Николай РомановИмператор. Император книга


Читать Империя. Дилогия - Злотников Роман Валерьевич - Страница 1

Роман Злотников

Империя

Виват Император!

Vive! Empereur! — Да здравствует император!

От автора

За написание этой книги меня побудила взяться одна идея. Однако прежде чем вас с ней ознакомить, хотелось бы сделать небольшое отступление. Я придерживаюсь точки зрения, которая, в общем-то, с порога отвергается мэтрами так называемой «серьезной» литературы, а именно — что фантастика служит осмыслению окружающего мира и его взаимоотношений с духовным миром человека ничуть не меньше, а порой даже и в более значительной степени, чем «серьезная» литература. Просто, в отличие от этой литературы, занимающейся, если можно так выразиться, реальной действительностью, фантастика экстраполирует эти процессы на будущее, имея в виду, что это может стать реальностью, а может и не стать, исходя при этом из современных нам представлений о дальнейших путях развития технологий, социума и возможностей человека. То есть, говоря проще, Достоевский пишет, к чему можно прийти, задавшись вопросом: «Тварь я дрожащая или право имею» в русле рассуждений молодого петербуржца Раскольникова, а его современник Жюль Верн в поисках решения той же проблемы рассматривает, к чему повел бы подобный ход мыслей, попади сверхсовременная военная технология, например, технология постройки подводного корабля, в руки молодого, горячего, пусть и образованного, представителя порабощенного индийского народа.

Сегодня уже ясно, что подобная экстраполяция стала жизненной необходимостью. Недаром же этим занимаются целые институты и международные исследовательские центры. Но только фантастика может поставить вопросы, на которые нет однозначно достоверного, а возможен лишь статистически достоверный ответ, и вовлечь в процесс осмысления этих вопросов и поиска ответов на них огромные массы людей.

Размышляя обо всем вышесказанном, я заинтересовался, почему авторы, так или иначе касающиеся в своих произведениях темы освоения человечеством Галактики, в подавляющем большинстве совершенно четко и ясно дают понять, что на этом пути человечеству не миновать возрождения имперской формы правления. «Неужели, — подумал я, — все дело в том, что слова „граф“, „дворянин“, „Ваше Высочество“, „сэр“, „леди“, „вассал“, „честь аристократа“, „офицер Его Высочества“ и множество других, которые мы связываем с монархией, просто романтичны и ласкают слух? Или это все же пусть не всегда осознанная, но явно ощущаемая большинством людей, овладевших мастерством экстраполяции (без чего, по моему мнению, успешного писателя-фантаста просто не может быть), „генеральная вероятность?“ Признаюсь, я относился к монархии и, соответственно, к монархистам несколько… снисходительно, что ли, воспринимая монархию как некий курьезный, совершенно ненужный и неработающий обычай некоторых отсталых, не особо значительных или традиционно консервативных стран. Что до российских монархистов, то они казались мне просто ряжеными.

И вот однажды мне попал в руки статистический сборник. Перелистывая его, я обратил внимание на то, что из десяти стран с наивысшим уровнем жизни граждан — семь являются монархиями. Это меня заинтересовало, и я попробовал провести что-то вроде сравнительного анализа по нескольким параметрам, ориентируясь именно на этот необычный признак. Оказалось, что монархии, как ни странно, оставили далеко позади страны с иной формой правления практически по любому показателю. Продолжительность жизни… уровень технологического развития… количество компьютеров на душу населения… уровень образования… темпы роста промышленного производства… Я обнаружил, что монархии опережают своих соседей в любой своей ипостаси и в любом регионе (исключения, конечно, присутствуют, но именно единичные, то есть из числа тех, что как раз и подтверждают правило). В Европе большинство монархий принадлежит к конституционному типу, то есть их скорее можно было бы назвать монархическим вариантом демократического государства, но при всем при этом, за что бы эти монархии ни брались, у них это выходило лучше, чем у соседей. Шведы, например, не отказываясь от короля, сумели даже построить нечто, что было названо потом „шведским социализмом“. В арабском мире, где демократия не в чести и монархии присутствуют в своем изначальном абсолютистском виде, Кувейт, ОАЭ и Саудовская Аравия оставили далеко позади своих соседей — Иран и Ирак, обладающих не меньшими нефтяными богатствами.

До сих пор у меня пока больше вопросов, чем ответов, но некие мысли по этому поводу уже появились, и я попытался предложить их для обсуждения читателю. И все же не это было то главное, что побудило меня заняться этой книгой. Дело в том, что у большинства авторов Галактическая империя либо уже давно создана, либо уже осталась в далеком прошлом. А мне стало интересно описать сам процесс ее создания.

Итак, берем интересную планетку по имени Земля, причем именно конца XX — начала XXI века, со всем набором ее проблем и успехов, разделенную на две с лишним сотни симпатичных и не очень государств, и получаем на выходе Галактическую империю. Естественно, пока никаких намеков на то, что в ближайшее время начнется движение в этом направлении, не просматривается. А потому, чтобы придать происходящему в книге хоть какую-то достоверность, мне пришлось вспомнить Аристотеля, который еще во времена Александра Македонского исследовал различные типы государств, от демократии до тирании, и пришел к выводу, что наилучшей формой правления, обеспечивающей наивысшее процветание государства и счастье народа, является именно тирания (суть абсолютная монархия). Но только при наличии в качестве тирана умного и талантливого правителя. Иначе все преимущества тирании тут же превращаются в ее недостатки. Оставалось только подумать, откуда же взять этого умного и талантливого правителя и каким боком впрячь этого умного и талантливого в столь неподъемное ярмо. Честно признаюсь, я решил особо голову над этим не ломать, так что обвинения во вторичности меня нисколько не удивят.

А вот что из всего этого вышло — решать вам. Если вы сочтете первый результат моих потуг более или менее достойным — что ж, двинем дальше, к звездам.

Пролог

(За два года до начала…)

— Э-ге-гей!

Эхо от звонкого девичьего голоса разнеслось над заливом. Клаус обернулся. Грета взобралась на огромный гранитный валун и приплясывала на нем, размахивая руками и пугая чаек. Ее желтая куртка ярким пятном выделялась на сумрачном серо-зелено-бежевом фоне береговых дюн. Клаус помахал рукой в ответ и поежился. Зима в этом году выдалась премерзкая. Снега почти не было. С самого Рождества то моросило, то заряжал стылый унылый зимний дождь, опасный тем, что к рассвету городские улицы и автобаны покрывались сплошной ледяной коркой. Из-за этого происходило множество аварий. За последние два месяца Клаус трижды опаздывал на работу, потому что полицейские перекрывали объездное шоссе вокруг Бремерхафена, пока дорожные службы растаскивали огромные, на три-четыре десятка машин, хвосты воткнувшихся друг в друга автомобилей. Впрочем, владелец книжного магазина господин Нитке, в первый раз слегка поворчавший по этому поводу, к двум последующим опозданиям отнесся вполне благодушно. Возможно, потому, что и сам раза два застрял в пробке по той же причине.

— Э-ге-гей, Клаус, смотри!

Юноша поднял глаза. Грета успела спуститься со своего пьедестала и вприпрыжку бежала к нему, неся что-то в сомкнутых лодочкой ладошках. Клаус поморщился. Бог ты мой, ну почему секс делает женщин такими деятельными и энергичными? Единственное, что хотелось ему самому после бурно проведенной ночи, так это свернуться клубком под одеялом и спать, спать, спать… Но Грета умудрилась растормошить его почти на рассвете и утянуть за собой на берег. Хотя что делать на рассвете на побережье? Особенно в феврале. Клаусу ничего не оставалось, как, позевывая, таскаться по берегу следом за Гретой да поплевывать время от времени в стылые волны Северного моря в ожидании, когда же наконец истощится запас энергии, накопленный за ночь молодой кобылкой.

online-knigi.com

Читать книгу «Император по случаю. Книга первая» онлайн

Пролог

– … Ладно, я понимаю, ты сам летишь, но ради всех богов, зачем ты с собой тащишь Зарика? – ангельский голосок почему-то совсем не вязался с тоном произнесённых слов. Государыня, с блеском сильного раздражения в глазах, буквально метала гневные молнии по кабинету мужа. Напряжение в воздухе уже начинало ощущаться физически.

Шарль с удивлением взирал на жену. Ну беременная, понятно, в последнее время ведёт себя как разъярённая пантера, капризничает и раздражается по любым пустякам. Но сейчас-то чего кричать и нервничать, и главное из-за кого…-из-за своего пасынка?! Уж чего-чего, а любви к его ребёнку от первой жены она никогда не испытывала. В лучшем случае, показное участие, а обычно полнейшее безразличие и ещё чаще-неприкрытая ненависть. Отчего бы ей так волноваться, странно…

Он, и правда, о своём решении взять с собой в эту поездку тринадцатилетнего сына, не говорил почти никому. Предупредил начальника охраны и личного наставника, в скобках читать, надсмотрщика сына. И всё, а тут вдруг такая бешеная реакция ни с того ни с сего. Кстати, о его личном отбытии за пределы Империи жена не волнуется, скорее даже рада… была, пока не узнала, что с ним летит и Зарик. Ох, не к добру…, ведь о чём-то таком предупреждал его герцог Харэй, глава внутренней службы безопасности дворца. Что-то было такое в его докладе настораживающее, причём связанное напрямую с его первенцем и номинальным наследником. Ну, то, что Зареку никогда не стать Императором, об знать всем необязательно. Престолонаследие вещь тонкая и его порядок и уложения в руках правящего Императора, да и допустить к власти потомков прежней ветви Императоров по линии матери Зарика верхняя клика Империи ему не позволит, не даст, да и сам он этого не захочет. Свежи в памяти животный страх перед бывшими властителями пятой Империи миров. Единственной Империи людей, имеющую хоть какой-то вес среди старших рас, и полную, а не кажущуюся независимость. Пускай не распространяющую влияние на ближайшие системы и Содружество, но зато смело отстаивающую свою позицию по любым вопросам внутреннего обустройства и полную, а не кажущую суверенность от диктата старших.

Есть и минусы, конечно. Технологический прогресс умышлено затормаживается старшими расами, торговля процветает только в пределах внутренних систем Империи, технические новинки поступают в продажу из центральных миров, по настолько завышенным ценам, что продажа их закономерно буксует. Государства Содружества с осторожностью и с оглядкой на старшие расы ведут дела с представителями обитателей окраинной Империи, технологии стопорятся и жителям свободолюбивого образования людей приходится довольствоваться малым. Оснащение вооружённых сил отстаёт от того же Содружества минимум на век, за исключением нескольких кораблей последнего поколения, проданных им за баснословные суммы.

По сути, они космические изгои. Целый народ плетётся в хвосте остальной цивилизации, подбирая ошмётки от величия старших рас. Достижения культуры и технологии в большинстве, населению не доступны для свободного потребления…

Но наряду с этим есть и положительные моменты. Никто и никогда не назвал бы жителей Варны рабами или слугами Старших. Содружество и остальные людские Империи, имея в оплату достижения научного прогресса, потеряли свою индивидуальность и, по сути, независимость как государств. Остальные людские правители – это марионетки в руках старших, безоговорочно выполняющие распоряжения большой четвёртки, решения которой обязательны для выполнения для всех, и только в системах Империи Варны мировой порядок даёт сбой. Полная внутренняя независимость, и в результате, в ответ продуманная блокада в вопросах распространения технологий и вооружения. Своеобразные санкции и ограничивающие развитие законы со стороны остального мира, находящегося под диктатом старших рас.

И всему виной прежние правители окраиной Империи. Династия насчитывала тысячелетия своей истории. Начало правления поглотило толщи лет, скрыв от потомков секреты самого образования Империи, наложив отпечаток на дальнейшие отношения со всем остальным населённым разумными миром. Что произошло в древности во времена борьбы за независимость, тайна семьи Императора, обросшая небылицами, легендами, преданиями и откровенными страшилками. Но факт остаётся фактом, на протяжении всего существования Империи никто не осмелился потревожить ее признанные границы. Ходят упорные слухи о наличии защитных планет, своего рода охранной системы границ, подчиняющейся только Императору, способной остановить любого агрессора, а может и полностью его уничтожить. Правда это или нет, проверить не удаётся. В свободной сети достоверная информация отсутствует, военных конфликтов нет и даже вечные враги разумных рас, паукообразные, с поразительным упорством обходят небольшой конгломерат обжитых систем Империи. Безопасность и свобода, помноженная на верность своему Императору, которую, по тем же слухам, обеспечили ещё на заре становления молодого государства. Принятие клятвы перед алтарём Соена, в храмах поклонников Древних одна из неукоснительных традиций Империи. Никто не знает к чему в наше просвещённое время придерживаться их, в чём их сакральный смысл. Но по-другому надеяться на долгое проживание в Империи, не стоит. Всего год на раздумья…, а потом либо клятва, либо прошу искать себе другую долю в обжитых мирах, уже без права на возможность получить гражданство в Империи. Подобная клятва обязательна и для аристократии, причём всё общество поделено на кланы, старшие и младшие и разделяющиеся по специализации. Есть и свободные кланы, не принадлежащие никому, но веса в жизни Империи они не имеют никакого.

Все было так, но тринадцать лет назад молодая правительница вышла замуж за одного из представителей дома аристократов, дав ветви получить новую поросль, но случилось страшное. При родах последняя взрослая представительница древнего рода неожиданно скончалась. Удивлению жителей Империи не было предела. Уровень медицины, даже для простых обывателей, был запредельным, а тут при простой операции погибает правитель… странное дело, но молодой муж хода расследованию не дал. Всё было погребено под ворохом бесконечных проверок, всевозможных актов и экспертиз. В Империи молодую императрицу любили, но сильно боялись. Под коркой головного мозга у людей жила извечно боязнь правителей, в жилах которых по приданиям текли примеси крови древних. Инстинктивный страх животного происхождения не давал спокойно жить и аристократии. Подсознательно все желали освободиться от власти канувших в толщи веков основателей династии. И вот это случилось…

Вся полнота власти перешла в руки молодого Императора, основателя новой ветви правителей, вот только, ребёнок выжил…

За Императора началась непрерывная борьба. Великолепные женщины окружали молодого правителя, где бы он ни находился и чем бы не занимался. И как итог, не прошло и года, и в Империи появилась новая Императрица, которая спустя несколько месяцев осчастливила молодого мужа здоровым ребёнком мужского пола. Клан Атакующего Орла упрочил свои позиции в Империи. Успокоились подданные и уже ни у кого не возникало иллюзий относительно судьбы первенца Императора. И только аналитиков других государств волновал вопрос, почему дорвавшиеся до власти кланы позволили Императору оставить в живых его первенца, носителя крови древних правителей.

Естественно, молодой Император дураком не был, и неясные, дошедшие до него обрывочные сведения, убеждали в необходимости наличия рядом с ним верного помощника, на котором, возможно, заключено управление древним оружием, наличие которого косвенно удалось доказать. По периметру старой границы систем, входящих в первоначальное образование Звёздной Империи,  имелись нежилые планеты, подобраться к которым мешали сильные магнитные возмущения. На протяжении веков никакого негативного влияния на пространство они не создавали, если конечно, совсем близко не подходить к планетам, которые местные учёные считали искусственными объектами. Но знало об этом крайне ограниченное количество людей, и служба безопасности старалась, чтобы информация об аномалиях не выходила за пределы круга информированных избранных.

Судьба ребёнка была предрешена. Клятву давали в Империи в момент установки нейросети, причём право на установку имело только государственное предприятие "Технопрорыв", курируемое внутренней службой безопасности Империи. А вот всё остальное программное оборудование, базы знаний и прочие, распространяли имеющие государственные лицензии частные предприятия типа "Нейросети" Содружества. Возраст установки нейросетей был ограничен 18 годами. Время было, а пока… а пока у молодого принца усиленная охрана, ограничение в передвижении по Империи и по столичной планете. Любой выезд согласовывается лично с Императором… и учёба… пускай пока без возможностей нейросети, но есть и другие гаджеты с успехом заменяющие девайс заполонивший разумный мир. И информационные игрушки у ребёнка были самые дорогие, но доступ к любой информации давался только после тщательной проверки её службой безопасности. Ребёнок рос не только без матери, но и, практически, без отца, оттого и характер выработался у него очень сложный и крайне нелюдимый. Имея в распоряжении множество слуг, охрану и помощников, основным бичом ребёнка было одиночество, и это отец в душе понимал. Но разорваться между новой семьёй и нелюбимым, но нужным сыном он не мог…, и будущее мальчика мнилось ему весьма печальным…, как бы вообще не в тюремной камере. Но вот идею о будущем помощнике в лице собственного сына, дал, как ни странно, представитель одной из старших рас. Его светлость герцог Куншар, из рода Чёрного Варана. Оппозиционер и фрондёр, террорист и революционер в душе, в настоящее время пребывающий в бегах на одной из планет дальнего Фронтира, защищённой системе, в логове своих головорезов, старый друг и верный товарищ. Странно, но об ушастом Император думал именно так и имел на то право. Их дружба проверена годами, сражениями и деньгами и никогда дальний родственник Императора эльфов и единственный, на пятом киселе, живой родственник первой жены не подводил его. Вот к нему-то и хотел завезти Император своего сына, памятуя о недавнем разговоре по защищённой связи…

– …Разбрасываться подобными ресурсами не стоит. Сам понимаешь, избавиться легко, а вот восполнить, шанса у тебя уже не будет. – на экране плазмоидного экрана системы межзвёздной связи застыло лицо прожжённого дворцового интригана и этот взгляд с прищуром и сквозившей ехидцой…

Шарлю этот взгляд был знаком…, очень знаком. Именно с таким выражением когда-то троюродный дядя, лично знакомил будущую Императрицу с бравым капитаном космической стражи прикрытия границы. Высоким, статным красавцем, великолепным балагуром и душой любой компании. Именно такой взгляд и что же, тогда почти пятнадцать лет назад, задумал насчёт него этот великий комбинатор? Что-то задумал, и последующая свадьба через год, тому подтверждение. По-хорошему, не было шансов, у пусть и эффектного военного, но представителя бедной семьи…, но будущая Императрица выбрала его… И вот опять этот взгляд, заставляющий табуны мурашек нестись по сильному телу, создавая нездоровый озноб, в комфортном кабинете с работающими атмосферными адаптерами…

– Сам понимаешь… – молодой правитель немного замялся… но подслушать их разговор вряд ли кто бы смог, аппаратура, противоборствующая разведке высокого уровня установлена в комнате, да и артефакты от пси воздействия включены… но и всё равно, Императору совсем не хотелось говорить то, о чём он думает на самом деле…

– Всё ещё до сих пор, поджилки трясутся? – усмешка на лице этой брезгливой физиономии, чуть не вывела Императора из себя.

Но чего стесняться…, собеседник о нём знает и не такое…

– Есть опасения, ты прав. Но и устранить не могу, всё-таки сын…

– Да, дилемма! – вновь усмешка, а прищур глаз стал и вовсе щёлочками… – но решение я тебе могу предложить. Совершенно случайно… ну почти, в моё распоряжение попался… усилитель нейросети… скорее даже база памяти. Увы, нейросеть псионика и твоему пацану её не установить. В последнем рейде под мою раздачу попал член королевской династии Дварфов. Я очень удивлён, что он оказался псионом, много с ним повозиться пришлось…, в итоге устранили, хотя в планах имелся захват. Пришлось потрошить… прочие усилители и экзоскелет я своим поставил. Сам знаешь, в технике даже мы с ними рядом не стоим, так вот… нейросеть использовать я не могу… просто боюсь, а вот усилитель к ней… честно сказать, для себя оставил…, но тут твой звонок…

– И чем же нам может помочь эта штуковина? – Император напрягся. Этот родственничек никогда просто так ничего не делает, но и обманывать его не будет. Значит девайс, попавший к нему в руки, и правда, стоящий, вот только снятый с трупа…

– А тем, что он совместим с любой нейросетью. Ведь нейросети, разработка старших рас, и основа у них одинаковая, несмотря на производителя. Твоему парню нейросеть ставить сейчас нельзя, если конечно, ты его кретином сделать не хочешь. А ты этого не хочешь, но вот вживить усилитель нам никто не мешает. А ценность его в том, что наравне с другими его выдающимися достоинствами, есть возможность привязки обладателя сей штуковины к хозяину. Он не сможет никогда ничего тебе плохого сделать… даже косвенно. Настроим на верность Империи… мало ли что может произойти с тобой, а он в любом случае останется верным Императору…, кем бы тот ни был. Защита прекрасная, действует на базе центральной нервной системы. Исключает любую агрессию в отношении потенциального хозяина. Есть конечно и минус… невозможность влиять на его решения… тут уж ничего не поделаешь, волю ты ему подавить не сможешь. Да я думаю, тебе это и не надо. Роботов и дронов у тебя и так достаточно. К тому же, мои очкарики считают, что обладатель такого подарка в разы увеличивает возможности своей нейросети. В разы!!! Есть ещё кое-какие мысли, но доказать теоретически или опровергнуть их, у нас, как понимаешь, со смертью носителя, возможности нет.

– А не опасно устанавливать такое оборудование мальчику?

– Вот, теперь мы подходим к самому главному. Есть мнение, что устанавливают подобное вообще в младенческом возрасте, оттого и носителей в разумном мире единицы.

– А ты-то откуда это знаешь, что единицы…

– Во-первых, физические кондиции носителя должны быть соответствующие, а согласись, они не у всех одинаковые. Даже имея в столицах старших рас медобслуживание на высочайшем уровне, нельзя быть уверенным, что получится с лёгкостью подобрать носителя, подходящего по всем требованиям. Ну, а кто имеет такие физические данные, увы, почти всегда, не имеет на это денег. Скажу сразу, я подхожу. Но опять же, если прислушиваться к моим очкарикам… держать его без подпитки тела долго нельзя. Если ты откажешься или не подойдёт по физическим параметрам сын, то увы, прости меня, я установлю его себе… и сделаю это с удовольствием. Пускай я не смогу в полной мере использовать заложенные в нём возможности, но и то, что останется доступным, окупит все деньги и нервы, которые я на потратил на его приобретение, поверь, то что он вынут из трупа меня нисколько не волнует.

– Сколько у меня времени?

– Неделя!

– Но… но без охраны мне никак к тебе…

– Ах, перестань…, яхта у тебя последнего поколения, и фрегат, который ты приобрёл у моего дяди, по скорости сопоставимы. Два прыжка, и ты уже здесь. Чего боишься? Ни один заинтересованный не в состоянии тебя перехватить, с таким-то запасом скорости. Только совет…, координаты выхода прыжков никто не должен знать. Подчёркиваю, никто!

knigochei.net

Книга Император читать онлайн бесплатно, автор Николай Романов на Fictionbook

Тем, кто дарит нам свои души

Когда незнающий избранник

Свой путь во мгле пустой найдет,

Дотоле незабвенный странник

В страну забвения уйдет.

О. Приданников

Зачем мы хватаем за руки

То враки, то кривду, то ложь?

Ужель от смятенной докуки

Победу нам вынь да положь?

О. Романов

Пролог

Тим Бедросо, Вершитель Великого Мерканского Ордена, проснулся нынче очень рано и совершенно не удивился этому.

В последнее время Вершителю стало не до сна.

Политическая обстановка за рубежами государства, вверенного Тиму судьбой и предками, стремительно и неуклонно ухудшалась. Несмотря на все предпринимаемые тайные и явные меры, Росская империя стремительно выходила из-под влияния Нью-Вашингтона, и успешно противодействовать этому процессу пока не представлялось возможным.

Занимаясь повседневными утренними делами и принимая обычную помощь от обслуживающего персонала, Вершитель продолжал размышлять, и думы его были откровенно невеселыми.

Этот безмозглый идиот Владислав – Ксену его побери, со всеми его потрохами! – напрочь прогадил власть, почти без борьбы отдав ее бастарду… Да еще и угрохать себя позволил так, что никаким адвокатам не придраться. Существовал, оказывается, у росичей давний, законодательно закрепленный обычай, согласно которому претендент на правление может вызвать существующего императора на дуэль в присутствии свидетелей и, одержав в поединке победу, занять освободившийся трон. Что этот ублюдок Остромир с успехом и совершил, да еще руками самого Владислава Второго…

И тут же, осуществив с целью устранения сторонников прежнего императора кардинальные перестановки в правительстве, бастард активно и целеустремленно взялся за модернизацию вооруженных сил.

А это уже становилось реальнейшей угрозой сложившемуся в последние десятилетия мировому порядку…

Немногие мерканские агенты, внедренные когда-то на Новый Санкт-Петербург, столичную планету Росской империи, и сумевшие просочиться сквозь сеть, раскинутую контрразведкой, неизменно докладывали о введении в строй новых боевых кораблей последнего поколения (кстати, особых трудов при добыче информации у них не было, поскольку о достигнутых успехах трубили росские средства массовой информации). Донесения эти не могли не вызывать беспокойства по двум причинам.

Во-первых, количественный рост флота сам по себе представлял угрозу. А во-вторых, тактико-технические данные новых кораблей оставались тайной за семью печатями, поскольку никому из агентов, работавших в росском Адмиралтействе, уцелеть при чистке не удалось. В общем, следовало немедленно предпринимать активные меры, чтобы не дать возможности щенку накачать мускулы и набраться навыков государственного правления.

Правда, на днях Кен Милтон, Капитан Офиса Добрых Дел, доложил Вершителю, что Ордену есть пока на кого опереться в Росской империи.

Великий князь Владимир, брат почившего в бозе Владислава Второго и командующий едва ли не самым элитным у росичей военным подразделением – Росской особой гвардейской бригадой активного контакта (в просторечии ее бойцы назывались «росомахами» и предназначались для тех же целей, что и мерканские морские пехотинцы), – весьма недоволен произошедшими в государстве переменами.

И, похоже, в мутной водичке его недовольства вполне можно было половить нужную Ордену рыбку. Если подсуетиться…

Однако сегодня Вершитель вспомнил еще об одной возможности воздействовать на новоиспеченного росского императора, и ее требовалось срочно обсудить с руководителем Офиса Добрых Дел.

* * *

В начале рабочего дня Тим Бедросо обычно знакомился с содержанием свежих новостей. Подборку нужных ссылок ему готовил Джастин Грин, секретарь Вершителя. Сетевых агентов Вершитель не жаловал…

Вот и сегодня, сидя за рабочим столом, мерканский правитель неторопливо просматривал материалы, появляющиеся на видеопласте, и их содержимое отнюдь не улучшало ему настроения.

Отечественные борзописцы задавали правильные вопросы, и на эти вопросы следовало искать ответы. Не для журналистов, конечно, – эти-то не позволяли себе прямых выпадов против представителей власти – а для самих себя, членов СиОрг, представляющих самую что ни на есть элиту Великого Мерканского Ордена… Все равно рано или поздно ответы понадобятся, и лучше найти их на год раньше, чем на день опоздать…

Внешнеполитические новости были важными. Снова увеличилась активность передвижений новобагдадского флота на границе рукава Персея и межрукавного пространства, в районе планеты Истмейн, и если об этом сообщает пресса, значит, кто-то допустил утечку информации. Или информационный вброс произвела вражеская разведка…

Бразильянская Конфедерация активно вела тайные переговоры с Фрагербритским Союзом, и, похоже, дело там семимильными шагами шло к заключению договора о политическом и военном сотрудничестве, что также не могло не беспокоить мерканских журналистов.

Бедросо дочитал статью и фыркнул.

Если бы только журналистов! Возможный стратегический договор между католиками и протестантами был сейчас головной болью всей остальной Галактики. Намечавшееся фрагербритско-бразильянское содружество превращалось в потенциальную угрозу и для Синской империи, и для Бенгальской Федерации. Да и для мерканцев с росичами – живи они между собой хоть в дружбе, хоть во вражде… А во вражде, естественно, опаснее, чем в дружбе.

Все усилия Офиса Добрых Дел пока к срыву фрагербритско-бразильянских переговоров не привели, хотя подчиненные Кена Милтона дневали и ночевали на работе, а сам Капитан от забот посерел и осунулся…

Нет, Росскую империю следовало как можно быстрее брать в оборот и возвращать в кильватер политики, проводимой Великим Мерканским Орденом. А значит, надо как можно быстрее брать в оборот щенка-бастарда, наглым образом занявшего престол на Новом Санкт-Петербурге.

Слева от стола, за которым расположился Вершитель, вспыхнула видеоформа, изображающая Джастина Грина.

– Прощу прощения, Вершитель! К вам с визитом Кен Милтон.

Бедросо убрал с видеопласта новостную ленту и дематериализовал сам видеопласт:

– Пригласите Капитана, обращенный!

Секретарь кивнул. Видеоформа тоже растворилась в воздухе.

Тут же открылся дверной проем, и в кабинет шагнул руководитель Офиса Добрых Дел.

Лицо его за время, прошедшее с последней встречи, розовых красок не приобрело, наоборот, стало совсем землистым.

– Слава Святому Рону, Вершитель!

– Слава, Капитан!

Бедросо выбрался из-за стола, и два члена СиОрг обменялись рукопожатием.

Они были знакомы уже более сорока лет и прекрасно знали привычки друг друга. Милтону было известно, что глава Ордена пожимает руку далеко не каждому, и он ценил это проявление симпатии. А Вершитель ценил руководителя своей спецслужбы за его предприимчивость и опыт в тайных делах.

Впрочем, отношение Бедросо к любому своему подчиненному могло и перемениться – причем весьма стремительно. История нынешнего правления ведала такие случаи – достаточно несколько раз проколоться, и прости-прощай. Пока Капитану Офиса Добрых Дел удавалось избежать серьезных провалов… Но ведь ошибок не совершает только тот, кто ничего не делает!

Хозяин кабинета вызвал стол для деловых бесед, а также два низких удобных кресла, и адепты, расположившись в них, приступили к обсуждению срочных вопросов тайной политики.

– Что у нас там с великим князем Владимиром, мой друг? Напомните-ка мне, будьте добры!

Милтон доложил:

– Несколько недель назад командующий РОСОГБАК1   РОСОГБАК – Росская особая гвардейская бригада активного контакта.

[Закрыть]  отправился в инспекционную поездку по росским гарнизонам, расположенным в приграничных районах. Заявленная цель вояжа – обычная плановая проверка. Однако наши агенты докладывают, что на самом деле высокопоставленный инспектор прощупывает обстановку в дальних гарнизонах. Есть некоторые основания полагать, что Владимир недоволен приходом к власти бастарда и не прочь отобрать у него трон. Об активных действиях пока речь, разумеется, не идет, ибо силы возможных заговорщиков крайне разобщены и незначительны.

– А есть те, кто может оказать великому князю поддержку в его тронных поползновениях?

Капитан Офиса Добрых Дел кивнул:

– По агентурным данным, командующий Третьим флотом адмирал князь Барятинский совсем не так лоялен к новой власти, как утверждал сразу после переворота. Кроме того, есть основания предполагать, что найдутся недовольные и в центральном аппарате Адмиралтейства. А к такой фигуре, как командующий РОСОГБАК, могут подтянуться и нижестоящие командиры. Тем более что в случае гибели бастарда именно великий князь Владимир окажется по закону главным претендентом на трон… – Милтон качнул головой. – К сожалению, Владимир не очень хорошо относится к Ордену, и эти его чувства могут изрядно помешать делу.

– У нас есть свои люди в окружении первого «росомахи»?

– Да, Вершитель! Незадолго перед переворотом нам удалось завербовать одного из подчиненных великого князя на базе «Змееносец». Именно там располагается флот Барятинского. Есть агенты и на планетах. Правда, негусто, слишком многие провалились, когда граф Охлябинин, занявший место министра имперской безопасности, развил кипучую контрразведывательную деятельность.

 

– Имеет ли наш новый агент хоть какое-то влияние на решения, принимаемые Владимиром?

Милтон пожал плечами:

– Сейчас я бы так не сказал. У него не слишком ответственная должность. Но ведь все в жизни меняется. Когда сложится нужная нам обстановка, советы потребуются и великому князю.

– Надо ускорить работу, Капитан! Нужная нам обстановка должна сложиться в самое ближайшее время. Пока бастард не набрал силы.

Милтон понял все правильно.

– Будет сделано, Вершитель! Я велю принять все меры для ускорения работы с Владимиром.

– О’кей! – сказал Бедросо. – Теперь вот что… Надо все же искать и запасные варианты давления на бастарда. Я имею в виду близкую ему женщину.

Милтон сам в свое время докладывал Вершителю о провале операции по похищению зазнобы нынешнего росского императора и едва-едва избежал тогда властительной кары.

– Работать с княжной Татьяной Чернятинской теперь бессмысленно. Наша агентура на Новом Санкт-Петербурге доложила, что она помолвлена с князем Стародубским, и родители жениха и невесты вот-вот собираются сыграть свадьбу.

– И бастард так легко простил ее измену? Помнится, вы докладывали, что он лично участвовал в рейде по вызволению из пиратского плена Татьяны Чернятинской…

Милтон снова пожал плечами:

– Ну он же все-таки совсем молодой человек, Вершитель. У них ветер в сердце гуляет. Сегодня люблю одну, завтра – другую. К тому же окружение вряд ли позволило бы ему жениться на княжне Чернятинской. Да и сам он наверняка отказался от этой мысли, если не глупец.

– Хорошо, – сказал Бедросо. – Оставим Чернятинскую в покое… А что у нас с матерью бастарда? Как ее там?..

– Графиня Елена Шувалова, Вершитель, – быстро сказал Милтон, с трудом скрыв дрожь, пожелавшую овладеть голосом.

– Так что у нас с нею? Вы отыскали ее?

– К сожалению, следы ее потерялись, Вершитель. Капитан капера, захвативший ее в плен, погиб в одном из более поздних рейдов вместе с кораблем и всей командой. Никакой информации относительно лица, которому они продали графиню Шувалову, не сохранилось.

– Так не бывает! – резко сказал Бедросо. – Где-то что-то все равно должно сохраниться. В налоговых отчетах, к примеру. Или в медицинских учреждениях. Что ж она? Никогда не лечилась? Нет, так не бывает. Думаю, работа по розыску была проведена недостаточно серьезно.

Похолодевший глава Офиса Добрых Дел молчал.

Сказать в свое оправдание ему было нечего. Да и бесполезно. Вершителя не разжалобишь, если он решил спросить с тебя за упущения.

– Я предоставляю вам, Капитан, последнюю возможность с должной тщательностью отнестись к розыску графини Елены Шуваловой. Привлеките к поискам необходимое количество людей. Мне нужен козырь в рукаве. Иначе та игра, которую мы намерены вести с бастардом, может закончиться нашим поражением. Святой Рон не простит нам такого прокола. Вам ясно?

– Так точно, Вершитель! – Милтон вскочил из кресла.

Встал и Бедросо, показывая, что аудиенция закончена.

– Ступайте! И непременно отыщите мне козырь!

Кен Милтон щелкнул каблуками. И отправился организовывать повторные розыски матери нынешнего императора Росской империи.

Часть первая«Улитка» Комарова

Глава первая

Великий князь Владимир всю свою жизнь был обижен судьбой. Его угораздило родиться вторым в семье росского императора Николая, и это означало лишь одно: на трон он мог претендовать только в одном-единственном случае – если старший брат Владимира, законный правитель росский Владислав Второй, уйдет из жизни, не оставив после себя наследника. Что представлялось крайне маловероятным, поскольку Владислав был весьма и весьма охоч до слабого пола. Он, правда, оказался совершенно не склонен плодить бастардов и потому внимательно следил за возможными беременностями своих любовниц – даже в ту пору, когда у императорской четы рождались дочери. А когда на свет появился четвертый ребенок, цесаревич Константин, упомянутая внимательность Владислава стала удвоенной: император вовсе не желал, чтобы у его дражайшего отпрыска появился конкурент, которого противники властителя могли бы использовать в политической борьбе вокруг трона.

Поэтому Великому князю Владимиру абсолютно ничего не светило. Сиди себе под крылышком у царственного брата, командуй потихоньку вверенной тебе РОСОГБАК, элитным подразделением имперских вооруженных сил, и жди торжественных похорон в фамильной усыпальнице, когда Господь позовет тебя в первую послежизненную дорогу. С объявлением по стране трехдневного траура и гробом на лафете старинной пушки…

Сидеть под крылышком у брата – не проблема, да вот беда: ВКВ, как звали своего командующего «росомахи» (да и не только они), с некоторых пор стал считать, что император Владислав Второй проводит политику, наносящую откровенный вред собственному Отечеству.

Ясное дело – в той банке с пауками, какую представляла собой нынешняя Галактика, выжить без союзника было весьма сложно, и потому сам по себе союз родного Отечества с Великим Мерканским Орденом являлся неглупым стратегическим маневром, но в какой-то момент Владислав переборщил и пересек черту, за которую заходить не следовало.

И потому, когда до ВКВ дошла информация о том, что в недрах росской элиты зародился заговор против императора, командующий РОСОГБАК и пальцем не шевельнул, чтобы разоблачить злоумышленников. Тем более что вскоре выяснилось: среди самых активных и высокопоставленных противников политики Владислава Второго находятся его, Владимира, непосредственные подчиненные, во главе с начальником секретной службы РОСОГБАК, полковником Всеволодом Андреевичем Засекиным-Сонцевым, дальним родственником правящей фамилии.

Конечно, в политике невмешательства имелся определенный риск. Раскрой люди императора заговор, великому князю тоже бы не поздоровилось. Однако в худшем случае главного «росомаху» можно было обвинить только в халатности и близорукости – прямых преступных контактов у ВКВ с заговорщиками не было. Агенту же, доложившему Владимиру о заговоре в среде подчиненных, быстренько организовали несчастный случай.

Дабы информация о его донесении не просочилась в опасных направлениях…

Время между тем шло. Заговор зрел. ВКВ ждал, готовый в нужный момент присоединиться к заговорщикам и снять пенки с уже вскипяченного другими молока. Все равно им было некуда деваться – убрав с политической арены царствующего императора, они должны будут обратиться с просьбой занять освободившийся престол к его брату, поскольку единственный наследник Владислава Второго, безнадежно страдающий от прогерии Константин, явно дышал на ладан.

Да и вообще, на месте злоумышленников ВКВ дождался бы близкой смерти наследника и только после этого вступил в непосредственную схватку с законной властью.

Подчиненные оказались не дураки – так оно и вышло.

Болезнь быстро доконала цесаревича, несчастный, стремительно состарившись, однажды испустил дух. И вскоре заговорщики начали выступление. Владимир мысленно потирал руки.

Однако тут последовали неприятные для ВКВ неожиданности. Оказалось, у заговорщиков имеется собственный кандидат в императоры, бастард, рожденный когда-то одной из любовниц Владислава Второго и сумевший уцелеть в жизненных перипетиях и достичь дееспособного возраста.

В общем, стало ясно, что судьба нанесла Владимиру сокрушительный удар ниже пояса.

Смысла поддерживать заговорщиков больше не было.

Однако ВКВ почувствовал, что удача уже приняла сторону Засекина-Сонцева и его соратников. И политический нюх Владимира не подвел. Переворот был осуществлен стремительно, напористо и энергично – сказывалась рука Железного Полковника, который вскоре сделался генералом.

Царственный брат великого князя позорно бежал со столичной планеты, бросив в блокаде верные ему войска, и обратился за помощью к своему другу, властителю Великого Мерканского Ордена. Тот прямой военной помощи, правда, не оказал, отправив под начало свергнутого императора пиратское боевое соединение. Однако судьба окончательно отвернулась от бывшего императора, ибо именно она решила, кому победить в дуэльной схватке бастарда с отцом – согласно древнему обычаю. И власть в империи перешла в новые руки.

А Владимир в очередной раз задумался о своем положении.

Казалось бы, главный кандидат во властители – и пролетел мимо трона на галактической скорости!

Это было нечестно. Это было подло. Это было невыносимо.

Ко всему, юный император рьяно взялся за государственные дела. Хватка у него оказалась железной. И знаниями его напичкали по самое некуда. Впрочем, он ведь закончил школу «росомах», так что удивляться нечему. Туда по блату не проткнешься – отбор строгий… И кто проходит «суворовскую купель», тот всегда найдет должное место в жизни.

Вот бастард и нашел свое. А младший брат бывшего императора быстро понял, что если и дальше сидеть на заднице ровно, то ничего уже в жизни не дождешься.

Разумеется, Великий Мерканский Орден не потерпит разворота государственной политики Росской империи на сто восемьдесят градусов и наверняка попытается свергнуть мальчишку. Однако, если ВКВ пересидит в сторонке еще и этот период потрясений, то пролетит мимо мишеней окончательно. На кой дьявол он будет нужен Вершителю? Тем более что Бедросо наверняка осведомлен о не слишком теплом отношении Владимира к мерканцам. Короче говоря, надо было что-то предпринимать.

Но в столице все государственные деятели молились на бастарда, а кто не составлял им компанию, тот уже слетел с должности.

И великий князь решил для начала посетить отдаленные уголки империи и прояснить обстановку – так ли там поддерживают нового императора, как в центральных мирах. А дальше, если собрать всех недовольных в единый кулак да обратиться за помощью к Бедросо, то может быть, что-нибудь и выгорит…

Недовольных он, естественно, нашел – куда ж без них? Встречались даже такие, кто едва ли не прямым текстом объявлял, что у власти в империи находится узурпатор и что этой власти его нужно лишить самым срочным порядком. Нечего, знаете ли, ваше высочество, пускать козла в огород, и ваше право, и ваша обязанность вернуть трон в законные руки. Даже если для этого придется обратиться за помощью к Ордену. В конце концов, сайентологи нам не чужие, почти четверть века в одной упряжке скачем…

В принципе, в словах таких людей содержалась немалая доля истины. Если уж руководствоваться нынешними законами, а не древними обычаями, существующими только потому, что о них все давным-давно позабыли за ненадобностью, то после гибели Владислава императором должен быть Владимир. И на недовольных следовало бы опереться…

Одна беда – обращаться за помощью к Ордену для великого князя было как серпом по одному месту. Ведь всю жизнь он был противником мерканцев, пусть даже и скрытым. Душу-то собственную не переделаешь!..

