кувыркается, а то, может, дурак-дураком, а машинка работает. Ну и парни проходу не давали, предлагали развеять ее скуку. Старуха вступилась, все языки и прикусили. И держаться стали на расстоянии, как с самой старухой.

 

Вроде ничего жизнь. Сытная, и не гоняет никто. Старуха смурная, придирчивая, но обворчит и успокоится. Иванку жалко, народился же такой на Божий свет. Хорошо, что у богатых да любящих родителей, живет себе, радуется. Ей заместо ребенка. А у нее другого не будет, и не мечтай. И не засматривайся на округлившийся живот соседки. Про то, какие слова парни девкам нашептывают, Марфутке не думалось, соседке завидовала больше.

В начале лета приехал к старухе гость. Молодой, веселый. Племянник, то ли двоюродный, то ли внучатый.

– Невестка? – удивился он. – Погоди. Чья? У тебя ж все сыновья с женами. Померла, что ли, которая?

Иванка ему обрадовался: Василь большой, сильный, а с ним играет. И смеется славно. Когда Марфутка привела мужа с улицы обедать, Иванка улыбался гостю уже от дверей: узнал.

Василь чуть ложку не выронил:

– А зачем Ивану жена?

Сидел и поглядывал хмуро, как Марфутка Иванку кормила.

 

Марфа слышала, как гость лаялся со старухой:

– Ты пошто, тетка, жизнь чужую ломаешь? Ну, взяла бы ее работницей.

– Мне работница не нужна, – отрезала старуха, – мне родного человека надобно.  А ты делай свои дела и поезжай домой, не вмешивайся!

Дел, видимо, было много: Василь застрял в Кирилловке. И не подходил, и не заговаривал, занятый был. Только смотрел иногда таким взглядом... Цыгане так смотрят. Будто мельком, а внутри все обожжет.

Иванка к нему по старой привычке ткнулся пару раз и отошел. Плакался потом: «За что Вася меня не любит?»  «Ничего, – успокоила его по-своему старуха, – нам не надо».

 

Василь подошел вечером, никто не видел:

– Марфонька, замучился совсем. Скажи хоть слово.

Марфутка вскрикнула, глянула дико и убежала.

– Не бойся ты меня, – встретил ее на следующий день, – или бойся. Я сам не знаю. Что мне делать?

– Уезжай, – прошептала.

Он на нее посмотрел своим жгучим «цыганским» взглядом. Она растерялась. Как же она жить будет, если Вася уедет. Пошла понуро.

 

Старухе не спалось. Разговор там, что ли? Она вышла на двор и прислушалась.

– Марфонька, солнышко мое, звездочка. Поехали со мной.

Марфутка молчала.

– Уедем, где нас никто не знает, – горячо звал Василь, – жизнь новую начнем.

litnet.com

Кодекс Дурака. «Путь к Дураку. Книга 2. Освоение пространства Сказки, или Школа Дурака»

 

1. Ищите Дурака, да обрящете.

2. Эволюция развивалась от умного — к дураку. Умный может открыть в себе Дурака. Дурак никогда не согласится стать снова умным, дурак с маленькой буквы — тупиковая ветвь эволюции.

3. Дурак настолько прост, что в него отказываются верить.

4. — Дураку закон не писан, — смеётся Дурак. — поэтому он обречён быть свободным.

5. Неудачи преследуют всех. Но Дураков они не могут догнать.

6. Дурак никогда не плюет против ветра, так как ветер у него всегда попутный.

7. Разум — ловушка Дьявола. Дурак — выход из неё, данный Богом.

8. Дурак прекрасный игрок: он никогда не побеждает.

9. Но Дурак непобедим, так как никогда не сражается.

10. — Зачем предаваться греху уныния, — смеётся Дурак, — Когда есть другие грехи?

11. Дурак никогда не попадает впросак. Я не такой умный, — смеётся он, — чтобы найти это место.

12. Дурак всегда ходит с открытым ртом — поэтому он всегда сыт.

13. Когда умный, становясь Дураком, просыпается — мир исчезает. Затем Дурак, смеясь, выстраивает его заново.

14. — Большинство умных, — смеётся Дурак, — умирает, так и не успев развиться.

15. — Познай сем, — смеётся Дурак, — пока тем не познали другие.

16. Дурак не верит в чудеса. Он ими пользуется.

17. — Возлюби Дурака в ближнем своём, — предлагает Дурак.

18. Все люди от Бога, но лишь дурак К Богу.

19. А всё ли ты сделал, чтобы стать Дураком?

20. Смех — кратчайший путь от умного к Дураку.

21. Дурак никогда ничего не ищет, так как знает, что если он найдёт, то только сам.