И, мотаясь по периферийным мирам, ВКВ пребывал в сомнениях. День за днем, неделю за неделей.

Да еще и семья его оставалась на Новом Санкт-Петербурге, практически в лапах Остромировых спецслужб.

А это вам не семечки! Тут сто раз подумаешь, прежде чем чихнешь…

Глава вторая

Совет безопасности Росской империи в последнее время собирался еженедельно.

На заседании, кроме императора Остромира Первого и его советника, князя Всеволода Андреевича Засекина-Сонцева, присутствовали обычно граф Василий Илларионович Толстой, министр внутренних дел; граф Иван Мстиславович Охлябинин, министр имперской безопасности; князь Петр Афанасьевич Белозеров, глава имперского разведывательного управления; министр обороны князь Фрол Петрович Мосальский и премьер-министр князь Сергей Никанорович Шуморовский. Когда речь на заседании шла об изменениях в законодательстве, непременно звали председателя Государственной Думы князя Алексея Ивановича Ноздреватого. Остальные руководящие должностные лица империи приглашались на Совет по необходимости.

Однако повестка дня очередного заседания, как правило, готовилась двумя имперскими руководителями – непосредственно самим Остромиром Первым и Железным Генералом.

Вот и сегодня Всеволод Андреевич Засекин-Сонцев должен был явиться на высочайшую аудиенцию спозаранку, сразу после завтрака.

Осетр любил такие ранние совещания, когда голова еще свободна (ну почти свободна, если быть более точным!) от проблем, связанных с каждодневной административной суетой, и можно было плодотворно поработать над основными стратегическими вопросами государственной политики.

За завтраком, поедая ставшую любимой с некоторых пор овсяную кашу, сваренную на молоке, Осетр в очередной раз задумался о том, как поступить с великим князем Владимиром.

Молодому императору было совершенно ясно, что с коронацией борьба за трон не закончена. Тим Бедросо, Вершитель Ордена, не сидел бы столько лет на своем месте, кабы его можно было безнаказанно щелкнуть по носу. А коронация Остромира Первого, нового росского императора, была именно таким щелчком. Господа мерканские историки доблестно прошляпили существование у росичей древнего обычая, согласно которому претендент, имеющий законное право занять трон, мог завоевать это право в поединке с существующим императором. В результате же Вершитель обнаружил, что его планы провалились, причем самым унизительным образом. Мальчишка надел императорскую корону на вихрастую голову, даже не озаботившись соблюдением дипломатических тонкостей. В Галактике давно уже не свергали императоров, не заручившись поддержкой со стороны других галактических правителей. А тут произошло нарушение неписаных правил, удар по этикету, если хотите. И такое нарушение безнаказанным остаться не могло. Ни в коем случае!

 

А потому и ежу было ясно, что Великий Мерканский Орден, в лице его силовых структур – и в первую очередь, приснопамятного Офиса Добрых Дел, – непременно попытается отомстить за полученный Вершителем щелчок. И Росскую империю непременно попытаются вернуть в кильватер орденской внешней политики – не мытьем, так катаньем. Ну с катаньем все было понятно – это прямая агрессия, главной задачей которой станет свержение воцарившейся в росском центре новой власти. А вот мытье могло быть разных сортов, ибо претенденты на трон имелись и помимо мальчишки. Пусть он и завоевал императорскую корону законным для росичей путем, но при желании власть может быть оспорена. Было бы только желание. Плюс соответствующие возможности в виде финансов, юристов и общественной поддержки. Хотя бы в лице кадровых военных…

Так что тайная возня, которую великий князь Владимир затеял в районе базы «Змееносец», удаленной от центральных районов империи, Осетра не удивила. У человека есть желание, и он усиленно ищет возможности. Впрочем, покамест безопасности государства эта возня непосредственно не угрожала.

Слишком уж мало, помимо желания, имелось у Владимира соответствующих возможностей. То есть реальных сил. Ну да, командующий Третьим флотом адмирал Барятинский, судя по донесениям мибовцев, поддерживает ВКВ, но боевые возможности Третьего флота невелики. В его состав входят, в основном, корабли устаревших типов и большой угрозы, в случае гражданской войны, они для центральных миров империи не представляют. После модернизации средств планетной обороны Нового Санкт-Петербурга, артиллерийские установки справятся даже с линкорами Барятинского, не говоря уж о более мелких боевых единицах. Впрочем, вряд ли прикрывающий столичные миры Первый флот вообще подпустит их к столичной планете. Пупки у них развяжутся – до нее добираться!

Поэтому пусть себе великий князь суетится. Нам от этого только польза будет. Спокойненько понаблюдаем, что у него получится, кого он соберет под свое крылышко, кто его осмелится поддержать.

А может, позже, еще и в своих целях всех этих господ используем…

В общем, не так страшен черт, как его малюют. Но в то же время ухо надо держать востро!

Когда Железный Генерал переступил порог императорского рабочего кабинета, Осетр отправил на отдых сетевого агента, с которым уже успел пообщаться в ожидании советника по безопасности, и встал из-за стола.

Засекин-Сонцев, став советником, не перестал носить иссиня-черный китель «росомах».

Естественно – ведь «росомаха» остается «росомахой», какую бы должность в имперской иерархии он не занял.

Однако в гигантском кабинете, который достался новому императору от отца, он выглядел отнюдь не импозантно. Осетр хотел поначалу вообще перебраться в другое помещение, поскромнее размерами, – ему не хотелось сидеть на месте, которое прежде занимал Владислав, – но Найден отговорил. Не по чину властителю такой державы ютиться в комнатенке…

– Доброе утро, ваше императорское величество!

– Здравствуйте, Всеволод Андреич!

Обменялись рукопожатием.

– Присаживайтесь, князь! Какие новости?

Железный Генерал угнездился в вызванном для него кресле. Осетр снова занял свое место за рабочим столом.

– Новости имеются заслуживающие внимания, ваше императорское величество! Даже очень заслуживающие…

Со дня коронации Дед перестал пользоваться выражениями «сынок» или «мальчик мой». Даже когда император и советник оставались с глазу на глаз.

Как будто прошлые их отношения больше не имели никакого значения… Впрочем, так оно, по большому счету, и было.

– Семья великого князя Владимира вчера действительно отправилась в вояж. Улетели обе – и княгиня Александра, и княжна Яна. Плюс с ними две самые близкие служанки.

Яна… Дочь ВКВ и в самом деле носила именно такое имя – в отличие от Татьяны Чернятинской… то есть теперь Стародубской, которую Яной еще в глубоком детстве стал звать отец.

– Официально дамы следуют на Дивноморье, – продолжал Железный Генерал, – с намерением отдохнуть на одном из тамошних курортов. Но, как я уже и докладывал вам, прилетев туда, они планируют проследовать дальше, на планету Коломна, в район базы «Змееносец», где находится наш Третий флот и которую уже несколько дней инспектирует великий князь, пользуясь гостеприимством адмирала Барятинского. Может быть, ваше императорское величество, мы все-таки прервем вояж мамы и дочки?

Осетр принял решение мгновенно.

Нет уж, пусть супруга и дочь ВКВ отправляются к мужу и отцу беспрепятственно. Разумеется, решение отпустить их подобру-поздорову большинству государственных чиновников покажется нелогичным. Не хватает, мол, мудрости молодому императору, господа, родственников своего противника лучше держать в заложниках…

Все верно, но есть логика и мудрость более высокого порядка, недоступные пониманию обычных должностных лиц. Иногда надо заглядывать несколько дальше нынешнего политического момента. Однако о дальних планах императора пусть пока никто не ведает. Даже его сиятельство Железный Генерал… Впрочем, он-то наверняка догадается, что император приказал отпустить семью ВКВ не по глупости – Засекин-Сонцев достаточно изучил своего бывшего подопечного, – но от его догадок вреда не будет. Деда всегда заботило только одно – судьба империи. Держава ему и мать, и жена, и любовница, такая вот у него необычная семья…

Осетр решительно мотнул головой:

– Ни в коем случае, Всеволод Андреич! Не думаю, что это хорошая мысль… Они ведь свободные граждане Росской империи, ни под судом, ни под следствием не состоят. Пусть себе летят куда желают.

Засекин-Сонцев пожевал губами:

– Но ведь находись они на Новом Петербурге, мы бы вполне могли, в случае необходимости, использовать их как инструмент давления на великого князя. Разве нет?

– Могли бы, разумеется, – кивнул Осетр. – Но таким образом мы бы только продемонстрировали всему миру неуверенность в собственных силах. Вряд ли это мудро…

На самом деле причина, по которой император решил выпустить из когтей собственных спецслужб жену и дочь руководителя РОСОГБАК, была несколько иной, но советнику по безопасности пока не стоило знать эту причину. Всему свое время… И вообще… Помнится, Остромира Приданникова учили: «“Росомахи” никогда и никуда не опаздывают». Хоть император теперь и не только «росомаха»…

– Воля ваша! – спокойно сказал Железный Генерал.

Он давно уже отвык удивляться решениям росского властителя.

Тем не менее Осетр решил сменить тему.

– А что у нас с Четвертым флотом, Всеволод Андреич?

Засекин-Сонцев оживился:

– Комплектование флота техникой и личным составом движется полным ходом. Приднепровский выбивает с заводов-поставщиков недостающее вооружение и оборудование. Правительство помогает ему всеми силами. Я постоянно нахожусь в контакте с премьер-министром.

В свое время, с целью быстрейшего создания Четвертого флота, совету безопасности, по инициативе Железного Генерала, было предложено создать в Пятипланетье, где обосновалась Отдельная особая эскадра, ставшая зародышем нового флота, постоянную базу по довооружению, оснащению и ремонту спешно вводимых в строй боевых кораблей. Базу разместили на Могилеве. Судя по поступающим в императорский дворец докладам, решение было принято правильное, и Засекин-Сонцев только что подтвердил это в очередной раз.

– Мне всегда нравилась энергия адмирала и его умение быстро решать возникающие задачи, – сказал Осетр.

Дед кивнул:

– Да, Приднепровский определенно находится на своем месте. Если дело и дальше пойдет такими темпами, Четвертый флот уже через год будет в полной боевой готовности. И мы сможем больше не опасаться вторжения Великого Мерканского Ордена в пределы империи.

У императора имелись на этот счет собственные мысли, но и о них Железному Генералу пока знать не стоило.

Обсудили конкретные вопросы, которые предстояло решить на ближайшем заседании Совета.

В частности, Осетр поинтересовался – есть ли в нынешнем окружении великого князя Владимира агенты Министерства имперской безопасности. Засекин-Сонцев сообщил императору, что имеются. Правда, немного, но граф Охлябинин на нужном этапе подсуетился, не упустил подходящих возможностей.

fictionbook.ru

«Император» – читать

Георг Эберс

РИМСКОЕ ОБЩЕСТВО И ГОСУДАРСТВО ЭПОХИ АДРИАНА

* * *

Предлагаемый роман Эберса «Император» знакомит читателя с одной из интересных и ярких страниц мировой истории – Римской империей так называемого «счастливого периода» – II столетия новой эры, т.е. времени правления императоров из дома Антонинов, к которому принадлежали Нерва, Траян, Адриан, Антоний Пий и Марк Аврелий. По счету династия Антонинов была третьей династией в Римской империи. Ей предшествовали династии Юлиев – Клавдиев и Флавиев. Как для понимания римского общества эпохи Адриана, так и для уяснения характера самого Адриана, главного персонажа вышеназванного романа, необходимо ознакомиться в основных чертах с историей установления империи в Риме и ее социально-экономической сущностью. Иначе неясен будет тот исторический фон, на котором развертываются описываемые в романе факты.

Образование Римской империи

* * *

Римской империи, сложившейся в результате долгого и сложного исторического процесса, предшествовала Римская, или Италийская, республика с центром городом Римом на р.Тибр в Италии. История Римской империи есть история перерождения республиканского строя в императорский, совершавшегося в течение многих столетий – от III в. до н.э. и до II в. н.э., т.е. до царствования императора Адриана.

Формальное отличие империи от республики заключалось в том, что при империи вся полнота власти – законодательной, исполнительной и судебной – принадлежала одному лицу – императору, при республике же высшим органом являлись Народное собрание (комиции), в котором участвовали все полноправные граждане (мужчины), и сенат, в который входили отбывшие срок полномочий высшие должностные лица государства. При империи управление велось бюрократическим путем через императорские канцелярии и чиновников, назначаемых и оплачиваемых императором. При республике же функции управления несли выбираемые комициями на один год должностные лица, или магистры, – консулы, преторы, цензоры, народные трибуны и т.д.

Имперские порядки стали складываться уже в последние века республики, когда старые, республиканские, органы – комиции и сенат – оказались неспособными управлять государством и фактически передали власть военным командирам, называвшимся на языке того времени императорами, т.е. верховными командирами, или военачальниками.

Таким образом, понятие «император» приобретало новый смысл, более близкий к нашему пониманию этого термина. Императором называли единодержавного правителя, главу Римского государства, которому были подчинены войско и все органы государственного управления и администрация.

Формальным годом установления императорского строя в Риме считается 27 год до н.э. – год окончания гражданской войны, конца республики и окончательного распада II триумвирата. Первым римским императором был Октавиан, усыновленный племянник «республиканского императора» Юлия Цезаря, преемником которого был Тиберий, начавший первую римскую династию Юлиев – Клавдиев, последним представителем которой был знаменитый Нерон, умерший в 68 г . н.э.

Социальная природа империи

* * *

По своей социальной сущности императорская власть в Риме являлась политической надстройкой над римским рабовладельческим обществом. В античном мире главную массу рабочих составляли рабы, большей частью из военнопленных или приобретаемые на специальных невольничьих рынках. Юридически рабы были совершенно бесправны. Раб – это вещь. Труд рабов использовался самым различным образом. Они работали в поместьях (виллах и латифундиях), ремесленных мастерских (эргастериях), рудниках, использовались в качестве домашней прислуги, торговали как подотчетные приказчики своего хозяина, переписывали и составляли книги, состояли воспитателями и учителями детей своих господ и т.д.

Рабы и рабовладельцы составляли две главные социальные категории римского общества, интересы которых во всех отношениях были противоположны. Противоречие между рабами и рабовладельцами составляет основное противоречие римского, как и вообще античного строя. Однако этим еще далеко не исчерпываются все противоречия римского общества. В самом господствующем классе существовали многочисленные прослойки, жизненные интересы которых не всегда и не во всем совпадали. Достаточно указать, например, на глубокий антагонизм крупнейших сенаторов и мелких землевладельцев (плебеев), рабовладельцев центра (Италии) и периферии (провинций), войска и гражданского населения, города и деревни. В сглаживании этих противоречий, обеспечении гегемонии рабовладельческого класса в целом, захвате новых территорий и пополнении невольничьего рынка как раз и заключалась основная социальная функция императорской власти. Самодержавный глава римского общества в то же время был самым крупным землевладельцем и рабовладельцем, в имениях и эргастериях которого работали тысячи рабов, вольноотпущенников и свободных арендаторов. На свои личные средства (фиск) римский император мог вербовать целые армии и оплачивать чиновников.

С историко-культурной точки зрения императорский строй, по сравнению со строем государства-города, представляет значительный шаг вперед как в истории средиземноморских стран, так и в общей истории человечества. При этом, конечно, не следует смешивать конституции городских республик античного мира с республиканскими конституциями государств нового времени, знаменующими по сравнению с монархическим строем высшую стадию общественного развития. Точно так же и Римскую империю не следует уподоблять современным империям, как это делают некоторые буржуазные ученые.

Эпоха Антонинов

* * *

Римская империя при Антонинах достигает своих максимальных пределов. При втором императоре названной династии – Ульпии Траяне (98-117) римляне сделали крупное приобретение на Дунае. После долгой и упорной войны Траян присоединил к Риму целое Дакийское государство, образовав из завоеванных земель новую римскую провинцию Дакию. Отсюда римляне продвинулись в направлении Крыма и Кавказа. Дакийская победа принесла Риму огромное количество добычи – военнопленных (рабов), военных машин, оружия, снаряжения и пр. Это событие Траян отпраздновал с грандиозным триумфом. Празднество продолжалось около года и по блеску и богатству превосходило все предшествовавшие. Памятником дакийских побед является знаменитая колонна Траяна в Риме, на которой изображены эпизоды дакийской войны. Значительные победы одержаны были Траяном также и на Востоке, в Аравии, Армении и Парфии.

При Траяне Римская империя достигла максимальных размеров, дойдя до «естественных границ» (Рейн, Дунай, Евфрат и т.д.) и занимая около 100 тысяч квадратных миль. Это в полном смысле слова была мировая империя (ойкумена), простиравшаяся от Британии до Эфиопии в Африке, от Атлантического океана до Кавказа, Красного моря и Индийского океана. Общая численность населения Римской ойкумены доходила до 50 миллионов.

Продолжительный «римский мир» благоприятствовал экономическому и культурному подъему стран и народов Средиземноморья, входивших в состав Римской державы. Прекрасные дороги и каналы, связывавшие отдаленные пункты римской территории с центром, единая общеимперская монета («золотой»), государственная почта, обеспечение внешнего порядка и т.д. создали условия для широкого обмена материальными и культурными ценностями как между центром и провинциями, так и между отдельными провинциями.

Немыми свидетелями высокой культуры «счастливого века» Антонинов являются руины многочисленных городов, открываемых археологами на всем обширном пространстве Римского «круга земель». Освобождаемые из земли лопатой археолога города свидетельствуют о высоком экономическом и культурном уровне средиземноморского общества.

С внешней стороны города эпохи Антонинов представляются вполне благоустроенными. В то время города строились по определенному плану, с широкими прямыми мощеными улицами, водопроводами, термами (банями), фонтанами, бассейнами, с прекрасными общественными и частными зданиями, портиками, храмами, библиотеками и театрами. Города были полны всевозможных лавок, мастерских, магазинов, торговых контор, меняльных лавок и т.д.

По своей социально-политической организации провинциальные города напоминали Рим. Римские порядки воспроизводили и копировали; подражать во всем римскому, столичному для провинциала считалось хорошим тоном. Высшим политическим органом городов был местный муниципалитет – сенат, или курия, состоявший из выборных – богатых граждан данного города (куриалов). Наиболее почетные члены муниципальных курий могли при известных условиях стать членами общеимперского римского сената, что считалось высочайшим почетом для провинциала и его города. Наряду с курией в провинциях существовали также народные собрания и выборные магистраты – дуовиры, квинквевиры и пр. Республиканские традиции на периферии сохранялись значительно дольше и прочнее, чем в центре.

Из всех городов римского мира особенно выделялась египетская Александрия, основанная ( 331 г . до н.э.) Александром Македонским. Александрия служила важнейшим посредническим центром античного мира, связывавшим Средиземное море со странами Востока и Африки. Богатая торговая Александрия была в полном смысле интернациональным городом, куда съезжались люди со всего мира и где говорили на всевозможных языках.

На необозримом пространстве Римской ойкумены имелась масса городов самого различного происхождения, различных эпох и стилей, но каково бы ни было их происхождение, каков бы ни был их удельный вес в Римской империи, все они в большей или меньшей степени испытали на себе римское влияние, или, как говорят, романизировались. Точно так же романизировалось и подвластное римскому императору население – племена и народы, населявшие Римскую ойкумену. Под влиянием расширявшегося товарно-денежного обращения стирались местные, родовые, национальные, религиозные и другие различия. С другой стороны, большое значение приобретали богатство, образование и положение человека на государственной службе.

Однако процесс универсализации и романизации Средиземноморья не был доведен до конца. С эпохи Траяна, при котором Римская империя достигла своих предельных размеров, наблюдается уже противоположный процесс – распад Римской ойкумены. После блестящих успехов римского оружия при Траяне Рим уже не ведет наступательных войн, ограничиваясь защитой своих границ от напора пограничных варварских племен. Причина перехода от нападения к обороне заключалась в своеобразной природе рабовладельческого общества, которое может развиваться лишь до известных пределов вследствие ограниченности рабского способа производства, не создающего условий, необходимых для дальнейшего прогресса. Это особенно ясно на примере императорского Рима, где императорская бюрократия не опиралась на достаточно солидную производственную базу. Рабовладельческое общество не может создать высокой производительной техники и в полной мере изжить натуральное хозяйство.

Император Адриан

* * *

Симптомы упадка заметны уже, как сказано, при Траяне. Последние походы Траяна на Восток, разорительные для населения, не дали положительных результатов, вызвали волну недовольства и восстаний. Вследствие этого преемнику Траяна Элию Адриану, герою романа «Император», прежде всего пришлось заняться восстановлением порядка и перенести все внимание на внутреннюю организацию расшатанного войной и восстаниями государства.

Элий Адриан (117-138), по счету третий представитель династии Антонинов, родился в Риме в январе 76 г . н.э. Отец Адриана, Элий Адриан Афр, умер в звании претора, когда будущему императору было только десять лет от роду. Опекунами Адриана были римский всадник Целий Тациан и император Траян. В 100 г . Адриан женился на племяннице императора Юлии Сабине, а перед самой смертью Траяна был усыновлен римским императором.

В момент прихода к власти Адриана положение дел в империи было в высокой степени тревожным и напряженным. Дакия и восточные области грозили отделением, в Египте происходили восстания, в Палестине начиналась настоящая революция, приходили тревожные известия из Ликии, Ливии и Африки. Британия не признавала власти римского наместника.

При таком положении новому императору не оставалось ничего другого, как отказаться от энергичной внешней политики, стараться удержать из завоеванных областей лишь возможные и от наступления перейти к обороне. Так именно и поступил Адриан, находившийся в то время на Востоке. По его приказу римские войска оставили Армению и Месопотамию. Военной границей Римской империи был признан Евфрат. На дунайском фронте удалось отстоять Дакию, но пришлось, во избежание набегов даков, разрушить замечательный мост через Дунай, считавшийся чудом строительного искусства древности, построенный Траяном.

В следующем году Адриан прибыл в Рим, где был торжественно встречен сенатом и народом. Раболепный сенат продолжал устраивать в честь Адриана пышные приемы, предназначавшиеся для Траяна, но не состоявшиеся вследствие смерти триумфатора. Адриан отказался от такой высокой чести, предложив устроить торжественную процессию в честь образа (статуи) умершего императора, который он соглашался нести во время триумфа. Отказался Адриан также и от титула «отца отечества», предложенного ему сенатом. Как показывают монеты, Адриан удовлетворился в этом году титулом «выдающегося» (оптимус), покорителя Дакии, Германии и Парфии – почетными наименованиями, пожалованными в свое время Траяну.

Вынужденный отказаться от завоеваний, Адриан с тем большей энергией направил все свое внимание на внутреннюю организацию государства с целью поддержать престиж императорской власти, обеспечить права населения провинций и внести больше порядка в управление страной. Так, например, Адриан сделал свод распоряжений прежних императоров, расширил и дополнил их практику управления. Римское государство при Адриане, как и при предшествующих императорах, оставалось аристократическим рабовладельческим государством. Верховный государственный орган – сенат – теперь состоял из крупных землевладельцев – чиновников, возвысившихся на государственной службе, большей частью обязанных своим возвышением императору. В сенат был открыт доступ также и провинциальной аристократии – членам местных советов (курий) – куриалам, удовлетворяющим соответствующему имущественному цензу. В отношениях между сенатом и императором всегда существовала оппозиция абсолютистской политике принцепса1Принцепс – «первый» (сенатор) в республиканском Риме. В эпоху империи этот термин перешел на императоров, которые сосредоточили в своих руках наиважнейшие функции власти всех первых лиц государства.. При Адриане в 120 г . был раскрыт серьезный заговор, который поставил себе целью государственный переворот и перемену правящего дома. В числе заговорщиков оказались четыре лица, пользовавшиеся большой популярностью при Траяне, – Корнелий Пальма, Публиций Цельз, Домиций Нигрин и Луций Квист. Все заговорщики, действительные и мнимые, были осуждены и казнены. Это создало для Адриана крайне нелестную репутацию тирана в глазах общественного мнения, т.е. главным образом сенаторского круга. Адриан раскаивался в совершенном поступке и из страха общественного осуждения всю вину свалил на префекта претория Титиана. Сам Титиан также вскоре подвергся опале вследствие подозрения в измене и покушении на захват власти.

Чем более портились отношения между Адрианом и сенатом, тем чаще он созывал интимный совет императора, в который входили высшие сановники государства, пользовавшиеся особым доверием и расположением главы государства. Здесь обсуждались и вырабатывались проекты законов, поступавших затем на рассмотрение, обсуждение и утверждение сената. Законы проводились в жизнь целым штатом чиновников (бюрократов) различных рангов, находившихся в ведении императора и оплачиваемых из наличных сумм императорского фиска. Для облегчения работы чиновников (прокураторов) и для унификации судебной практики по инициативе Адриана был составлен Сборник судебных правил, так называемый Постоянный эдикт, которым надлежало руководствоваться в судебно-административной практике. Для ускорения судопроизводства Италия была разделена на четыре судебных округа, предполагалось новое распределение провинций, реформа провинциального управления и пр.

Таким образом, самодержавно-бюрократическая система управления, начавшая складываться еще в конце республики, в первые века империи, в главных чертах достигла при Адриане своего завершения.

Все эти реформы вызывались двумя причинами: объективной необходимостью централизации управления и субъективным желанием Адриана, который жаждал деятельности и хотел властвовать единолично, не терпя никаких ограничений своего авторитета.

Административные дела, в особенности разбор судебных дел, были любимым занятием Адриана, льстившим его честолюбию и диктуемым его болезненной подозрительностью и недоверием к людям. Он самолично разбирал массу судебных дел, в случае надобности обращаясь за советом к видным юристам того времени, во всем требуя соблюдения порядка, формы и безусловного подчинения. Должностные лица обязаны были появляться в общественных местах в установленной одежде – тоге с пурпуровой каймой – и точно придерживаться принятого этикета. Обыкновенным же гражданам, а тем более рабам, предписывалось в отношении чиновников соблюдать должное почтение и не забывать различие положений. Известен один характерный для Адриана случай. Однажды, заметив через окно, что один из его рабов прогуливается среди сенаторов, Адриан приказал дать рабу пощечину и сказал: «Мой друг, не будь столь дерзок и не смешивайся с теми, рабом которых ты состоишь».

Любовь Адриана к этикету не знала границ и доходила до соблюдения самых мелких формальностей. На государство он смотрел как на собственный дом, а дом, т.е. дворец императора, содержался в исключительно образцовом порядке. Адриан следил, как приготовляются и как подаются кушанья, интересовался и тем, что делается в других домах, особенно влиятельных и уже по тому самому, значит, подозрительных людей.

С особым вниманием воспитанник «величайшего» Траяна, покорителя Дакийского царства, относился к военному делу. Войско во все времена служило главной опорой римских цезарей. Первый чиновник государства хотел быть также и первым солдатом. Адриан показывал пример военной дисциплины, выносливости и сознательного отношения к службе. Он совершал трудные переходы по суровым и холодным местам Галлии и Германии и раскаленным пескам Африки. Адриан проявлял интерес буквально ко всем вопросам, касавшимся военного дела, вооружения, военных машин, постройки укреплений (знаменитые Адриановы рвы и валы) и т.д. Кроме того, он исследовал и изучал образ жизни, жилищные условия, пищу, одежду и психологию солдата и командира.

Большая часть жизни Адриана проходила в путешествиях и походах. Путешествия Адриана даже вошли в поговорку. Наряду с субъективными причинами, заставлявшими императора часто менять свое местопребывание, имелись также и объективные причины: испортившиеся после инцидента 121 г . отношения с сенатом, военные заботы и, наконец, семейные дела. Ни сам император, ни его августейшая супруга не отличались большими семейными добродетелями, и тот и другая имели большое число увлечений. Любовные истории в биографии Адриана занимают почетное место, и без них останутся непонятными многие стороны его жизни. Отношения с Юлией Сабиной в конце концов настолько испортились, что Адриан приказал отравить свою ворчливую и капризную подругу жизни.

Далекие путешествия отвлекали императора от неприятных для него мыслей и открывали широкий простор для его честолюбивой и деятельной натуры. Глава «круга земель» много видел, наблюдал и пережил. В своих походах он доходил до крайних пределов Востока, был в Испании, Галлии, Германии, Британии, Греции и Египте. Самое большое, неизгладимое впечатление оставило пребывание в Египте. В 132 г . Адриан посетил Александрию, беседовал с александрийскими мудрецами и затем пережил тяжелую личную драму, потеряв самого близкого ему человека – красавца Антиноя родом из Вифинии. По приказу императора Антиной был обожествлен, во всех провинциях появились храмы в честь нового бога, несколько городов получили свое название по имени императорского фаворита, например Антинополь в Египте.

Еще больше городов получили свое название по имени самого императора, как о том еще до сих пор свидетельствует город Адрианополь в римской провинции Фракии.

Пребывание Адриана в провинциях сопровождалось празднествами, раздачами подарков, освобождением от долгов, постройкой новых зданий или реконструкцией старых. Особенно многим Адриану обязаны Афины, старинный культурный центр эллинского мира. Строились храмы, дворцы, театры, водопроводы, картинные галереи и т.д. О стиле построек дает представление знаменитая вилла Адриана в Тиволи, чудо строительного искусства. По замыслу архитектора названная вилла должна была воспроизводить все замечательное, что тогда имелось в римском мире. Другой образец архитектурного мастерства и богатства художественной фантазии представляет храм Зевса в Афинах, храм Фортуны в Риме и многое другое.

Памятники искусства, литературы и науки «счастливого периода» свидетельствуют о высоком культурном уровне римского общества. Адриан также и на этом поприще стремился занять первенствующее положение. От природы он обладал незаурядными способностями, поразительной памятью, быстро овладевал предметом и мог одновременно заниматься многими вещами. Он в совершенстве владел латинским и греческим языками, сочинял стихи, писал исторические трактаты, занимался медициной, геометрией, пел, рисовал, лепил и играл на различных музыкальных инструментах. Глава государства, полагал Адриан, должен все знать, все уметь, как то, что касается войны, так и то, что касается мира. Его идеалом был «просвещенный монарх», во всех отношениях являющийся примером для своих подданных.

Из сочинений Адриана, выходивших под его собственным именем и под именами его ближайших сотрудников, например вольноотпущенника Флегона, известны «История» его времени в нескольких книгах, «Описание Сицилии», «Римские праздники», «Собрание речей», «Беседы с философом Эпиктетом», «Трактат о расположении войск во время сражения» и многие другие. Занятия литературой, философией и историей в то время считались неотъемлемым долгом всякого человека высшего общества.

В этом, как и во всех остальных отношениях, Адриан, в конце концов, был человеком своего круга и своего времени. Он делал то, что делали другие, но только во всем желал быть первым. Выше отмечалось, что общие условия при Антонинах были благоприятны для расцвета литературы, науки и искусства в пределах возможных рамок рабовладельческого строя. К эпохе Антонинов принадлежат такие выдающиеся таланты и умы, как философ-стоик Эпиктет, Плутарх, софист Полемон, историк Светоний, личный секретарь императора.

Далее, современником Адриана был писатель Флавий Аррион, автор целого ряда больших и малых книг о походах Александра Македонского, «Истории Вифинии» – родины Антиноя, «Истории аланов», «Истории Парфии» в семи книгах и т.д. Затем следует целая плеяда юристов, творцов римского права, архитекторов, скульпторов, декораторов и живописцев.

Сам император Адриан принадлежит к числу характерных фигур того периода, воплотивших в своей личности идеалы, стремления, достижения, вкусы, добродетели и пороки своего времени. Многогранная эпоха Антонинов отражена в столь же многогранной личности императора Адриана. Оценка Адриана как личности может быть самой различной, но бесспорно одно, что это один из крупных, сложных и в высшей степени противоречивых характеров мировой истории. В одном человеке сильный политический ум, охватывавший целые эпохи, уживался с душой бюрократа, богатый творческий талант существовал наряду с мелкой завистью и эгоизмом, идеал просвещенного политика в стиле Платона сочетался с низкой подозрительностью и мелким тщеславием, ясный и трезвый интеллект уживался с верой в магию и демонов, прирожденная мягкость и нежность – с дикой жестокостью и вероломством, храбрость – с трусостью и малодушием, любовь – с утонченным развратом и т.д.

Отрицательные стороны характера Адриана с наибольшей резкостью выступают в последний период его жизни. Потеря психического равновесия, наблюдаемая в последние годы его жизни, объясняется субъективными и объективными факторами. В 138 г . император опасно заболел, болезнь совершенно расстроила его нервную систему, усилила подозрительность и жестокость. К субъективным причинам присоединились факторы объективного порядка – начинавшийся распад империи, о чем говорилось на предшествующих страницах.

На почве изжившего себя рабовладельческого строя сильнее ощущались отрицательные стороны самодержавия и бюрократии. Недовольство провинций, страдающих от высоких налогов и вмешательства в дела местного управления императорских чиновников, выражалось в глубоком волнении и открытых восстаниях, подобных восстанию Бар-Кохбы (136-138) в Иудее. Отношения императора с сенатом также все более ухудшались.

В конце жизни Адриана сенаторское сословие попадает под подозрение потерявшего психическое равновесие цезаря, неизбежным последствием чего были массовые казни сенаторов, которыми омрачены последние годы жизни Адриана.

Ненависть со стороны сената к императору выразилась в том, что он объявил проклятие его имени после смерти Адриана, которая последовала на 62-м году жизни в мае 138 г .

* * *

В.С.Сергеев

* * *

Предрассветный сумрак исчез. Первого декабря 129 года новой эры солнце показалось на небе, как бы окутанное пеленой молочно-белых испарений, поднимавшихся с моря. Было холодно.

Казий2Казий – небольшая возвышенность на берегу Средиземного моря, подле города Пелузия, приблизительно в 250 км от Александрии., гора средней высоты, стоит на приморской косе между южной Палестиной и Египтом; с севера она омывается морем, которое в тот день не сверкало, как обычно, ярким ультрамариновым светом. Дальние волны его отливали мрачной, черной синевой, ближайшие же отличались совершенно другим колоритом, переходившим в унылый серо-зеленый оттенок там, где они сливались со своими сестрами, соседними с горизонтом, словно пыльный дерн на темных полосах лавы.

Северо-восточный ветер, поднявшийся с восходом солнца, начал крепчать; млечно-белая пена показалась на гребнях волн, но эти волны не бились с бешенством о подошву горы; бесконечно длинной, плавной зыбью катились они к берегу, медленно, точно тяжелый расплавленный свинец. Порою все же от них отделялись легкие светлые брызги, когда их крыльями задевали чайки, которые, словно в страхе, метались туда и сюда и с пронзительным криком стаями носились над водой.

По тропинке, спускавшейся с гребня горы на равнину, медленно двигались три путника. Но только один из них – старший, бородатый, который шел впереди, – обращал внимание на небо и на море, на чаек и на дикую долину внизу. Вот он остановился, и примеру его в тот же момент последовали его товарищи. Ландшафт у его ног, по-видимому, приковал его взгляд и оправдывал удивление, с которым он покачал своей слегка опущенной головой. Узкая полоса пустыни, отделяя воды двух морей, тянулась перед ним к западу в необозримую даль. По этой самой природой созданной дамбе двигался караван. Мягкие копыта верблюдов беззвучно ступали по дороге, по которой пролегал их путь. Их всадники, закутанные в белые бурнусы, казалось, спали, а погонщики предавались грезам. Серые орлы, сидевшие по краям, не трогались с места при их приближении.

Справа от низкого прибрежья, по которому шел путь из Сирии в Египет, лежало море, совершенно лишенное блеска и сливавшееся с серыми тучами; слева, посреди пустыни, виднелась какая-то странная местность, конца которой не было видно ни к востоку, ни к западу и которая походила здесь – на снежное поле, там – на стоячую воду, в иных местах – на чащу густых тростников.

Старший из спутников непрерывно смотрел то на небо, то вдаль; другой, раб, несший на своих широких плечах одеяла и плащи, не спускал глаз со своего повелителя, третий – юноша из свободных граждан – с усталым и мечтательным видом глядел вниз, на дорогу.

Тропинку, спускавшуюся с вершины горы к морскому берегу, пересекала широкая дорога, которая вела к величественному зданию храма, и на эту-то дорогу и вступил бородатый путешественник. Но он прошел по ней лишь несколько шагов, затем остановился, с досадой покачал головой, пробормотал про себя несколько невразумительных слов, ускоренным шагом повернул назад к узкой тропе и стал спускаться в долину.

Его молодой спутник последовал за ним как тень, опустив чело и не выходя из своей задумчивости; а раб поднял коротко остриженную белокурую голову, и улыбка превосходства пробежала по его губам, когда он увидел у левого края дороги труп павшего черного козленка и возле него старую пастушку, которая при приближении мужчин боязливо спрятала свое морщинистое лицо под сине-черным покрывалом.

– Есть из-за чего! – пробормотал раб, выпятив губы, и послал воздушный поцелуй молодой черноволосой девушке, сидевшей на корточках у ног старухи. Но она этого не заметила; точно зачарованная, следила она за путниками, и в особенности за юношей. Как только все трое удалились настолько, что слов ее не было слышно, девушка вздрогнула и приглушенным голосом спросила:

– Кто это, бабушка?

Старуха подняла покрывало, приложила руку к губам внучки и боязливо прошептала:

– Он!

– Император?

Старуха отвечала многозначительным кивком головы; но девушка с нетерпеливым любопытством продолжала приставать к бабке и спросила:

– Молодой?

– Глупая! Тот, что идет впереди. Седобородый.

– Вон тот? А мне бы хотелось, чтобы императором был молодой.

Действительно, человек, который шел молча впереди своих спутников, был римский император Адриан, и казалось, что его прибытие оживило пустыню: едва он приблизился к камышам, чибисы поднялись оттуда ввысь с резкими криками, а из-за песчаного холма, лежавшего у края той широкой дороги, по которой не пошел Адриан, вышли два человека в жреческих одеждах. Оба они принадлежали к храму Казийского Ваала3Ваал, или Баал, – божество у древних семитских народов, финикиян и вавилонян, олицетворяло силы природы и созидательное начало, также бог солнца. Каждый город имел своего Ваала, к имени которого обычно прибавляли название города.– небольшому зданию из твердого камня горной породы, которое своим фасадом выходило к морю и только накануне того дня удостоилось посещения императора.

– Не сбился ли он с дороги? – спросил один из жрецов другого по-финикийски.

– Едва ли, – отвечал тот. – Мастор говорил, что император даже в темноте найдет любую дорогу, по которой ходил хоть один раз.

– Однако же он смотрит больше на облака, чем на землю, – заметил другой.

– Но он ведь обещал нам вчера…

– Не обещал ничего определенного.

– Нет. При прощании он крикнул (я это явственно слышал): «Может быть, я снова приду посоветоваться с вашим оракулом…»

– «Может быть…»

– Мне кажется, он сказал: «вероятно».

– Кто знает, какое знамение, открытое им в небесах, гонит его отсюда, – сказал другой. – Он идет к лагерю, расположенному на берегу моря.

– Но в нашей парадной трапезной для него приготовлен обед.

– Ну, для него-то всегда стол накрыт. Пойдем. Какое скверное утро; я продрог!

– Погоди немного, посмотри.

– Что такое?

– Его поседевшие волосы не прикрыты даже шапкой.

– Еще никто не видал его с покрытой головой во время путешествий.

– Да и его серый плащ кажется вовсе не императорским.

– Но на пиршествах он всегда носит багряницу.

– Знаешь ли, кого он напоминает мне походкой и внешностью?

– Ну?

– Покойного верховного жреца нашего – Абибаала, тот тоже шествовал так величественно и задумчиво и носил такую же бороду, как император.

– Да, да… и тот же испытующий и задумчивый взгляд.

– Тот тоже часто смотрел ввысь. Даже широкий лоб у них одинаковый… Только нос у Абибаала был более крючковат и волосы не такие курчавые.

– Уста нашего учителя носили печать достоинства и серьезности, в то время как губы Адриана при каждом слове, которое он слышит или сам произносит, вытягиваются и кривятся, как для насмешки.

– Взгляни, вот он поворачивается к своему любимцу; кажется, этого красивого молодца зовут Антонием?

– Антиноем4Антиной (ум. в 130 г . н.э.) – красивый юноша, родом из Клавдиополя в Вифинии, любимец императора Адриана. Имя его стало нарицательным для обозначения красавца., а не Антонием. Говорят, что он откопал его где-то в Вифинии.

– Какой красавец!

– Да, красоты несравненной. Что за стан, что за чудное лицо! Однако я не желал бы, чтобы он был моим сыном.

– Как! Ведь он любимец императора.

– Именно поэтому… У него уже и теперь такой вид, будто он насладился всем и ни в чем уже не находит радости.

На небольшой площадке у самого берега моря, защищенной от восточного ветра утесами из рыхлого камня, стояло множество шатров. Между ними горели костры, вокруг которых толпились римские солдаты и слуги императора. Полунагие ребятишки, сыновья рыбаков и погонщиков верблюдов, озабоченно бегали туда и сюда, подкладывая в огонь сухие стволы тростника и поблекшие ветви дикого колючего кустарника. Но как ни усиливалось пламя, дым не поднимался в вышину. Разгоняемый короткими порывами ветра, он стлался над землей легкими облаками, подобными стаду баранов, рассеявшихся в разные стороны, словно ему страшно было подняться в этот серый, неприютный и влажный воздух.

Самый большой из шатров, перед которым ходили попарно взад и вперед римские часовые, был открыт настежь со стороны моря. Рабы, выходившие оттуда через широкую дверь на воздух, должны были обеими руками крепко придерживать на своих бритых головах подносы, уставленные золотыми и серебряными блюдами, тарелками, кубками и стаканами, чтобы ветер не сбросил их на землю. Внутри палатка не блистала никакими украшениями.

На мягком ложе у правой стены палатки, колебавшейся от бурного ветра, лежал император. Его бескровные губы были крепко сжаты, руки скрещены на груди, глаза полузакрыты. Но он не спал. Несколько раз открывал он рот, и губы его шевелились, точно он пробовал какое-то кушанье. По временам он поднимал свои тяжелые веки, сплошь покрытые мелкими морщинами и синими жилами, устремлял взор в вышину, в сторону или вниз, в середину шатра.

Там, на шкуре огромного медведя, окаймленной синим сукном, лежал любимец Адриана, Антиной. Его прекрасная голова покоилась на искусно набитой голове этого зверя, сраженного его повелителем. Правая нога свободно качалась на весу, поддерживаемая согнутой левой, а руки были заняты игрою с молосской собакой императора, которая припала своей умной головой к обнаженной высокой груди юноши и часто порывалась, в знак привязанности, лизать его нежные уста. Но Антиной не допускал ее до этого, он шутя сжимал руками морду собаки или же окутывал ее голову концом белого палия5Паллий – прямоугольный плащ, который носили древние греки, драпируя его различным образом и обычно скрепляя застежкой (фибулой) на шее или на плече., соскользнувшего с его плеч.

Игра эта, по-видимому, нравилась собаке; но, когда Антиной обвил слишком плотно ее голову и собака, напрасно стараясь освободиться от этого покрова, стеснявшего ее дыхание, громко завыла, император изменил позу и бросил недовольный взгляд на своего любимца. Только взгляд, и ни одного слова упрека. Но в ту же минуту выражение глаз Адриана изменилось. Он устремил их на фигуру юноши с любовным вниманием, словно на изысканнейшее произведение искусства, которым никогда нельзя вдоволь налюбоваться.

И в самом деле, бессмертные боги сотворили из тела этого юноши живое изваяние! Необыкновенно нежен и вместе с тем силен был каждый мускул этой шеи, этой груди, этих рук и ног. Никакое человеческое лицо не могло представлять собой более совершенной гармонии.

Антиной заметил, что его повелитель обратил внимание на его игру с собакой. Он оставил животное в покое и обратил взгляд своих больших оживленных глаз к императору.

– Что ты там делаешь? – ласково спросил Адриан.

– Ничего, – отвечал тот.

– Нет человека, не делающего ничего. И если кому-нибудь кажется, будто он достиг полной бездеятельности, то он, по крайней мере, думает о том, что ничем не занят, а думать – это уже много значит.

– Я вовсе не могу думать.

– Каждый может думать, и если ты не думал именно в эту минуту, то все же ты играл.

– Да, с собакой.

При этих словах Антиной отстранил животное и опустил кудрявую голову на ладони.

– Ты устал? – спросил император.

– Да.

– Мы оба спали в эту ночь одинаково мало, и однако же я, который намного старше тебя, чувствую себя бодрее.

– Ты еще вчера говорил, что старые солдаты пригодны к ночной службе лучше молодых.

Император кивнул головой и сказал:

– В твоем возрасте люди, когда они не спят, живут втрое быстрее, чем в моем, а потому вдвое больше нуждаются во сне. Ты вправе быть утомленным. Мы взошли на гору только в три часа пополуночи, но как часто пиры оканчиваются еще позднее!

– Как там вверху было холодно и неприятно!

– Да, но только после восхода солнца.

– Сначала ты этого не замечал, – возразил Антиной, – потому что был занят созерцанием звезд.

– А ты только самим собою. Это правда!

– Я думал также о твоем здоровье, когда похолодало перед выездом Гелия6Гелий, или Гелиос, – бог солнца у древних греков, изображался правящим колесницей, запряженной четверкой..

– Я должен был дождаться его появления.

– Разве ты и по восходу солнца умеешь узнавать будущее?

Адриан с удивлением посмотрел на вопрошавшего и отрицательно покачал головой. Затем он устремил взор на потолок шатра и после длительного молчания заговорил короткими фразами, часто прерывая их паузами:

– День – это сплошь настоящее; будущее же возникает из тьмы. Из земной борозды вырастают злаки; из мрачной тучи изливается дождь, из чрева матери выходят новые поколения; во сне возобновляется свежесть наших членов. А кто может знать, что возникает из темной смерти?

Вслед за тем император некоторое время безмолвствовал, и юноша спросил его:

– Но если солнечный восход не объясняет тебе будущего, то зачем ты так часто прерываешь свой ночной отдых и взбираешься на горы, чтобы наблюдать его?

– Зачем… зачем?.. – медленно отвечал Адриан, задумчиво погладил свою поседевшую бороду и, как бы говоря сам с собою, продолжал: – На этот вопрос разум не дает ответа, уста не находят слов; но если бы и то, и другое было в моем распоряжении, то кто бы из черни мог понять меня? Это лучше всего можно объяснить образами. Всякий, принимающий участие в жизни, есть действующее лицо на мировой сцене. Кто хочет быть высоким в театре, тот надевает котурны7Котурны – обувь на толстой пробковой подошве, которую носили древнегреческие и римские актеры, чтоб казаться выше и придать себе более внушительный вид., а разве гора не есть высочайший пьедестал, на котором только может покоиться человеческая пята? Гора Казий – это холм, но я стоял на гигантских вершинах и видел под собою облака, словно Юпитер с вершины Олимпа.

– Тебе нет надобности всходить ни на какие горы, чтобы чувствовать себя богом! – вскричал Антиной. – Тебя называют «божественный»; ты повелишь – и целый мир должен повиноваться. Правда, на горе человек ближе к небу, чем на равнине, но…

– Но?

– Я не решаюсь высказать мысль, которая мне пришла в голову.

– Говори смело.

– Была одна маленькая девочка. Когда я усаживал ее к себе на плечо, она обычно поднимала руки кверху и кричала: «Какая я большая!» В эту минуту ей казалось, что она выше меня, а все же она была та же малютка Пантея.

– Но ей казалось, что она была большая, и этим решается вопрос, ибо для человека всякий предмет таков, каким он его ощущает. Правда, меня называют «божественным», но я по сто раз в день чувствую ограниченность человеческой силы и человеческой природы, за пределы которых я никак не могу выйти. На вершине какой-нибудь горы я не чувствую этого. Там мне кажется, что я велик, так как ничто на земле, ни вблизи, ни вдали, не возвышается над моей головой. И когда там перед моим взором исчезает ночь, когда лучезарное сияние юного солнца вновь возрождает для меня мир, возвращая моему восприятию все то, что еще недавно было поглощено мраком, тогда глубоким дыханием вздымается грудь и упивается чистым и легким воздухом высей. Лишь там, наверху, в одиноком безмолвии, ничто не напоминает мне о земной суете; там я ощущаю свое единство с великой расстилающейся передо мной природой. Приходят – уходят морские волны; опускаются – поднимаются кроны деревьев в лесу; туманы, пары и облака вздуваются и рассеиваются во все стороны, и там, вверху, я чувствую себя настолько растворившимся в окружающем меня мироздании, что порою мне кажется, будто все оно приводится в движение собственным моим дыханием. Как журавлей и ласточек, так и меня тянет вдаль. И поистине, где же глазу будет дано, хотя бы в намеке, созерцать недостижимую цель, если не на вершине горы? Безграничная даль как будто принимает здесь осязательную форму, и взор как бы прикасается к ее пределам. Расширенным, а не вознесенным чувствую я все свое существо, и исчезает тоска, испытываемая мною, когда я принимаю участие в водовороте жизни или когда государственные заботы требуют моих сил… Но этого, мальчик, ты не понимаешь… Все это – тайны, которыми я не делюсь ни с кем из смертных.

– И лишь мне одному ты не гнушаешься открыть их! – воскликнул Антиной, который теперь совсем повернулся в сторону императора и, широко раскрыв глаза, старался уловить каждое его слово.

– Тебе? – спросил Адриан, и улыбка, не совсем чуждая насмешке, заиграла у него на устах. – От тебя я скрываю не больше, чем от того Амура, изваянного Праксителем8Пракситель (ок. 390-330 гг. до н.э.) – знаменитый греческий скульптор. До нас дошла копия его Эрота Теснийского, а также копия другого Эрота, найденного в Риме в 1894 г ., что стоит в Риме у меня в кабинете.

Вся кровь юноши прихлынула к лицу, окрасив щеки пылающим пурпуром. Император это заметил и добавил успокоительным тоном:

– Ты для меня больше чем произведение искусства. Мрамор не может покраснеть. Во времена Праксителя красота правила миром. Ты же доказываешь мне, что и в наши дни богам бывает угодно воплощаться в зримых образах. Глядя на тебя, я примиряюсь с дисгармониями нашей жизни. Это мне приятно. Но разве я могу требовать, чтобы ты меня понимал? Чело твое не создано для раздумья… Или, может быть, ты понял что-либо из моих слов?

Антиной оперся на левую руку и, подняв правую, произнес решительно:

– Да.

– Что же именно?

– Мне знакома тоска.

– По чему?

– По многим вещам.

– Назови хоть одну.

– По удовольствию, за которым не следовало бы отрезвления. Такого я не знаю.

– Эту тоску ты разделяешь со всей римской молодежью. Но только она опускает твое придаточное предложение… Дальше!

– Не смею сказать.

– Кто запрещает тебе говорить со мной откровенно?

– Ты сам.

– Я?

– Да, ты, потому что ты запретил мне говорить о моей родине, о моей матери, обо всех мне близких.

Лоб императора нахмурился, и он отвечал сурово:

– Твой отец – я, и вся твоя душа должна принадлежать мне.

– Она твоя, – отвечал юноша, снова опускаясь на медвежью шкуру и плотно окутывая плечи плащом, так как холодный ветер подул в открытую дверь шатра, через которую вошел Флегон, личный секретарь императора. За ним следовал раб со множеством запечатанных свитков под мышкой.

– Не благоугодно ли будет тебе, цезарь, покончить с полученными бумагами и письмами? – спросил секретарь.

– Да; а затем мы запишем то, что мне удалось заметить в эту ночь. Под рукою ли у тебя таблички?9Древние писали на покрытых воском деревянных табличках со слегка выступающими краями. Для писания пользовались «стилем» – железной или костяной иглой, заостренной на одном конце и плоской на другом. Острым концом писали, а плоским стирали написанное.

– Я велел приготовить их в рабочем шатре, цезарь.

– Буря усилилась?

– Ветер, по-видимому, дует разом и с востока и с севера. На море сильные волны. Императрице предстоит бурное плавание.

– Когда она отправилась?

– Якорь был поднят около полуночи. Ее корабль – прекрасное судно, но оно отличается боковой, весьма неприятной качкой.

При последних словах император громко воскликнул:

– Качка перевернет ей вверх дном и сердце, и желудок! Я желал бы присутствовать при этом! Но нет… клянусь богами, нет! Я не желал бы этого. Сегодня она, наверное, позабудет нарумяниться. Да и кто соорудит ей прическу, когда и ее служанок тоже постигнет злосчастная судьба? Мы еще останемся сегодня здесь, потому что если я встречусь с нею тотчас после ее прибытия в Александрию, то вся она будет желчь и уксус.

При этих словах Адриан встал с ложа, движением руки послал привет Антиною и вышел в сопровождении секретаря из палатки.

При разговоре фаворита с его повелителем присутствовал еще третий человек, стоявший в глубине шатра, а именно язиг10Язиги – сарматское племя..

Это был раб, и потому на него обращали так же мало внимания, как на молосскую собаку, последовавшую за Адрианом, или на ложе, на котором цезарь обычно покоился.

Мастор, красивый, хорошо сложенный мужчина, некоторое время покручивал концы длинных рыжеватых усов, поглаживал свою круглую, коротко стриженную голову, запахнув на груди хитон, сиявший необыкновенной белизной; он не спускал при этом глаз с Антиноя, который лежал, повернувшись в другую сторону, и, уткнувшись в шкуру медведя, прикрыл лицо руками.

Мастор хотел ему что-то сказать, но не решался окликнуть его, потому что императорский наперсник обращался с ним не всегда одинаково. Иногда он охотно слушал его, иногда же обрывал с большею суровостью, чем самый надменный выскочка последнего слугу. Наконец раб набрался смелости и окликнул Антиноя, так как ему легче было перенести брань, чем таить в душе горячо прочувствованную и уже облеченную в слова мысль, как бы она ни была незначительна.

Антиной слегка приподнял склоненную на руки голову и спросил:

– Что тебе нужно?

– Я хотел только сказать тебе, – ответил язиг, – что знаю, кто была маленькая девочка, которую ты не раз принимал на плечи. Не правда ли, это была твоя сестренка, о которой ты мне рассказывал недавно?

Антиной утвердительно кивнул головой, снова опустил ее на ладони, и плечи его начали вздрагивать так порывисто, словно он плакал.

Мастор несколько минут молчал. Затем он подошел к Антиною и сказал:

– Тебе известно, что у меня дома – сын и дочурка. Я люблю слушать о маленьких девочках. Мы теперь одни, и если твою душу облегчает…

– Отстань! Я уже десять раз говорил тебе о своей матери и о маленькой Пантее, – возразил Антиной, стараясь казаться спокойным.

– Так расскажи, не стесняясь, в одиннадцатый, – настаивал раб. – Я-то и в лагере, и на кухне могу говорить о своих сколько мне угодно. Но ты!.. Ну как же называлась собачка, для которой малютка Пантея сшила красную шапочку?

– Мы звали ее Каллистой! – вскрикнул юноша, отирая глаза рукой. – Мой отец не терпел ее, но мы склонили мать на свою сторону. Я был ее любимцем, и когда обнимал и с мольбой смотрел на нее, она говорила «да» на все, о чем бы я ни попросил.

Веселый блеск сверкнул в усталых глазах Антиноя: ему вспомнились те радости, за которыми никогда не следует отрезвление…

Один из царских дворцов в Александрии, построенных Птолемеями, стоял на косе, называемой Лохиада и выдававшейся в синее море в виде пальца, указывающего север. Она служила восточной границей Большой гавани. В этой гавани всегда стояло множество разных судов, но теперь она была в особенности богата ими. И набережная, вымощенная шлифованными каменными плитами, которая вела к морской косе из дворцового квартала Александрии – так называемого Брухейона, омываемого морем, – была до такой степени переполнена любопытными гражданами, пешими и в колесницах, что последним пришлось не раз останавливаться, прежде чем они добрались до гавани, где останавливались императорские корабли11Во время путешествия Адриана по Египту ( 130 г . н.э.) Александрия делилась на четыре квартала. Из них два главных были: 1) Брухейон с упоминаемым здесь далее Цезариумом, царским дворцом, Музеем, большим театром, гимнасием, стадионом, эмпорием, сомой, а также Посейдионом и находящимся на краю плотины Тимониумом; 2) Ракотида с Серапейоном, акрополем и вторым стадионом. Брухейон омывается водами Большой гавани, замыкающейся на западе плотиной Гептастадий, а на востоке мысом Лохиада, на котором находится старинный дворец Птолемеев, реставрированный при Адриане. У основания Лохиады помещалась замкнутая бухта, предназначавшаяся для царских кораблей..

И в самом деле, у пристани можно было увидеть необыкновенное зрелище. Там, под защитою высоких молов, стояли великолепные триремы, галеры, легкие и грузовые суда, которые привезли в Александрию супругу Адриана12Юлия Сабина – племянница императора Траяна, на которой в 100 г . женился Адриан, вероятно, чтобы обеспечить себе путь к трону. Она умерла около 138 г ., приняв яд, как предполагают, по приказу Адриана.и свиту императорской четы. Большой корабль с очень высоким павильоном на корме и с головою волчицы на носу, высоко вздымавшемся в смелом изгибе, привлекал особое внимание. Он был весь выстроен из кедрового дерева, богато украшен бронзой и слоновой костью и назывался «Сабина». Кто-то из молодых граждан, указывая пальцем на это название корабля, изображенное на корме золотыми буквами, подтолкнул локтем товарища и сказал, смеясь:

– А у Сабины-то голова волчицы.

– Павлинья голова подошла бы ей больше. Видел ты ее вчера, когда она ехала в Цезареум?13Цезареум, или Августеум, – храм в Александрии, заложенный царицей Клеопатрой в честь Антония и законченный позднее. На обширной территории храма находились пропилеи, портики, библиотеки, залы, наполненные статуями и картинами.

– К несчастью! – вскричал первый, но тотчас же замолчал: как раз за своей спиной он увидел римского ликтора14Ликторы составляли почетную стражу у высших римских представителей власти., который нес на левом плече фасции – пучок из вязовых прутьев, красиво обвитый шнурками; в правой руке он держал палку, которой разгонял толпу, чтобы очистить место для колесницы своего начальника, императорского префекта15Префект Египта – римский сановник, облеченный гражданской и военной властью.Титиана, медленно следовавшей за ликтором.

Услышав неосторожные слова гражданина, сановник сказал, обращаясь к стоявшему возле него мужчине, быстрым движением поправляя складки своей тоги:

– Чудной народ! Я не могу на него сердиться, но охотнее прокатился бы отсюда до Канопа16Каноп – роскошный курорт, соединенный с Александрией каналом в 20 км , по которому день и ночь плыли баркасы с мужчинами и женщинами, направлявшимися в это увеселительное место, славившееся распущенностью нравов.верхом на ноже, чем на языке александрийца.

– Слышал ты, что сказал только что вон тот толстяк насчет Вера17Луций Элий Вер – в 130 г . римский претор; друг Адриана, усыновленный им в 136 г . Умер 1 января 138 г . Как видно из одного письма Адриана, александрийцы, весьма независимые и славящиеся своим злословием, не посещали Вера после отъезда императора из Александрии.?

– Ликтор хотел схватить его, но с ними ничего нельзя сделать строгостью. Если бы с них взыскивать по сестерцию за каждое ядовитое слово, то, уверяю тебя, Понтий, город обеднел бы, а наша казна сделалась бы богаче сокровищницы древнего Гигеса Сардийского18Гигес – лидийский царь, обладатель сказочного богатства; назван здесь сардийским по главному городу Лидии Сардам..

– Пусть они остаются богатыми, – вскричал Понтий, главный архитектор города, мужчина лет тридцати, с живыми глазами навыкате, и продолжал густым басом, крепко сжимая свиток, который он держал в руке: – Они умеют работать, а ведь пот солон. При работе они понукают, а во время отдыха кусают друг друга, как норовистые кони, впряженные в одно дышло. Волк – красивый зверь, но вырви у него зубы – и он превратится в скверную собаку.

– Ты читаешь в моей душе! – вскричал префект. – Но вот мы приехали. Вечные боги, я не предполагал, чтобы здание было в таком дурном состоянии! Издали оно все-таки имеет довольно внушительный вид.

Титиан и архитектор сошли с колесницы; первый приказал ликтору позвать управляющего дворцом и затем начал осматривать вместе со своим спутником ворота, которые вели к зданию. С двойной колоннадой, увенчанной высоким фронтоном, оно являло вид довольно величественный, но далеко не привлекательный. Штукатурка стен во многих местах обвалилась, капители мраморных колонн были изуродованы самым плачевным образом, а высокие, покрытые металлом створки дверей криво висели на петлях.

Понтий тщательно осмотрел ворота и затем, вместе с префектом, прошел на первый двор дворца, где во времена Птолемеев стоял павильон для посланцев, писцов и дежурных должностных лиц царя.

Там они встретили неожиданное препятствие: от маленького домика, в котором жил привратник, над мощеным пространством, на котором зеленела трава и цвел высокий чертополох, было протянуто несколько веревок. На этих веревках было развешано мокрое белье всевозможных видов и размеров.

– Недурное помещение для императора! – вздохнул Титиан, пожав плечами, и отстранил ликтора, поднявшего свои фасции, чтобы сбросить веревки на землю.

– Оно не так дурно, как кажется, – решительно отвечал архитектор. – Привратник! Эй, привратник! Куда запропастился этот бездельник?

С этим зовом Понтий направился к дому привратника и, пробравшись, согнув спину, под мокрым бельем, остановился. Ликтор же тем временем поспешил во внутренние покои дворца. Нетерпение и досада отражались на лице зодчего, когда он ступил за ворота; но теперь он улыбался своим энергичным ртом и вполголоса крикнул префекту:

– Титиан, потрудись прийти сюда.

Престарелый сановник, который был на целую голову выше архитектора, мог, только согнув спину, пройти под веревками. Но это не остановило его: пробравшись под бельем осторожно, чтобы не сбросить его на землю, он крикнул Понтию:

– Я проникаюсь уважением к детским рубашонкам. Под ними можно пройти, не сломав спинного хребта.

– Ха-ха, это великолепно! – сказал архитектор.

Последнее восклицание относилось к зрелищу, ради которого он и позвал префекта. И действительно, зрелище было довольно оригинальное: весь фасад привратничьего домика зарос плющом, густыми ветвями окаймлявшим даже окно и дверь сторожки. А среди зеленой его листвы висело множество клеток с дроздами, скворцами и другими мелкими певчими птичками. Широкая дверь домика была отворена настежь и позволяла обозревать довольно просторную, весело расписанную комнату. На заднем плане ее виднелась сплетенная из глины превосходной работы модель статуи Аполлона. Всюду на стенах висели лютни и лиры разных форм и величины.

Посреди комнаты, возле отворенной двери, виден был стол, на котором стояли большая клетка с зеленью между палочками решетки и с множеством гнезд, наполненных молодыми щеглятами, большая кружка для вина и кубок из слоновой кости, украшенный изящной резьбой. Возле этих сосудов на каменной плите стола покоилась рука престарелой женщины, заснувшей в кресле. Несмотря на седые усики, красовавшиеся на ее верхней губе, и на грубый румянец лба и щек, ее лицо было ласково и добродушно. Должно быть, она и во сне видела теперь что-то очень приятное, так как выражение ее губ и глаз, один из которых был полуоткрыт, а другой плотно сомкнут, придавало ей такой вид, словно она чему-то радовалась.

На коленях у нее спала серая кошка, а возле кошки – как бы в доказательство того, что в этой веселой комнате, дышавшей вовсе не запахом бедности, а каким-то своеобразным приятным ароматом, нет места для вражды, – приютилась косматая собачонка, которая белоснежным цветом шерсти, видимо, обязана была очень уж заботливому уходу. Две другие собачонки, похожие на первую, лежали, растянувшись на каменном полу, у ног старухи и, по-видимому, спали так же крепко, как их благодетельница.

Архитектор указал подошедшему к нему префекту пальцем на эту тихую домашнюю обстановку и тихо прошептал:

– Сюда бы какого-нибудь живописца, вот вышла бы превосходная картинка!

– Несравненная! – отвечал Титиан. – Но только мне кажется, что густой румянец на лице старухи и стоящая возле нее большая кружка из-под вина несколько подозрительны.

– Но видал ли ты когда-нибудь более мирную, более спокойную фигуру?

– Так спала Бавкида, когда Филемон19Филемон и Бавкида – в греческой мифологии чета двух любящих супругов, доживших совместно до глубокой старости и ставших символом примерного супружества.позволял себе отлучаться. Или этот примерный супруг всегда сидел дома?

– Вероятно. Но вот спокойствие и нарушилось.

Приближение двух друзей разбудило одну из собачек. Она тявкнула; за нею вслед поднялись и две другие, все они залаяли наперебой. Любимица старухи спрыгнула с ее колен; но сама старуха и кошка не были потревожены этим шумом и продолжали спать.

– Сторожиха такая, что лучше и не нужно, – засмеялся архитектор.

– А эту фалангу собак, охраняющих императорский дворец, легко можно убить одним ударом, – прибавил Титиан. – Смотри, вот достойная матрона просыпается.

Действительно, старуху наконец потревожил лай собак; она слегка выпрямилась, подняла руки и, не то проговорив, не то пропев какую-то фразу, снова упала в кресло.

– Вот это великолепно! – вскричал префект. – Она во сне прокричала: «Валяйте повеселей!» Любопытно было бы посмотреть, как это диковинное существо поведет себя, когда проснется.

– Мне было бы жаль выгнать старуху из ее гнезда, – сказал архитектор, развертывая свой свиток.

– Нельзя трогать этот домик! – вскричал префект с живостью. – Я знаю Адриана. Он любитель оригинального в вещах и в людях, и я бьюсь об заклад, что он по-своему поладит с этой старухой. Но вот наконец идет смотритель этого дворца.

Префект не ошибся. Быстрые шаги, приближение которых уловил его слух, действительно принадлежали ожидаемому ими лицу.

Уже издали слышно было пыхтение спешившего человека, который, прежде чем Титиан мог помешать ему, стал срывать растянутые над двором веревки и сбрасывать их на землю вместе с развешанным бельем.

После падения этого занавеса, который отделял его от императорского наместника и его спутника, он поклонился первому низко, насколько позволяла ему массивность его тела; но его скорый бег и изумление при виде самого могущественного на Ниле человека во вверенном его надзору здании вконец лишили его самообладания, так что он даже не был в состоянии пробормотать традиционное приветствие.

Впрочем, Титиан не дал ему и времени для этого. Выразив свое сожаление по поводу злополучной судьбы лежавшего на земле белья и назвав смотрителю имя и профессию своего друга Понтия, он в немногих словах сообщил ему, что император желает жить во вверенном смотрителю дворце. Он, Титиан, знает о плохом состоянии здания и приехал сюда, чтобы посоветоваться с архитектором и с ним, смотрителем, каким образом в несколько дней привести в порядок запущенный дворец, как сделать его годным для жительства Адриана и исправить в нем хотя бы те повреждения, которые бросаются в глаза. Смотритель должен провести его по всем комнатам.

– Сейчас, сию минуту, – отвечал грек, тело которого за время многолетней праздности стало необычайно тучным. – Я сбегаю и принесу ключ.

Он удалился, тяжело дыша, и на пути быстрыми движениями круглых, коротких пальцев поправлял на правой стороне головы свои еще вполне сохранившиеся волосы.

Понтий посмотрел ему вслед и сказал:

– Верни его, Титиан. Его потревожили во время завивки. Только одна сторона головы была готова, когда за ним пришел ликтор. Ручаюсь головой, он велит завить себе и другую половину, прежде чем вернется сюда. Я знаю своих греков!

– Оставь его, – сказал Титиан. – Если твое суждение о нем верно, то он, не развлекаясь посторонними мыслями, будет внимателен к нашим вопросам только тогда, когда и другая половина его волос будет завита. Я ведь тоже умею понимать своих эллинов.

– Лучше, чем я, как видно, – отвечал архитектор тоном глубокого убеждения. – Государственный муж работает над людьми так же, как мы – над безжизненным материалом. Заметил ли ты, как толстяк побледнел, когда ты заговорил о немногих днях, по истечении которых император собирается переселиться во дворец? Недурной, должно быть, вид изнутри у этой старой рухляди. Однако нам дорог каждый час, мы слишком уж долго здесь замешкались.

Префект утвердительно кивнул головой и последовал за Понтием во внутренние покои дворца.

Как величествен и гармоничен был план этого громадного здания, по которому водил двух римлян смотритель его Керавн, уже успевший украситься превосходно завитыми локонами! Дворец стоял на искусственном холме посреди косы Лохиада. Из множества окон его и с балконов можно было легко обозревать улицы и площади дома, дворцы и общественные здания мирового города, также его кишевшую судами гавань. Богата, разнообразна и пестра была перспектива к югу и к западу от Лохиады, а с балкона дворца Птолемеев, на восток и на север, открывался никогда не утомлявший взора вид на бесконечное море, ограниченное только линией горизонта.

Посылая с нарочным гонцом с горы Казий своему префекту Титиану приказ приготовить именно это здание для приема императора, Адриан хорошо знал, в каком оно было запущенном состоянии. Восстановить основательно внутренность дворца, необитаемого со времени низвержения Клеопатры, было делом должностных лиц. На это он дал им восемь-девять дней.

И в каком виде Титиан и Понтий (у которого от осмотра, обследования и записи пот так и струился со лба) застали эти полуразрушенные и разграбленные чертоги, бывшие некогда вместилищем необычайного великолепия! Колонны и лестницы во внутренних покоях сохранились еще в довольно сносном состоянии, но зияющие потолки парадных зал пропускали дождь, великолепные мозаичные полы в некоторых местах были разрушены, в других – посреди какой-нибудь залы, как и в окруженном колоннами дворике, – росла трава, образуя маленькую лужайку. Октавиан Август, Тиберий, Веспасиан, Тит20Римские императоры: Октавиан Август ( 30 г . до н.э. – 14 г . н.э.), Тиберий (14-37 гг. н.э.), Веспасиан (69-79 гг. н.э.), Тит (79-81 гг. н.э.).и целый ряд префектов выломали прекраснейшие мозаичные картины в знаменитом Лохиадском дворце Птолемеев и отправили их в Рим или в провинцию, чтоб украсить свои городские дома или загородные виллы.

То же произошло и с великолепными статуями, которыми за несколько столетий перед тем украшали этот дворец Лагиды21Лагиды – египетская династия, названная так по имени Лага, отца царя Птолемея I Сотера (306-283 гг. до н.э.)., любители искусств, владевшие, кроме того, и другими, более обширными дворцами в Брухейоне.

Посреди одной обширной мраморной залы находился фонтан великолепной работы, сообщавшийся с превосходным городским водопроводом. Сквозной ветер дул в этой зале и в бурную погоду обдавал водяными брызгами весь пол, совершенно лишенный прежних мозаичных украшений и теперь повсюду, куда бы ни ступила нога, покрытый тонкой темно-зеленой скользкой и влажной тканью моховых порослей.

В этой-то зале смотритель дворца Керавн, запыхавшись, прислонился к стене и, отирая лоб, скорее пропыхтел, чем проговорил:

– Конец!

Это слово было сказано таким тоном, как будто Керавн подразумевал свою собственную кончину, а не конец дворца, и насмешкой прозвучал ответ архитектора, который решительно заявил:

– Хорошо. В таком случае отсюда, может, мы и начнем наш осмотр.

Керавн не возражал, но воспоминание о множестве лестниц, на которые ему придется снова взбираться, придало ему вид человека, приговоренного к смерти.

– Нужно ли и мне оставаться с тобой при твоей дальнейшей работе, которая, вероятно, будет касаться отдельных подробностей? – спросил Понтия префект.

– Нет, – отвечал архитектор. – Разумеется, при условии, если соблаговолишь теперь же заглянуть в мой план и узнаешь в общих чертах, что я предполагаю сделать, а также уполномочишь меня свободно располагать денежными средствами и людьми в каждом отдельном случае.

– Согласен, – сказал Титиан. – Я знаю, что Понтий не потребует ни одного человека, ни одного сестерция22Сестерций – римская серебряная монета, чеканившаяся позднее также из меди, стоимостью от 3 1/2 до 7 коп.больше, чем это нужно для достижения цели.

Зодчий молча поклонился, а Титиан продолжал:

– Главное, думаешь ли ты в девять дней и ночей покончить со своей задачей?

– В случае крайности – может быть, но если бы мне было дано хоть четыре лишних дня, то – наверно.

– Значит, все дело в том, чтобы задержать прибытие Адриана на четверо суток?

– Пошли к нему навстречу в Пелузий23Пелузий – укрепленный город подле горы Казий.занимательных людей, например астронома Птолемея24Клавдий Птолемей – известный математик, географ и астроном II в. н.э.и софиста Фаворина25Фаворин – ритор и философ II в. н.э. Разделял с Адрианом, высоко его ценившим, пристрастие к греческой философии, но не сочувствовал его симпатиям к мистике и выступал против астрологов. Надо думать, что Адриан завидовал ему, так как преследовал его учеников., который здесь ожидает его. Они сумеют задержать его там.

– Недурная мысль! Посмотрим! Но кто может заранее учесть капризные настроения императрицы? Во всяком случае считай, что имеешь в своем распоряжении только восемь дней.

– Хорошо.

– Где ты надеешься поместить Адриана?

– По-настоящему пригодна для жилья только незначительная часть старинного здания.

– В этом, к сожалению, мне и самому пришлось убедиться, – веско подтвердил префект и продолжал, обратившись к смотрителю не тоном строгого выговора, а как бы с сожалением: – Мне кажется, Керавн, что ты, пожалуй, обязан был уже давно известить меня о плохом состоянии дворца.

– Я посылал уже жалобу, – ответил тот, – но на мое ходатайство последовал ответ, что средств не имеется.

– Я ничего об этом не слыхал! – воскликнул Титиан. – Когда же ты подавал заявление в префектуру?

– Это было еще при твоем предшественнике, Гатерии Непоте.

– Вот как! – произнес префект с растяжкой. – Уже тогда! Я бы на твоем месте возобновлял свое ходатайство ежегодно, и уж во всяком случае при вступлении в должность нового префекта. Но сейчас нам недосуг сетовать на промедление. Во время пребывания здесь императора я, может быть, пришлю кого-нибудь из своих чиновников в помощь тебе.

Затем Титиан резко повернулся спиной к смотрителю и спросил архитектора:

– Итак, мой Понтий, какую же часть дворца ты имеешь в виду?

– Внутренние покои и залы сохранились лучше других.

– Но о них и думать не стоит! – вскричал Титиан. – В лагере император неприхотлив и довольствуется всем; там же, где есть вольный воздух и вид вдаль, он непременно пожелает их использовать.

– В таком случае мы остановим свой выбор на западной анфиладе. Подержи план, мой почтенный друг, – прибавил архитектор, обращаясь к Керавну.

Смотритель исполнил его приказание, а Понтий схватил грифель, энергичным жестом провел им по левой стороне чертежа и проговорил:

– Вот это западный фасад дворца, который виден со стороны гавани. С южной стороны – прежде всего вход в высокий перистиль26Перистиль – в греческом и римском доме прямоугольный дворик, окруженный со всех четырех сторон крытой колоннадой; иногда имел водоем или бассейн., который можно использовать как караульню. Она будет окружена комнатами рабов и телохранителей. Следующие, менее обширные залы возле главного прохода мы отведем для должностных лиц и писцов; в этой просторной зале со статуями муз Адриан будет давать аудиенции, и в ней могут собираться гости, которых он допустит к своему столу вот в этом широком перистиле. Менее обширные, хорошо сохранившиеся комнаты, расположенные у того коридора, который ведет в квартиру смотрителя, должны быть отведены для секретарей и персонала, лично обслуживающего цезаря; длинный покой, выложенный благородным порфиром и зеленым мрамором и украшенный бронзовыми фризами, я думаю, понравится Адриану в качестве комнаты для работы и отдыха.

– Превосходно! – вскричал Титиан. – Я желал бы показать твой план императрице.

– Тогда вместо восьми дней потребуется восемь недель, – спокойно возразил Понтий.

– Ты прав, – отвечал префект, смеясь. – Но скажи, Керавн, почему нет дверей именно в самых лучших комнатах?

– Они были сделаны из драгоценного туевого дерева, и их потребовали в Рим.

– Твои столяры должны поторопиться, Понтий, – сказал Титиан.

– Лучше скажи, что продавцы ковров смогут порадоваться, так как мы прикроем, где будет возможно, дверные проходы тяжелыми занавесями.

– А что выйдет из этого сырого обиталища для лягушек, которое, если не ошибаюсь, примыкает к столовой?

– Мы устроим здесь зимний сад.

– Пожалуй! Это недурно! Ну а что мы сделаем с этими разбитыми статуями?

– Самые плохие из них мы вынесем вон.

– В комнате, которую ты предназначил для аудиенций, – продолжал префект, – стоит Аполлон с девятью музами, не так ли?

– Да.

– Мне кажется, эти статуи недурно сохранились.

– Не особенно.

– Урании здесь вовсе нет, – заметил смотритель, все еще держа перед собою план.

– Куда она девалась? – не без волнения спросил Титиан.

– Очень уж она понравилась твоему предшественнику, префекту Гатерию Непоту, и он взял ее с собою в Рим, – отвечал Керавн.

– И на что ему понадобилась именно Урания! – вскричал префект с досадой. – Без нее не обойтись в приемной комнате императора-астронома. Как быть?

– Трудно будет найти другую готовую Уранию одинакового с остальными музами роста, да и нет времени искать. Следовательно, нужно сделать новую статую.

– В восемь-то дней?

– И во столько же ночей.

– Но позволь, прежде чем мрамор…

– Кто думает об этом! Папий сделает нам Уранию из соломы, тряпок и гипса – мне эта хитрость хорошо известна, – а чтобы другие музы не слишком резко отличались от своей новорожденной сестры, они будут подбелены.

– Превосходно! Но почему ты выбираешь Папия, когда у нас есть Гармодий?

– Гармодий слишком серьезно смотрит на искусство, и, прежде чем он сделает набросок, император уже будет здесь. Папий работает с тридцатью помощниками и примет всякий заказ, лишь бы он принес деньги. Право же, его последние произведения, в особенности прекрасная Гигиея27Гигиея – богиня здоровья у древних греков., сработанная по заказу иудея Досифея, и выставленный в Цезареуме бюст Плутарха приводят меня в восхищение: они полны грации и силы. А кто отличит, что принадлежит ему и что его ученикам? Словом, он умеет устраиваться. Дай ему хороший заработок, и он в пять дней высечет тебе из мрамора группу, изображающую морское сражение.

– Ну, так отдай заказ Папию. Но что ты сделаешь с этими злосчастными полами?

– Их мы залечим гипсом и краской, – ответил Понтий. – А где это не удастся, там, по примеру восточных стран, постелим ковры по каменному полу. О всемилостивая Ночь! Как темно становится! Отдай мне план, Керавн, и позаботься о лампах и факелах, ибо в этом дне и во всех последующих будет по двадцать четыре полномерных часа. У тебя, Титиан, я прошу полдюжины надежных рабов, пригодных для рассыльной службы… А ты что стоишь?! Я сказал тебе – свет нужен! У тебя было полжизни на то, чтобы отдыхать, а по отъезде императора тебе останется столько же лет для той же превосходной цели…

При этих словах смотритель молча удалился, но Понтий не пощадил его и докончил свою фразу, крикнув ему вслед:

– Если только ты не задохнешься до тех пор в своем собственном сале. Что же, в самом деле, нильский ил или кровь течет в жилах этого чудовища?

– Мне это безразлично, раз в твоих жилах все жарче пылающий огонь продержится до конца работ, – заметил префект. – Берегись чрезмерного утомления с самого начала. Не требуй от своих сил невозможного, ибо Рим и весь мир еще ждут от тебя великих произведений. Теперь я, совершенно успокоенный, напишу императору, что для него все будет приготовлено на Лохиаде, а тебе я крикну на прощание: «Отчаиваться глупо… если Понтий тут, если Понтий готов помочь!»

Префект приказал ожидавшим у колесницы ликторам поспешить в его дом, взять там несколько надежных рабов, уроженцев Александрии, которых он перечислил поименно, и отвести их к архитектору Понтию и тут же послать для него в старый дворец на Лохиаде хорошую кровать с подушками и одеялами, а также обед и старое вино. Затем Титиан сел в свою колесницу и поехал вдоль морского берега через Брухейон к великолепному зданию, носившему название Цезареум.

Он медленно подвигался вперед, так как чем ближе он был к цели своей поездки, тем гуще становилась толпа любопытных граждан, плотной массой окружавших это обширное здание.

Еще издали префект увидел яркий свет. Этот свет поднимался к небу из больших плошек со смолой, поставленных на башнях по обеим сторонам высоких, обращенных к морю ворот Цезареума. У этих ворот, справа и слева, возвышались два обелиска. На обоих зажигались теперь светильники, укрепленные накануне по четырем углам и на вершине. «Это в честь Сабины, – подумал префект. – Все, что делает этот Понтий, выполняется толково, и нет более бесполезного дела, чем проверять его распоряжения».

Всецело руководствуясь этим соображением, он не поехал к воротам, которые вели к храму Юлия Цезаря, построенному Октавианом, а велел своему вознице остановиться у других ворот, в египетском стиле, обращенных к садам дворца Птолемеев. Эти ворота вели в императорский дворец. Он был построен александрийцами для Тиберия и при позднейших императорах подвергся кое-каким расширениям и украшениям. Священная роща отделяла его от храма Цезаря, с которым он соединялся крытой колоннадой.

Перед главным подъездом стояло несколько колесниц, и целая толпа белых и черных рабов ждала возле носилок своих господ. Здесь – ликторы оттесняли назад жадную до зрелищ толпу, там – стояли центурионы, прислонившись к колоннадам, и римский дворцовый караул, с лязгом оружия и при звуках труб, только что собрался за воротами в ожидании смены.

Перед колесницей префекта все почтительно расступились. Когда Титиан проходил затем по украшенным колоннами галереям Цезареума мимо многочисленных, выставленных здесь образцовых произведений скульптуры, картин, мимо зал дворцовой библиотеки, он думал о трудах и стараниях, которые ему, с помощью Понтия, пришлось в течение нескольких месяцев затратить на то, чтобы этот дворец, остававшийся пустым, превратить в жилище, которое могло бы понравиться Адриану. Императрица жила теперь в этом приготовленном для ее супруга дворце, покои которого были украшены лучшими произведениями искусства. И Титиан с грустью говорил себе, что если только Сабина проведает об этих произведениях, то уж никак невозможно будет перевезти их на Лохиаду. У входа в великолепную залу, предназначенную им для приема императорских гостей, префект встретил постельничего Сабины, который взялся немедленно проводить его к своей госпоже.

Потолок залы, в которой префект должен был найти Сабину, открытый летом, а теперь, в ограждение от дождей александрийской зимы, а также потому, что Сабина и в более теплое время года жаловалась обычно на холод, был прикрыт подвижным медным зонтом, благодаря которому получался приток свежего воздуха.