22. Дурак всегда рядом. Когда умный наконец находит его, то потом долго смеётся, вспоминая свои поиски.

23. Дурак радостно смеётся в себе тому, что умный хочет изменить в другом.

24. Что Дурак ест, то он и есть, А ест он всё.

25. Умный борется с сатаной. Дурак лишь смеётся, слыша это имя.

26. Ищи Дурака в сердце своём.

27. Когда Ницше сказал: Бог умер! — он поторопился. Ведь Дурак остался.

28. Конец света не наступит, пока есть хоть один Дурак.

29. Умный меряет себя от земли до головы, а Дурак от головы до Неба.

30. Не мир создал Дурака, а Дурак мир.

31. Заставь Дурака Богу молиться — такой хохот раздастся сверху.

32. Дурак всегда влюблён.

33. — Чем ты владеешь, то владеет тобой, — смеётся Дурак, Заглядывая в свой пустой карман. — Если ты не владеешь ничем, то у тебя есть всё, — продолжает он, доставая оттуда бутерброд.

34. Карман у Дурака всегда полон, потому что — дыряв.

35. Дурак моргнёт — и мир другой.

36. — Хороший Бог, — смеётся Дурак, — это Бог, о котором рассказывают анекдоты.

37. Бог с Дураком играют в прятки. Дурак не ищет. Но всё время находит.

38. Всё, Что умный может представить, Дурак может создать.

39. Дурак может всё. Но хочет лишь то, что имеет.

40. — В мире спящих, — смеётся Дурак, — умный — это Король. Но тому, кто проснулся. Король не Нужен.

41. — Как слепой не поймёт зеркала, — добавляет Дурак, — так спящий — Дурака.

42. — Когда люди соглашаются со мной, мне всегда хочется извиниться.

43. — Кодекс Дурака — это зеркало, — смеётся Дурак — если его читает осел, то и видит…

44. — Чем громче смех — тем ближе к Богу, — смеётся Дурак.

45. — Спроси меня. — улыбается Дурак, — и я совру.

46. — Быть умным — самая смешная из привычек, — смеётся Дурак.

47. — Валяют Дурака многие, — хохочет Дурак, — но поваляться вместе с ним решаются единицы.

48. — Неприятности приходят и уходят, — смеётся Дурак, — а их творцы остаются.

49. — А ты попробуй — посмейся с умным выражением лица, — предлагает Дурак.

50. — Подойди к зеркалу, — смеётся Дурак, — и ты увидишь мир, в котором живёшь.

51. — Выброси зеркало, — смеётся Дурак, — и может быть, ты увидишь себя.

52. — Ты всегда держишь себя в руках? — удивляется Дурак. — Как же в них войдёт что-то?

53. — Жизнь, — смеётся Дурак. — это один день, проведённый в гостях у самого себя.

54. — Есть две трагедии в жизни человека, — вспоминает Дурак, — это когда он не может получить желаемое и когда наконец получает.

55. — Смех — прекрасный способ вести беседу, — хохочет Дурак.

5б. — Рядом со мной можно научиться лишь одному, — смеётся Дурак, — забывать.

57 — Забыть, — хитро улыбается он, — значит вспомнить.

58. — Дурак никогда не спорит. С кем спорить? — хохочет он.

59. — Ты в тупике? — смеётся Дурак, — вот и славно, оттуда я лучше виден.

60. — Умный, — смеётся Дурак, — это свеча для спящих.

61. — Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, — авторитетно заявляет Дурак, отрезая себе ещё кусочек.

62. — Потерять, — говорит Дурак, — значит найти.

63. Дурак — это ключ от дверей, за которыми нет ничего.

64. Дурак — это ключ от дверей, за которыми есть всё.

65. — Не важно, что делаешь, — смеётся Дурак, — важно, что делаешь.

66. — Но не делай того, — добавляет он, — что можешь не делать.

67. — Хочешь быть свободным? — спрашивает Дурак, — тогда забудь это слово.

68. — Смейся и кланяйся чаще, — говорит Дурак, — иначе тебя примут у умного.

69. — Тебя хвалят? — улыбается Дурак, — прости их.

70. — Если вы не понимаете моего смеха, — хохочет Дурак, — как же вы можете понять мои слова?

71. — Добро? — удивлённо спрашивает Дурак, — ах, да!.. Это то, что с кулаками… — хохочет он.

72. — Если ты мыслишь, — смеётся Дурак, — значит, ты очень даже не Дурак.

73. — Сколько нужно ума, чтобы не казаться Дураком, — добавляет он, хохоча.