Когда Титиан вошел в эту комнату, на него повеяло приятной теплотой и тонкими благоуханиями. Теплота происходила от весьма своеобразных печей, стоявших посреди залы. Первая представляла кузницу Вулкана28Вулкан – бог огня (греко-римская мифология). Он устроил под землей кузницу, где вместе с циклопами ковал перуны Юпитера.. Ярко пылавшие древесные угли лежали перед раздувальным мехом, который через короткие правильные промежутки приводился в действие посредством приспособленного к нему самодвигателя. Вулкан и его помощники, изваянные из бронзы, окружали огонь со щипцами и молотами в руках. Другая печь, из серебра, представляла большое птичье гнездо, в котором тоже горели древесные угли. Над их пламенем поднималась к небу вылитая из бронзы и походившая на орла фигура птицы Феникс. Сверх того, многочисленные лампы освещали эту залу, убранную стульями изящной формы, кушетками и столами, цветочными вазами и статуями и казавшуюся слишком обширной для собравшихся в ней лиц.

Для небольших приемов префект и Понтий первоначально предназначали совсем другое помещение и отделали его соответственно этой цели. Но императрица предпочла залу менее обширной комнате.

Чувство принужденности и даже какого-то смущения овладело душой высокородного маститого сановника, когда он стал рассматривать небольшие группы находившихся здесь людей и услышал тут – тихий говор, там – невнятный шепот и сдержанный смех, но нигде не услыхал свободно льющейся речи. Было мгновение, когда ему казалось, что он вошел в приют произносимой шепотом клеветы, хотя знал причину, по которой никто не осмеливался говорить здесь громко и непринужденно.

Громкий говор беспокоил императрицу, чей-нибудь звучный голос был для нее пыткой, хотя немногие обладали таким сильным грудным голосом, как ее собственный супруг, не имевший обыкновения сдерживаться ни перед кем, не исключая и своей супруги.

Сабина сидела в большом кресле, походившем на кровать. Ноги ее глубоко тонули в косматой шерсти дикого буйвола, а ступни были обложены кругом шелковыми пуховыми подушками.

Голова ее была круто поднята вверх. Трудно было понять, каким образом ее тонкая шея могла удерживать на себе эту голову вместе с нитками жемчуга и цепочками из драгоценных каменьев, которыми было обвито высокое сооружение ее прически из светло-рыжих локонов цилиндрической формы, плотно прилегавших друг к другу. Исхудалое лицо императрицы казалось особенно миниатюрным под множеством естественных и искусственных украшений, покрывавших ее лоб и темя. Красивым оно не могло быть даже в молодости, но черты его были правильны. И префект, глядя на это лицо, изборожденное мелкими морщинками и покрытое белилами и румянами, подумал, что художнику, которому за несколько лет перед тем было поручено изобразить ее в виде Венеры-Победительницы, Venus Victrix, все же удалось бы придать богине некоторое сходство с царственным оригиналом, если бы только совершенно лишенные ресниц глаза этой матроны не были так поразительно малы, несмотря на проведенные около них рисовальной кисточкой темные черточки, и жилы не выдавались так явственно на шее, которую императрица не считала нужным прикрывать.

С глубоким поклоном Титиан взял правую, унизанную кольцами руку Сабины; но та быстро, словно боясь, что он может повредить ее, отняла у друга и родича своего мужа эту тщательно выхоленную, но такую бесполезную руку и спрятала ее под накидку.

В Александрии она впервые встретилась с Титианом, которого в Риме привыкла видеть у себя ежедневно. Накануне ее, изнемогающую от морской болезни, в закрытых носилках доставили в Цезареум, и утром она вынуждена была отказать ему в приеме, так как находилась всецело в распоряжении врачей, банщиц и парикмахеров.

– Как можешь ты выносить жизнь в этой стране? – спросила она тихим, сухим голосом, который постоянно звучал так, как будто разговор – дело трудное, тягостное и бесполезное. – В полдень печет солнце, – заметила она, – а вечером делается так холодно, так невыносимо холодно!

При этих словах она плотно закуталась в свою накидку, но Титиан указал на печи, стоявшие посреди залы, и произнес:

– А мне казалось, что мы перерезали тетиву у лука египетской зимы, и без того не слишком туго натянутую.

– Все еще молод, все еще полон образов, все еще поэт! – ответила императрица вялым тоном. – Два часа тому назад, – продолжала Сабина, – я виделась с твоей женой. Ей в Африке, по-видимому, не везет. Я ужаснулась, найдя прекрасную матрону Юлию в таком состоянии. У нее нехороший вид.

– Годы – враги красоты.

– Часто; но истинная красота нередко выдерживает их нападение.

– Ты сама служишь живым доказательством правдивости этого утверждения.

– Ты хочешь сказать, что я становлюсь старой?

– Нет, что ты умеешь оставаться прекрасной.

– Поэт! – прошептала императрица, и ее тонкая верхняя губа искривилась.

– Нет, государственные дела не в ладу с музою.

– Но кому вещи кажутся более прекрасными, чем в действительности, или кто дает им имена более блистательные, чем они заслуживают, того я называю поэтом, мечтателем, льстецом, как случится.

– Скромность отклоняет даже заслуженное поклонение.

– К чему это пустое перебрасывание словами? – вздохнула Сабина, глубоко опускаясь в кресло. – Ты посещал школу спорщиков здешнего Музея, а я – нет. Вон там стоит софист Фаворин… он, вероятно, доказывает астроному Птолемею, что звезды не что иное, как кровавые пятнышки в нашем глазу, а мы воображаем, что видим их на небе. Историк Флор29Флор – историк, жил во II в. н.э.; написал историю римских войн от первых царей до Августа.записывает этот важный разговор; поэт Панкрат30Панкрат – александрийский поэт, причисленный к Музею за хвалебные стихи в честь Адриана и Антиноя.воспевает великую мысль философа, а какая задача выпадает по этому поводу на долю вон того грамматика – это ты знаешь лучше меня. Как его зовут?

– Аполлонием31Аполлоний Дискол (т.е. ворчун) – александрийский грамматик, автор трактата о синтаксисе..

– Адриан дал ему прозвище Темный. Чем труднее бывает понять речь этих господ, тем выше их ценят.

– За тем, что скрыто в глубине, приходится нырять, а то, что плавает на поверхности, уносится любой волной или становится игрушкой ребятишек. Аполлоний – великий ученый.

– В таком случае моему супругу следовало бы оставить его при его учениках и книгах. Он пожелал, чтобы я приглашала этих людей к моему столу. Относительно Флора и Панкрата я согласна, но другие…

– От Фаворина и Птолемея я легко мог бы освободить тебя; пошли их навстречу императору.

– Для какой цели?

– Чтобы развлекать его.

– Его игрушка при нем, – возразила Сабина, и ее губы искривились на этот раз с выражением горького презрения.

– Его художественный взор, – сказал префект, – наслаждается часто прославляемой красотой форм Антиноя, которого мне еще до сих пор не удалось видеть.

– И ты жаждешь посмотреть на это чудо?

– Не стану отрицать.

– И тебе все-таки хочется отдалить встречу с императором? – спросила Сабина, и ее маленькие глаза взглянули пытливо и подозрительно. – Так хочешь ты отсрочить приезд моего супруга?

– Нужно ли мне говорить тебе, – отвечал Титиан с живостью, – как радует меня после четырехлетней разлуки свидание с моим повелителем, товарищем моей юности, величайшим и мудрейшим из людей? Чего бы не дал я, чтобы он был теперь уже здесь, и все же я желаю, чтобы он приехал сюда не через одну, а через две недели.

– В чем же дело?

– Верховой гонец привез мне сегодня письмо, в котором император извещает, что хочет поселиться не в Цезареуме, а в Лохиадском дворце.

При этом известии лоб Сабины нахмурился, глаза стали мрачными и неподвижными, опустились, и, закусив нижнюю губу, она прошептала:

– Это потому, что здесь живу я!

Титиан сделал вид, будто не слышал этого упрека, и продолжал небрежным тоном:

– Он найдет там тот обширный вид вдаль, который он любит с юных лет. Но старое здание в упадке, и я с помощью нашего превосходного архитектора Понтия уже приступил к делу, употребляя все силы, чтобы по крайней мере одну часть дворца сделать возможной для жилья и не совсем лишенной удобств, но все-таки срок слишком короток для того, чтобы… что-либо подходящее… достойное…

– Я желаю видеть своего супруга здесь, и чем скорее, тем лучше! – решительно прервала императрица. Затем она повернулась к довольно отдаленной от ее кресла колонне, тянувшейся вдоль правой стены залы, и крикнула: – Вер!

Но ее голос был так слаб, что не достиг цели, и потому она снова повернулась лицом к префекту и проговорила:

– Прошу тебя, позови ко мне Вера, претора Луция Элия Вера.

Титиан поспешил исполнить приказание. Уже при входе он обменялся дружеским приветствием с человеком, с которым пожелала говорить императрица. Вер же заметил префекта лишь тогда, когда тот вплотную к нему подошел, ибо сам он стоял в центре небольшой группы мужчин и женщин, слушавших его с напряженным вниманием. То, что он рассказывал им тихим голосом, по-видимому, было необыкновенно забавно, так как его слушатели употребляли усилия для того, чтобы их тихое, сдержанное хихиканье не превратилось в потрясающий хохот, который ненавидела императрица.

Через минуту, когда префект подходил к Веру, молодая девушка, хорошенькая головка которой была увенчана целой горой маленьких кругленьких локончиков, ударила претора по руке и сказала:

– Это уж слишком сильно; если ты будешь продолжать в таком духе, я стану впредь затыкать уши, когда ты вздумаешь заговорить со мной. Это так же верно, как то, что меня зовут Бальбиллой32Бальбилла – римская поэтесса, писавшая главным образом на эолийском наречии в подражание Сафо – греческой поэтессе VI в. до н.э. Она хвалилась своим происхождением от римского наместника в Египте Клавдия Бальбилла ( 55 г . н.э.) и от сирийского властителя Антиоха..

– И что ты происходишь от царя Антиоха, – прибавил Вер с поклоном.

– Ты все тот же, – засмеялся префект, мигнув забавнику. – Сабина желает говорить с тобою.

– Сейчас, сейчас, – отозвался Вер. – Моя история правдива, – продолжал он свой рассказ, – и вы все должны быть благодарны мне, потому что она освободила вас от этого скучнейшего грамматика, который вон там прижал моего остроумного друга Фаворина к стене. Твоя Александрия нравится мне, Титиан, но все-таки ее нельзя назвать таким же великим городом, как Рим. Здесь люди еще не отучились удивляться. Они все еще впадают в изумление. Когда я выехал на прогулку…

– Говорят, твои скороходы с розами в волосах и крылышками на плечах летели перед тобою в качестве купидонов.

– В честь александриек.

– Как в Риме – в честь римлянок, а в Афинах – в честь аттических женщин, – прервала его Бальбилла.

– Скороходы претора мчатся быстрее парфянских скакунов! – воскликнул постельничий императрицы. – Он назвал их именами ветров.

– Чего они вполне заслуживают, – добавил Вер. – А теперь пойдем, Титиан.

Он крепко и по-дружески взял под руку префекта, с которым был в родстве, и прошептал ему на ухо, пока они вместе приближались к Сабине:

– Для пользы императора я заставлю ее ждать.

Софист Фаворин, разговаривавший в другой части залы с астрономом Птолемеем, грамматиком Аполлонием и философом-поэтом Панкратом, посмотрел им вслед и сказал:

– Прекрасная пара. Один – олицетворение всеми почитаемого Рима, властителя вселенной, а другой – с наружностью Гермеса…33Гермес – вестник богов, изображался в виде сильного, стройного юноши с добродушным, умным и хитрым лицом.

– Другой, – перебил софиста грамматик строгим и негодующим тоном, – другой – образец наглости, сумасбродной роскоши и позорной испорченности столичного города. Этот беспутный любимец женщин…

– Я не думаю защищать его манеру обхождения, – перебил Фаворин звучным голосом и с таким изяществом греческого произношения, что оно очаровало даже самого грамматика. – Его поведение, его образ жизни позорны, но ты должен согласиться со мною, что его личность запечатлена чарующей прелестью эллинской красоты, что хариты34Хариты (у греков) – богини изящества, соответствующие римским грациям.облобызали его при рождении и что он, осуждаемый строгой моралью, заслуживает похвалы и венков со стороны приветливых поклонников прекрасного.

– Да, для художника, которому нужен натурщик, он находка.

– Судьи в Афинах оправдали Фрину35Фрина – греческая гетера IV в. до н.э. По преданию, ее собирались осудить, обвиняя в безбожии, но ее защитник Гиперид додумался в судилище сорвать с нее одежду, и судьи, пораженные ее красотой, оправдали ее.ради ее красоты.

– Они совершили несправедливость.

– Едва ли в глазах богов, совершеннейшие создания которых заслуживают почтения.

– Но и в прекрасных сосудах порою находишь яд.

– Однако же тело и душа всегда соответствуют друг другу в известной степени.

– Неужели ты и красавца Вера решишься назвать превосходным человеком?

– Нет, но беспутный Луций Элий Вер в то же время самый веселый, самый привлекательный из всех римлян. Этот человек, будучи чужд всякой злобы и заботы, не печется также и ни о какой морали; он стремится обладать тем, что ему нравится, но зато и сам старается быть приятным всем и каждому.

– Относительно меня труды его пропали даром.

– А я подчиняюсь его обаянию!

Последние слова как софиста, так и грамматика прозвучали громче, чем было принято в присутствии императрицы.

Сабина, только что рассказывавшая претору о том, какое местопребывание выбрал для себя Адриан, тотчас пожала плечами и скривила губы, точно почувствовав боль, и Вер с укоризненным выражением повернул к говорившим свое лицо, мужественное при всей тонкости и правильности черт. При этом его большие блестящие глаза встретились с враждебным взглядом грамматика.

Сознание чьего-либо отвращения к своей особе было невыносимо для Вера. Он быстро провел рукою по своим иссиня-черным волосам, только слегка посеребренным сединой у висков, хотя и не вьющимся, но окружавшим голову мягкими волнами, и, не обращая внимания на вопросы Сабины о последних распоряжениях ее супруга, сказал:

– Противная личность – этот буквоед. У него дурной глаз, который всем нам угрожает бедой, и его трубный голос столько же неприятен мне, как и тебе. Неужели мы должны ежедневно выносить его присутствие за столом?

– Адриан желает этого.

– В таком случае я возвращаюсь в Рим, – сказал Вер. – Моя жена и без того рвется к детям, и мне в качестве претора более пристало жить на Тибре, чем на Ниле.

Эти слова были произнесены таким равнодушным тоном, как будто в них заключалось приглашение на какой-нибудь ужин, но они, по-видимому, взволновали императрицу. Она закачала головой (которая во время ее разговора с Титианом оставалась почти неподвижной) так сильно, что жемчуг и драгоценные каменья на ее локонах зазвенели. Затем несколько секунд она неподвижным взором смотрела на свои колени. Когда Вер наклонился, чтоб поднять выпавший из ее волос бриллиант, она быстро проговорила:

– Ты прав – Аполлоний невыносим. Пошлем его навстречу моему супругу.

– В таком случае я остаюсь, – отвечал Вер, похожий на своенравного ребенка, который добился исполнения своего каприза.

– Ветреная голова! – прошептала Сабина и, улыбаясь, погрозила ему пальцем. – Покажи мне этот камень. Это один из самых крупных и чистых; ты можешь взять его себе.

Когда спустя час Вер с префектом покинули залу, последний проговорил:

– Ты оказал мне услугу, не подозревая этого. Не можешь ли ты устроить, чтобы вместе с грамматиком были отправлены к императору в Пелузий астроном Птолемей и софист Фаворин?

– Ничего не может быть легче, – ответил Вер.

В тот же самый вечер домоправитель префекта известил архитектора Понтия, что для своих работ он будет, вероятно, иметь в своем распоряжении вместо одной две недели.

В Цезареуме, резиденции императрицы, светильники погасли один за другим, но в Лохиадском дворце становилось все светлее и светлее. При освещении гавани в торжественных случаях обыкновенно горели смоляные плошки на крыше и длинные ряды светильников, расположенные по архитектурным линиям этого величественного здания, но никто из александрийских старожилов не помнил, чтобы когда-нибудь изнутри дворца исходил такой яркий свет, как в эту ночь.

Портовые сторожа сначала тревожно поглядывали в сторону Лохиады: они думали, что в старом дворце произошел пожар; но скоро ликтор префекта Титиана успокоил их, передав им приказание – в эту и во все следующие ночи, впредь до прибытия императора, пропускать через ворота гавани каждого, кто, по приказанию архитектора Понтия, пожелал бы пройти из Лохиады в город или из города на косу.

И еще долго после полуночи каждые четверть часа кто-нибудь из людей, состоявших при архитекторе, стучался в незапертые, но хорошо охраняемые ворота.

Домик привратника был тоже ярко освещен.

Птицы и кошки старухи, которую префект и его спутник застали дремавшей возле кружки, теперь крепко спали, но собачонки бросались с громким лаем на двор каждый раз, как только кто-нибудь входил через отворенные ворота.

– Ну же, Аглая, что о тебе подумают? Прелестная Талия, разве так поступают приличные собачки? Поди сюда, Евфросина, и будь паинькой, – весьма ласковым и ничуть не повелительным голосом покрикивала на них старуха, которая теперь уже не спала, а, стоя позади стола, складывала просушенное белье.

Но носившие имена трех граций собачки не обращали внимания на эти дружеские увещания – и сами себе во вред, ибо каждой, получившей удар ногой от нового пришельца, не раз приходилось с криком и визгом ползти обратно в дом и, ища утешения, ластиться к хозяйке. Она брала пострадавшую на руки и успокаивала ее поцелуями и ласковым словом.

Впрочем, старуха теперь была уже не одна. В глубине комнаты на длинной и узкой кушетке, стоявшей возле статуи Аполлона, лежал высокий худой мужчина в красном хитоне. Спускавшаяся с потолка лампочка слабым светом освещала его и лютню, на которой он играл.

Под тихий звон струн этого довольно большого инструмента, конец которого упирался в ложе рядом с певцом, он напевал или шептал длинные импровизации. Дважды, трижды, четырежды повторял он один и тот же мотив. По временам он вдруг давал волю своему высокому и, несмотря на преклонный возраст, еще недурно звучавшему голосу и громко пел несколько музыкальных фраз с выразительностью и артистическим искусством. Иногда же, когда собаки лаяли слишком неистово, он вскакивал и с лютней в левой руке, с длинной гибкой камышовой тростью в правой кидался на двор, кричал на собак, называя их по именам, замахивался на них, точно намереваясь их убить, но нарочно никогда не задевал их тростью, а только бил ею возле них по плитам мощеного двора.

Когда он возвращался после подобных вылазок в комнату и снова вытягивался на своей кушетке, причем, будучи высок ростом, часто задевал лбом висевшую над ним лампочку, старуха, указывая на нее, вскрикивала:

– Эвфорион, масло!

Но он всегда отвечал тем же угрожающим движением руки и все так же вращая своими черными зрачками:

– Проклятые твари!

Уже целый час прилежный певец предавался своим музыкальным упражнениям, как вдруг собаки – не с лаем, а с радостным визгом – кинулись на двор.

Старуха быстро выпустила из рук белье и начала прислушиваться, а долговязый ее муж сказал:

– Впереди императора летит такое множество птиц, словно чайки перед бурей. Хоть бы нас-то оставили в покое!

– Прислушайся, это Поллукс; я знаю своих собак! – вскричала старуха и поспешила как могла через порог на двор.

Там стоял тот, кого ожидали. Он поднимал прыгавших на него четвероногих граций одну за другой за шкуру на хребте и успел уже дать каждой по легкому щелчку в нос.

Увидев старуху, он обеими руками схватил ее за голову, поцеловал в лоб и сказал:

– Добрый вечер, маленькая мамочка! – Певцу он пожал руку, проговорив: – Здравствуй, большой отец.

– Да и ты уже стал не меньше меня, – возразил тот, причем притянул молодого человека к себе, положил огромную ладонь на свою седую голову, затем тотчас же на голову своего первенца, покрытую густыми темными волосами.

– Мы точно вышли из одной и той же формы! – вскричал юноша. И действительно, он был очень похож на отца. Но, правда, лишь так, как породистый скакун может походить на обыкновенную лошадь, или мрамор на известняк, или кедр на сосну. Оба были видного роста, имели густые волосы, темные глаза и правильный нос одинаковой формы. Но ту веселость, которая сверкала во взгляде юноши, он наследовал не от долговязого певца, а от маленькой женщины, которая теперь, поглаживая его руку, смотрела на него снизу вверх.

И откуда взялось у него это «нечто», так облагораживавшее его лицо и исходившее неизвестно откуда: не то от глаз, не то от высокого, совсем иначе, чем у старика, очерченного лба?

– Я знала, что ты придешь, – сказала мать. – Сегодня после обеда я это видела во сне и докажу тебе, что ты не застал меня врасплох. Вон там на жаровне подогревается пареная капуста с колбасками и ждет тебя.

– Я не могу остаться, – возразил Поллукс, – право же, не могу, как ни приветливо улыбается мне твое лицо и как ни ласково поглядывают на меня из капусты эти маленькие колбаски. Мой хозяин Папий уже пошел во дворец. Там будет обсуждаться вопрос о том, каким образом создать чудо в более короткий срок, чем обычно требуется, чтобы обдумать, с какой стороны взяться за работу.

– В таком случае я принесу тебе капусту во дворец, – сказала Дорида и поднялась на цыпочки, чтобы поднести колбаску к губам своего рослого сына.

Поллукс быстро откусил кусок и сказал:

– Восхитительно! Мне хотелось бы, чтобы та штука, которую я собираюсь вылепить там, наверху, оказалась такой хорошей статуей, какой изумительно превосходной сосиской был этот сочный цилиндрик, ныне исчезающий у меня во рту.

– Еще одну? – спросила Дорида.

– Нет, матушка; да и капусты не приноси мне. До самой полуночи мне нельзя будет терять ни одного мгновения, и если мне после удастся немного передохнуть, так в то время ты уже будешь видеть во сне разные забавные вещи.

– Я принесу тебе капусту, – сказал отец. – Я и без того не скоро попаду в постель. В театре, при первом посещении его Сабиной, должен быть исполнен в ее честь гимн, сочиненный Мезомедом36Мезомед – вольноотпущенник Адриана, лирический поэт., с хорами, а мне предстоит выводить высокие ноты среди хора старцев, которые молодеют при виде Сабины. Завтра репетиция, а у меня до сих пор ничего не выходит. Старое со всеми тонами прочно засело в моем горле, но новое, новое!..

– Соответственно твоим годам, – засмеялся Поллукс.

– Если бы только они поставили «Тезея» – произведение твоего отца – или его хор сатиров! – вскричала Дорида.

– Подожди немного, я отрекомендую его императору, когда тот с гордостью назовет меня своим другом как Фидия37Фидий – известный греческий ваятель V века до н.э.наших дней. Когда он спросит меня: «Кто тот счастливец, который произвел тебя на свет?» – я отвечу: «Не кто иной, как Эвфорион, божественный поэт и певец, а моя мать – Дорида, достойная матрона, охранительница твоего дворца, превращающая грязное белье в белоснежное».

Эти последние слова молодой художник пропел прекрасным и сильным голосом на диковинный мотив, сочиненный его отцом.

– О, почему ты не сделался певцом! – вскричал Эвфорион.

– Тогда, – отвечал Поллукс, – я должен был бы на закате дней моих сделаться твоим наследником в этом домике.

– А теперь за жалкую плату ты работаешь для лавров, которыми украшает себя Папий, – заметил старик, пожимая плечами.

– Настанет и его час, и он тоже будет признан! – вскричала Дорида. – Я видела его во сне с большим венком на кудрях.

– Терпение, отец, терпение! – сказал молодой человек, схватывая руку Эвфориона. – Я молод и здоров и делаю, что могу, и в голове моей кишит целый рой хороших идей. То, что мне позволили выполнять самостоятельно, послужило, по крайней мере, для славы других и хотя еще далеко не соответствует идеалу красоты, который мерещится мне там… там… там… в туманном отдалении, все же я думаю, что если только удача в веселый час окропит все это двумя-тремя каплями свежей росы, то из меня выйдет нечто большее, чем правая рука Папия, который вон там, наверху, без меня не будет знать, что ему делать.

– Только будь всегда бодр и прилежен! – вскричала Дорида.

– Это не поможет без счастья, – прошептал, пожимая плечами, певец.

Молодой художник попрощался с родителями и хотел удалиться, но мать удержала его, чтобы показать молодых щеглят, только вчера вылупившихся из яиц. Поллукс последовал за нею, не только чтобы доставить ей удовольствие, а потому, что и ему самому радостно было посмотреть на пеструю птичку, защищавшую и согревавшую своих птенцов.

Подле клетки стояли большая кружка и кубок его матери, который он сам украсил изящной резьбой.

Взгляд его упал на эти сосуды, и он принялся поворачивать их из стороны в сторону. Затем он набрался смелости и сказал:

– Теперь император часто будет проходить мимо. Так уж ты, матушка, брось на время свои дионисии38Дионисии (греч. миф.) – празднества в честь Диониса, бога вина и виноделия, выродившиеся позднее в оргии.. Что, если бы ты ограничилась четвертинкой вина на три четверти воды? Ведь и так будет вкусно.

– Жаль небесного дара, – возразила старуха.

– Четвертинку вина, ради меня, – попросил Поллукс и, схватив мать за плечи, поцеловал ее в лоб.

– Ради тебя, большой ребенок? – переспросила Дорида, и глаза ее наполнились слезами. – Ради тебя… так, коли нужно… хоть чистую воду! Эвфорион, выпей то, что осталось в кувшине!

Архитектор Понтий сперва начал свою работу только при помощи тех подручных, которые следовали за ним пешком. Измеряя, раздумывая, набрасывая короткие записи, занося на двусторонние восковые таблички и на свой план цифры, имена и мысли, он не оставался праздным ни на одно мгновение. Его занятия часто прерывали хозяева разных фабрик и мастерских, услугами которых он думал воспользоваться. Они являлись к нему в такой поздний час по приказанию префекта.

Ваятель Папий пришел одним из последних, хотя ему Понтий собственноручно написал, что он дает ему большую, выгодную и спешную работу для императора, которую, вероятно, можно будет начать в эту же ночь. Дело идет о статуе Урании. Она должна быть изготовлена в десять дней по прилагаемой при сем им, Понтием, мерке на месте в самом дворце на Лохиаде, по тому способу, который Папий применил во время последнего празднества Адониса39Адонис – прекрасный юноша, любимец богинь Афродиты и Прозерпины, в честь которого устраивались двухдневные празднества, так называемые «адонии».. При этом там же будет заключено условие относительно других не менее спешных восстановительных работ, а также и цен заказа.

Скульптор был человек предусмотрительный и явился не один, а со своим лучшим помощником Поллуксом, сыном четы привратников, и с несколькими рабами, которые везли за ним на телегах инструменты, доски, глину, гипс и другие сырые материалы.

На пути к Лохиаде он сообщил молодому скульптору о предстоящей работе и затем покровительственным тоном сказал, что позволит ему попытать свои силы над восстановлением Урании. У ворот дворца он предложил Поллуксу навестить родителей и затем отправился во дворец один, чтобы без свидетелей вести переговоры с Понтием. Молодой помощник понял, в чем дело. Он знал, что ему придется работать над Уранией и что его хозяин, сделав кое-какие незначительные поправки в его работе, выдаст потом статую за свое собственное произведение. В течение двух лет Поллукс уже не раз с этим мирился и теперь тоже безропотно подчинился этому недобросовестному образу действий, потому что в мастерской хозяина всегда было много дела, а творчество составляло для Поллукса величайшее наслаждение.

Папий, к которому он с ранних лет поступил в обучение и которому обязан был своим умением, не скаредничал; Поллукс же нуждался в деньгах не для себя, а чтобы содержать овдовевшую сестру с детьми, точно это была его собственная семья. Притом его радовала возможность внести посредством своих заработков некоторое довольство в домик родителей и поддерживать во время учения своего брата Тевкра, посвятившего себя ювелирному искусству. Ему не раз приходило в голову оставить хозяина, работать самостоятельно и пожинать лавры, но его удерживала мысль: что станется с теми, которые нуждаются в его помощи, если он пожертвует верным, хорошим заработком, рискуя остаться без заказов, как часто случается с неизвестными, начинающими художниками?

На что пригодятся ему все умение и добрая воля, если не будет возможности творить статуи из благородного материала? А приобрести таковой на собственные средства не позволяла ему бедность.

Пока он беседовал с родителями, Папий вел переговоры с архитектором.

Понтий изложил скульптору свои пожелания. Тот слушал внимательно, ни разу не прерывая собеседника, время от времени поглаживая правой рукой необычайно чисто выбритое, гладкое лицо, цветом и формою напоминавшее восковую маску, точно хотел сделать его еще глаже, или поправляя на груди складки тоги, которую любил носить на манер римских сенаторов.

Когда Понтий в одной из комнат, назначенных для императора, показал скульптору последнюю из статуй, требовавших восстановления, и сказал, что к ней нужно приделать новую руку, то Папий вскричал решительно:

– Это невозможно!

– Слишком поспешное заключение, – возразил архитектор. – Разве ты не знаешь изречения столь правдивого, что его приписывают сразу нескольким мудрецам: хуже провозглашать невозможность какого-либо дела, чем брать на себя выполнение задачи, вероятнее всего превосходящей наши силы?

Папий усмехнулся, поглядел на свои украшенные золотом сандалии и ответил:

– Нам, ваятелям, труднее, чем вам, вступать в титаническую борьбу с невозможным. Я еще не вижу средства, которое мне придало бы мужества приняться за невыполнимую задачу.

– Я назову тебе такое средство, – быстро и решительно сказал Понтий. – С твоей стороны – добрая воля, много помощников и работа днем и ночью, а с нашей – одобрение императора и очень много золота.

После этих слов переговоры приняли быстрое и благоприятное течение, и архитектор должен был утвердить большинство умных и хорошо обдуманных предложений ваятеля.

– Теперь я иду домой, – заявил последний. – Мой помощник сейчас же начнет предварительные работы. Это дело должно быть выполнено за перегородкой, чтобы никто нам не мешал и не останавливал работы своими замечаниями.

Полчаса спустя уже были устроены посреди залы подмостки, на которых должна была стоять Урания. Она была скрыта от взоров высокими деревянными рамами, обтянутыми парусиной, и за этими ширмами Поллукс занялся лепкою модели из воска, между тем как его хозяин отправился домой, чтобы сделать приготовления для работ на следующее утро.

Было уже одиннадцать часов ночи, а присланный из дома префекта ужин для архитектора оставался еще нетронутым. Понтий был голоден, но прежде чем прикоснуться к выглядывавшему довольно аппетитно жаркому, огненно-красному лангусту, желто-коричневому паштету и разноцветным плодам, которые раб поставил на мраморный стол, он счел долгом еще раз пройти по анфиладе обновляемых комнат.

Прежде всего надлежало проверить работу невольников, занятых очисткою всех помещений; им предстояло потрудиться еще несколько часов, затем отдохнуть, а с восходом солнца, получив в подкрепление других работников, снова приняться за дело. Нужно было посмотреть, разумно ли руководили ими надсмотрщики, выполняют ли рабы свои обязанности и снабжаются ли всем, что им нужно.

Везде требовалось лучшее освещение; между тем как люди, чистившие пол в зале муз, вытиравшие колонны, громко требовали ламп и факелов, над перегородкой, окружавшей место, отведенное для восстановления Урании, показалась голова молодого человека и звучный голос закричал:

– Моя муза и ее небесная сфера покровительствуют звездочетам; ночью муза будет чувствовать себя как нельзя лучше, но ведь теперь она еще не богиня. А чтобы вылепить ее, нужен свет, много света. Когда здесь будет свет, сразу утихнет и крик людей там, внизу, который в этом пустом сарае не особенно ласкает слух. А посему добудь света – о человек! – света для бессмертной богини и для смертных скребущих людей.

Понтий с улыбкой взглянул вверх на художника, произнесшего эту тираду, и сказал:

– Твой крик о помощи, друг мой, вполне обоснован. Но неужели ты серьезно думаешь, что свет обладает способностью умерять шум?

– По крайней мере, там, где его не хватает, то есть в потемках, любой шум кажется вдвое сильнее.

– Это верно; но тут можно привести и другие причины, – возразил архитектор. – Завтра во время одного из перерывов мы еще потолкуем об этом. А теперь я позабочусь о лампах и свечах.

– Тебе многим будет обязана Урания, покровительствующая также и изящным искусствам, – крикнул Поллукс вслед архитектору.

Последний отправился к своему производителю работ, чтобы спросить, передал ли он смотрителю дворца Керавну приказание прийти к нему, Понтию, и доставить в его распоряжение все имеющиеся лампы и смоляные плошки, предназначенные для наружного освещения дворца.

– Я три раза, – отвечал тот с досадой, – был у этого человека, но он каждый раз надувался, как лягушка, и не говорил мне ни слова. Он велел только своей дочери (которую ты должен увидеть, так как она очаровательна) и жалкому черному рабу проводить меня в маленькую комнатку, где я нашел несколько ламп, которые горят здесь.

– Велел ли ты ему прийти ко мне?

– Еще три часа тому назад, и потом во второй раз, когда ты разговаривал с ваятелем Папием.

Архитектор быстро с досадою повернулся спиной к производителю работ, раскрыл план дворца, живо отыскал на нем жилище смотрителя, схватил стоявшую возле лампочку из красной глины и, привыкнув руководствоваться указаниями плана, направился прямо к квартире ослушника, отделенной от залы муз только несколькими комнатами и длинным коридором.

Незапертая дверь вела в темную переднюю, за которой следовала другая горница и, наконец, третье, хорошо убранное помещение. Входы, которые вели в это последнее, очевидно столовую и жилую комнату смотрителя, были без дверей и закрывались только драпировками, теперь широко откинутыми.

Понтий мог беспрепятственно, не будучи замеченным, смотреть на стол, на котором стояла между блюдом и тарелками бронзовая трехрожковая лампа.

Толстяк повернул свое круглое, сильно раскрасневшееся лицо в сторону архитектора, который в раздраженном состоянии быстро и решительно направился было к нему, однако, не войдя еще во вторую комнату, услыхал тихое, но горькое рыдание.

Плакала молодая стройная девушка, которая вышла из задних дверей этой комнаты и поставила перед смотрителем маленький поднос с хлебом.

– Да не плачь же, Селена, – сказал смотритель, медленно разламывая хлеб и стараясь успокоить дочь.

– Как мне не плакать? – возразила девушка. – Позволь только завтра купить для тебя кусок мяса; врач запретил тебе есть постоянно хлеб, только хлеб.

– Человек должен быть сыт, а мясо дорого, – сказал толстяк. – У меня девять ртов, которые нужно набить, не считая рабов. Где же мне взять денег, чтобы всем нам питаться дорогим мясом?

– Нам оно не нужно, а тебе необходимо.

– Невозможно, дитя мое. Мясник уже не отпускает в долг, другие кредиторы пристают, а чтобы прожить до конца месяца, у нас остается всего десять драхм.

Девушка побледнела и робко сказала:

– Но, отец, ведь ты сегодня показал мне три золотые монеты, доставшиеся на твою долю из суммы, пожалованной гражданам по случаю прибытия императрицы.

Смотритель в смущении скатал пальцами шарик из хлебного мякиша, затем сказал:

– Я купил на них вот эту фибулу40Фибула – пряжка, застежка.с ониксом, покрытым резьбой; это до смешного дешево, уверяю тебя! Когда приедет император, он должен будет видеть, кто я такой, а когда я умру, то вам дадут вдвое против заплаченной мною цены за это произведение искусства. Уверяю тебя, деньги императрицы я выгодно поместил в этот оникс.

Селена ничего не возразила, но глубоко вздохнула и окинула взглядом ряд бесполезных вещей, которые смотритель накупил и натаскал в дом только потому, что они продавались «дешево», между тем как она с братом и шестью сестрами нуждались в самом необходимом.

– Отец, – снова сказала девушка после короткой паузы, – мне не хотелось бы говорить об этом больше, но я все-таки скажу, хотя бы ты и рассердился на меня. Архитектор, который начальствует над рабочими там, наверху, уже дважды присылал за тобой.

– Молчать! – закричал толстяк и ударил кулаком по столу. – Кто такой этот Понтий и кто я!

– Ты человек благородного македонского происхождения, может быть, даже состоишь в родстве с царской династией Птолемеев и имеешь стул в собрании граждан; но будь снисходителен и добр на этот раз. У архитектора работы по горло, он устал…

– Да ведь я и сегодня не мог посидеть спокойно. Я Керавн, сын Птолемея, предки которого пришли в Египет с Великим Александром и помогли основать Александрию. Это известно каждому. Наши владения были урезаны, но именно поэтому я настаиваю, чтобы наша благородная кровь всеми признавалась. Понтий велит позвать Керавна!.. Это было бы смешно, если бы не было возмутительно! Ведь кто такой этот человек, кто?! Я уже говорил тебе. Его дед был вольноотпущенником покойного префекта Клавдия Бальбилла, а отец его только по милости римлян пошел в гору и разбогател. Он происходит от рабов, а ты требуешь, чтобы я был его покорным слугой, когда ему будет угодно потребовать меня к себе!

– Но, батюшка, он велит просить к себе не сына Птолемея, а управляющего этим дворцом.

– Пустая игра слов! Молчи! Я ни шагу не сделаю ему навстречу.

Девушка закрыла лицо руками и жалобно и громко начала всхлипывать.

Керавн вздрогнул и закричал вне себя:

– Клянусь великим Сераписом, я не могу больше выносить этого! К чему это хныканье?

Девушка собралась с духом и, приблизившись к раздраженному отцу, сказала прерывающимся от слез голосом:

– Ты должен идти, отец, должен! Я говорила с производителем работ, и он холодно и решительно объявил, что архитектор прислан сюда от имени императора и что, в случае твоего непослушания, он немедленно уволит тебя от должности. А если это случится, тогда… Отец, отец, подумай о слепом Гелиосе и о бедной Веронике! Арсиноя и я уж как-нибудь заработаем себе на хлеб, но малютки, малютки!

При последних словах девушка упала на колени и протянула руки к упрямому отцу.

У того кровь прилила к голове и к глазам, и он опустился на свой стул, точно его хватил удар.

Дочь вскочила с пола и протянула ему кубок с вином, который стоял на столе; но Керавн отстранил его рукой и вскричал, пыхтя и стараясь перевести дух:

– Уволить меня от должности, выгнать меня из этого дворца! Там, вон там в ящичке из черного дерева, хранится грамота Эвергета41Эвергет, т.е. благодетель, – прозвище некоторых египетских и сирийских царей. Здесь имеется в виду Птолемей III Эвергет, правивший с 246 по 221 г . до н.э., которою моему прародителю Филиппу было предоставлено управление этим дворцом в качестве должности, наследованной в его фамилии. Жена этого Филиппа имела честь быть возлюбленной или, по словам других, дочерью царя. В шкатулке лежит документ, написанный красными и черными чернилами на желтом папирусе и снабженный печатью и подписью второго Эвергета42Птолемей VII (Эвергет II Пузатый) правил со 146 по 116 г . до н.э.Все властители из дома Лагидов утвердили его, все римские префекты уважали его, а теперь, теперь…

– Ну, отец, – прервала девушка Керавна, ломавшего руки в отчаянии, – ты ведь еще не смещен с должности, и если бы ты только подчинился…

– Подчинился, подчинился! – вскричал Керавн и затряс своими жирными руками над головой, к которой прилила кровь. – Я подчиняюсь! Я не ввергну вас в беду! Я иду. Ради детей моих я позволю помыкать мною и топтать меня в грязь! Подобно пеликану, я буду питать своих птенцов кровью сердца. Но ты должна знать, что мне стоит подвергнуться этому унижению! Оно невыносимо, и мое сердце лопнет, потому что архитектор обругал меня, как своего слугу; он кинул мне вслед – я собственными ушами слышал это – мне, которому врач и без того грозит смертью от паралича, он кинул вслед подлое пожелание, чтобы я задохся в собственном сале! Оставь меня, оставь! Я знаю, что для римлян все возможно. Вот, я готов идти. Подай мне мой паллий цвета крокуса, который я ношу в Совете, принеси мне золотой обруч для головы. Я украшу себя, как жертвенное животное, и покажу ему…

Архитектор не упустил ни одного слова из этого разговора, который то возбуждал в нем досаду, то заставлял смеяться, то умилял его. Деятельной, энергичной натуре Понтия была противна всякая лень и праздность. Поэтому медлительность и равнодушие толстяка при таких обстоятельствах, которые должны были бы понудить его и каждого действовать быстро и с напряжением всех сил, заставили архитектора произнести слова, о которых он теперь сожалел. Глупая нищенская спесь смотрителя возмущала его, да и кому приятно слышать о пятне, лежащем на его происхождении? Но слезы дочери такого жалкого отца тронули его сердце. Ему было жаль олуха, которого он одним щелчком мог ввергнуть в бездну несчастья и которого его слова уязвили гораздо глубже, чем сам он был уязвлен услышанными сейчас словами Керавна. Понтий охотно подчинился движению своей благородной натуры и решил пощадить несчастного.

Он сильно постучал суставом пальца о внутренний косяк двери передней, затем громко кашлянул, и, войдя в жилую горницу, сказал смотрителю с глубоким поклоном:

– Я пришел, благородный Керавн, отдать тебе визит. Извини, что я являюсь в такой поздний час, но ты и представить себе не можешь, до какой степени я был занят с тех пор, как мы расстались.

Керавн взглянул на неожиданного гостя сперва с испугом, потом с изумлением. Наконец он подошел к Понтию, протянул к нему обе руки, точно избавившись от кошмара, и по его лицу разлилось такое теплое сияние искреннего сердечного удовольствия, что Понтий удивился, каким образом он с первого раза совершенно не обратил внимания на благообразие лица этого толстого чудака.

– Присядь к нашему скромному столу, – попросил Керавн. – Селена, позови раба. Может быть, у нас найдется фазан, жареная курочка или еще что-нибудь; правда, уже поздно…

– Весьма благодарен, – возразил, улыбаясь, архитектор. – Ужин ждет меня в зале муз, и мне нужно вернуться к своим людям. Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты соблаговолил пойти со мною. Нам нужно потолковать об освещении комнат, а говорить удобнее всего за сочным жарким и за глотком вина.

– Весь к твоим услугам, – сказал Керавн, вежливо кланяясь.

– Я пойду вперед, – сказал архитектор. – Но прежде всего, будь так добр, передай все, какие только у тебя есть, свечи, лампы, смоляные горелки рабам, которые через несколько минут будут у твоей двери ожидать приказаний.

Когда Понтий удалился, Селена вздохнула с облегчением:

– Уф, как я испугалась! Пойду теперь искать лампы. Как ужасно все это могло кончиться!

– Хорошо, что дело приняло такой оборот! – пробормотал Керавн. – Архитектор все-таки довольно вежливый человек для своего происхождения.

Понтий вошел в квартиру смотрителя с нахмуренным лбом, а теперь возвращался оттуда к своим людям легким шагом и с улыбкой на плотных губах. Производителю работ, который встретил его вопросительным взглядом, он сказал:

– Господин смотритель был не без основания несколько обижен; но теперь мы с ним друзья, и он сделает все возможное, чтобы наладить освещение.

В зале муз он остановился у перегородки, за которой работал Поллукс, и крикнул ему:

– Друг ваятель, послушай, давно пора ужинать!

– Правда, – отвечал Поллукс, – иначе это будет уже не ужин, а завтрак.

– Ну, так отложи на четверть часа инструмент и помоги мне вместе со смотрителем этого дома уничтожить присланные мне кушанья.

– Тебе не нужна ничья помощь, если тут будет Керавн. Перед ним каждое кушанье тает, как лед от солнца.

– Так спаси его от переполнения желудка.

– Невозможно, потому что я только что сейчас безжалостно нападал на блюдо, наполненное капустой с колбасками. Это божественное кушанье состряпала моя мать, и мой отец принес его своему старшему сыну.

– Капуста с колбасками, – повторил архитектор, и по голосу было слышно, что его голодный желудок охотно бы познакомился с этим блюдом.

– Забирайся сюда, – тотчас же вскричал Поллукс, – и будь моим гостем. С капустой случилось то же, что предстоит этому дворцу: ее разогрели.

– Разогретая капуста вкуснее только что сваренной; но тот огонь, который необходим, чтобы вновь сделать это здание подходящим для жилья, должен гореть особенно жарко, и нам необходимо энергично его раздувать. А к тому же лучшие и незаменимые вещи здесь исчезли.

– Как колбаски, которые я уже выудил из капусты, – засмеялся ваятель. – Я так-таки не могу пригласить тебя в гости, ибо, назвав это блюдо капустой с колбасками, я бы польстил ему. Я поступил с ним, как с шахтою: после того как колбасные залежи оказались исчерпанными, остается почти что одна основная порода, и лишь два-три жалких осколка напоминают о былом богатстве… В следующий раз мать состряпает это блюдо для тебя; она готовит его с неподражаемым искусством.

– Хорошая мысль, но сегодня ты мой гость.

– Я совершенно сыт.

– В таком случае приправь наш ужин своей веселостью.

– Извини меня, господин, и оставь меня лучше здесь, за перегородкой. Во-первых, я в хорошем настроении, я в ударе и чувствую, что в эту ночь кое-что выйдет из моей работы…

– Ну, так до завтра.

– Дослушай меня до конца.

– Ну?

– Притом ты оказал бы другому гостю плохую услугу, если бы пригласил меня.

– Так ты знаешь смотрителя?

– С самых детских лет. Я ведь сын здешнего привратника.

– Ба! Значит, это твой веселый домик с плющом, птицами и бойкой старушкой?

– Это моя родительница, и, как только ее придворный мясник зарежет свинью, она изготовит для нас с тобой несравненное капустное лакомство.

– Приятная перспектива.

– Но вот с топотом приближается гиппопотам, или, при ближайшем рассмотрении, смотритель Керавн.

– Ты с ним не в ладах?

– Не я с ним, а он со мной, – возразил скульптор. – Это глупая история! За будущей нашей пирушкой не спрашивай меня об этой семье, если хочешь видеть перед собой веселого сотрапезника. Да и Керавну лучше не говори, что я здесь: это не поведет ни к чему хорошему.

– Как тебе угодно; да вот несут и наши лампы!

– Их достаточно для того, чтобы осветить преисподнюю! – вскричал Поллукс, сделав рукою знак приветствия архитектору, и исчез за перегородкой, чтобы снова всецело погрузиться в работу над своей Уранией.

Полночь давно уже прошла, и рабы, принявшись с большим рвением за дело, закончили работу в зале муз. Теперь им разрешалось отдохнуть несколько часов на соломе, разостланной на противоположном крыле дворца. Архитектор также желал воспользоваться этим временем, чтобы подкрепиться перед тяготами следующего дня. Но этому намерению помешало появление грузной фигуры Керавна.

Этого человека, питавшегося из экономии одним хлебом, Понтий пригласил для того, чтобы накормить мясом, и Керавн в этом отношении вполне оправдал возложенные на него надежды. Но когда последнее блюдо было снято со стола, смотритель счел долгом оказать хозяину честь присутствием своей знатной особы. Хорошее вино префекта развязало язык этому обыкновенно весьма необщительному собеседнику. Он заговорил сперва о разных застоях в крови, которые мучили его и грозили опасностью его жизни. И когда Понтий, желая отвлечь его от этого предмета, неосторожно упомянул о городском Совете, то Керавн дал волю своему красноречию и, осушая стакан за стаканом, старался изложить основания, побуждавшие его и его друзей употреблять все усилия для того, чтобы лишить членов большой еврейской общины в городе прав гражданства и, если возможно, изгнать их из Александрии. В своем увлечении он совершенно забыл о присутствии и хорошо известном ему происхождении архитектора и объявил, что необходимо также исключить из числа граждан всех потомков вольноотпущенников.

По пылавшим щекам и глазам смотрителя Понтий видел, что говорит в нем вино, и не возразил ни слова, но, решив не убавлять из-за него времени своего отдыха, в котором так нуждался, он встал из-за стола и, извинившись, отправился в комнату, где для него была приготовлена постель.

Раздевшись, он приказал рабу посмотреть, что делает Керавн, и скоро получил успокоительный ответ, что смотритель заснул крепким сном и храпит.

– Я подложил ему под голову подушку, – закончил раб свое донесение, – потому что иначе с этим дородным господином могло бы случиться что-нибудь нехорошее из-за его полноты.

Любовь – это растение, расцветающее для многих, которые его и не сеяли, а для иного, кто его не растил и не лелеял, оно становится тенистым деревом.

Как мало сделал смотритель Керавн, чтобы завоевать сердце своей дочери, и как много совершил такого, что неминуемо должно было замутить и иссушить течение ее юной жизни! И однако Селена, чье девятнадцатилетнее тело требовало отдыха и больше радовалось освободительному сну, чем новому утру, сулившему новые заботы и тяготы, все еще сидела перед трехконечным светильником, бодрствовала и, по мере того как становилось все позднее, все больше беспокоилась из-за долгой отлучки отца.

Неделю тому назад толстяк вдруг (хотя и всего на несколько минут) лишился чувств, и врач сказал ей, что, несмотря на пышущий здоровьем вид, пациент должен строго держаться его предписаний и избегать какого бы то ни было излишества. Любая неосторожность способна быстро и неожиданно пресечь нить его жизни.

После ухода отца, последовавшего по приглашению архитектора за ним, Селена принялась чинить платье младшего братца и сестриц. Правда, сестра Арсиноя, которая была всего на два года моложе и обладала столь же проворными пальцами, как и она сама, могла бы помочь ей; но Арсиноя рано удалилась на покой и теперь спала подле детей, которых нельзя было по ночам оставлять без присмотра.

Рабыня, служившая еще при деде и бабке Селены, должна была ей помогать; но полуслепая старуха негритянка при свече видела еще хуже, чем днем, и после нескольких стежков уже больше ничего не различала.

Селена отослала ее спать и одна уселась за работу.

В первый час она шила, не поднимая глаз, и раздумывала о том, как бы с немногими оставшимися в ее распоряжении драхмами43Драхма – название серебряной монеты весом в 3, 41 г .с честью довести свой бюджет до конца месяца. Ею все больше и больше овладевала усталость, прекрасная головка опускалась на грудь от изнеможения, но она продолжала сидеть за работой. Ей необходимо было дождаться отца, чтобы напомнить ему о приготовленном для него врачом питье, иначе он мог забыть об этом.

К концу второго часа дремота одолела ее, и ей казалось, будто стул, на котором она сидела, сломался и она сперва тихо, а потом все быстрее и быстрее опускается в глубокую бездну, разверзшуюся под нею.

В поисках помощи она во сне подняла глаза, но не увидела ничего, кроме отцовского лица, равнодушно смотревшего в сторону. В дальнейшем течении сна она вновь и вновь звала его, но он, казалось, долгое время не слышал. Наконец он посмотрел на нее сверху и, узнав, улыбнулся ей, но, вместо того чтобы оказать помощь, набрал камней и земли и стал бить по пальцам, которыми она цеплялась за кусты лесной малины и за корни, торчавшие из скважины скалы. Она просила его бросить эту игру, умоляла, взывала о пощаде, но на склонившемся над нею лице не дрогнул ни один мускул. Оно казалось застывшим в ничего не говорящей улыбке, а родительская любовь, видимо, умерла. Безжалостно бросал он в нее камень за камнем, ком за комом до тех пор, пока ее руки не принуждены были выпустить последнюю хрупкую зацепку, и Селена провалилась в смертоносную бездну.

От собственного громкого крика она пробудилась, но в то мгновение, когда она переходила от сна к действительности, ей почудилась на один миг, но зато ясно и отчетливо, сквозь быстро редеющий туман испещренная белыми и желтыми звездочками камелий, фиолетовыми колокольчиками и красными маками высокая трава лужайки, на которую она упала, как на мягкую постель; за травою же синело блестящее озеро, а позади него возвышались красиво округленные горы с красноватыми утесами, зелеными рощами и полянками, сверкавшими под лучами яркого солнца. Ясное небо, по которому тихо двигались тонкие дымки серебристых облачков, возвышалось куполом над этой мимолетной картиной, которую она не могла сравнить ни с чем когда-либо виденным на родине.

Селена проспала недолго, но, когда она, вполне очнувшись, протерла глаза, ей показалось, будто сновидение длилось несколько часов. Один фитиль ее трехконечного светильника погас и начадил, а другой уже догорал. Она быстро погасила его щипцами, висевшими на цепочке, затем подлила масла на последний еще горевший фитиль и осветила отцовскую спальню.

Он еще не вернулся. Ею овладел сильный страх. Не лишился ли он чувств от вина Понтия? Или же с ним сделалось головокружение на пути домой? Мысленно она видела, как он, грузный, не в силах встать; может быть, даже он умирает, лежа на полу.

Ей не оставалось выбора. Она должна была идти в залу муз и посмотреть, что приключилось с отцом, поднять его, призвать людей на помощь или же, если он еще за ужином, попытаться заманить его домой под каким-нибудь предлогом. Тут все было поставлено на карту: жизнь отца, а с нею пища и кров для восьми беспомощных существ.

Декабрьская ночь была сурова. Пронзительный холодный ветер проникал сквозь плохо закрытое отверстие в потолке комнаты; поэтому Селена, прежде чем отправиться в путь, повязала голову платком и набросила на плечи широкую накидку, которую носила покойная мать.

В длинном коридоре, лежавшем между квартирой смотрителя и передней частью дворца, она прикрывала левой рукой маленький светильник, который несла в правой, чтобы он не погас. Пламя, колеблемое сквозным ветром, и ее собственная фигура отражались то здесь, то там на полированной поверхности темного мрамора.

Грубые сандалии, прикрепленные шнурками к ее ногам, будили в пустых залах громкое эхо, как только она вступила на каменный пол, и встревоженной душой Селены овладел страх. Ее пальцы, державшие светильник, дрожали, а сердце громко билось, когда она, затаив дыхание, проходила через круглую залу со сводом, где, по преданию, Птолемей Эвергет Пузатый44Эвергет Пузатый убил не сына своего, а племянника, опекуном которого был.много лет тому назад умертвил своего собственного сына и где каждое громкое дыхание пробуждало отголоски.

Но даже и в этой зале она не забывала смотреть направо и налево и искать глазами отца. Она с облегчением перевела дух, когда заметила, как луч света, который проникал сквозь пазы, образовавшиеся в боковой двери залы муз, преломляясь, отразился на каменном полу и на одной из стен последней комнаты, лежавшей на ее пути.

Теперь она вступила в обширную залу, которая была слабо освещена лампами, поставленными за перегородкой скульптора, и множеством догоравших свечей. Они стояли в самом дальнем углу залы на столе, составленном из обрубков дерева и досок, за которым давно уже заснул ее отец.

Густые звуки, выходившие из широкой груди спящего, странно раздававшиеся среди обширной пустой залы, пугали Селену. Еще более внушали ей страх темные длинные тени колонн, стелившиеся на ее пути подобно преградам.

Она остановилась посреди залы, прислушиваясь, и в этом странном гуле скоро узнала хорошо знакомый ей храп.

Она немедленно подбежала к спящему; она толкала и трясла его, звала, брызгала ему на лоб холодной водой и называла его самыми нежными именами, которыми ее сестра Арсиноя обычно подлащивалась к отцу. Так как, несмотря на все это, он даже не шелохнулся, она поднесла свой светильник вплотную к его лицу. Ей показалось теперь, что какая-то синеватая тень разливается по его вздувшейся физиономии, и она вновь разразилась тем горьким и скорбным плачем, который за несколько часов перед тем тронул сердце Понтия.

Между тем за перегородкой, окружавшей ваятеля и его возникавшее произведение, послышался шум. Поллукс долго работал с удовольствием и рвением, но наконец его начал беспокоить храп смотрителя. Тело его музы уже получило определенные формы, но за голову он мог приняться только при дневном свете.

Художник опустил руки; с той минуты как он перестал отдаваться своей работе всем сердцем и всей мыслью, он почувствовал себя утомленным и увидел, что без натуры он не сладит с драпировкой своей Урании. Поэтому он придвинул стул к большому, наполненному гипсом ларю, чтобы, прислонившись к нему, несколько отдохнуть.

Но сон бежал от глаз художника, сильно возбужденного спешной ночной работой; и как только Селена отворила дверь, он выпрямился и посмотрел сквозь отверстие между рамами, окружавшими место, где он работал.

Заметив высокую закутанную фигуру, в руке которой трепетал светильник, и увидев, что она пересекла обширную залу и вдруг остановилась, он испугался; но это не помешало ему следить за каждым шагом ночного привидения больше с любопытством, чем со страхом. Когда же Селена стала осматриваться и свет от светильника упал на ее лицо, Поллукс узнал дочь смотрителя и сейчас же понял, зачем она пришла.

Ее напрасные попытки разбудить отца, конечно, заключали в себе что-то трогательное, но в то же время и что-то крайне забавное. Поэтому Поллукс почувствовал сильное желание засмеяться. Но как только Селена разразилась горьким плачем, он быстро раздвинул две рамы своих ширм, приблизился к ней и сперва тихо, а потом громче несколько раз произнес ее имя. Когда она повернула к нему голову, он ласково попросил ее не пугаться, потому что он не дух, а лишь скромнейший смертный и, как сама она видит, всего-навсего беспутный, но уже шествующий по пути к исправлению сын привратника Эвфориона.

– Это ты, Поллукс? – спросила девушка с изумлением.

– Я сам. Но что с тобой? Не могу ли я помочь тебе?

– Мой бедный отец… он не шевелится… он окоченел… а его лицо… о вечные боги! – сокрушалась Селена.

– Кто храпит, тот не умер, – возразил скульптор.

– Но врач сказал…

– Да он вовсе не болен! Понтий только угостил его более крепким вином, чем то, к которому он привык. Оставь его в покое. У него подушка под головой, и он спит сладким сном младенца. Когда он уж чересчур громко затрубил, я принялся свистеть, словно канарейка: этим иногда удается унять храпуна. Но скорее можно заставить плясать вон тех каменных муз, чем разбудить его.

– Только бы перенести его на постель!

– Если у тебя есть четверка лошадей под рукою…

– Ты все такой же нехороший, как был.

– Несколько лучше, Селена. Тебе только нужно снова привыкнуть к моей манере говорить. На этот раз я хотел лишь сказать, что нам обоим не под силу унести его.

– Но что же мне делать? Врач сказал…

– Оставь меня в покое со своим врачом! Я знаю болезнь, которой страдает твой отец. Она завтра пройдет. У него поболит голова, может быть, до завтра. Дай ему только выспаться…

– Здесь так холодно…

– Так возьми мой плащ и прикрой его.

– Но тогда ты озябнешь.

– Я к этому привык. С которых же это пор Керавн начал возиться с врачами?

Селена рассказала, какой припадок недавно случился с отцом и до какой степени основательны ее опасения. Ваятель слушал ее молча и затем проговорил совсем другим тоном:

– Это глубоко огорчает меня. Будем примачивать ему лоб холодной водой. Пока не вернутся рабы, я буду через каждые четверть часа менять компрессы. Вот стоит сосуд, вот и полотенце. Отлично! Все готово! Может быть, он очнется от этого; а если нет, то люди перенесут его к вам.

– Ах, как это стыдно, стыдно! – вздохнула девушка.

– Нисколько. Даже верховный жрец Сераписа45Серапис – египетский бог усопших душ, к которому обращались с молитвами об исцелении.может заболеть. Только предоставь действовать мне.

– Если он увидит тебя, это снова взволнует его. Он так на тебя сердит, так сердит!

– Всемогущий Зевс! Какое же великое преступление я совершил? Боги прощают тягчайшие грехи мудрецов, а человек не может извинить шалости глупого мальчишки!

– Ты осмеял его.

– Вместо отбитой головы толстого Силена46Силен – греческий полубог, воспитатель Вакха; изображался в виде пьяного добродушного старого сатира с лысиной и тупым носом.там у ворот я поставил на плечи статуи глиняную голову, которая была похожа на твоего отца. Это была моя первая самостоятельная работа.

– Ты сделал это, чтобы уколоть его.

– Право, нет, Селена, мне просто хотелось подшутить. Только и всего.

– Но ведь ты знал, как он обидчив?

– Да разве пятнадцатилетний повеса думает о последствиях своей шалости? Если бы только он отстегал меня по спине, его гнев разразился бы громом и молнией и воздух очистился бы снова. Но поступить таким образом! Он отрезал ножом лицо моей статуи и медленно растоптал валявшиеся на земле куски. Меня он только раз ткнул большим пальцем (я, впрочем, до сих пор это чувствую), а затем начал поносить меня и моих родителей так жестоко, с таким горьким презрением…

– Он никогда не бывает вспыльчив, но обида въедается в его душу, и я редко видела его таким рассерженным, как в тот раз.

– Если бы он покончил со мною расчет с глазу на глаз, – продолжал Поллукс, – но при этом присутствовал мой отец. Посыпались горячие слова, к которым моя мать прибавила кой-что от себя, и с тех пор завелась вражда между нашими домами. Меня огорчило больше всего то, что он запретил тебе и твоим сестрам приходить к нам и играть со мною.

– Мне это тоже испортило много крови.

– А весело было, когда мы наряжались в театральные тряпки или плащи моего отца!

– И когда ты лепил нам кукол из глины!

– Или когда мы изображали Олимпийские игры!

– Когда мы с малышами играли в школу, я всегда была учительницей.

– Больше всего хлопот было у тебя с Арсиноей.

– Как приятно было удить рыбу!

– Когда мы возвращались домой с рыбой, мать давала нам муки и изюма для стряпни… А помнишь ли ты еще, как я на празднике Адониса остановил рыжую лошадь нумидийского всадника, когда она понесла?

– Конь уже сбил с ног Арсиною, а по возвращении домой мать дала тебе миндальный пирожок.

– Но твоя неблагодарная сестрица, вместо того чтобы сказать мне спасибо, принялась уплетать его, а мне оставила только крохотный кусочек. Сделалась ли Арсиноя такой красавицей, какой обещала стать? Два года тому назад я видел ее в последний раз. Восемь месяцев я проработал, не отрываясь, для своего учителя в Птолемиаде и даже со своими стариками виделся лишь по разу в месяц.

– Мы тоже редко выходили из дому, а заходить к вам нам запрещено. Моя сестра…

– А очень она красива?

– Кажется, очень. Чуть раздобудет где-нибудь ленту, сейчас же вплетет ее в волосы, и мужчины на улице смотрят ей вслед. Ей уже шестнадцать лет.

– Шестнадцать лет маленькой Арсиное! Сколько же времени прошло со дня смерти твоей матери?

– Четыре года и восемь месяцев.

– Ты хорошо помнишь время ее кончины… Да и трудно забыть такую мать! Она была добрая женщина. Приветливей ее я никого не встречал, и мне известно, что она пыталась смягчить твоего отца. Но это ей не удалось, а потом ее настигла смерть.

– Да, – глухим голосом сказала Селена. – Как только боги могли это допустить! Они часто злее самых жестоких людей.

– Бедные твои сестрички и братец!

Девушка грустно кивнула головой, и Поллукс тоже некоторое время стоял молча и потупившись. Но затем он поднял голову и воскликнул:

– У меня есть для тебя нечто, что тебя должно порадовать!

– Меня уже ничто не радует с тех пор, как она умерла.

– Полно, полно, – с живостью возразил скульптор. – Я не мог забыть эту добрую женщину и раз, в часы досуга, слепил ее бюст по памяти. Завтра я принесу его тебе.

– О! – вскричала Селена, и ее большие глаза сверкнули солнечным блеском.

– Не правда ли, это радует тебя?

– Конечно, очень радует. Но если мой отец узнает, что ты подарил мне изображение…

– Так он в состоянии уничтожить его?

– Если даже и не уничтожит, то, во всяком случае, не потерпит его в своем доме, как только узнает, что это твоя работа.

Поллукс снял компресс с головы смотрителя, помочил его снова и, положив опять на лоб спящего, вскричал:

– Мне пришла в голову мысль! Ведь дело идет здесь только о том, чтобы этот бюст напоминал тебе по временам черты твоей матери. Нет надобности, чтобы голова стояла в вашем жилище. На круглой площадке, которая видна с вашего балкона и мимо которой ты можешь проходить, когда захочешь, стоят бюсты женщин из дома Птолемеев. Некоторые из них сильно попорчены и требуют починки. Я возьмусь за восстановление Береники и приделаю ей голову твоей матери. Выйдя из дому, ты можешь смотреть на нее. Это разрешает вопрос, не правда ли?

– Да, ты все-таки хороший человек, Поллукс!

– Разве я не сказал тебе, что начинаю исправляться? Но время, время! Если я займусь еще Береникой, то мне придется скупиться даже на минуты.

– Так вернись к своей работе, а примочки я и сама отлично умею делать.

При этих словах Селена откинула назад материнскую накидку так, чтобы освободить руки, и, стройная, бледная, обрамленная красивыми складками этой изящной накидки, стояла перед художником подобно статуе.

– Оставайся так… вот так… не двигайся! – вскричал Поллукс изумленной девушке так громко и горячо, что она испугалась. – Плащ лежит на твоем плече изумительно свободно. Ради всех богов, не трогай его! Если ты позволишь мне снять с него слепок, то в течение нескольких минут я выиграю целый день работы для нашей Береники. Примочки я буду делать во время перерывов.

Не дожидаясь ответа Селены, скульптор поспешил за перегородку и вернулся оттуда сперва с рабочими лампами, по одной в каждой руке, и маленьким инструментом во рту, а затем с восковой моделью и поставил ее на край стола, за которым спал смотритель.

Поллукс потушил свечи и стал двигать свои лампы вправо и влево, вверх и вниз; добившись наконец удовлетворительного освещения, он опустился на кресло, вытянув шею и голову с горбатым носом далеко вперед, словно коршун, стремящийся уловить взором отдаленную добычу… потупил глаза, поднял их снова, чтобы уловить ими что-нибудь новое, а затем надолго устремил их на слепок. При этом концы его пальцев бегали по поверхности восковой фигуры, погружались в мягкий материал, прикрепляли новые куски к, казалось бы, уже оформленным частям, решительными движениями устраняли другие и округляли их с лихорадочной быстротой, давая им новое назначение. Движения рук его казались судорожными, но под сдвинутыми бровями блестели его глаза, серьезные, сосредоточенные, спокойные и вместе с тем исполненные невыразимо глубокого одушевления.

Селена ни одним словом не дала ему разрешения воспользоваться ее услугами в качестве натурщицы, но, казалось, рвение художника передалось ей, и она точно онемела в неподвижной позе. И когда во время работы взгляд Поллукса падал на нее, то она чувствовала глубокую серьезность, которая в этот час овладела душой ее веселого товарища. Несколько времени ни он, ни она не открывали рта. Наконец он отступил от своей модели назад, низко нагнулся, быстрым, пытливым взглядом посмотрел сперва на Селену, потом на свою работу и сказал, счищая воск с пальцев и глубоко переводя дух:

– Так! Так оно должно быть! Теперь я сделаю твоему отцу новую примочку, а затем будем продолжать. Если ты устала, можешь двигаться.

Она воспользовалась этим дозволением лишь отчасти, и вскоре работа началась снова. Когда он стал заботливо оправлять сдвинувшиеся складки ее плаща, она отставила было ногу, чтобы отступить назад, но он сказал серьезным тоном: «Не шевелись!» – и она повиновалась. Пальцы и стеки Поллукса двигались теперь с большим спокойствием, в его взгляде не было прежнего напряжения, и он снова начал разговаривать.

– Ты очень бледна, – сказал он. – Правда, свет лампы и бессонная ночь…

– Я и днем такая же, но я не больна.

– Я думал, что только Арсиноя будет похожа на твою мать, но теперь нахожу многие черты ее в твоем лице. Овал ваших лиц одинаков, нос твой, так же как у нее, составляет почти прямую линию со лбом, твои большие глаза и изгиб бровей точно взяты с ее лица; но у тебя рот меньше и изящнее очерчен, и вряд ли твоя мать могла завязать волосы позади таким пышным узлом. Мне кажется также, что твои – светлее…

– Говорят, что в девушках у нее были еще пышнее, а ребенком она была такой же белокурой, как и я. Теперь я черноволоса.

– То, что твои волосы, не будучи курчавыми, мягкими волнами облегают голову, это тоже от нее.

– Их легко причесывать.

– Ты ведь не выше ее?

– Пожалуй, что нет; но она была полнее и потому казалась ниже ростом… Ты скоро кончишь?

– Ты устала стоять?

– Не очень.

– Так потерпи немножко… Глядя на тебя, я все больше вспоминаю минувшие годы. Мне приятно, что в тебе я вижу опять Арсиною. Мне кажется, как будто время сильно отодвинулось назад. Чувствуешь ли ты то же самое?

Селена покачала головой.

– Ты несчастлива?

– Да.

– Я знаю, что тебе приходится выполнять обязанности, тяжелые для девушки твоих лет.

– Все идет своим чередом.

– Нет, нет, я знаю, что ты не позволяешь, чтобы все в доме шло как попало; ты, как мать, заботишься о сестрах и брате.

– Как мать! – повторила Селена, и ее губы искривились горькой улыбкой.

– Правда, материнская любовь – вещь совершенно особенная, но говорят, что твой отец и дети вполне основательно могут быть довольны и твоими заботами.

– Может быть, маленькие и наш слепой Гелиос, но Арсиноя делает что хочет.

– Я вижу, ты ею недовольна. Я по голосу слышу. А прежде ты сама была живая и веселая, хотя и не такая шалунья, как твоя сестра.

– Да, прежде.

– Как печально это звучит! Однако же ты молода, целая жизнь лежит перед тобой.

– Какая жизнь?

– Какая? – спросил ваятель, отнимая свои руки от работы, и, пылающим взором глядя на прекрасную бледную девушку, с сердечной искренностью вскричал: – Жизнь, которая могла бы быть вся полна счастья и веселой любви!

Девушка отрицательно покачала головой и спокойно сказала:

– «Любовь – это радость» – говорит христианка, которая наблюдает за нашей работой в папирусной мастерской, но с тех пор, как умерла мать, я уже никогда не радовалась. Я насладилась всем моим счастьем за один раз – в детстве. Теперь же я бываю рада, когда нас не постигает какое-нибудь тягчайшее бедствие. С тем, что приносят мне остальные дни, я примиряюсь, потому что не могу ничего изменить! Мое сердце совершенно пусто, и если оно действительно способно чувствовать что-нибудь, так это страх. Я давно уже отучилась ждать чего-нибудь хорошего от будущего.

– Девушка, девушка! – вскричал Поллукс. – Что с тобою стало? Впрочем, я понимаю только половину того, что ты говоришь. Каким образом ты попала в папирусную мастерскую?

– Не выдай меня, – тревожно попросила Селена. – Если бы отец услышал…

– Он спит, и того, что ты скажешь мне здесь по секрету, не узнает никто.

– Зачем мне таиться? Я каждый день хожу в сопровождении Арсинои в эту мастерскую и работаю там, чтобы добыть сколько-нибудь денег.

– За спиной отца?

– Да. Он скорее позволил бы нам умереть с голоду, чем потерпел бы это. Каждый день мне приходится выносить отвращение к этому обману, но делать нечего, потому что Арсиноя думает только о себе, играет с отцом в тавлеи, завивает ему кудри, а на мне лежит обязанность заботиться о малютках.

– И ты, ты говоришь, что в тебе нет любви! К счастью, никто тебе не верит, и я меньше всех. Недавно мне рассказывала о тебе моя мать, и я тогда подумал, что из тебя могла бы выйти именно такая жена, как нужно.

– А сегодня?

– Сегодня я знаю это наверное.

– Ты можешь ошибиться.

– Нет, нет! Тебя зовут Селеной, и ты так же кротка, как приветливый свет луны. Имена нередко соответствуют своему значению.

– Мой слепой брат, никогда не видевший света, носит имя Гелиос, – возразила девушка с иронией.

Поллукс говорил с большим жаром, но последние слова Селены испугали его и умерили пыл.

Так как он ничего не отвечал на ее горькое восклицание, то она заговорила снова, сперва холодно, затем все с большим пылом:

– Ты начинаешь мне верить, и ты прав, так как то, что я делаю для малюток, происходит не от доброты, не от любви и не потому, что их счастье для меня выше моего собственного. От отца я унаследовала гордость, и для меня было бы невыносимо, если бы мои сестры ходили в лохмотьях и если бы люди считали нас такими бедными, какие мы на самом деле. Самое ужасное для меня – это болезнь в доме, потому что она усиливает страх, никогда не оставляющий меня, и поглощает последние сестерции; а дети не должны терпеть нужды. Я не хочу выставлять себя более дурною, чем на самом деле: мне тоже горько видеть, что они пропадают. Но из того, что я делаю, ничто не доставляет мне радости; все это разве только умеряет страх. Ты спрашиваешь, чего я боюсь? Всего – да, всего, что может случиться, потому что у меня нет никакого основания ожидать чего-нибудь хорошего. Когда стучатся к нам в дверь, то это может быть кредитор; когда на улице мужчины таращат глаза на Арсиною, я уже вижу, как бесчестье подкарауливает ее; когда отец поступает вопреки приказанию врача, то мне кажется, что мы уже стоим на улице, без крова. Разве я что-нибудь делаю с радостью в сердце? Я, конечно, не провожу времени в праздности, но завидую каждой женщине, которая может сидеть сложа руки и иметь рабынь к своим услугам. И если бы я вдруг разбогатела, я более не пошевельнула бы пальцем и спала бы каждый день до полудня. Я предоставила бы рабам заботиться о моем отце и о детях. Моя жизнь – настоящее бедствие. Если иногда выдается какой-нибудь час лучше других, я удивляюсь ему, и он проходит, прежде чем я опомнюсь от удивления.

Слова Селены повеяли холодом в душу художника, и его сердце, широко раскрывшееся навстречу подруге его детских игр, теперь болезненно сжалось.

Прежде чем он смог найти истинные слова ободрения, которые искал, из залы, где спали работники и рабы, послышался звук трубы, призывавший их к пробуждению.

Селена вздрогнула, плотнее закуталась в накидку, попросила Поллукса позаботиться об отце и спрятать от людей стоявшую возле него винную кружку, а затем быстро пошла к двери, позабыв свой светильник.

Поллукс поспешил за нею, чтобы посветить ей, и, провожая ее домой, он теплыми, настойчивыми и удивительно трогательными для ее сердца словами выудил у нее обещание еще раз позировать ему в той же накидке.

Пока смотритель дворца спал в своей постели, Поллукс, растянувшись на своем ложе, долго думал о бледной девушке с оцепеневшей душой. Когда же он наконец заснул, то в приятном сновидении явилась ему прелестная маленькая Арсиноя, которая, не подоспей он на помощь, неминуемо была бы растоптана пугливой лошадью нумидийца во время праздника Адониса; ему снилось, будто она отнимает у своей сестры Селены миндальный пирожок и отдает ему. А обокраденная мирится с этим и только, вся бледная, спокойно улыбается холодной улыбкой.

Александрия волновалась.

Ввиду предстоящего в скором времени прибытия императора трудолюбивые граждане, оставив свои дела, теперь спешили, давя друг друга, получить хлеб и другую пищу. Они стремились только к тому, чтобы свободные от работы часы наполнить до краев радостью и весельем.

Во многих мастерских и складах колесо трудолюбия остановилось, так как все промышленные классы и сословия были одушевлены одинаковым стремлением праздновать прибытие Адриана с неслыханным блеском.

Все, кто среди граждан Александрии отличался изобретательным умом, богатством, красотою, были призваны к участию в играх и процессах, которые должны были длиться много дней.

Богатейшие из граждан-язычников взялись доставить средства для театральных зрелищ, показательных морских сражений, которые предполагали разыграть в присутствии императора, а также кровавых зрелищ в амфитеатре; и число желающих платить богачей было так велико, что средств оказывалось больше, чем требовалось.

Однако постановка отдельных частей шествия, в котором могли принять участие и люди бедные, выполнение построек на ипподроме, украшение улиц и угощение римских гостей требовали таких громадных сумм, что они казались чрезмерными даже префекту Титиану, который привык видеть, как его римские собратья по званию сорили миллионами.

В качестве императорского наместника он должен был давать свое согласие на каждое развлечение, предназначенное для услаждения слуха или зрения его повелителя. В целом он предоставил гражданам великого города полную свободу действий, но не раз был принужден энергично восставать против излишеств, так как хотя император и мог долго предаваться удовольствиям, но то, что александрийцы первоначально хотели заставить его видеть и слышать, превосходило самые неутомимые человеческие силы.

Наибольшие затруднения причиняли не только ему, но и избранным распорядителям празднеств никогда не прекращавшиеся раздоры между языческой и еврейской частями александрийского населения, а также распорядок торжественного шествия, потому что ни одна часть не хотела быть последней, ни один член ее – быть третьим или четвертым.

Наконец на одном совещании все мероприятия, вследствие строгого вмешательства префекта, были бесповоротно одобрены, и затем Титиан отправился в Цезареум к императрице, требовавшей, чтобы он ежедневно являлся к ней.

Он был рад, что достиг по крайней мере такого результата, потому что прошло уже шесть дней с тех пор, как были начаты работы в Лохиадском дворце, и время прибытия императора приближалось.

Префект застал Сабину возлежавшей, по обыкновению, на кушетке, но она скорее сидела, чем лежала, прислонясь к подушкам. По-видимому, она оправилась от утомительного морского пути; в знак лучшего самочувствия она положила больше румян на щеки и губы, чем три дня тому назад, а так как она только что принимала у себя скульпторов Папия и Аристея47Аристей – греческий ваятель II в. н.э., из работ которого до нас дошли два кентавра, найденные на тибурской вилле Адриана., то велела сделать себе прическу Венеры-Победительницы, с атрибутами которой она за пять лет до этого позволила (хотя и неохотно) изобразить себя в мраморной статуе.

Когда копию этого изваяния выставили в Александрии, чей-то злой язык бросил замечание, часто затем повторявшееся среди местных граждан:

– Афродита действительно победоносна: тот, кто видит ее, спешит убежать подальше. Ее следовало бы назвать Кипридой, обращающей в бегство.

Титиан явился к императрице, взволнованный ожесточенными спорами и неприятными выходками, при которых он только что присутствовал. На сей раз он застал ее без посторонних, кроме постельничего и нескольких прислужниц. На почтительный вопрос префекта о ее здоровье она, пожимая плечами, ответила:

– Как мое здоровье? Если я скажу «хорошо» – это будет ложь; а если скажу «плохо» – увижу соболезнующие физиономии, на которые неприятно смотреть. Жизнь нужно терпеть так или иначе. Однако множество дверей в этих комнатах убьет меня, если я буду вынуждена долго здесь оставаться.

Титиан взглянул на двери покоя, в котором пребывала императрица, и принялся выражать сожаление по поводу изъяна, которого он не заметил; но Сабина прервала его и сказала:

– Вы, мужчины, никогда не замечаете того, что нас, женщин, огорчает. Наш Вер – единственный человек, который это чувствует и понимает… вернее, угадывает чутьем. Тридцать пять дверей находятся в занимаемых мною покоях. Я велела сосчитать их! Тридцать пять! Если бы они не были так стары и сработаны из драгоценного дерева, я бы подумала, что они устроены в насмешку надо мною.

– Может быть, некоторые из них можно заменить драпировками.

– Оставим это! Несколькими пытками больше или меньше в моей жизни – не все ли равно? Покончили ли александрийцы со своими приготовлениями?

– Надеюсь, – ответил префект со вздохом. – Они из кожи лезут вон, чтобы сделать получше, но, в своих усилиях протиснуться вперед, каждый из них ведет войну против каждого, и я нахожусь еще под впечатлением отвратительной перебранки, при которой должен был присутствовать целыми часами и нередко укрощать ее грозным: «Quos ego!»48«Я вас!» – грозный оклик Нептуна у Вергилия («Энеида»).

– Да? – спросила императрица и улыбнулась, точно она услышала что-нибудь приятное. – Расскажи мне подробнее об этом собрании. Я скучаю до смерти, так как Вер, Бальбилла и другие просили у меня позволения посмотреть на работы, которые производятся на Лохиаде. Я привыкла наблюдать, что людям приятнее быть где угодно, только не со мною. Могу ли я удивляться, если моего присутствия недостаточно даже для того, чтобы заставить друга моего мужа забыть легкую дисгармонию, какие-то мелкие неприятности? Мои беглецы что-то долго не возвращаются: на Лохиаде, должно быть, есть на что посмотреть.

Префект сдержал свое неудовольствие; он ни одним словом не выдал своего опасения, что архитектору и его помощникам могут помешать, и тоном вестника в трагедии начал:

– Первый спор поднялся по поводу распорядка шествия.

– Отступи немножко назад, – сказала Сабина, прижав правую, покрытую кольцами руку к уху, как будто чувствуя боль.

Щеки префекта слегка покраснели, но он повиновался и, понизив голос, продолжал:

– Итак, спокойствие было нарушено сперва по поводу шествия.

– Я уже это слышала, – отвечала матрона и зевнула. – Я люблю процессии.

– Но, – сказал с легким волнением префект, – люди и здесь, как в Риме и везде, если они не подчиняются приказанию одного человека, являются сынами раздора и отцами распри, даже в том случае, когда дело идет об устройстве какого-нибудь мирного празднества.

– Тебе, по-видимому, неприятно, что Адриана желают почтить такими пышными празднествами?

– Ты шутишь. Именно потому, что я особенно желаю, чтобы они вышли как можно блистательнее, я самолично вхожу во все подробности, и, к моему удовольствию, мне удалось укротить даже строптивых. Едва ли я по должности был обязан…

– Я думала, что ты не только слуга государства, но и друг моего супруга.

– Я горжусь тем, что имею право называть себя этим именем.

– Да, у Адриана стало много, очень много друзей с тех пор, как он носит багряницу. Ну, теперь ты забыл свое дурное расположение духа? Ты, должно быть, сделался очень впечатлительным, Титиан; у бедной Юлии очень раздражительный супруг.

– Она не столь достойна сожаления, как ты думаешь, – возразил Титиан с достоинством, – так как моя должность до такой степени погружает меня в заботы, что жена редко имеет возможность замечать мое возбужденное состояние. Если я забыл скрыть от тебя свое волнение, то прошу простить меня и приписать это моему горячему желанию обеспечить для Адриана достойный его прием.

– Не думай, что я сержусь на тебя… Однако вернемся к твоей жене. Значит, она разделяет мою участь. Бедные, мы не получаем от своих мужей ничего, кроме объедков после государственных дел, которые все поглощают. Но рассказывай же, рассказывай!

– Самые тяжелые часы я пережил из-за неприязни между евреями и другими гражданами.

– Я ненавижу эти проклятые секты евреев, христиан, или как они там называются! Не отказываются ли они внести свою долю пожертвований для приема императора?

– Напротив, алабарх49Алабарх – глава евреев в Александрии; вероятно, фискальная должность, т.е. связанная со сбором налогов и пошлин в личную казну императора., их богатый глава, вызвался взять на себя все издержки на целую навмахию50Навмахия – сражение на кораблях, устраиваемое для увеселения в специально предназначенном для этого бассейне., а его единоверец Артемион…

– Ну? Так пусть возьмут от них деньги, пусть возьмут!

– Эллинские граждане чувствуют себя достаточно богатыми, чтобы принять на свой счет все издержки, которые будут составлять много миллионов сестерциев, и добиваются того, чтобы исключить евреев везде из своих процессий и зрелищ.

– Они правы.

– Позволь мне спросить тебя: справедливо ли было бы помешать половине александрийцев оказать почет своему императору?

– Адриан с удовольствием откажется от этой чести. Титулы Африканский, Германский, Дакийский служили к славе наших победителей, но после того как Тит разрушил Иерусалим, он не позволил назвать себя Иудейским51Император Тит, разрушивший часть Иерусалима в 70 г . н.э., отказался из презрения к евреям принять титул Иудейский..