74. — Ты очень умный, — хохочет Дурак, — поэтому ты прежний…

75. — Человек вечно преследует сияющее существо, спасаясь от существа чёрного, — говорит, чихая, Дурак, такую пыль подняли, бегая вокруг меня…

76. — Чем меньше желание говорить, — смеётся Дурак, — тем больше удаётся сказать.

77. — Рабы не мы, мы не рабы — едва сдерживая смех, читает Дурак, — а как насчёт удовольствий?

78. — Я действительно ничего не значу, — смеётся Дурак. Но сколько мне пришлось изучить для этого.79. — Наполняйте себя знаниями. Накачивайте! — хохочет Дурак, — ведь чем-то вас должно рвать перед очищением.

80. — Ты знаешь путь? — смеётся Дурак, — и у тебя даже есть карта? — хохочет он, — не иначе как из крапленой

колоды.

81. — А ты попробуй, — предлагает Дурак, ощути своё падение как прыжок.

82. — Хочешь одурачить мир? Скажи ему правду, — смеётся Дурак.

83. — Истина прячется в её отсутствии, — добавляет он, улыбаясь

84. — Счастье не надо искать, — смеётся Дурак, — им надо жить.

85. — Умный — это самоубийца, — говорит Дурак.

86. — Зачем мне думать? — удивляется Дурак, — я знаю!

87. — А откуда ветер знает, — хохочет он, — в какую сторону дуть?

88. — В одно ухо входит, в другое выходит, — смеётся Дурак, — и так весь день. С ума сойти можно!

89. Круглый Дурак совершенством своей формы отражает совершенство вселенной.

90. — Мне тоже в суп может попасть муха, — радостно улыбаясь, уверяет Дурак.

91. — Ты хочешь увидеть? — смеётся Дурак. — Закрой глаза.

92. — Хочешь понять говорящего? — веселится он, — перестань его слушать.

93. — Не будет флюгера, — смеётся Дурак, — исчезнет ветер.

94. — Посмотрев на луну, Дурак включает её, как лампочку.

95. — Ум — это лопата, — смеётся Дурак, — чем он острее, тем глубже могила.

96. — Вначале было слово, — вспоминает Дурак, — а потом слова, слова, слова…

97 — Пишешь? — смеётся Дурак. — Пиши. Но не забывай — чем чище бумага, тем чище задница.

98. — Ломай палку, ломай, — смеётся Дурак, — может, и получится у тебя один конец.

99. — Хорошо прицелься, — предлагает Дурак, — и, если тебе повезёт, ты промахнёшься.

100. — Ты попал в цель? — смеётся Дурак. — Ищи дыру в собственном теле.

101. — Хочешь выть счастливым? — хохочет Дурак. — Хоти!

102. — Если ты человек честный, — говорит Дурак, — значит, ты всегда лжешь.

103. — Чем ближе к правде, — смеётся он, — тем дальше в лес.

104. — Всякое утверждение ложно, — хохочет Дурак, — это тоже.

105. — Если ты знаешь, куда идёшь, ты храбрец, — смеётся Дурак, — ведь ты и вправду можешь туда попасть.

106. — Обстоятельства, — важно надувает щеки Дурак, — это я.

107 — Ты действительно хочешь жить? — смеётся Дурак. — Ну, что ж — тогда попробуй умереть. От смеха.

108. — Ты всего лишь снишься себе, — хохочет Дурак.

109. — Невозможно? — смеётся Дурак. — Вот-вот. Как раз то. Что нужно.

110. — Бог великий шутник, — говорит Дурак. — Но смеётся он лишь после того, как я открываю рот.

111 — Надежда, — хохочет Дурак, — это леденец на палочке, которым ты пытаешься изнасиловать Бога.

112. — Опыт — смеётся Дурак, — это клизма. Попробуй. Сравни. Ну как? Что, кроме привычного дерьма, из тебя вышло?

113. — Ты говоришь о том, как стать лучше, — смеётся Дурак, — а я о том, как стать Дураком.

114. — Единое и Совершенное? — хохочет Дурак. — Вот-вот, и я о том же. — И кокетливо поправляет свой колпак.

115. — Это выло вначале, — вспоминает Дурак, — это будет в конце… Но куда ты собрался идти? — смеётся он. — Ведь твой Дурак и сейчас рядом.

116. — Любовь? — смеётся Дурак. — А кто любить будет?

117 — Ты всё это прочёл? — удивляется Дурак. — И даже начинаешь понимать? — хохочет он. — Тогда читай заново!

118. — Ой, не могу! — хохочет Дурак, ухватившись за живот. — Сейчас лопну!

Дурак советует: носи этот Кодекс постоянно с собой.