– Он поступил так потому, что его пугало воспоминание о потоках крови, которые он вынужден был пролить, чтобы сломить упорное сопротивление этого народа. Приходилось ломать побежденному сустав за суставом, палец за пальцем, прежде чем он наконец решил покориться.

– Ты опять говоришь почти как поэт. Уж не выбрали ли тебя эти люди своим адвокатом?

– Я знаю их и стараюсь быть к ним справедливым как ко всем гражданам этой страны, которой управляю от имени государства и императора. Они платят такие же подати, как и другие александрийцы, даже больше других, потому что между ними есть очень много богатых людей, они прославились в области торговли, ремесел, науки и искусства, и поэтому я мерю их тою же меркой, какой и остальных жителей этого города. До их суеверия мне так же мало дела, как и до суеверия египтян.

– Но оно выходит из границ. В Элии Капитолине52Элия Капитолина – название, данное Адрианом Иерусалиму, который он вздумал застроить после разрушения, чтобы основать там новую колонию. На месте еврейского храма был воздвигнут храм Юпитеру Капитолийскому. Некоторые писатели относят построение нового города ко времени подавления еврейского восстания ( 135 г .). Но Эберс, как видно из романа, считает, что восстановление началось до поездки Адриана в Египет, а именно в 119 г ., которую Адриан украсил многими зданиями, они отказались принести жертву статуям Юпитера и Геры. Это значит, что они отказываются воздавать честь мне и моему супругу.

– Им запрещено служить какому-либо другому богу, кроме их собственного. Элия была выстроена на развалинах Иерусалима, а статуи, о которых ты говоришь, стоят на священнейших для них местах.

– Какое нам дело до этого?

– Тебе известно, что и Гай не мог убедить их поставить свою статую в святая святых их храма. Даже наместник Петроний должен был согласиться, что принудить к тому – значит поголовно истребить их53Здесь имеется в виду римский император Гай Калигула (37-41 гг. н.э.), который поручил своему проконсулу в Сирии Петронию заказать собственную огромную статую и поставить ее в Иерусалимском храме..

– В таком случае пусть будет с ними то, чего они заслуживают. Уничтожить их! – вскричала Сабина.

– Уничтожить? – спросил префект. – В одной Александрии почти половину граждан, то есть несколько сот тысяч верноподданных… уничтожить?

– Так много? – спросила императрица с испугом. – Но это ужасно! Всемогущий Зевс! Что, если эта масса восстанет против нас? Никто не говорил мне об этой опасности… В Киренаике и в Саламине на Кипре они грабили десятки тысяч своих сограждан.

– Их раздражали до крайности, и они оказались сильнее своих угнетателей.

– А в их собственной стране, говорят, восстание следует за восстанием. Все из-за тех жертвоприношений, о которых мы сейчас говорили. Теперь легатом в Палестине Тинний Руф54В начале еврейского восстания ( 132 г .) легат Тинний Руф зверски уничтожал и грабил население Иудеи.. У него, правда, противный резкий голос, но, по-видимому, он не такой человек, чтобы позволить шутить с собой, и сумеет укротить это опасное отродье.

– Может быть, – сказал Титиан, – но боюсь, что одной строгостью он не достигнет цели, а если достигнет, то обезлюдит целую провинцию.

– В империи слишком много народа.

– Но полезных граждан никогда не бывает достаточно!

– Мятежные ненавистники богов – полезные граждане?

– Здесь, в Александрии, где многие из них вполне применились к нравам и образу мыслей эллинов и все усвоили их язык, они, конечно, полезные граждане и, несомненно, искренне преданы императору.

– Принимают ли они участие в празднествах?

– Да, насколько позволяют им эллины.

– А постановка морского сражения?

– Ее не будет. Но Артемиону дозволено поставлять диких зверей для игрищ в амфитеатре.

– И он не выказал скупости?

– Ты бы поразилась его щедрости. Должно быть, этот человек умеет, подобно Мидасу55В благодарность за указанную услугу бог Дионис обещал фригийскому царю Мидасу исполнить его желание – чтобы все то, к чему бы тот ни прикасался, превращалось в золото. Так как после этого и пища, до которой Мидас дотрагивался, становилась золотой, что грозило ему смертью, то он упросил бога взять свой дар обратно., превращать камни в золото.

– И много подобных ему между вашими евреями?

– Изрядное число.

– В таком случае я желаю, чтобы они попытались взбунтоваться, потому что, если возмущение уничтожит богатых, нам достанется их золото.

– А до тех пор я постараюсь сохранить их живыми как хороших плательщиков податей.

– Разделяет ли это желание Адриан?

– Без сомнения.

– Твой преемник, может быть, внушит ему другие мысли.

– Адриан всегда действует по своему собственному разумению, а я еще состою в должности, – гордо сказал Титиан.

– И да сохранит тебя в ней иудейский бог на многие лета, – насмешливо отвечала Сабина.

Прежде чем Титиан успел открыть рот для ответа, главная дверь осторожно, но широко отворилась, и претор Луций Элий Вер, жена его Домиция Луцилла, юная Бальбилла и историограф Анней Флор вошли в комнату. Все четверо были в веселом возбуждении и желали тотчас же после первых приветствий дать императрице отчет о том, что они видели на Лохиаде; но Сабина сделала рукою отрицательный знак и прошептала:

– Нет, нет, подождите; я чувствую себя изнеможенной… долгое ожидание, а потом… Мой нюхательный флакон, Вер! Стакан воды с фруктовым соком, Левкиппа! Но только не такой сладкой, как обыкновенно!

Гречанка-рабыня поспешила исполнить приказание. Поднося к носу изящный флакончик, вырезанный из оникса, императрица сказала:

– Не правда ли, Титиан, целая вечность прошла с тех пор, как мы с тобою беседуем о государственных делах? А вы ведь знаете, что я откровенна и не могу молчать, когда встречаю превратные понятия. В ваше отсутствие я принуждена была много говорить и слушать. Это может отнять силы даже у людей более крепких, чем я. Удивительно, что вы не находите меня в более жалком состоянии. В самом деле, что может быть изнурительнее для женщины, чем защищаться с мужественной решительностью против мужчины? Дай мне воду, Левкиппа.

В то время как императрица, беспрерывно шевеля тонкими губами и как бы смакуя, маленькими глотками пила фруктовый сок, Вер приблизился к префекту и шепотом спросил его:

– Ты долго оставался наедине с Сабиной?

– Да, – ответил Титиан и при этом стиснул зубы так крепко и сжал кулак так сильно, что претор не мог не понять его и тихо сказал:

– Ее нужно пожалеть; и в особенности теперь на нее находят часы…

– Какие часы? – спросила Сабина, отнимая стакан от своих губ.

– Такие, – быстро отвечал Вер, – в которые мне нет надобности заботиться о сенате и о государственных делах. Кому другому обязан я этим, как не тебе?

При этих словах он подошел к матроне и, подобно сыну, внимательному к своей уважаемой больной матери, с сердечной услужливостью принял от нее стакан, чтобы передать его гречанке. Императрица несколько раз благосклонно кивнула претору в знак благодарности и затем с оттенком веселости в голосе спросила:

– Ну что же вы видели на Лохиаде?

– Чудеса! – проворно отвечала Бальбилла, всплеснув своими маленькими ручками. – Рой пчел, целый муравейник вторгся в старый дворец. Белые, коричневые и черные руки в таком множестве, что мы не могли и сосчитать их, заняты там деятельной работой, и из многих сотен людей ни один не мешает другому. Подобно тому как предусмотрительная мудрость богов направляет звезды по их путям в часы «всемилостивой Ночи», так что ни одна из них никогда не остановит и не толкнет другую, всей этой толпой руководит один маленький человек…

– Я вынужден вступиться за архитектора Понтия, – прервал девушку претор, – он как-никак человек среднего роста.

– Итак, скажем, чтобы удовлетворить твое чувство справедливости, – продолжала Бальбилла, – итак, скажем: ими всеми руководит человеческое существо среднего роста со свитком папируса в правой руке и стилем – в левой. Нравится ли тебе теперь мой способ выражения?

– Он мне всегда нравится, – отвечал претор.

– Позволь же Бальбилле продолжать рассказ, – милостивым тоном приказала императрица.

– Мы видели хаос, – продолжала девушка, – но в этом беспорядочном смешении уже чувствуются условия для будущего стройного творения; да, их даже можно видеть воочию.

– И споткнуться о них, – засмеялся претор. – Если б было темно, а работники были червями, мы бы передавили половину их, до того кишели ими каменные полы.

– Что же они делали?

– Все, – с живостью отвечала Бальбилла. – Одни полировали попорченные плиты; другие укладывали новые куски мозаики на места, откуда были похищены прежние; искусные художники расписывали гладкие гипсовые поверхности фигурами. Каждая колонна, каждая статуя была окружена лесами, доходившими до потолка, и по ним всходили люди, напирая друг на друга подобно матросам, взбирающимся на борт неприятельского судна во время какой-нибудь навмахии.

При живом воспоминании обо всем виденном щеки хорошенькой девушки раскраснелись, и во время своей речи она выразительно жестикулировала и встряхивала высокой кудрявой прической, которой была увенчана ее головка.

– Твое описание становится поэтичным, – прервала императрица свою наперсницу. – Не вдохновляет ли тебя муза еще и к стихотворству?

– Все девять пиэрид56Пиэриды – прозвище муз, данное им поэтами, потому что они одержали победу над своими соперницами, девятью дочерями царя Пиэра, или потому, что они родились на Олимпе в Пиэрии.представлены в Лохиадском дворце, – сказал претор. – Мы видели восемь; но у девятой, у помощницы астрономов и покровительницы изящных искусств, небесной Урании, было вместо головы… как бы ты думала что? Позволь мне просить тебя отгадать, божественная Сабина.

– Что же такое?

– Пук соломы!

– Ах! – вздрогнула императрица. – Как ты думаешь, Флор, нет ли между твоими учеными и кропающими стихи собратьями кого-нибудь похожего на эту Уранию?

– Во всяком случае, – возразил Флор, – мы предусмотрительнее богини, потому что содержание наших голов скрывается под твердой покрышкой черепа и более или менее густыми волосами. Урания же выставляет свою солому напоказ.

– Твои слова, – засмеялась Бальбилла, указывая на массу своих кудрей, – отзываются почти намеком, что мне в особенности необходимо скрывать то, что лежит под этими волосами.

– Но и лесбосский лебедь57Прозвище греческой поэтессы Сафо.был назван «лепокудрою», – возразил Флор.

– А ты – наша Сафо, – сказала жена претора Луцилла и с нежностью привлекла девушку к себе.

– Серьезно, не думаешь ли ты изобразить в стихах то, что видела сегодня? – спросила императрица.

Тут Бальбилла слегка потупилась, но бодро ответила:

– Это могло бы подстегнуть меня: все странное, что я встречаю, побуждает меня к стихам.

– Но последуй примеру грамматика Аполлония, – сказал Флор. – Ты Сафо нашего времени, и поэтому тебе следовало бы сочинять стихи не на аттическом, а на древнем эолийском диалекте.

Вер расхохотался… А императрица, которая никогда громко не смеялась, хихикнула коротко и резко. Бальбилла спросила с живостью:

– Неужели вы думаете, что мне не удалось бы это выполнить? С завтрашнего же дня я начну упражняться в эолийском наречии.

– Оставь это, – попросила Домиция Луцилла. – Самые простые твои песни всегда были самыми прекрасными.

– Пусть же не смеются надо мною, – своенравно отвечала Бальбилла. – Через несколько недель я буду в состоянии владеть эолийским диалектом, потому что я могу сделать все, что захочу, все, все…

– Что за упрямая головка скрывается под этими кудрями! – сказала императрица и милостиво погрозила ей пальцем.

– И какая восприимчивость! – воскликнул Флор. – Ее учитель грамматики и метрики говорил мне, что его лучшим учеником была женщина благородного происхождения и притом поэтесса – Бальбилла.

Девушка покраснела от этой похвалы и радостно спросила:

– Льстишь ли ты, или же Гефестион58Гефестион – грамматик II в., от которого до нас дошло весьма важное сочинение о метрике.в самом деле сказал это?

– Увы! – вскричал претор. – Гефестион был и моим учителем, а следовательно, и я принадлежу к числу учеников мужского пола, посрамленных Бальбиллой. Но это для меня не новость, потому что александриец говорил и мне почти то же самое, что и Флору; и я не настолько кичусь своими стихами, чтобы не чувствовать справедливости его приговора.

– Вы подражаете различным образцам, – заметил Флор, – ты – Овидию, а она – Сафо; ты пишешь стихи по-латыни, а она по-гречески. Ты все еще по-прежнему возишь с собой любовные песни своего Овидия?

– Постоянно, – ответил Вер, – как Александр своего Гомера.

– И из благоговения к своему учителю, – прибавила императрица, обращаясь к Домиции Луцилле, – твой муж при содействии Венеры старается жить согласно его творениям.

Стройная и прекрасная римлянка отвечала только пожатием плеч на эти слова, имевшие далеко не дружественный смысл; но Вер, подняв соскользнувшее на пол шелковое одеяло Сабины и заботливо прикрывая им ее колени, сказал:

– Величайшее мое счастье состоит в том, что победоносная Венера удостаивает меня своим благоволением. Но мы еще не кончили нашего отчета. Наш лесбосский лебедь повстречал в Лохиадском дворце другую птицу: некоего художника-скульптора.

– С каких это пор ваятели причисляются к птицам? – спросила Сабина. – Самое большое, с чем их можно сравнить, это с дятлами.

– Когда они работают над деревом, – заметил Вер, – но наш художник – помощник Папия и оформляет благородные материалы в высоком стиле. На сей раз, правда, он создает свою Уранию из составных частей весьма странного свойства.

– Вер, вероятно, потому называет нашего нового знакомого птицей, – прервала Бальбилла, – что, когда мы приблизились к загородке, за которой он работал, он насвистывал песенку так чисто, так весело и так громко, что она покрывала шум, производимый работниками, и звонко раздавалась по обширной пустой зале. Соловей не может свистать прекраснее. Мы остановились и слушали, пока веселый молодец, не подозревавший нашего присутствия, не замолчал. Услыхав голос архитектора, он крикнул через перегородку: «Теперь нужно приняться за голову Урании. Я уже вижу эту голову перед глазами и в три дюжины приемов покончил бы с нею, но Папий говорит, что у него есть голова на складе. Мне любопытно посмотреть на слащавое дюжинное лицо, которое он напялит на шею моему торсу. Достань мне хорошую модель для бюста Сафо, которую мне велено восстановить. У меня идеи так и роятся в голове. Я так возбужден, так взволнован! Из всего, за что я примусь, теперь выйдет что-нибудь стоящее!»

При последних словах Бальбилла старалась подражать низкому мужскому голосу и, увидев, что императрица улыбается, продолжала с одушевлением:

– Все это вырывалось так непосредственно из глубины сердца, готового разорваться от переполнявшей его веселой, необузданной жажды творчества, что мне сразу стало легко на душе, и все мы подошли к загородке и стали просить ваятеля показать нам работу.

– Что же вы нашли? – спросила Сабина.

– Он решительно запретил нам врываться за перегородку, – сказал претор, – но Бальбилла лестью выманила у него позволение. Долговязый малый действительно научился кое-чему. Складки одежды, прикрывающей фигуру музы, совершенно соответствуют натуре; они набросаны роскошно, энергично и притом отделаны с изумительной тонкостью. Урания плотно окутывает свое стройное тело плащом, точно защищает себя от ночной прохлады, пока созерцает звезды. Когда он покончит со своей музой, ему придется восстановить несколько изуродованных бюстов. Беренике он сегодня же приставит готовую голову, а для Сафо я предложил ему Бальбиллу в качестве натурщицы.

– Хорошая мысль, – сказала императрица. – Если бюст будет удачен, я возьму его с собою в Рим.

– Я охотно буду служить ему моделью, – вскричала девушка, – весельчак мне понравился.

– А Бальбилла ему, – прибавила жена претора. – Он глазел на нее как на чудо, а она обещала ему, если ты разрешишь, завтра на три часа предоставить свое лицо в его распоряжение.

– Он начнет с головы, – сказал Вер. – Однако что за счастливец этот художник! Ему она без всякого неудовольствия позволяет поворачивать свою голову, менять складки на пеплуме; а между тем, когда нам сегодня приходилось обходить целые болота гипса и лужи свежих красок, она едва приподнимала край своего платья, а мне, который так охотно пришел бы ей на помощь, она не позволила даже перенести ее через самые грязные места.

Бальбилла покраснела и сказала с раздражением:

– Серьезно, Вер, я не могу позволить, чтобы ты говорил обо мне в таком тоне. Знай же раз навсегда: ко всему нечистому я чувствую так мало расположения, что мне и без посторонней помощи будет легко обойти его.

– Ты слишком строга, – прервала императрица девушку, неприятно улыбаясь. – Не правда ли, Домиция Луцилла, ей следовало бы предоставить твоему мужу право ухаживать за нею?

– Если императрица считает это приличным и уместным, – быстро возразила Луцилла, выразительно пожав плечами.

Сабина поняла смысл ее слов и, снова принужденно зевнув, сказала небрежно:

– В наше время следует быть снисходительным к мужу, который выбрал себе в качестве самых надежных спутников любовные песни Овидия. Что там такое, Титиан?

Еще во время рассказа Бальбиллы о встрече с ваятелем Поллуксом постельничий подал префекту важное, не терпевшее отлагательства письмо. Сановник удалился с ним в глубь комнаты, и только дочитал его до конца, как императрица задала ему этот вопрос.

От острых глаз Сабины ничего не ускользало из происходившего вокруг нее; поэтому она заметила также, что наместник, сворачивая письмо, сделал беспокойное движение.

Письмо должно было заключать в себе важные известия.

– Безотлагательное письмо, – отвечал Титиан, – вызывает меня в префектуру. Я прощаюсь с тобою и надеюсь в скором времени сообщить тебе нечто приятное.

– Что заключается в этом письме?

– Важные известия из провинции, – отвечал Титиан.

– Можно узнать какие?

– К сожалению, я должен отрицательно ответить на этот вопрос. Император повелел хранить это дело в совершенной тайне. Выполнение его требует величайшей поспешности, и поэтому я, к сожалению, принужден тотчас же оставить тебя.

Сабина с ледяной холодностью ответила на прощальный поклон префекта и велела провести себя во внутренние покои, чтобы переодеться к ужину.

Бальбилла последовала за нею, а Флор отправился в «Олимпийский стол» – превосходную поварню Ликорта, о которой гастрономы в Риме рассказывали ему чудеса.

Оставшись наедине с женою, Вер подошел к ней и ласково спросил:

– Можно мне проводить тебя до дома?

Домиция Луцилла бросилась на диван, обеими руками закрыла лицо и не отвечала ни слова.

– Можно?

Так как жена упорствовала в своем молчании, то он подошел к ней ближе, положил руку на изящные пальцы, которыми она прикрывала лицо, и сказал:

– Ты, кажется, сердишься на меня?

Легким движением она отстранила его руку и вскричала:

– Оставь меня!

– Да, к сожалению, я должен тебя оставить, – вздохнул Вер. – Дела призывают меня в город, и я буду…

– И ты будешь просить молодых александриек, с которыми ты вчера кутил целую ночь, показать тебе новых красавиц; это я знаю.

– Здесь действительно есть женщины прелестные до невероятия, – с полной непринужденностью отвечал Вер, – белые, коричневые, бронзовые, черные – все они обворожительны в своем роде. Нельзя утомиться созерцанием их.

– А твоя жена?

– Да, она прекраснейшая из всех женщин. Жена – это серьезный, почетный титул и не имеет ничего общего с радостями жизни! Как мог бы я произносить твое имя в одно время с именами тех малюток, которые помогают мне коротать часы досуга?

Домиция Луцилла привыкла уже к подобным словам, однако и на этот раз они огорчили ее. Но она скрыла свою печаль и, скрестив руки, сказала с решительностью и достоинством:

– Так разъезжай по жизненному пути с твоим Овидием и с твоими купидонами, но не пытайся повергать невинность под колеса твоей колесницы.

– Ты говоришь о Бальбилле? – спросил претор и громко рассмеялся. – Она умеет защищать себя сама, и у нее слишком много ума, чтобы позволить Эроту поймать ее. Сынку Венеры нечего делать у таких добрых приятелей, как мы с Бальбиллой.

– Могу я поверить тебе?

– Ручаюсь тебе в том, что я ничего от нее не желаю, кроме ласкового слова! – вскричал Вер и чистосердечно протянул жене руку.

Луцилла только слегка прикоснулась к ней кончиками пальцев и сказала:

– Отошли меня назад, в Рим. Я невыразимо тоскую по детям, в особенности по нашему мальчику.

– Нельзя, – серьезно возразил Вер. – Теперь нельзя, но через несколько недель, надеюсь, это будет возможно.

– Почему не раньше?

– Не спрашивай меня.

– Мать имеет право знать, почему ее разлучают с сыном, лежащим в колыбели.

– Эта колыбель стоит теперь в доме твоей матери, которая неусыпно заботится о наших малютках. Имей еще немного терпения, так как то, чего я домогаюсь для тебя, для себя самого и главным образом для нашего сына, так велико, так громадно и труднодостижимо, что из-за этого стоит перенести целые годы тоскливого ожидания.

Последние слова Вер проговорил тихо, но с достоинством, которое было ему свойственно только в решительные мгновения; а жена его, еще прежде чем он окончил свою речь, схватила обеими руками его правую руку и спросила тихим испуганным голосом:

– Ты стремишься к багрянице?

Он утвердительно кивнул головой.

– Так поэтому-то… – пробормотала она.

– Что?

– Сабина и ты…

– Не только поэтому. Она жестка и резка по отношению к другим, но мне она еще с детских лет оказывала самое доброе расположение.

– Она ненавидит меня.

– Терпение, Луцилла, терпение! Настанет день, когда дочь Нигрина станет супругой цезаря, а бывшая императрица… Но я не скажу этого. Ты ведь знаешь, чем я обязан Сабине и что я искренне желаю долгой жизни императору.

– А усыновление?

– Тише! Он думает о нем, а его супруга желает этого.

– Скоро оно может состояться?

– Кто в настоящую минуту может знать, что император решит через час?.. Но, может быть, решение последует тридцатого декабря.

– В день твоего рождения?

– Он спрашивал меня об этом дне и наверное будет составлять мой гороскоп в ночь моего рождения.

– Значит, звезды решат нашу участь?

– Не одни звезды. Нужно еще, чтобы Адриан пожелал истолковать их в мою пользу.

– Чем я могу помочь тебе?

– Будь всегда сама собой при разговоре с императором.

– Благодарю тебя за эти слова и уже больше не прошу, чтобы ты разрешил мне уехать. Если бы быть женою Вера значило еще нечто другое, кроме почетного звания, я не искала бы нового сана – супруги цезаря.

– Я не поеду сегодня в город и останусь с тобой. Довольна ли ты?

– Да, да! – вскричала она и подняла руку, чтобы обвить ею шею мужа, но он отстранил ее и прошептал:

– Оставь это, пастушеская идиллия неуместна при охоте за багряницей.

Титиан велел своему вознице тотчас ехать на Лохиаду. Путь шел мимо его дома, расположенного на Брухейоне во дворе префектуры, и он приказал остановиться там, потому что письмо, спрятанное им в складках тоги, содержало в себе известие, которое через несколько часов могло поставить его в необходимость вернуться домой только на следующий день. Пройдя мимо всех чиновников, центурионов59Центурион – начальник центурии, войсковой части в 100 человек.и ликвидаторов, ожидавших его возвращения, чтобы сделать доклад или принять распоряжение, он миновал прихожие и обширную приемную и направился к жене в гинекей60Гинекей – женская половина греческого дома., примыкавший к садам префектуры. Уже на пороге этого покоя он встретился со своей супругой, которая, услышав его приближавшиеся шаги, пошла ему навстречу.

– Я не обманулась! – вскричала матрона с искренней радостью. – Как хорошо, что ты на этот раз мог вырваться так рано. Я не ждала тебя раньше окончания ужина.

– Я приехал только для того, чтобы уехать снова, – отвечал Титиан, входя в комнату жены. – Вели подать мне кусок хлеба и кубок вина с водою. Впрочем, вон там стоит все то, что мне нужно, словно по заказу. Ты права, я на этот раз не так долго оставался у Сабины, как обыкновенно; но она постаралась в короткое время втиснуть так много едких слов, точно мы проговорили с ней с утра до вечера. Через пять минут я опять оставлю тебя, а когда вернусь – это известно только богам. Мне тяжело говорить это, но все наши усилия и заботы, и наша поспешность, и обдуманная работа бедного Понтия потрачены даром.

При последних словах префект бросился на кушетку, а жена подала ему прохладительный напиток, который он желал, и, проводя рукою по его поседевшим волосам, сказала:

– Бедный! Не решил ли Адриан все же поселиться в Цезареуме?

– Нет. Удались, Сира! Ты сейчас увидишь, Юлия, в чем дело. Прочти, пожалуйста, мне письмо императора еще раз. Вот оно.

Юлия, жена префекта, развернула тонкий папирус и начала читать:

«Адриан своему другу Титиану, наместнику Египта.

Глубочайшая тайна! Адриан приветствует Титиана, как он в течение нескольких лет часто делал в начале противных деловых писем и только половиною своего сердца. Но завтра он надеется приветствовать своего любезного друга юности и мудрого наместника не только всей душой, но рукою и устами. Теперь я скажу следующее: я приеду завтра, пятнадцатого декабря, к вечеру, только с Антиноем, рабом Мастором и личным секретарем Флегоном61Флегон – греческий историк из Тралл, был не секретарем Адриана, а его вольноотпущенником. Под его именем Адриан якобы выпустил свою биографию.в Александрию. Мы высадимся в Малой гавани у Лохиады, и мой корабль можно будет узнать по большой серебряной звезде на носу. Если ночь наступит до моего прибытия, то три красных фонаря на вершине мачты сообщат тебе, какой друг приближается к тебе. Ученых и остроумных мужей, которых ты послал ко мне навстречу, чтобы задержать меня и выиграть больше времени для возобновления старого гнезда – где мне желательно жить возле птиц Минервы, которых вы, надеюсь, еще не всех выгнали, – я отослал домой, чтобы Сабина и ее свита не чувствовали недостатка в развлечении и чтобы зря не мешать этим знаменитым мужам в их работе. Мне они не нужны. Однако если не ты послал их ко мне, то прошу у тебя извинения. Все же ошибиться в подобном случае было бы для меня несколько унизительно, ибо легче объяснить случившееся, чем предвидеть будущее. А может быть, и наоборот? Я вознагражу умных людей за бесполезное путешествие, когда в Музее буду вести с ними и с их товарищами диспут на эту тему. Грамматику, у которого ученость так и смотрит из каждого кончика волос и который сидит неподвижно больше, чем это полезно для его здоровья, быстрое движение, на которое он решился ради меня, продлит жизнь.

Мы приедем в простой одежде и будем спать на Лохиаде. Ты знаешь, что я не раз ночевал на твердой земле и в случае необходимости сплю на рогоже так же охотно, как на тюфяке. Моя подушка сопровождает меня. Это моя большая молосская собака, которую ты знаешь. Комнатка, где я могу без помехи делать заметки относительно наступающего года, конечно, найдется. Прошу тебя тщательно хранить мою тайну. Никто, ни мужчина, ни женщина, – прошу тебя со всею настоятельностью друга и императора – не должен услыхать даже намека о моем прибытии. Пусть ни малейшие приготовления не выдадут, кого ты принимаешь. Своему любезному Титиану я не смею ничего приказывать, но еще раз прошу тебя принять к сердцу исполнение моего желания. Как я рад, что увижу тебя вновь, и какое удовольствие доставит мне суматоха, которую я надеюсь найти на Лохиаде! Художникам, которыми теперь, наверное, кишмя кишит старый дворец, ты представишь меня под именем архитектора Клавдия Венатора из Рима, приехавшего с целью помогать Понтию своими советами. Этого Понтия, который выполнил для Ирода Аттика62Ирод Аттик – известный софист. Он обладал огромным состоянием и для увековечения своего имени тратил крупные суммы на постройки в Греции и в Италии. Он воздвиг храмы, театры (в том числе один на 6 тыс человек), стадионы, виллы, сооружения для водопроводов и многое другое.такие прекрасные постройки, я встречал в доме сего богатого софиста, и он, наверное, узнает меня. Поэтому сообщи ему о моих намерениях. Он человек серьезный, надежный, не болтун и не ветрогон, способный забыть даже самого себя. Итак, посвяти его в тайну, но только тогда, когда мой корабль будет уже виден. Желаю тебе благополучия».

–Ну, что скажешь ты на это? – спросил Титиан, принимая письмо из рук жены. – Не правда ли, это более чем досадно? Наша работа шла так превосходно.

– Но, – рассудительно и с умной улыбкой возразила Юлия, – может быть, вы все-таки не были бы готовы. При настоящем же положении вещей вы вовсе и не должны быть готовы, а между тем Адриан увидит доброе желание с вашей стороны. Я радуюсь этому письму: оно снимает тяжелую ответственность с твоих плеч, и без того уже слишком обремененных.

– Ты всегда видишь вещи в надлежащем свете! – вскричал префект. – Хорошо, что я заехал к тебе, потому что теперь я буду ждать императора с более легким сердцем. Дай мне спрятать письмо, и будь здорова. Расстаюсь с тобой на много часов, а со своим спокойствием – на много дней.

Титиан протянул руку жене. Юлия удержала ее в своей и проговорила:

– Прежде чем ты уйдешь, я должна признаться тебе, что очень горжусь.

– Ты имеешь на это право.

– Ты ни одним словом не просил меня хранить тайну.

– Потому что ты уже выдержала все испытания. Но, конечно, ты женщина, и притом очень красивая.

– Старая бабушка с седеющими волосами!

– И все-таки еще статнее и привлекательнее тысячи молодых красавиц.

– Ты хочешь заставить меня на старости лет сменить гордость на тщеславие.

– Нет, нет! Но когда разговор наш коснулся этого, я взглянул на тебя испытующим взором и подумал о вздохах Сабины по поводу того, что у прекрасной Юлии плохой вид. Найдется ли на свете женщина твоих лет с такой осанкой, с таким гладким лицом, с таким чистым челом, с такими глубокими и добрыми глазами, с такими дивно изваянными руками…

– Замолчи же! – вскричала Юлия. – Ты заставляешь меня краснеть.

– Как же мне не радоваться, что моя жена, старая бабушка, да к тому же римлянка, так легко краснеет? Ты не такова, как другие жены.

– Потому что ты не таков, как другие мужья.

– Ты мне льстишь! С тех пор как все дети уехали, мы как будто начинаем свою супружескую жизнь с самого начала.

– В доме не стало яблок раздора.

– Да, из-за самого дорогого чаще всего выходишь из себя. Но теперь… еще раз прощай!

Титиан поцеловал жену в лоб и поспешил к двери, но Юлия позвала его назад и сказала:

– Все-таки следовало бы сделать кое-что для императора. Я каждый день посылаю архитектору кушанья на Лохиаду. Сегодня будет послан запрос втрое больше обыкновенного.

– Превосходно.

– До счастливого свидания!

– Если боги и император позволят.

Когда префект доехал до указанного места, он не увидел ни единого судна с серебряной звездой. Солнце зашло, но никакой корабль с тремя красными фонарями не показывался.

Начальник гавани, к которому зашел Титиан и которому он сообщил, что ожидает из Рима знаменитого архитектора для сотрудничества с Понтием при работах на Лохиаде, не изумился чести, оказываемой наместником приезжему художнику. Ведь весь город знал, с какой неслыханной поспешностью и с какими громадными издержками восстанавливается старый дворец Птолемеев для приема императора.

Во время ожидания Титиан вспомнил о молодом ваятеле Поллуксе, с которым он познакомился, и о его матери в приветливом домике привратника. По доброте душевной он тотчас же послал просить старуху Дориду, чтобы она в этот вечер не ложилась спать, потому что он, префект, приедет к ночи на Лохиаду.

– Скажи ей, но только от себя, а не от моего имени, – приказывал Титиан посланцу, – что, может быть, я зайду к ней. Пусть она хорошенько осветит свою комнатку и держит ее в порядке.

На Лохиаде еще никто не догадывался о чести, уготованной старому дворцу.

После того как Вер с женой и Бальбиллой оставили Поллукса и ваятель проработал еще час, он вышел из-за своей перегородки, расправил плечи и крикнул архитектору Понтию, стоявшему на лесах:

– Я должен хорошенько отдохнуть или заняться чем-нибудь новым. И то, и другое одинаково предохраняет меня от усталости. Бывает ли и с тобой то же самое?

– Точь-в-точь то же самое, – отозвался Понтий, продолжая давать распоряжения рабам-строителям, которым велено было укрепить новую коринфскую капитель вместо старой, сломанной.

– Не прерывай работы, – снова крикнул снизу Поллукс. – Прошу тебя только сказать моему хозяину Папию, когда он придет с торговцем древностями Габинием, что я нахожусь на круглой площадке, которую ты осматривал со мною вчера. Я ставлю новую голову на торс Береники. Мой ученик должен был давно покончить с приготовленными работами. Но этот сорванец, видно, родился на свет с двумя левыми руками, а так как он смотрит одним глазом, то все прямое кажется ему кривым и, по законам оптики, все кривое – прямым. Как бы то ни было, он косо вогнал в шею деревянный штифт, на котором должна держаться голова; и так как ни один историк не повествует, что у Береники голова когда-либо скривилась набок, как у старого растиральщика красок, сидящего там за лесами, то мне уже придется самому навести порядок. Надеюсь, что через полчаса мудрая царица не будет принадлежать к числу безголовых женщин.

– Где ты нашел эту новую голову? – спросил Понтий.

– В тайном архиве моих воспоминаний, – отвечал Поллукс. – А ты видел ее?

– Да.

– Нравится она тебе?

– Очень.

– В таком случае она достойна того, чтобы жить, – пропел скульптор и вышел из залы. При этом он левой рукой помахал архитектору, а правой засунул за ухо гвоздику, которую утром сорвал перед домом своей матери.

На площадке ученик выполнял свое дело лучше, чем мог ожидать его учитель, но Поллукс никоим образом не был доволен своими собственными распоряжениями. Его произведение, как многие другие бюсты, стоявшие на той же стороне платформы, должно было стоять задом к балкону смотрителя. Но он расстался с этим столь дорогим ему портретом Селены только для того, чтобы подруга его детских игр могла видеть его всякий раз, когда пожелает. К своему успокоению, он нашел, что бюсты держались на высоких постаментах только своей собственной тяжестью, ничем не прикрепленные, и поэтому он решил нарушить исторический порядок, в котором были расположены головы, и сделать перестановку таким образом, чтобы знаменитая Клеопатра обращена была к дому спиной, а вместо нее на него смотрела дорогая ему голова Береники.

Для немедленного выполнения этого плана он позвал несколько рабов и велел им помочь ему при перестановке. Работа эта не могла происходить без некоторого шума, и громкий разговор, предостерегающие крики, приказания; раздававшиеся теперь в этом в течение многих лет пустынном месте, привлекли внимание одной любопытной особы, которая появилась на балконе квартиры смотрителя уже вскоре после того, как ученик приступил к работе, но быстро отступила, увидав противного, сверху донизу испачканного гипсом мальчишку. Теперь она осталась на месте и следила за каждым движением руководившего работой Поллукса, который, однако, все время обращен был к ней спиною.

Наконец голова, окутанная холстом для защиты от прикосновения рабов, была установлена на надлежащем месте. Переводя дух, художник повернулся к дому дворцового смотрителя лицом, и тотчас же раздался чистый, веселый женский голос:

– Верзила Поллукс! В самом деле это Поллукс! Как я рада!

При этих словах девушка громко всплеснула руками, и так как ваятель кивнул ей и вскричал: «Ты малютка Арсиноя! Вечные боги! Что вышло из этой крошки!» – она приподнялась на кончики пальцев, чтобы казаться выше, дружески кивнула ему и сказала, смеясь:

– Я еще не совсем выросла; зато у тебя уж совсем почтенный вид с бородой и орлиным носом. Селена только сегодня сказала мне, что ты там орудуешь вместе с другими.

Глаза художника, точно зачарованные, были прикованы к девушке. Есть поэтические натуры, немедленно превращающие в рассказ (или быстро складывающуюся вереницу стихов) все необычное, что им случается увидеть или пережить. И Поллукс не мог взглянуть на прекрасную человеческую фигуру, чтоб тотчас же не привести ее в связь со своим искусством.

«Галатея, несравненная Галатея63Галатея (греч. миф.) – морская нимфа, дочь Нерея., – подумал он, приковавшись взглядом к стану и лицу Арсинои. – Ну словно она за секунду перед тем вышла из моря… так свежа, весела, так дышит здоровьем вся ее фигура! И как мелкие завитки торчат вокруг лба, точно все еще плавают в воде. Вот она наклоняется, чтоб послать мне привет. Как округлено каждое ее движение! Словно дочь Нерея прижимается к волне, то вздымающейся горою, то спускающейся провалом. Формой головы и греческим очертанием лица она напоминает мать и Селену. Но старшая сестра похожа на Прометееву64Прометей (греч. миф.) – титан, вылепивший из глины человека и вдохнувший в него жизнь с помощью искры небесного огня, которую он похитил у Зевса.статую, до того как в нее вдохнули душу, а Арсиноя – то же изваяние, но только после того, как небесный огонь разлился по его жилам».

Художник все это перечувствовал и передумал в течение всего лишь нескольких секунд. Но девушке молчание немого поклонника показалось слишком долгим, и она нетерпеливо крикнула ему:

– Ты еще не поздоровался со мною как следует. Что ты делаешь там внизу?

– Посмотри сюда, – ответил он весело и снял со статуи покрышку.

Арсиноя перегнулась через перила балкона, прикрыла глаза рукой и больше минуты молчала. Затем внезапно громко закричала: «Мать! Мать!» – и поспешила назад в комнату.

«Пожалуй, она позовет своего отца и испортит радость бедной Селене, – подумал Поллукс, поправляя тяжелый постамент, над которым возвышалась гипсовая голова. – Но пусть он только придет. Теперь мы распоряжаемся здесь, и Керавн не смеет прикоснуться к собственности императора». Затем, скрестив руки, он встал перед бюстом и пробормотал себе под нос:

– Лоскутная работа, жалкая лоскутная работа! Из сплошных заплат мастерим мы одежду для императора. Все мы тут обойщики, а не художники. Только ради Адриана, ради Диотимы и ее детей… а не то я бы здесь больше и пальцем о палец не ударил.

Путь от жилища смотрителя до площадки, на которой стоял ваятель, вел через коридоры и несколько лестниц, но Арсиноя прошла его немногим долее чем в одну минуту, после того как исчезла с балкона.

С раскрасневшимися щеками она отстранила художника от его произведения и встала на его место, чтобы, не отрываясь, смотреть на любимые черты. Затем вскричала:

– Мать! Мать!

Слезы потекли по ее щекам; она не обращала внимания ни на художника, ни на работников, ни на рабов, мимо которых сейчас пробежала и которые глазели на нее с таким испугом, точно она была одержима демонами.

Поллукс не мешал ей. Он был тронут при виде слез, бежавших по щекам этого веселого ребенка, и подумал, что стоит быть добрым, если можешь вызвать такую длительную и горячую любовь, какую вызывает эта бедная покойница, стоявшая там на пьедестале.

Наглядевшись на изображение своей матери, Арсиноя несколько успокоилась и сказала Поллуксу:

– Это ты сделал?

– Да, – отвечал он и опустил глаза.

– И только по памяти?

– Конечно!

– Знаешь ли что?

– Ну?

– Прорицательница на празднике Адониса, значит, была права, когда пела, что половину работы художника делают боги.

– Арсиноя! – вскричал Поллукс, который при этих словах почувствовал, будто горячий источник вливается в его сердце.

Он с благодарностью схватил ее руку, которую та отняла, потому что ее звала Селена.

Поллукс поставил свое произведение на этом месте не для Арсинои, а для старшей своей подружки, однако же вид Селены подействовал охлаждающим и неприятным образом на его взволнованную душу.

– Вот портрет твоей матери, – крикнул он ей, указывая на бюст.

– Вижу, – отвечала Селена холодно. – После я приду посмотреть на него поближе. Иди сюда, Арсиноя. Отец хочет говорить с тобой.

Поллукс снова остался один.

Когда Селена вернулась в свою комнату, она тихо покачала головой и пробормотала:

– Это предназначалось для меня, как говорил Поллукс; один только раз сделано что-то для меня, но и эта радость испорчена.

Дворцовый смотритель, к которому Селена позвала младшую дочь Арсиною, только что вернулся домой из собрания граждан, и старый черный раб, постоянно

Данная книга охраняется авторским правом. Отрывок представлен для ознакомления. Если Вам понравилось начало книги, то ее можно приобрести у нашего партнера.

Поделиться впечатлениями

knigosite.org

Book: Император

Пролог

Тим Бедросо, Вершитель Великого Мерканского Ордена, проснулся нынче очень рано и совершенно не удивился этому.

В последнее время Вершителю стало не до сна.

Политическая обстановка за рубежами государства, вверенного Тиму судьбой и предками, стремительно и неуклонно ухудшалась. Несмотря на все предпринимаемые тайные и явные меры, Росская империя стремительно выходила из-под влияния Нью-Вашингтона, и успешно противодействовать этому процессу пока не представлялось возможным.

Занимаясь повседневными утренними делами и принимая обычную помощь от обслуживающего персонала, Вершитель продолжал размышлять, и думы его были откровенно невеселыми.

Этот безмозглый идиот Владислав — Ксену его побери, со всеми его потрохами! — напрочь прогадил власть, почти без борьбы отдав ее бастарду… Да еще и угрохать себя позволил так, что никаким адвокатам не придраться. Существовал, оказывается, у росичей давний, законодательно закрепленный обычай, согласно которому претендент на правление может вызвать существующего императора на дуэль в присутствии свидетелей и, одержав в поединке победу, занять освободившийся трон. Что этот ублюдок Остромир с успехом и совершил, да еще руками самого Владислава Второго…

И тут же, осуществив с целью устранения сторонников прежнего императора кардинальные перестановки в правительстве, бастард активно и целеустремленно взялся за модернизацию вооруженных сил.

А это уже становилось реальнейшей угрозой сложившемуся в последние десятилетия мировому порядку…

Немногие мерканские агенты, внедренные когда-то на Новый Санкт-Петербург, столичную планету Росской империи, и сумевшие просочиться сквозь сеть, раскинутую контрразведкой, неизменно докладывали о введении в строй новых боевых кораблей последнего поколения (кстати, особых трудов при добыче информации у них не было, поскольку о достигнутых успехах трубили росские средства массовой информации). Донесения эти не могли не вызывать беспокойства по двум причинам.

Во-первых, количественный рост флота сам по себе представлял угрозу. А во-вторых, тактико-технические данные новых кораблей оставались тайной за семью печатями, поскольку никому из агентов, работавших в росском Адмиралтействе, уцелеть при чистке не удалось. В общем, следовало немедленно предпринимать активные меры, чтобы не дать возможности щенку накачать мускулы и набраться навыков государственного правления.

Правда, на днях Кен Милтон, Капитан Офиса Добрых Дел, доложил Вершителю, что Ордену есть пока на кого опереться в Росской империи.

Великий князь Владимир, брат почившего в бозе Владислава Второго и командующий едва ли не самым элитным у росичей военным подразделением — Росской особой гвардейской бригадой активного контакта (в просторечии ее бойцы назывались «росомахами» и предназначались для тех же целей, что и мерканские морские пехотинцы), — весьма недоволен произошедшими в государстве переменами.

И, похоже, в мутной водичке его недовольства вполне можно было половить нужную Ордену рыбку. Если подсуетиться…

Однако сегодня Вершитель вспомнил еще об одной возможности воздействовать на новоиспеченного росского императора, и ее требовалось срочно обсудить с руководителем Офиса Добрых Дел.

* * *

В начале рабочего дня Тим Бедросо обычно знакомился с содержанием свежих новостей. Подборку нужных ссылок ему готовил Джастин Грин, секретарь Вершителя. Сетевых агентов Вершитель не жаловал…

Вот и сегодня, сидя за рабочим столом, мерканский правитель неторопливо просматривал материалы, появляющиеся на видеопласте, и их содержимое отнюдь не улучшало ему настроения.

Отечественные борзописцы задавали правильные вопросы, и на эти вопросы следовало искать ответы. Не для журналистов, конечно, — эти-то не позволяли себе прямых выпадов против представителей власти — а для самих себя, членов СиОрг, представляющих самую что ни на есть элиту Великого Мерканского Ордена… Все равно рано или поздно ответы понадобятся, и лучше найти их на год раньше, чем на день опоздать…

Внешнеполитические новости были важными. Снова увеличилась активность передвижений новобагдадского флота на границе рукава Персея и межрукавного пространства, в районе планеты Истмейн, и если об этом сообщает пресса, значит, кто-то допустил утечку информации. Или информационный вброс произвела вражеская разведка…

Бразильянская Конфедерация активно вела тайные переговоры с Фрагербритским Союзом, и, похоже, дело там семимильными шагами шло к заключению договора о политическом и военном сотрудничестве, что также не могло не беспокоить мерканских журналистов.

Бедросо дочитал статью и фыркнул.

Если бы только журналистов! Возможный стратегический договор между католиками и протестантами был сейчас головной болью всей остальной Галактики. Намечавшееся фрагербритско-бразильянское содружество превращалось в потенциальную угрозу и для Синской империи, и для Бенгальской Федерации. Да и для мерканцев с росичами — живи они между собой хоть в дружбе, хоть во вражде… А во вражде, естественно, опаснее, чем в дружбе.

Все усилия Офиса Добрых Дел пока к срыву фрагербритско-бразильянских переговоров не привели, хотя подчиненные Кена Милтона дневали и ночевали на работе, а сам Капитан от забот посерел и осунулся…

Нет, Росскую империю следовало как можно быстрее брать в оборот и возвращать в кильватер политики, проводимой Великим Мерканским Орденом. А значит, надо как можно быстрее брать в оборот щенка-бастарда, наглым образом занявшего престол на Новом Санкт-Петербурге.

Слева от стола, за которым расположился Вершитель, вспыхнула видеоформа, изображающая Джастина Грина.

— Прощу прощения, Вершитель! К вам с визитом Кен Милтон.

Бедросо убрал с видеопласта новостную ленту и дематериализовал сам видеопласт:

— Пригласите Капитана, обращенный!

Секретарь кивнул. Видеоформа тоже растворилась в воздухе.

Тут же открылся дверной проем, и в кабинет шагнул руководитель Офиса Добрых Дел.

Лицо его за время, прошедшее с последней встречи, розовых красок не приобрело, наоборот, стало совсем землистым.

— Слава Святому Рону, Вершитель!

— Слава, Капитан!

Бедросо выбрался из-за стола, и два члена СиОрг обменялись рукопожатием.

Они были знакомы уже более сорока лет и прекрасно знали привычки друг друга. Милтону было известно, что глава Ордена пожимает руку далеко не каждому, и он ценил это проявление симпатии. А Вершитель ценил руководителя своей спецслужбы за его предприимчивость и опыт в тайных делах.

Впрочем, отношение Бедросо к любому своему подчиненному могло и перемениться — причем весьма стремительно. История нынешнего правления ведала такие случаи — достаточно несколько раз проколоться, и прости-прощай. Пока Капитану Офиса Добрых Дел удавалось избежать серьезных провалов… Но ведь ошибок не совершает только тот, кто ничего не делает!

Хозяин кабинета вызвал стол для деловых бесед, а также два низких удобных кресла, и адепты, расположившись в них, приступили к обсуждению срочных вопросов тайной политики.

— Что у нас там с великим князем Владимиром, мой друг? Напомните-ка мне, будьте добры!

Милтон доложил:

— Несколько недель назад командующий РОСОГБАК[1] отправился в инспекционную поездку по росским гарнизонам, расположенным в приграничных районах. Заявленная цель вояжа — обычная плановая проверка. Однако наши агенты докладывают, что на самом деле высокопоставленный инспектор прощупывает обстановку в дальних гарнизонах. Есть некоторые основания полагать, что Владимир недоволен приходом к власти бастарда и не прочь отобрать у него трон. Об активных действиях пока речь, разумеется, не идет, ибо силы возможных заговорщиков крайне разобщены и незначительны.

— А есть те, кто может оказать великому князю поддержку в его тронных поползновениях?

Капитан Офиса Добрых Дел кивнул:

— По агентурным данным, командующий Третьим флотом адмирал князь Барятинский совсем не так лоялен к новой власти, как утверждал сразу после переворота. Кроме того, есть основания предполагать, что найдутся недовольные и в центральном аппарате Адмиралтейства. А к такой фигуре, как командующий РОСОГБАК, могут подтянуться и нижестоящие командиры. Тем более что в случае гибели бастарда именно великий князь Владимир окажется по закону главным претендентом на трон… — Милтон качнул головой. — К сожалению, Владимир не очень хорошо относится к Ордену, и эти его чувства могут изрядно помешать делу.

— У нас есть свои люди в окружении первого «росомахи»?

— Да, Вершитель! Незадолго перед переворотом нам удалось завербовать одного из подчиненных великого князя на базе «Змееносец». Именно там располагается флот Барятинского. Есть агенты и на планетах. Правда, негусто, слишком многие провалились, когда граф Охлябинин, занявший место министра имперской безопасности, развил кипучую контрразведывательную деятельность.

— Имеет ли наш новый агент хоть какое-то влияние на решения, принимаемые Владимиром?

Милтон пожал плечами:

— Сейчас я бы так не сказал. У него не слишком ответственная должность. Но ведь все в жизни меняется. Когда сложится нужная нам обстановка, советы потребуются и великому князю.

— Надо ускорить работу, Капитан! Нужная нам обстановка должна сложиться в самое ближайшее время. Пока бастард не набрал силы.

Милтон понял все правильно.

— Будет сделано, Вершитель! Я велю принять все меры для ускорения работы с Владимиром.

— О’кей! — сказал Бедросо. — Теперь вот что… Надо все же искать и запасные варианты давления на бастарда. Я имею в виду близкую ему женщину.

Милтон сам в свое время докладывал Вершителю о провале операции по похищению зазнобы нынешнего росского императора и едва-едва избежал тогда властительной кары.

— Работать с княжной Татьяной Чернятинской теперь бессмысленно. Наша агентура на Новом Санкт-Петербурге доложила, что она помолвлена с князем Стародубским, и родители жениха и невесты вот-вот собираются сыграть свадьбу.

— И бастард так легко простил ее измену? Помнится, вы докладывали, что он лично участвовал в рейде по вызволению из пиратского плена Татьяны Чернятинской…

Милтон снова пожал плечами:

— Ну он же все-таки совсем молодой человек, Вершитель. У них ветер в сердце гуляет. Сегодня люблю одну, завтра — другую. К тому же окружение вряд ли позволило бы ему жениться на княжне Чернятинской. Да и сам он наверняка отказался от этой мысли, если не глупец.

— Хорошо, — сказал Бедросо. — Оставим Чернятинскую в покое… А что у нас с матерью бастарда? Как ее там?..

— Графиня Елена Шувалова, Вершитель, — быстро сказал Милтон, с трудом скрыв дрожь, пожелавшую овладеть голосом.

— Так что у нас с нею? Вы отыскали ее?

— К сожалению, следы ее потерялись, Вершитель. Капитан капера, захвативший ее в плен, погиб в одном из более поздних рейдов вместе с кораблем и всей командой. Никакой информации относительно лица, которому они продали графиню Шувалову, не сохранилось.

— Так не бывает! — резко сказал Бедросо. — Где-то что-то все равно должно сохраниться. В налоговых отчетах, к примеру. Или в медицинских учреждениях. Что ж она? Никогда не лечилась? Нет, так не бывает. Думаю, работа по розыску была проведена недостаточно серьезно.

Похолодевший глава Офиса Добрых Дел молчал.

Сказать в свое оправдание ему было нечего. Да и бесполезно. Вершителя не разжалобишь, если он решил спросить с тебя за упущения.

— Я предоставляю вам, Капитан, последнюю возможность с должной тщательностью отнестись к розыску графини Елены Шуваловой. Привлеките к поискам необходимое количество людей. Мне нужен козырь в рукаве. Иначе та игра, которую мы намерены вести с бастардом, может закончиться нашим поражением. Святой Рон не простит нам такого прокола. Вам ясно?

— Так точно, Вершитель! — Милтон вскочил из кресла.

Встал и Бедросо, показывая, что аудиенция закончена.

— Ступайте! И непременно отыщите мне козырь!

Кен Милтон щелкнул каблуками. И отправился организовывать повторные розыски матери нынешнего императора Росской империи.

Часть первая

«Улитка» Комарова

Глава первая

Великий князь Владимир всю свою жизнь был обижен судьбой. Его угораздило родиться вторым в семье росского императора Николая, и это означало лишь одно: на трон он мог претендовать только в одном-единственном случае — если старший брат Владимира, законный правитель росский Владислав Второй, уйдет из жизни, не оставив после себя наследника. Что представлялось крайне маловероятным, поскольку Владислав был весьма и весьма охоч до слабого пола. Он, правда, оказался совершенно не склонен плодить бастардов и потому внимательно следил за возможными беременностями своих любовниц — даже в ту пору, когда у императорской четы рождались дочери. А когда на свет появился четвертый ребенок, цесаревич Константин, упомянутая внимательность Владислава стала удвоенной: император вовсе не желал, чтобы у его дражайшего отпрыска появился конкурент, которого противники властителя могли бы использовать в политической борьбе вокруг трона.

Поэтому Великому князю Владимиру абсолютно ничего не светило. Сиди себе под крылышком у царственного брата, командуй потихоньку вверенной тебе РОСОГБАК, элитным подразделением имперских вооруженных сил, и жди торжественных похорон в фамильной усыпальнице, когда Господь позовет тебя в первую послежизненную дорогу. С объявлением по стране трехдневного траура и гробом на лафете старинной пушки…

Сидеть под крылышком у брата — не проблема, да вот беда: ВКВ, как звали своего командующего «росомахи» (да и не только они), с некоторых пор стал считать, что император Владислав Второй проводит политику, наносящую откровенный вред собственному Отечеству.

Ясное дело — в той банке с пауками, какую представляла собой нынешняя Галактика, выжить без союзника было весьма сложно, и потому сам по себе союз родного Отечества с Великим Мерканским Орденом являлся неглупым стратегическим маневром, но в какой-то момент Владислав переборщил и пересек черту, за которую заходить не следовало.

И потому, когда до ВКВ дошла информация о том, что в недрах росской элиты зародился заговор против императора, командующий РОСОГБАК и пальцем не шевельнул, чтобы разоблачить злоумышленников. Тем более что вскоре выяснилось: среди самых активных и высокопоставленных противников политики Владислава Второго находятся его, Владимира, непосредственные подчиненные, во главе с начальником секретной службы РОСОГБАК, полковником Всеволодом Андреевичем Засекиным-Сонцевым, дальним родственником правящей фамилии.

Конечно, в политике невмешательства имелся определенный риск. Раскрой люди императора заговор, великому князю тоже бы не поздоровилось. Однако в худшем случае главного «росомаху» можно было обвинить только в халатности и близорукости — прямых преступных контактов у ВКВ с заговорщиками не было. Агенту же, доложившему Владимиру о заговоре в среде подчиненных, быстренько организовали несчастный случай.

Дабы информация о его донесении не просочилась в опасных направлениях…

Время между тем шло. Заговор зрел. ВКВ ждал, готовый в нужный момент присоединиться к заговорщикам и снять пенки с уже вскипяченного другими молока. Все равно им было некуда деваться — убрав с политической арены царствующего императора, они должны будут обратиться с просьбой занять освободившийся престол к его брату, поскольку единственный наследник Владислава Второго, безнадежно страдающий от прогерии Константин, явно дышал на ладан.

Да и вообще, на месте злоумышленников ВКВ дождался бы близкой смерти наследника и только после этого вступил в непосредственную схватку с законной властью.

Подчиненные оказались не дураки — так оно и вышло.

Болезнь быстро доконала цесаревича, несчастный, стремительно состарившись, однажды испустил дух. И вскоре заговорщики начали выступление. Владимир мысленно потирал руки.

Однако тут последовали неприятные для ВКВ неожиданности. Оказалось, у заговорщиков имеется собственный кандидат в императоры, бастард, рожденный когда-то одной из любовниц Владислава Второго и сумевший уцелеть в жизненных перипетиях и достичь дееспособного возраста.

В общем, стало ясно, что судьба нанесла Владимиру сокрушительный удар ниже пояса.

Смысла поддерживать заговорщиков больше не было.

Однако ВКВ почувствовал, что удача уже приняла сторону Засекина-Сонцева и его соратников. И политический нюх Владимира не подвел. Переворот был осуществлен стремительно, напористо и энергично — сказывалась рука Железного Полковника, который вскоре сделался генералом.

Царственный брат великого князя позорно бежал со столичной планеты, бросив в блокаде верные ему войска, и обратился за помощью к своему другу, властителю Великого Мерканского Ордена. Тот прямой военной помощи, правда, не оказал, отправив под начало свергнутого императора пиратское боевое соединение. Однако судьба окончательно отвернулась от бывшего императора, ибо именно она решила, кому победить в дуэльной схватке бастарда с отцом — согласно древнему обычаю. И власть в империи перешла в новые руки.

А Владимир в очередной раз задумался о своем положении.

Казалось бы, главный кандидат во властители — и пролетел мимо трона на галактической скорости!

Это было нечестно. Это было подло. Это было невыносимо.

Ко всему, юный император рьяно взялся за государственные дела. Хватка у него оказалась железной. И знаниями его напичкали по самое некуда. Впрочем, он ведь закончил школу «росомах», так что удивляться нечему. Туда по блату не проткнешься — отбор строгий… И кто проходит «суворовскую купель», тот всегда найдет должное место в жизни.

Вот бастард и нашел свое. А младший брат бывшего императора быстро понял, что если и дальше сидеть на заднице ровно, то ничего уже в жизни не дождешься.

Разумеется, Великий Мерканский Орден не потерпит разворота государственной политики Росской империи на сто восемьдесят градусов и наверняка попытается свергнуть мальчишку. Однако, если ВКВ пересидит в сторонке еще и этот период потрясений, то пролетит мимо мишеней окончательно. На кой дьявол он будет нужен Вершителю? Тем более что Бедросо наверняка осведомлен о не слишком теплом отношении Владимира к мерканцам. Короче говоря, надо было что-то предпринимать.

Но в столице все государственные деятели молились на бастарда, а кто не составлял им компанию, тот уже слетел с должности.

И великий князь решил для начала посетить отдаленные уголки империи и прояснить обстановку — так ли там поддерживают нового императора, как в центральных мирах. А дальше, если собрать всех недовольных в единый кулак да обратиться за помощью к Бедросо, то может быть, что-нибудь и выгорит…

Недовольных он, естественно, нашел — куда ж без них? Встречались даже такие, кто едва ли не прямым текстом объявлял, что у власти в империи находится узурпатор и что этой власти его нужно лишить самым срочным порядком. Нечего, знаете ли, ваше высочество, пускать козла в огород, и ваше право, и ваша обязанность вернуть трон в законные руки. Даже если для этого придется обратиться за помощью к Ордену. В конце концов, сайентологи нам не чужие, почти четверть века в одной упряжке скачем…

В принципе, в словах таких людей содержалась немалая доля истины. Если уж руководствоваться нынешними законами, а не древними обычаями, существующими только потому, что о них все давным-давно позабыли за ненадобностью, то после гибели Владислава императором должен быть Владимир. И на недовольных следовало бы опереться…

Одна беда — обращаться за помощью к Ордену для великого князя было как серпом по одному месту. Ведь всю жизнь он был противником мерканцев, пусть даже и скрытым. Душу-то собственную не переделаешь!..

И, мотаясь по периферийным мирам, ВКВ пребывал в сомнениях. День за днем, неделю за неделей.

Да еще и семья его оставалась на Новом Санкт-Петербурге, практически в лапах Остромировых спецслужб.

А это вам не семечки! Тут сто раз подумаешь, прежде чем чихнешь…

Глава вторая

Совет безопасности Росской империи в последнее время собирался еженедельно.

На заседании, кроме императора Остромира Первого и его советника, князя Всеволода Андреевича Засекина-Сонцева, присутствовали обычно граф Василий Илларионович Толстой, министр внутренних дел; граф Иван Мстиславович Охлябинин, министр имперской безопасности; князь Петр Афанасьевич Белозеров, глава имперского разведывательного управления; министр обороны князь Фрол Петрович Мосальский и премьер-министр князь Сергей Никанорович Шуморовский. Когда речь на заседании шла об изменениях в законодательстве, непременно звали председателя Государственной Думы князя Алексея Ивановича Ноздреватого. Остальные руководящие должностные лица империи приглашались на Совет по необходимости.

Однако повестка дня очередного заседания, как правило, готовилась двумя имперскими руководителями — непосредственно самим Остромиром Первым и Железным Генералом.

Вот и сегодня Всеволод Андреевич Засекин-Сонцев должен был явиться на высочайшую аудиенцию спозаранку, сразу после завтрака.

Осетр любил такие ранние совещания, когда голова еще свободна (ну почти свободна, если быть более точным!) от проблем, связанных с каждодневной административной суетой, и можно было плодотворно поработать над основными стратегическими вопросами государственной политики.

За завтраком, поедая ставшую любимой с некоторых пор овсяную кашу, сваренную на молоке, Осетр в очередной раз задумался о том, как поступить с великим князем Владимиром.

Молодому императору было совершенно ясно, что с коронацией борьба за трон не закончена. Тим Бедросо, Вершитель Ордена, не сидел бы столько лет на своем месте, кабы его можно было безнаказанно щелкнуть по носу. А коронация Остромира Первого, нового росского императора, была именно таким щелчком. Господа мерканские историки доблестно прошляпили существование у росичей древнего обычая, согласно которому претендент, имеющий законное право занять трон, мог завоевать это право в поединке с существующим императором. В результате же Вершитель обнаружил, что его планы провалились, причем самым унизительным образом. Мальчишка надел императорскую корону на вихрастую голову, даже не озаботившись соблюдением дипломатических тонкостей. В Галактике давно уже не свергали императоров, не заручившись поддержкой со стороны других галактических правителей. А тут произошло нарушение неписаных правил, удар по этикету, если хотите. И такое нарушение безнаказанным остаться не могло. Ни в коем случае!

А потому и ежу было ясно, что Великий Мерканский Орден, в лице его силовых структур — и в первую очередь, приснопамятного Офиса Добрых Дел, — непременно попытается отомстить за полученный Вершителем щелчок. И Росскую империю непременно попытаются вернуть в кильватер орденской внешней политики — не мытьем, так катаньем. Ну с катаньем все было понятно — это прямая агрессия, главной задачей которой станет свержение воцарившейся в росском центре новой власти. А вот мытье могло быть разных сортов, ибо претенденты на трон имелись и помимо мальчишки. Пусть он и завоевал императорскую корону законным для росичей путем, но при желании власть может быть оспорена. Было бы только желание. Плюс соответствующие возможности в виде финансов, юристов и общественной поддержки. Хотя бы в лице кадровых военных…

Так что тайная возня, которую великий князь Владимир затеял в районе базы «Змееносец», удаленной от центральных районов империи, Осетра не удивила. У человека есть желание, и он усиленно ищет возможности. Впрочем, покамест безопасности государства эта возня непосредственно не угрожала.

Слишком уж мало, помимо желания, имелось у Владимира соответствующих возможностей. То есть реальных сил. Ну да, командующий Третьим флотом адмирал Барятинский, судя по донесениям мибовцев, поддерживает ВКВ, но боевые возможности Третьего флота невелики. В его состав входят, в основном, корабли устаревших типов и большой угрозы, в случае гражданской войны, они для центральных миров империи не представляют. После модернизации средств планетной обороны Нового Санкт-Петербурга, артиллерийские установки справятся даже с линкорами Барятинского, не говоря уж о более мелких боевых единицах. Впрочем, вряд ли прикрывающий столичные миры Первый флот вообще подпустит их к столичной планете. Пупки у них развяжутся — до нее добираться!

Поэтому пусть себе великий князь суетится. Нам от этого только польза будет. Спокойненько понаблюдаем, что у него получится, кого он соберет под свое крылышко, кто его осмелится поддержать.

А может, позже, еще и в своих целях всех этих господ используем…

В общем, не так страшен черт, как его малюют. Но в то же время ухо надо держать востро!

Когда Железный Генерал переступил порог императорского рабочего кабинета, Осетр отправил на отдых сетевого агента, с которым уже успел пообщаться в ожидании советника по безопасности, и встал из-за стола.

Засекин-Сонцев, став советником, не перестал носить иссиня-черный китель «росомах».

Естественно — ведь «росомаха» остается «росомахой», какую бы должность в имперской иерархии он не занял.

Однако в гигантском кабинете, который достался новому императору от отца, он выглядел отнюдь не импозантно. Осетр хотел поначалу вообще перебраться в другое помещение, поскромнее размерами, — ему не хотелось сидеть на месте, которое прежде занимал Владислав, — но Найден отговорил. Не по чину властителю такой державы ютиться в комнатенке…

— Доброе утро, ваше императорское величество!

— Здравствуйте, Всеволод Андреич!

Обменялись рукопожатием.

— Присаживайтесь, князь! Какие новости?

Железный Генерал угнездился в вызванном для него кресле. Осетр снова занял свое место за рабочим столом.

— Новости имеются заслуживающие внимания, ваше императорское величество! Даже очень заслуживающие…

Со дня коронации Дед перестал пользоваться выражениями «сынок» или «мальчик мой». Даже когда император и советник оставались с глазу на глаз.

Как будто прошлые их отношения больше не имели никакого значения… Впрочем, так оно, по большому счету, и было.

— Семья великого князя Владимира вчера действительно отправилась в вояж. Улетели обе — и княгиня Александра, и княжна Яна. Плюс с ними две самые близкие служанки.

Яна… Дочь ВКВ и в самом деле носила именно такое имя — в отличие от Татьяны Чернятинской… то есть теперь Стародубской, которую Яной еще в глубоком детстве стал звать отец.

— Официально дамы следуют на Дивноморье, — продолжал Железный Генерал, — с намерением отдохнуть на одном из тамошних курортов. Но, как я уже и докладывал вам, прилетев туда, они планируют проследовать дальше, на планету Коломна, в район базы «Змееносец», где находится наш Третий флот и которую уже несколько дней инспектирует великий князь, пользуясь гостеприимством адмирала Барятинского. Может быть, ваше императорское величество, мы все-таки прервем вояж мамы и дочки?

Осетр принял решение мгновенно.

Нет уж, пусть супруга и дочь ВКВ отправляются к мужу и отцу беспрепятственно. Разумеется, решение отпустить их подобру-поздорову большинству государственных чиновников покажется нелогичным. Не хватает, мол, мудрости молодому императору, господа, родственников своего противника лучше держать в заложниках…

Все верно, но есть логика и мудрость более высокого порядка, недоступные пониманию обычных должностных лиц. Иногда надо заглядывать несколько дальше нынешнего политического момента. Однако о дальних планах императора пусть пока никто не ведает. Даже его сиятельство Железный Генерал… Впрочем, он-то наверняка догадается, что император приказал отпустить семью ВКВ не по глупости — Засекин-Сонцев достаточно изучил своего бывшего подопечного, — но от его догадок вреда не будет. Деда всегда заботило только одно — судьба империи. Держава ему и мать, и жена, и любовница, такая вот у него необычная семья…

Осетр решительно мотнул головой:

— Ни в коем случае, Всеволод Андреич! Не думаю, что это хорошая мысль… Они ведь свободные граждане Росской империи, ни под судом, ни под следствием не состоят. Пусть себе летят куда желают.

Засекин-Сонцев пожевал губами:

— Но ведь находись они на Новом Петербурге, мы бы вполне могли, в случае необходимости, использовать их как инструмент давления на великого князя. Разве нет?

— Могли бы, разумеется, — кивнул Осетр. — Но таким образом мы бы только продемонстрировали всему миру неуверенность в собственных силах. Вряд ли это мудро…

На самом деле причина, по которой император решил выпустить из когтей собственных спецслужб жену и дочь руководителя РОСОГБАК, была несколько иной, но советнику по безопасности пока не стоило знать эту причину. Всему свое время… И вообще… Помнится, Остромира Приданникова учили: «“Росомахи” никогда и никуда не опаздывают». Хоть император теперь и не только «росомаха»…

— Воля ваша! — спокойно сказал Железный Генерал.

Он давно уже отвык удивляться решениям росского властителя.

Тем не менее Осетр решил сменить тему.

— А что у нас с Четвертым флотом, Всеволод Андреич?

Засекин-Сонцев оживился:

— Комплектование флота техникой и личным составом движется полным ходом. Приднепровский выбивает с заводов-поставщиков недостающее вооружение и оборудование. Правительство помогает ему всеми силами. Я постоянно нахожусь в контакте с премьер-министром.

В свое время, с целью быстрейшего создания Четвертого флота, совету безопасности, по инициативе Железного Генерала, было предложено создать в Пятипланетье, где обосновалась Отдельная особая эскадра, ставшая зародышем нового флота, постоянную базу по довооружению, оснащению и ремонту спешно вводимых в строй боевых кораблей. Базу разместили на Могилеве. Судя по поступающим в императорский дворец докладам, решение было принято правильное, и Засекин-Сонцев только что подтвердил это в очередной раз.

— Мне всегда нравилась энергия адмирала и его умение быстро решать возникающие задачи, — сказал Осетр.

Дед кивнул:

— Да, Приднепровский определенно находится на своем месте. Если дело и дальше пойдет такими темпами, Четвертый флот уже через год будет в полной боевой готовности. И мы сможем больше не опасаться вторжения Великого Мерканского Ордена в пределы империи.

У императора имелись на этот счет собственные мысли, но и о них Железному Генералу пока знать не стоило.

Обсудили конкретные вопросы, которые предстояло решить на ближайшем заседании Совета.

В частности, Осетр поинтересовался — есть ли в нынешнем окружении великого князя Владимира агенты Министерства имперской безопасности. Засекин-Сонцев сообщил императору, что имеются. Правда, немного, но граф Охлябинин на нужном этапе подсуетился, не упустил подходящих возможностей.

В настоящее время количество агентов роли не играло, и потому император вполне удовлетворился таким ответом. Однако его интересовало еще кое-что.

— А скажите мне, Всеволод Андреич… Насколько близко находятся наши агенты к великому князю? Способны ли они активно работать с ним? То есть могут ли оперативно реагировать на изменение обстановки? Если вдруг ВКВ примет некое кардинальное решение, сумеют ли они хоть как-то повлиять на Владимира?

Дед поморщился.

— К сожалению, они занимают не слишком высокие должности, — сказал он. — Прямого административного доступа к великому князю у них нет. К тому же их миссия чисто наблюдательская. Узнать информацию и передать ее в Министерство имперской безопасности. Они ведь изначально работали по адмиралу Барятинскому, а не по ВКВ. Отбывая в инспекционную поездку, Владимир не стал брать с собой никого из сотрудников штаба РОСОГБАК. Нам он объяснил, что не хочет утечки информации о предстоящей проверке. В штабе бригады имеются активные агенты с большими полномочиями. Но все они остались на Новом Петербурге.

— Надо бы изменить ситуацию. Следует командировать кого-нибудь из людей графа Охлябинина в ближайшее окружение ВКВ, причем этот человек не должен передавать нам никакой информации. Чтобы не засветиться… В обычное время связь должна быть односторонней.

— Что ж… — Железный Генерал задумчиво почесал редкую бровь. — Мысль весьма и весьма неплохая. Иметь на всякий пожарный случай джокера, способного на кардинальные, неожиданные для противника действия. Так сказать, имеющего возможность в любой момент побить туза… Я немедленно поставлю задачу перед министром имперской безопасности. Пусть быстро подберут подходящего человека.

— Поставьте, поставьте… Но я бы хотел сам поучаствовать в этом отборе. Пусть граф Охлябинин составит список людей, а я посмотрю, выберу и побеседую с кандидатом…

Дед определенно удивился такому пожеланию, и Осетр объяснил:

— Мне кажется, получив задание от императора, агент серьезнее проникнется важностью предстоящей задачи.

Объяснение было не бог весть, но Железный Генерал его принял.

— Я поговорю с Охлябининым, ваше императорское величество!

— Да уж, поговорите… И вот еще что. Надо бы лишить великого князя и адмирала Барятинского помощи со стороны менталов.

— Это нетрудно. Менталы напрямую подчиняются Министерству имперской безопасности. Мы найдем, как убрать их от господ заговорщиков.

— Вот и прекрасно! — Осетр помолчал. А потом сказал: — Всеволод Андреич! Есть еще одна неотложная задача. Я хочу, чтобы наконец отыскали мою мать. Если она мертва, хочу знать, кто конкретно повинен в ее смерти. А если жива — надо установить, где она находится.

Засекин-Сонцев тоже помолчал секунду-другую. Выражение лица его осталось непроницаемым.

— Это будет очень непросто, ваше императорское величество! Слишком много времени прошло с тех пор, как она пропала.

Осетр саркастически усмехнулся:

— Мне хорошо известно, когда она пропала. Как и понятно, что поиски будут непростыми. Однако найти ее необходимо. Я вовсе не желаю, чтобы у противника имелся такой рычаг давления на росского императора. Я вовсе не желаю, чтобы в самый неподходящий момент меня поставили перед выбором и шантажировали ее судьбой. Думаю, это и вам понятно.

Железному Генералу все было понятно. Поэтому он поднялся из кресла, встал по стойке «смирно» и щелкнул каблуками:

— Будет исполнено, ваше императорское величество! Имперское разведывательное управление займется поисками вашей матушки в самое ближайшее время! Но быстрых результатов ждать не приходится.

На сем они и расстались.

Железный Генерал отправился выполнять поставленные задачи. А император продолжил обдумывать план действий — как использовать в интересах державы ту возню, что затеял великий князь Владимир.

И в конце концов план у него созрел. Но на Совет он его выносить, разумеется, не стал. Это было бы неразумно.

А все поднятые вопросы Совет одобрил единогласно. В том числе и необходимость неотложных поисков графини Шуваловой. Никому не хотелось давать в руки вероятного противника подобный козырь…

Впрочем, ничего другого Осетр и не ожидал. Попробовали бы господа члены Совета не одобрить!

Глава третья

Прошло две недели.

Стратегическая обстановка медленно, но верно менялась в лучшую сторону. Каждый спущенный со стапелей военный корабль неуклонно приближал тот благословенный день, когда боевая мощь Росской империи достигнет уровня сил Великого Мерканского Ордена.

Но пока по-прежнему перед военно-политическим руководством росичей стояла главная задача — максимально выиграть время. Прямое столкновение с мерканцами было смерти подобно, ибо, исходя из данных, получаемых от разведывательного управления, флот ВМО все еще превосходил росский. И потому любые события, предотвращающие войну, Осетр считал благоприятными.

Именно по этой причине он всячески сдерживал руководителей своих спецслужб, снова и снова предлагающих немедленно арестовать великого князя Владимира. Их можно было понять — арест снял бы с них гигантскую головную боль. Но императору было совершенно ясно и другое — пока у Тима Бедросо есть надежда на внутриросский мятеж, исподволь готовящийся противниками Остромира Первого, в прямое столкновение мерканцы не ввяжутся.

Одно дело — оказать необходимую поддержку одной из сторон в гражданской войне. И совсем иное — осуществить прямую агрессию против суверенной державы. В этом случае другие галактические государства могут и сами начать ловить рыбку в мутной воде. А вести войну на несколько фронтов рискованно даже для Ордена. Силы его тоже не безграничны. К тому же мерканский народ становится крайне нетерпимым к своей власти, когда на его голову вдруг сваливаются невзгоды и лишения военной поры. А чтобы подготовить к ним общественное мнение Ордена, тоже требуется время — и, прямо скажем, немалое.

И это опять же нам на руку.

Так что пусть пока великий князь Владимир продолжает готовить свой мятеж. Видит бог, центральная власть империи набирается мощи более стремительными темпами.

Сейчас главное — лишить мерканцев ушей и глаз в столичных мирах и возле на полную мощь работающих верфей, дабы Бедросо не мог правильно оценить изменения в стратегическом соотношении сил.

И потому ведомству графа Ивана Мстиславовича Охлябинина было поручено вымести из важных районов весь шпионский мусор. Мибовцы с ног сбивались, проводя в жизнь полученный приказ, и постепенно переломили ситуацию в свою пользу.

Одновременно имперское разведывательное управление осуществило массовую заброску разведчиков на территорию ВМО. Бульшая часть питомцев князя Петра Афанасьевича Белозерова, разумеется, была схвачена мерканскими контрразведчиками и погибла, но некоторым удалось перейти на легальное положение, и скоро следовало ожидать от них первых результатов работы.

Погибших было очень жаль, но тут уж ничего не поделаешь. Такова жизнь, такова политика, таково межгосударственное противостояние…

Как известно, даже один разведчик, успешно внедренный во вражеский стан, может спасти миллионы жизней своих соотечественников, так что простите, парни, ради бога! Вы геройски отдали жизнь на благо Отечества, и ваши семьи никогда не будут забыты имперской властью…

Что касается ВКВ, то в недалеком будущем Осетр собирался поступить с великим князем по уже много раз испытанному методу. Встретиться с ним с глазу на глаз, поговорить, применив «магеллановы облака», и дело в шляпе! Императора не останавливало даже то, что с Владиславом Вторым сей метод не прошел. После некоторых размышлений он стал считать, что отца во дворце прикрывал тот самый доктор-великан, уничтоженный Осетром и Найденом во время захвата корабля, на котором прилетел к Медвежьему Броду, пытаясь восстановить свою власть, свергнутый росский правитель.

Это было самое логичное объяснение случившегося, а против логики не попрешь. Даже если ты — император…

Глава четвертая

План, который Осетр выстроил в отношении великого князя Владимира, требовал восстановления былых возможностей. Все-таки возле Медвежьего Брода, когда брали в плен Владислава Второго, регенту пришлось изрядно помахать туманными кулаками. А потому требовалось слетать на Кресты — «подзарядить аккумулятор».

Ситуация, впрочем, долгое время не позволяла осуществить этот вояж — перестройка политической жизни и перевооружение имперского флота требовали постоянного присутствия росского правителя на столичной планете. Но настало время, когда полет стало откладывать уже нельзя.

Правда, Осетр не очень представлял себе, какими обстоятельствами он оправдает такой полет перед соратниками. Прежде было проще — он сам ставил Засекина-Сонцева перед необходимостью организовать «командировку» на Кресты, и Железный Генерал (тогда еще Полковник) неизменно отправлял подопечного на тюремную планету. При этом Дед преследовал собственные интересы, но Осетр прекрасно использовал Дедовы интересы в целях, которые ставил перед собой. Получалось весьма неплохо.

Теперь инициатива должна была исходить от него самого.

И требовалось найти причину для полета. Можно было, к примеру, сказаться внезапно заболевшим, но этот номер вряд ли бы прошел. Прихворнувшего императора немедленно сдали бы на попечение медикам, а те бы без проблем выяснили, что его императорское величество Остромир Первый здоров как бык.

Осетр немало поломал голову, пытаясь сочинить причину для вояжа на Кресты. И в конце концов решил оправдать путешествие самой обыкновенной ностальгией. Захотелось, понимаете ли, императору побывать в местах, где прошла часть его буйной юности. «Росомаха», известное дело, никогда не забудет свою «суворовскую купель». Такую причину Засекин-Сонцев вполне мог понять, благо сам был «росомахой»…

На традиционной встрече с генералом, посвященной подготовке очередного заседания Совета безопасности, император объявил, что в самое ближайшее время собирается неофициальным порядком посетить Кресты.

Дед тут же попытался встать на дыбы.

Осетру даже показалось, что в первый момент Железный Генерал намеревался воспользоваться помощью «магеллановых облаков». Это было бы очень кстати, ибо после неудачи Засекин-Сонцев сам бы стал настаивать на посещении императором Крестов.

Однако Дед взялся за уговоры. Наверное, не знал, как объяснить Осетру, почему император не должен снова посетить в лесу домик с крылечком…

Красноречие Деда было впечатляюще. Впрочем, смысл всех его реплик сводился к одной фразе, которую он в конце концов и произнес:

— Вы же, понимаете, ваше императорское величество, в такое время присутствие правителя у кормила власти попросту необходимо…

Слова-то какие подобрал!

Только потом Осетр сообразил, что советник по безопасности сыграл на его упрямстве. Железный Генерал давно убедился, что император, если уверен в своей правоте, непременно будет добиваться того, что решил.

Интересно было, что бы сделал Дед, не поддайся Осетр на его уговоры. Ведь Деду этот полет был нужен не меньше, чем императору…

К счастью для Деда, Осетр «поддался».

Впрочем, Засекин-Сонцев заикнулся о том, что непременно должен сопровождать императора в запланированном вояже. Однако тут с ним справиться было совсем несложно.

— Простите, Всеволод Андреич, но интересы империи не позволяют нам обоим покидать Новый Санкт-Петербург. Кто-то должен держать руку на пульсе истории. Мы и в прошлый раз так поступали, когда я… на встречу с отцом летал. А теперь ваше присутствие в столице — еще важнее.

И пришлось Железному Генералу на роток накинуть платок.

— А чтобы вам спокойнее было, я отправлюсь на Кресты инкогнито, под вымышленным именем. Почему бы нам не вспомнить, как майор Долгих летал навещать доктора Бажанова? Почему бы майору Долгих не отвезти Бажанову новое конфиденциальное послание?

Дед натянуто усмехнулся:

— В одиночку отправитесь, ваше императорское величество?

— Нет, не настолько я легкомыслен, Всеволод Андреич. Что дозволено «росомахе» Приданникову, то не дозволено императору, пусть и в шкуре майора Долгих… Возьму с собой Барбышева. — Осетр тоже усмехнулся. — Найдену не привыкать работать эвакуатором.

— Типун тебе на язык, сынок! — Дед позволил себе былое обращение, и Осетр понял, что победил безо всяких «магеллановых облаков».

Очень не хотелось лишний раз убеждаться, что прежних возможностей с ним опять не стало.

— Я изучил расписание транссистемников, — сказал он. — Через два дня случится довольно редкая ситуация, когда в течение суток возле Крестов окажутся два транссистемника — один, следующий по маршруту «Новый Петербург — Дивноморье». А другой будет возвращаться к столичной планете. Первым мы отправимся туда, вторым на следующий день вернемся. Так что император будет за пределами столицы очень недолго, и вам вполне удастся скрыть его отсутствие.

Дальнейшее было много проще, чем «уговорить» Деда.

Найден принял предстоящую командировку на ура. Чтобы хоть чуть-чуть изменить внешность, использовали гормональный катализатор волосяного покрова и отпустили небольшие бородки, обзавелись необходимыми документами, согласно приобретенным билетам заняли каюту на борту транссистемника (в который уже раз им оказался «Дорадо»!) и через положенное время оказались в космопорту Крестов.

Императора, разумеется, никто не узнал. Да никому из местных и в голову не могло прийти, что росский правитель может предпринять вояж на такую планету.

Нечего ему тут делать!