Он поможет тебе в самый критический момент твоей жизни — когда вдруг закончится туалетная бумага.

litresp.ru

Книга: Мур К.. Дурак

Мур К.ДуракТех, у кого плохо с чувством юмора, а также ханжей и моралистов просим не беспокоиться. Тем же, кто ценит хорошую шутку и парадоксальные сюжеты, с удовольствием представляем впервые переведенный на… — Эксмо, Проза Кристофера Мура Подробнее...2013284бумажная книгаКристофер МурДуракТех, у кого плохо с чувством юмора, а также ханжей и моралистов просим не беспокоиться. Тем же, кто ценит хорошую шутку и парадоксальные сюжеты, с удовольствием представляем впервые переведенный на… — Эксмо, (формат: 80x108/32, 352 стр.) Проза Кристофера Мура Подробнее...2013214.2бумажная книгаИван ТургеневДурак«…Жил-был на свете дурак. Долгое время он жил припеваючи; но понемногу стали доходить до него слухи, что он всюду слывет за безмозглого пошлеца…» — Public Domain, (формат: Твердая бумажная, 592 стр.) электронная книга Подробнее...1878электронная книгаИван ТургеневДурак«…Жил-был на свете дурак. Долгое время он жил припеваючи; но понемногу стали доходить до него слухи, что он всюду слывет за безмозглого пошлеца…» — Public Domain, (формат: Твердая бумажная, 592 стр.) Подробнее...1878бумажная книгаМ. Е. Салтыков-ЩедринДурак — Public Domain, электронная книга Подробнее...1885электронная книгаМихаил Салтыков-ЩедринДурак — Public Domain, (формат: 80x108/32, 352 стр.) Подробнее...бумажная книгаМ. Е. Салтыков-ЩедринДурак — ЛитРес: чтец, (формат: Твердая бумажная, 592 стр.) аудиокнига можно скачать Подробнее...188549аудиокнигаКристофер МурДуракТех, у кого плохо с чувством юмора, а также ханжей и моралистов просим не беспокоиться. Тем же, кто ценит хорошую шутку и парадоксальные сюж — ЭКСМО, (формат: Твердая бумажная, 592 стр.) Подробнее...2013149бумажная книгаМ. Е. Салтыков-ЩедринДурак — ЛитРес: чтец, (формат: Твердая бумажная, 592 стр.) аудиокнига можно скачать Подробнее...188549аудиокнигаКристофер МурДурак (изд. 2013 г. )Тех, у кого плохо с чувством юмора, а также ханжей и моралистов просим не беспокоиться. Тем же, кто ценит хорошую шутку и парадоксальные сюжеты, с удовольствием представляем впервые переведенный на… — ЭКСМО, (формат: Твердая бумажная, 592 стр.) КУ000000847 Подробнее...2013240бумажная книгаДмитрий Андреевич МажоровДурак на холме. РассказыСлучайный взгляд незнакомки, пойманный на улице. Какая история скрывается за ним? Как ненароком брошенное слово повлияет на судьбу пятиминутного попутчика в метро? Немного фантазии и настроения… — Издательские решения, (формат: Твердая бумажная, 592 стр.) электронная книга Подробнее...5.99электронная книгаДмитрий МажоровДурак на холме. РассказыСлучайный взгляд незнакомки, пойманный на улице. Какая история скрывается за ним? Как ненароком брошенное слово повлияет на судьбу пятиминутного попутчика в метро? Немного фантазии и настроения… — Издательские решения, (формат: Твердая бумажная, 592 стр.) Подробнее...бумажная книгаГеннадий Игоревич НикитчановДурак и солнце. Путеводитель по всемирной паутинеЕдиной истины нет, все универсальные методики – ерунда. Как состояться в Интернете? Собственный взгляд. Метод включённого наблюдения, он же – Испытано на себе — Издательские решения, (формат: 80x108/32, 352 стр.) электронная книга Подробнее...80электронная книгаГеннадий НикитчановДурак и солнце. Путеводитель по всемирной паутинеЕдиной истины нет, все универсальные методики – ерунда. Как состояться в Интернете? Собственный взгляд. Метод включённого наблюдения, он же – Испытано на себе — Издательские решения, (формат: 80x108/32, 352 стр.) Подробнее...бумажная книгаЛевитин М.Дурак дуракомТрудно сказать, чем более известен Михаил Левитин - своими спектаклями (а он - художественный руководитель московского театра "Эрмитаж", знаменитый не только в России режиссер-экспериментатор) или… — У-Фактория,ООО, (формат: Твердая бумажная, 592 стр.) Подробнее...2003135бумажная книга

dic.academic.ru


Смотрите также