Задание-прикрытие и в самом деле оставили прежним. Для этого пришлось ввести в курс императорских планов и графа Охлябинина. Зато документы Министерства имперской безопасности, как и прежде, действовали безотказно. Через несколько часов двое командированных сотрудников МИБ в званиях майоров уже находились в гостях у доктора Бажанова (он же торговец грёзогенераторами Сергей Петрович Костромин, он же агент Муромец), а отсюда до лесного домика, крылечко которого украшали кошачьи и собачьи фигуры, было рукой подать.

Доктор, судя по всему, уже получил свое задание, поскольку, забрав липовую посылку, пригласил гостей совершить короткое путешествие в лес. Устроить, так сказать, прогулку…

Машину остановили поодаль, на знакомую полянку потопали пешком. Когда домик уже стал проглядывать среди зарослей, Осетр сказал:

— Майор, оставайся здесь. Если меня не будет в течение пятнадцати минут, тебе снова придется стать эвакуатором.

— Понял, майор! — Найден мгновенно подобрался. — Надо было нам с собой родную «стрелу» взять.

— Может, и надо было… — пробормотал Осетр.

У него вдруг стало неспокойно на душе. Но это была не та тревога.

Впрочем, «росомахи» все равно не отступают! Даже если нет непосредственной угрозы для их жизни… Шутка!..

Один майор остался на месте, другой вместе с доктором зашел в домик. А дальше было уже испытанное прежде.

Блестящий шарик… Мурлыканье доктора… Ласковые и бережные пальцы в мозгах… И другие, огромные… И заключительная фраза: «А теперь вы забудете обо всем, что здесь происходило… Однако фразу и то, что должны послушаться человека, который ее произнесет, будете вспоминать, когда она прозвучит…»

Но, придя в себя, Осетр ничего не забыл. Как и в предыдущий раз.

И это было порукой: все им задуманное непременно осуществится.

Мы обложим великого князя Владимира со всех сторон. А потом попытаемся поступить с ним, как со всеми прочими, сложившими лапки перед «магеллановыми облаками». И на сей раз все получится, потому что у ВКВ, в отличие от Владислава Второго, нет квалифицированного ментала.

Доктор уложился в четверть часа, и Найдену не пришлось вспоминать работу эвакуатора.

На следующий день два майора, так никем и не узнанные, отбыли с тюремной планеты на прибывший в систему «Величие Галактики».

Прыжковый сон подтвердил, что прежние «туманные» возможности снова были с императором.

Глава пятая

Вернувшись с Крестов, «подзарядивший аккумуляторы» Осетр немедленно принялся проводить свой план в жизнь.

Граф Охлябинин подготовил ему список людей, которых можно было заслать в качестве агента к великому князю Владимиру. То есть джокера к тузу…

Внимательно изучив список, император остановил свой выбор на младшем отпрыске графа Милорадовича. Старший Милорадович приятельствовал с ВКВ (можно даже сказать — являлся одним из близких его друзей), и сын графа, тянувший военную лямку в звании майора РОСОГБАК, не должен был вызвать у великого князя больших подозрений.

Для реализации начального этапа своего плана Осетр использовал помещение в подвале дворца, то самое, в котором его когда-то допрашивали.

Эта комната стала для него тогда отправной точкой к успеху, этакий символ окончательной победы…

Милорадович вошел в помещение слегка испуганным — видимо, решил, что его заключили под стражу. А обнаружив императора, перепугался еще больше. Пришлось его успокоить.

— Не травите вакуум, майор! Всё будет — патрон в обойме! Это я вам, как «росомаха» «росомахе» говорю.

Услышав знакомые со времен ученичества фразы, Милорадович несколько успокоился.

Язык — великая сила!..

А Осетр продолжал:

— Слушайте приказ, майор Милорадович! Вам надлежит немедленно отправиться на базу «Змееносец», к великому князю Владимиру. Официально это будет командировка с целью доставки командующему РОСОГБАК секретного пакета, ибо мы не можем некоторую информацию доверять хивэсвязи.

А дальше пошла налаженная процедура.

«Магеллановы Облака — достойные спутники нашей Галактики…» Туманная фигурка с угольно-черной полоской ментального блока… «Рука» Осетра, знакомым движением протянувшаяся к ней, ухватившая двумя пальцами — будто клещами — и сжавшая в кулаке… Пойманный «жук», бестолково мечущийся в разные стороны…

Майор застыл иссиня-черной статуей.

И тут Осетр сам испугался. Ему вдруг показалось, что командировка на Кресты «аккумуляторы» ему вовсе не подзарядила.

В такой ситуации надеяться на силу внушения весьма недальновидно… Нет, мудрее сначала сделать проверку!

— Великий князь наверняка попытается вас сделать своим соратником и втянуть в число заговорщиков против императора, — продолжал Осетр. — Вы не сразу, но согласитесь. Вы будете помогать ему во всех его замыслах и будете испытывать к нему чувство признательности. Вам не нужно контактировать с органами безопасности и докладывать кому-либо о действиях и замыслах великого князя. Однако если великий князь договорится с мерканцами и предпримет активные действия, ведущие к началу мятежа, вы попытаетесь арестовать его. Или, в крайнем случае, ликвидировать. В этом вам помогут ваши товарищи, о которых вы пока знать ничего не будете.

В нынешнем окружении ВКВ уже не было ни одного ментала (Железный Генерал доложил об этом сразу после возвращения императора с Крестов), и потому майору не требовалось ставить специальный блок. Вполне хватало имеющегося, который работал на сокрытие обычных служебных сведений.

— А теперь, майор, вы забудете все, что я вам сейчас говорил, и будете выполнять обычные профессиональные задачи, связанные с предстоящей командировкой. А вспомните мои слова, когда придет время.

Эту фразу можно было понять по-разному. В том числе, и как приказ соблюдать абсолютную секретность…

Главное завершилось.

Осетр медленно разжал сначала левый «кулак», потом правый, выпуская «жука» на свободу.

Иссиня-черная статуя ожила.

— Будет исполнено, ваше императорское величество! — отчеканил Милорадович и щелкнул каблуками.

Осетр посмотрел ему в лицо.

Выражение лица майора императору не понравилось. Милорадович выглядел слегка удивленным.

— Разрешите идти?

— Подождите. — Осетр обошел майора по кругу.

Милорадович замер по стойке «смирно». В вернувшемся обычном состоянии статуи из него не получилось, ибо лицо — жило.

— Какой приказ я вам сейчас отдал?

— Вы, ваше императорское величество, приказали мне отправиться на базу «Змееносец», к великому князю Владимиру, войти в число заговорщиков и, в случае если командующий РОСОГБАК вздумает начать мятеж, арестовать или ликвидировать его. Видит бог, я выполню ваш приказ, хоть он и совершенно претит мне. Великий князь — друг моего отца, но я дал присягу на верность вам.

«Ржавый болт тебе в котловину! — мысленно выругался Осетр. — Внушение не подействовало, ничего он не забыл… Это что же? Этот тип не подвластен внушению? Или „зарядка аккумуляторов“ и в самом деле не произошла?.. Но как же тогда прыжковый сон?»

— Благодарю вас за искренность, майор! Можете идти…

Милорадович развернулся через левое плечо и отправился восвояси.

А Осетр дал указание Министерству обороны повременить с отправкой майора в намеченную командировку.

В течение следующих двух дней он еще на четырех человеках проверил возможности силы своего внушения (на сей раз подопытные, правда, не получали приказов ликвидировать ВКВ — император ограничивался самыми элементарными житейскими поручениями) и убедился, что «внушательские» способности его не восстановились.

Это был удар в самое сердце плана.

И требовалось срочно предпринимать иные меры, способные заставить командующего РОСОГБАК совершать необходимые трону действия.

Можно было, правда, еще раз отправиться на Кресты и произвести повторную попытку подзарядки…

Но Осетр был уверен, что повторный полет ничего не даст. Интуиция утверждала именно это. Похоже, судьба лишила его оружия, которым он до сих пор владел. «Аккумуляторы» разрядились окончательно, и ничем им теперь не поможешь.

Что ж, по крайней мере, хорошо, что это выяснилось в достаточно безопасных обстоятельствах. А дальше будем действовать в вековых традициях политиков. Как обычные люди.

В конце концов, не зря же ему дали подобные знания в разведшколе на Новой Москве!

Глава шестая

Третий флот Росской империи располагался на базе «Змееносец», расположенной в двух парсеках от планеты Коломна, входящей в систему звезды Илана (№ 124752 по Объединенному галактическому каталогу). Флот включал в себя около сотни боевых и транспортных кораблей, в основном, правда, устаревших моделей. Десять самых мощных из них были линкорами предпоследнего поколения.

Сила, конечно, не ахти какая, но она вполне сдерживала возможные агрессивные поползновения Новобагдадского халифата, неподалеку от границ с которым находилась база «Змееносец». Особенно, если учесть, что противостоящая боевая группировка Усмана IX и вовсе не имела современных кораблей — судя по донесениям разведчиков, халифат только-только задумывался о перевооружении.

Командующему Третьим флотом адмиралу Павлу Петровичу Барятинскому недавно исполнилось шестьдесят лет, и отставка по возрасту ему пока не грозила. Павел Петрович был высоким и крепким мужчиной, по которому всю его жизнь сохла не одна высокородная дама. А уж любовницам-простолюдинкам будущий адмирал и вовсе счета не вел. Их прошло через его постель огромное количество. Возможно, кто-то из многочисленных возлюбленных и желал бы родить ребенка от бравого флотского, но Павел Петрович таких вольностей не допускал. У него имелась супруга Клавденька, подарившая будущему адмиралу троих сыновей, и ни на кого более тратить свое состояние Барятинский-старший не собирался. Финансовое благополучие, как известно, — не физические силы, его сытным обедом не восстановишь, а растратить можно в мгновение ока.

Павел Петрович всю жизнь был человеком традиционных понятий и изменять свои взгляды не собирался и в зрелости. Традиции — они традиции и есть, их создают десятилетиями и веками…

Барятинскому крайне не понравилась вся эта история с мятежом против Владислава Второго, и, когда восстание произошло, он не слишком стремился перейти на сторону регента Остромира, этого ублюдка, почти два десятилетия скрывавшегося неведомо где и неожиданно выскочившего на политическую арену, будто чертик из табакерки…

Впрочем, Владислав сам был виноват в случившемся. Мужик должен быть мужиком. Блудить блуди, пожалуйста, коли хотелка у тебя то и дело побеждает мозги, но за возможными плодами любовного легкомыслия следить надо внимательно. Вот, к примеру, как всегда поступал он, Павел Петрович…

Конечно, командуй Барятинский, к примеру, Первым флотом (или хотя бы Вторым), он бы, наверное, непременно оказал поддержку свергаемому законному императору, но с теми боевыми силами, что находились в подчинении адмирала, это было совершенно бессмысленно.

Разнесут в клочья и фамилии не спросят. Даже к гадалке не ходи… У адмиралов Бельского и Оболенского моща покруче будет. Да и не к лицу гробить росичам друг друга в гражданской войне, когда потенциальные противники спят и видят, как бы отхватить у империи десяток-другой богатых полезными ископаемыми планет!

Поэтому Павел Петрович, после недолгих колебаний, все-таки принял сторону регента. Но кукиш в кармане припас. На всякий случай… Неизвестно еще, как оно повернется.

Его отношение к Остромиру не изменилось даже в тот день, когда щенок для смены власти в стране прибег к древнему обычаю. Хотя благородство регента Павел Петрович не отметить не мог.

Ублюдком парень был только по происхождению, жизненные понятия у него оказались совсем не ублюдочными…

Однако в нынешнем окружении Остромира окопались личности, к которым адмирал питал самую настоящую ненависть.

К примеру, граф Василий Илларионович Толстой, новый министр внутренних дел, в бытность еще лейтенантом уведший у такого же лейтенанта, только флотского, шуструю и веселую Зиночку Скавронскую. Зиночка и по сей день была супругой Толстого (только звали ее теперь Зинаида Петровна), а получившему от дамских ворот поворот Паше Барятинскому пришлось через пару лет сочетаться браком с Клавдией Шереметевой. Хотя Зиночку он не мог забыть еще очень и очень долго — таким гвоздем она в сердце засела…

Да и другие ненавистные обладатели родовитых имен околачивались вокруг нынешнего императора. В такую пору всегда кверху всплывает пена, и проходит немало времени, пока она осядет или ее снимут шумовкой.

В общем, будем готовы ко всему. Мудрость не пропьешь…

И когда до адмирала Барятинского дошла информация, что великий князь Владимир, поначалу слова поперек происходящего не сказавший, замышляет против Остромира Первого недоброе, Павел Петрович понял, что припрятанный в кармане кукиш теперь вполне способен пригодиться.

Если главный «росомаха», с его немалым в империи авторитетом сумеет объединить вокруг себя недовольных новой властью… Нет, эта овчинка выделки определенно стоит!

Через какое-то время великий князь, будто бы отправившийся с широким инспекционным вояжем по подразделениям «полуросомах», прибыл на Коломну. А потом и на базу «Змееносец».

И двое командующих наконец-то встретились.

ВКВ кота за яйца не тянул — ему наверняка было известно о настроениях адмирала Барятинского (да Павел Петрович среди подчиненных не очень взгляды свои и скрывал; подумаешь, донесут! не станет же Остромир междоусобную бойню начинать для того, чтобы сковырнуть командующего второстепенным флотом!), — сразу взял быка за рога.

— Послушай, Пахевич, — сказал великий князь, когда хозяин и гость выпили за встречу по рюмке фрагербритского коньяка. — Ответь-ка мне на такой вопрос… Ты поддержишь меня, если я надумаю предъявить претензии на трон?

Они знали друг друга уже миллион лет, и ВКВ давно дозволялось называть адмирала столь непочтительныи именем.

Барятинской неторопливо пожевал дольку выращенного на Коломне лимона и ответил:

— Отчего же не поддержать, Володя? Твои претензии представляются мне вполне уместными. Хоть бастард и получил трон законно, в честном поединке с твоим братом, но не время еще такому молокососу править Росской империей.

Ответ, конечно, был несколько двусмысленным — как будто хозяин допускал, что такое время может наступить позже, — но ВКВ прекрасно понял хозяина адмиральского кабинета.

— Спасибо, Пашенька! Твоя поддержка для меня очень ценна! И моральная, и боевая…

Адмирал кивнул.

Впрочем, не стоило допускать великого князя до мысли, что для него кто-то станет таскать каштаны из огня. Предложи палец — откусят всю руку…

— Если ты, Володя, добьешься помощи не только от меня одного, мой флот в возможном противостоянии непременно окажется на твоей стороне.

ВКВ наколол вилкой маринованный трюфелек и без спешки отправил его в рот. Прожевал. Выглядел он совершенно невозмутимым. И следующую фразу произнес безо всякой горечи:

— Ты всегда был хитрой бестией, Пахевич. Впрочем, я на тебя не в обиде. Адмиралу всегда есть что терять.

— Да, мне есть что терять. И не потому, что я — адмирал… В отличие от многих флотских у меня имеется немалое состояние. И тем не менее, при определенных условиях, Володенька, я поддержу тебя по полной программе. И пойду с тобой до конца. Можешь не сомневаться! Впрочем, тебе ведь тоже есть что терять.

ВКВ кивнул:

— Ты прав, Паша. В иерархической лестнице, складывающейся после смены императора, мы с тобой занимаем достаточно высокое положение. Но меня гораздо больше волнуют интересы империи. Мальчишка слишком молод, чтобы справиться с государственным управлением. Тем более что теперь наша дружба с Мерканским Орденом наверняка завершится. И как бы не пришлось воевать россам сразу на несколько фронтов.

Барятинский хитро улыбнулся:

— Но ведь у мальчишки много достаточно мудрых помощников. Один Засекин-Сонцев чего стоит! Он, кстати, ведь твой человек…

Великий князь снова кивнул:

— Да, он был мой человек. Но, как выяснилось, до поры до времени. Он стал одним из застрельщиков мятежа. И как опять же выяснилось, с самого начала держал бастарда в поле своего зрения. Около двадцати лет скрытно опекал пацана. Для того и в школу «росомах» его пристроил…

— Означает ли это, что мятеж готовился без твоего участия, Володя?

ВКВ поморщился, но решил сказать правду:

— Я догадывался о нем, однако принял решение не вмешиваться.

Адмирал в раздумье потер ладонями лицо:

— Ценю твою откровенность… Конечно. В противном случае эта волна смела бы и тебя. Я ни в коем случае вашу светлость не осуждаю. Сам, как видишь, абсолютно такой…

Они выпили еще по рюмке коньяка.

— У тебя ведь семья в столице, Володя?

— Да, — сказал великий князь.

— Не боишься, что бастард с Железным Полков… с Железным Генералом могут при необходимости давить на тебя, используя семью?

— Я уже думал об этом. И передал жене просьбу немедленно покинуть Новый Петербург. Надеюсь, Засекин-Сонцев еще не пронюхал о моих планах…

Барятинский покачал головой:

— Вытаскивай их оттуда, Володя, побыстрее. Иначе… Получится как в поговорке «Со свиным рылом да в калашный ряд»! Сам понимаешь…

— Понимаю, Пашенька… Вытащу непременно… Что ж, значит, мы с тобой договорились?

— Договорились, ваше высочество! Поддержка будет.

На следующий день великий князь Владимир покинул базу «Змееносец» в неплохом расположении духа.

А еще через две недели жена и дочь ВКВ прибыли на Коломну, и адмирал Барятинский понял, что семье великого князя удалось благополучно обойти ищеек Охлябинина и Засекина-Сонцева.

Что ж, это был весьма неплохой знак.

Судя по всему, пока центральная власть не придавала большого значения тайным потугам великого князя. Что ж, пусть и впредь так продолжается. А если придет время перемен, уж мы расстараемся…

Глава седьмая

Когда обнаружилось, что способности внушать Осетр лишился, пришлось кардинально менять первоначальный план.

И тут Осетр возблагодарил бога за то, что не стал брать в заложники семью великого князя.

Конечно, он поступил вопреки логике политической борьбы — тут Дед был абсолютно прав!.. И на тот момент у императора не имелось никаких особых замыслов, связанных с великой княгиней и ее дочерью. Сработала исключительно интуиция. Ему показалось, что отпустить дам к мужу и отцу будет правильнее. По-«росомашьи» это будет…

После окончательной утраты способностей личный инструктаж императором засылаемого к ВКВ агента стал бессмысленным.

Милорадовича Осетр забраковал, объяснив графу Охлябинину свое решение тем, что теперь, после личного разговора с майором, опасается направлять на базу «Змееносец» человека, отец которого полжизни дружит с Владимиром. И вообще, не царское это дело — подбирать кандидатов в агенты, погорячился я немного, лишил вас профессиональной инициативы, полагаю, что не прав я, вы уж простите меня великодушно, Иван Мстиславович!..

После таких извинений у Охлябинина должны были пропасть любые мысли о недоверии со стороны императора. Если они вообще проникали в его бритый череп…

К стратегии работы засылаемого агента с великим князем вернулись на очередном утреннем совещании с Железным Генералом.

— Итак, мы окончательно останавливаемся на ситуации «джокер», — сказал Засекин-Сонцев. — Агент не должен вмешиваться в события, пребывая в «спящем» состоянии до нужного момента, и начать действовать строго по нашей команде. Причем действие может быть любым, вплоть до ликвидации великого князя в случае необходимости. Правильно я понимаю задачу?

Задачу Дед понимал правильно.

Однако она перестала нравиться Осетру. Конечно, политика — это всегда мутная жижа… Но не до такой же степени!

К тому же у императора появились иные мысли.

— Давайте-ка, Всеволод Андреич, посмотрим на ситуацию с другой стороны, — сказал Осетр. — Давайте подумаем, что должны предпринять мерканцы в сложившейся ситуации?

— Ну, тут все предельно ясно, ваше императорской величество… Думаю, Бедросо просто обязан иметь в окружении ВКВ собственного агента. Вершитель прекрасно знает о былом отношении великого князя к Ордену. И потому, если он заинтересован в мятеже, его агент должен доказать Владимиру, что у того нет иного выхода, кроме как готовиться к активному выступлению против существующей власти. Причем мерканцы должны торопить ВКВ, ибо вектор развития ситуации работает против них. Они и так совершили ошибку при вторжении в Пятипланетье, предоставив в распоряжение Владислава Второго исключительно пиратские корабли. Им надо было немедленно развязывать межгосударственный конфликт. В этом случае их шансы вернуть на трон бывшего императора я бы назвал весьма высокими.

— А как вы считаете, сейчас они способны совершить прямую агрессию против империи?

Дед немного подумал, а потом усмехнулся:

— Сомневаюсь. Менталитет их собственного народа таков, что ему требуется капитальное промывание мозгов, дабы прямая агрессия не вызвала недовольства среди граждан Ордена. А капитальное промывание мозгов требует немалого времени. Которого у них практически нет.

Это были те же самые мысли, что посещали и Осетра.

— Согласен с вами, Всеволод Андреич… Но тогда нам требуется, чтобы великий князь Владимир не слишком торопился с мятежом.

Железный Генерал удивленно глянул на императора:

— Правильно ли я понимаю, ваше императорское величество, что вы не намерены мешать ВКВ в подготовке мятежа?

— Абсолютно правильно понимаете, князь. Наша задача — добиться, чтобы подготовка к мятежу не прекращалась совсем, но шла как можно медленнее. В этом случае Бедросо будет вынужден ждать, пока Владимир раскачается. И мы получим столь нужную нам передышку. Воевать с Орденом теперь — значит, загубить все наше дело.

— Полностью с вами согласен!

— А может, поступить гораздо проще? Может, мне просто надо провести с великим князем переговоры и убедить его отказаться от предательства?

Засекин-Сонцев рассмеялся:

— Ваше императорское величество! Неужели вы и в действительности верите, что ВКВ откажется от борьбы за власть? Мне абсолютно точно известно, что он знал о нашем заговоре. Однако и пальцем не пошевелил, чтобы помешать нам. Объяснение тут может быть только одно — он рассчитывал нашими руками свалить старшего брата и занять его место.

— Но, возможно, он считал, что Владислава Второго надо убирать совсем по иной причине? Дабы вывести родную державу из унизительного положения мерканского сателлита…

— Тогда бы он не стал предпринимать то, что делает сейчас. Он бы присягнул вашему величеству не на словах, а на деле. И находился бы сейчас не в районе базы «Змееносец», а здесь, на Новом Петербурге, участвуя во всех наших начинаниях.

Конечно, Дед был прав.

И все-таки Осетру казалось, что великому князю Владимиру надо дать шанс одуматься. Или хотя бы сделать вид, что император предоставляет ему такой шанс… Иначе уж очень мерзко все это будет выглядеть. Не по-«росомашьи»…

Да, и ежу понятно, что вряд ли ВКВ воспользуется такой подачкой судьбы. Ему надо много больше… Но вот тогда-то у центральной власти и будут в отношении ВКВ полностью развязаны руки. Вплоть до любых возможных провокаций.

— И тем не менее мы поступим следующим образом, Всеволод Андреич… Надо отправить великому князю предложение немедленно вернуться на столичную планету. Именно предложение, а не приказ… — Осетр поднял указательный палец. — А параллельно готовить к засылке на базу «Змееносец» нашего человека, но с несколько иной задачей. Обойдемся без «джокера»… — Осетр встал из-за стола и прошелся по кабинету. — Я полностью согласен с вами, мерканцы наверняка внедрили в окружение Владимира своего агента. Полагаю, не стоит ему мешать впрямую. Может быть, даже не стоит пытаться его раскрывать. Но, думаю, мы должны послать своего человека под видом мерканского эмиссара. Пусть ВКВ потеряет время еще и на этом, пытаясь понять — кто есть кто. Реальный мерканский агент будет его торопить с выступлением, а липовый — наоборот, притормаживать.

Железный Генерал задумался.

— А если ВКВ попросту арестует обоих?

— Не арестует! Ведь у него под рукой нет достаточно квалифицированного ментала, чтобы снять с нашего человека блок. Да и человек Бедросо вряд ли работает без блока. Так что скоропалительный арест Владимиру ничего не даст. А вот если он попытается заполучить квалифицированного щупача, ему надо помешать в этом предприятии. И пусть он мучается с решением подольше. Это нам только на руку.

Дед еще немного подумал, потирая подбородок. Потом прищелкнул языком.

— Пожалуй, это предложение и в самом деле стоящее, ваше императорское величество. — Он улыбнулся. — Знаешь, сынок… Кажется, ты понемногу учишься строить интриги. Похвальное умение для императора!

— Стараюсь, ваше сиятельство! — Осетр тоже улыбнулся. — Правда, у меня имеются очень хорошие учителя.

Засекин-Сонцев не стал реагировать на комплимент.

— Хорошо, ваше императорское величество! Великому князю Владимиру по закрытому каналу хивэсвязи будет немедленно предложено вернуться в столицу с докладом о положении в проинспектированных им боевых подразделениях. Скажем, в связи с изменением в международной обстановке. Вряд ли, находясь так далеко от столицы, он сможет раздобыть информацию о характере этого изменения. Впрочем, я дам соответствующие инструкции министру иностранных дел. Если Владимир пришлет запрос, в доступе к информации ему будет отказано. Попросту объявим ее совершенно секретной… А министр имперской безопасности сегодня же получит приказ о внедрении в окружение великого князя нашего человека. С новой задачей, которую вы поставили. Я полагаю, что наш агент все равно должен быть освобожден от необходимости передавать нам информацию о настроениях князя. Во избежание возможного раскрытия своей подлинной сути. Связь с ним будет односторонней — только приказы из столицы. О настроениях князя мы узнаем из других источников.

«Может, Найдена к ВКВ послать?» — подумал Осетр.

Но, поразмыслив, отказался от этой мысли.

Все-таки миссия липового мерканского эмиссара была смертельно опасной для исполнителя. А Найден еще не раз в жизни пригодится… Столь преданными людьми надо дорожить. Для смертельно опасных поручений найдутся в стране другие работники. В конце концов, на данном этапе для империи стопроцентной угрозы пока нет, чтобы жертвовать близкими друзьями.

Засекин-Сонцев не мешал императору размышлять.

— Хорошо, Всеволод Андреич. Надеюсь, к великому князю отправят достаточно квалифицированного работника, чтобы мы достигли своих целей.

— Не сомневайтесь, ваше императорское величество. Граф Охлябинин получит исчерпывающие инструкции.

На сем они и расстались.

А на следующее утро Засекин-Сонцев связался с императором по закрытому каналу:

— Доброе утро, ваше императорское величество!

— Доброго утра и вам, ваше сиятельство! Какие новости?

Железный Генерал усмехнулся с удовлетворенным видом:

— Новости вполне ожидаемые. В ответ на хивэграмму Министерства обороны великий князь Владимир попытался связаться с ведомством графа Остен-Сакена. Когда же Министерство иностранных дел отказало ему в информации об изменениях международной обстановки, ВКВ сообщил князю Мосальскому, что вынужден задержаться и продолжить инспектирование граничных с халифатом районов. О причинах задержки он непременно доложит при возвращении на Новый Санкт-Петербург. Так что мы с вами не ошиблись.

«Ну что ж, великий князь, — подумал Осетр. — Ну что же, дядя… Своим поведением вы развязываете мне руки. Уж не обессудьте!»

И с удивлением обнаружил, что впервые назвал Великого князя Владимира дядей. Пусть даже и мысленно.

Глава восьмая

С тех пор как патриарх Светозар надел на голову регента большую императорскую корону, Осетру было грех жаловаться на жизнь.

Его начинания во внешней и внутренней политике стали давать свои плоды. Доверие росичей к своему новому императору неуклонно росло. Империя стремительно наращивала военные и экономические мускулы, и недалеко уже было то время, когда можно станет диктовать свою волю соседям. Внутренние враги пока находились в разброде и не пытались выступать против Остромира Романова открыто. Обретенные недавно соратники не пытались устраивать распри в надежде занять лучшее место у кормушки — за этим внимательно следил Дед.

Все было вроде бы хорошо!

Но душа Осетра страдала.

Политика тут была совершенно ни при чем. Император периодически маялся от любви к Яне Чернятинской.

Вернее, теперь та называлась уже княгиней Татьяной Васильевной Стародубской, поскольку за время, прошедшее с последней встречи с регентом на памятном приеме столичной знати, успела, вернувшись на свое Солнечногорье, выйти замуж за молодого князя Стародубского. На балу, посвященном коронации нового императора, она не появилась, сказавшись больной. Узнав о свадьбе, Осетр хотел поздравить молодых с этим судьбоносным событием и пожелать им совета да любви, однако, подумав, отказался от своего намерения.

Ему показалось, что с этим поздравлением между ним и Яной все будет полностью кончено.

Через полгода после свадьбы Осетру стало известно, что Яна беременна первенцем и недалек тот день, когда она станет матерью.

Об этом ему сообщила сама молодая княгиня, прислав короткую хивэграмму. Зачем она это сделала, Осетр не знал.

Возможно, все еще любила его, но, выбрав свой путь, надеялась, что теперь между ними и в самом деле все закончится.

Получив такое известие, Осетр снова начал страдать. Днем, когда мысли его были отданы многочисленным государственным заботам, жить еще было можно. Но когда он ложился в холодную постель, все менялось.

Чтобы справиться с пустотой в душе, император принялся, переодеваясь и захватив с собой Найдена Барбышева, летать в Петроград, посещая тот или иной публичный дом, однако ночи, проведенные с продажными жрицами любви, помогали только на время. А через день-другой пустота возвращалась. И порождала мысли, мало связанные с государственными заботами.

Иногда в сердце молодого императора принималась бушевать безудержная ревность, и он строил злокозненные планы — каким образом сломать неблагодарной девице жизнь. Потом с негодованием эти планы отметал: коварные поступки были бы слишком низкими. Даже для императора, не говоря уж о «росомахе». А он продолжал считать себя «росомахой».

Они, как известно, бывшими не становятся. «Росомаха» — это на всю жизнь. Быть полезным родной державе, бороться за ее благополучие… Те же задачи, что и у императора, разве что на другом уровне!

Однако планы продолжали строиться — как бы сами по себе, помимо Осетрова желания. Он словно раздваивался. Император-«росомаха» и пакостник-ревнивец обитали в одном теле, сменяя друг друга, живя параллельно, сплетаясь между собой…

И в конце концов, чтобы преодолеть эту мерзкую раздвоенность, он решился на сущую мелочь. Связался по закрытому каналу с министром обороны.

Маршал Мосальский поприветствовал императора и нарисовал на физиономии полную готовность исполнить любое высочайшее повеление.

Впрочем, почему нарисовал? Сия готовность входила в круг первоочередных служебных обязанностей князя…

— Слушаю, ваше императорское величество!

— Вот какое дело, Фрол Петрович… На Солнечногорье, в штабе планетной обороны, служит молодой князь Стародубский… э-э… по-моему, если мне память не изменяет, Владимир Иванович… Нельзя ли каким-то образом перевести его на Новый Санкт-Петербург?

Министр и бровью не повел.

Впрочем, он вполне мог и не знать о сердечных делах императора и полагал, что молодого князя надлежит перевести на столичную планету в связи с государственной необходимостью.

Мало ли какие виды имеются у императора на конкретного гражданина Росской империи…

— Будет исполнено, ваше императорское величество! Я немедленно прикажу кадровикам министерства подготовить перевод князя Стародубского. Скажем, в связи с государственной необходимостью.

Осетр поджал губы и мотнул головой:

— Лучше в связи с оперативно-тактической необходимостью, Фрол Петрович. Молод еще Стародубский для государственной.

— Хорошо, ваше императорское величество, так в приказе и будет сказано… Имеются еще какие-нибудь распоряжения?

— Нет, Фрол Петрович… Хотя… Я ж вовсе не ради молодого князя с вами связался… Мне потребовалась справка о состоянии наших вооруженных сил в Пятипланетье.

Если министр и подумал что-либо о странной заинтересованности императора судьбой молодого офицера с Солнечногорья, то теперь он определенно отвлечется от своих мыслей.

Как говорится, главное в разговоре — правильный выход из него. Лучше всего запоминается последняя фраза.

Именно этому будущего резидента Криворучко учили в разведшколе на Новой Москве.

— Как срочно вам нужна справка, ваше императорское величество?

Осетр не стал поднимать глаза к небу, раздумывая. Коли затеял разговор ради справки, ответ на заданный вопрос должен быть известен заранее.

— Не позднее завтрашнего утра, князь.

— Будет исполнено, ваше императорское величество!

На чем министр с императором и распрощались.

Глава девятая

Через пару недель в начале рабочего дня Найден Барбышев доложил императору:

— Ваше императорское величество! Пришло сообщение из Министерства обороны. Князь Стародубский Владимир Иванович в связи с оперативно-тактической обстановкой переведен с Солнечногорья на Новый Санкт-Петербург. Семья в составе супруги и ребенка прибыла с ним. Князь получил назначение в штаб планетной обороны. Вы интересовались им?

— Да, интересовался, Найден. Пригласи-ка князя и княгиню Стародубских на ближайший же прием ко мне.

— Как изволите организовать прием этой пары, ваше императорское величество? Личная аудиенция или на ближайший бал, что вы даете в честь дня собственного тезоименитства?

«Ого! — подумал Осетр. — Они уже и день моего тезоименитства назначили!..»

Он ненадолго задумался.

С одной стороны, личная аудиенция почетнее. Можно не спеша поговорить, задать вопросы и ответить обещаниями. С другой стороны, князь Стародубский — невелика сошка в государственном масштабе. Ревность, которая неизменно родится у других чиновников, может только помешать парню. К тому же на балу запросто можно будет потанцевать с Яной. Это вполне прилично и не вызовет сплетен. То есть сплетни-то, разумеется, все равно пойдут. Но ведь император на балу танцует далеко не с одной приглашенной дамой… Так что пусть треплются!

А потанцевать с Яной, коснуться ее обнаженных плеч, вдохнуть аромат ее волос… Ох как это прекрасно!

— Пригласите их на бал в честь тезоименитства! Это будет удобнее.

— Слушаюсь, ваше императорское величество!

— Когда бал намечен, кстати?

Секретарь назвал дату.

Император с трудом изобразил на физиономии надлежащее моменту безмятежное спокойствие. Хотя душа его была очень далека от безмятежности.

Ах ты, ржавый болт тебе в котловину, еще целых две недели! Да он, Осетр, просто изведется в ожидании!

Впрочем, это ли не достойное испытание для «росомахи»? Потерпим! Много дольше терпели! Тем радостнее окажется встреча. По крайней мере, для него, Осетра… И, будем надеяться, для Яны — тоже!

Весь день он находился в приподнятом настроении.

А ночью ему приснился очередной «вещий» сон. С той самой странной планетой, на которой не имелось ничего, кроме гор и песка. И со знакомым багровым небом, нависшим над бесконечной песчаной пустыней. И по-прежнему от пейзажа шла сжимающая сердце тревога.

Но как и во сне с пятью звездами, указавшем Осетру, в каком галактическом районе произойдут судьбоносные события недавнего прошлого, не наблюдалось в небе волнения-бурления.

Осетр оказался в родном дворце, в его парадном зале.

По лакированному паркету кружили наряженные пары, звучал вальс «Амурские волны». Бал был в самом разгаре.

И сам Осетр танцевал с незнакомой женщиной, вполглаза глядя на оживленное от императорского внимания лицо, вполуха слушая ее неугомонное щебетание, вполнюха ощущая приторный запах ее духов.

А потом танцующих озарила ослепительная вспышка, и ничего вокруг не стало. В том числе и самого Осетра…

Одна чернота смерти!

Проснувшись, Осетр некоторое время лежал, размышляя.

Как отнестись к этому «вещему» сну? Отражает ли он реальную угрозу?

Ведь бывало, что сон не сбывался. К примеру, при коронации руки патриарха и голова императора остались целы-невредимы…

Конечно, самым мудрым решением было бы отменить предстоящий бал. Но это поступок, способный вызвать кривотолки. На них, разумеется, можно и наплевать! Однако нарушение установленного порядка — политическое событие само по себе. И может сообщить противникам, что император предупрежден об угрозе.

Впрочем, сие как раз не так уж и плохо. Пусть начнут искать канал утечки, если угроза реальна. Может, и проколются в процессе поисков. А потому на кривотолки мы и в самом деле наплюем. Но и с ходу отменять бал не станем — время для кардинальных решений в запасе еще имеется.

Пусть-ка для начала мибовцы пороют носами землю…

После завтрака император связался по закрытому каналу с министром имперской безопасности.

— Доброе утро, Иван Мстиславович!

Граф Охлябинин кивнул бритой головой:

— Доброе утро, ваше императорское величество! Слушаю вас!

— Вот какое дело, граф… — Осетр пару мгновений подумал над формулировкой задания. — У меня появилась информация о том, что во время одного из балов, что устраиваются в императорском дворце, возможен террористический акт. Прямо в парадном зале, в самый разгар танцев.

Было хорошо видно, как министр навострил уши — он ведь и сам постоянно участвовал в торжественных императорских приемах. Так что полученная новость касалась и его самого…

— Могу ли я поинтересоваться источником столь серьезной информации, ваше императорское величество?

Осетр едва не крякнул — вопрос был еще тот.

Не станешь же рассказывать государственному чиновнику об императорских снах…

Впрочем, ответ имелся.

— Простите, граф! Я бы не хотел раскрывать имя источника.

Охлябинин пожевал тонкими губами:

— Хорошо, ваше императорское величество! Я немедленно распоряжусь начать проверку. И немедленно доложу, как только появятся хоть какие-то результаты.

— Жду вашего доклада, Иван Мстиславович!.. Кстати, что у нас с агентом, которого должны были направить на базу «Змееносец».

Министр не стал сдерживать удовлетворенную улыбку:

— Агент уже на базе. Внедрение произошло успешно. Работа началась.

Осетр хотел расспросить о подробностях, но решил, что вопросы могут быть расценены как проявление недоверия.

Ладно, не горит, это можно будет узнать и во время очередного заседания Совета безопасности.

И он, попрощавшись, отключил канал связи.

Глава десятая

Получив от императора новое задание, граф Иван Мстиславович Охлябинин не на шутку обеспокоился.

Информация о готовящемся террористическом акте — это вам не баран начихал. Это весьма и весьма серьезно! Тем более в парадном зале дворца во время бала, когда там соберутся едва ли не все представители росской элиты… Более подходящего момента и не придумаешь! Раз — и страна обезглавлена! Бери ее тепленькой…

И то, что император не соизволил открыть источник полученной информации, кое о чем говорит. Такую информацию правителю державы должно представлять Министерство имперской безопасности. В противном случае МИБу — грош цена! Как и его руководителю!

Граф встал из-за стола и прошелся по кабинету.

А вот тут самое время поразмыслить — не провокация ли все это? Не желание ли бросить тень на министерство со стороны других спецслужб? Метод, испытанный в веках… Испорти хорошее отношение правителя к своему конкуренту и пожинай плоды содеянного…

Но кто мог пойти на такое? Вроде бы он, граф Охлябинин, достаточно дружен и с министром внутренних дел, и с руководителем имперского разведывательного управления. Может, собственный заместитель, граф Митрофан Сергеевич Ланской, в кресло непосредственного начальника метит? Но нет, доложив правителю о появившейся угрозе, он бы наоборот вылил воду на мельницу самого начальника. Разве что довел информацию до императора через подставное лицо. Вот в этом случае тень на министерство была бы брошена… А впрочем, поручим-ка мы выполнение императорского задания самому Ланскому. Пусть пороет земельку… А мы посмотрим тем временем, как он себя поведет.

Граф вернулся за стол, вызвал заместителя и поручил тому немедленно заняться проверкой полученного императором предупреждения.

Ланской и ухом не повел.

Непохоже, что информация пошла от него…

А потом Охлябинину пришла в голову новая мысль, и он связался с Железным Генералом.

— Как жив-здоров, Всеволод Андреевич?

Засекин-Сонцев добродушно усмехнулся:

— Жив вашими трудами, Иван Мстиславович. А здоровье, слава богу, от родителей досталось.

Пару минут потрепались обо всякой чепухе. А потом граф Охлябинин сказал:

— Надо бы встретиться, Всеволод Андреевич?

Усмешка Железного Генерала сделалась понимающей.

— Дело срочное?

— Весьма срочное, друг мой.

Засекин-Сонцев глянул на свой стол.

Наверное, изучал список предстоящих срочных дел. Как будто от этого взгляда их количество могло хоть на строчку сократиться…

— У тебя или у меня?

— Конечно, у тебя, Всеволод Андреевич. С какой бы стати императорскому советнику по безопасности самому отправиться в мое министерство? Разве что с проверкой работы…

— Через два часа годится?

— Годится.

— Тогда жду.

Через полтора часа министр имперской безопасности поднялся на крышу родного здания, занял кресло в кабине персонального «колибри» и в сопровождении двух «стрижей» с охранниками отправился в сторону представительства императорского советника.

Через минуту «колибри» летел над купающимся в зелени парков и бульваров Петроградом, которому не было никакого дела до забот сидящего в машине человека. Впрочем, для того граф Охлябинин и занимал министерское кресло, чтобы столицы не касались его проблемы… А еще через двадцать девять минут главный мибовец Росской империи уже пил крепкий кофе в кабинете у Железного Генерала.

— Слушаю тебя, Иван Мстиславович. — Засекин-Сонцев озабоченно смотрел на визитера. — Что-то случилось?

— Случилось, ваше сиятельство.

И Охлябинин рассказал о сегодняшнем задании императора. А когда закончил, спросил:

— Эта информация пришла к его величеству не от тебя?

Засекин-Сонцев коротко мотнул головой:

— Не от меня. Нет никаких оснований считать, что в ближайшем будущем на его величество готовится покушение.

— И у меня нет никаких оснований. — Охлябинин провел пальцем по кромке кофейной чашки. — Я, правда, поручил сотрудникам министерства заняться этим вопросом. Но не очень верю, чтобы они что-то накопали. Иначе бы я знал о предстоящем покушении прежде его величества.

— Ты так уверен в своих людях?

— Полностью быть уверенным в людях может только господь бог! Я, конечно, не бог, но… Как думаешь, не может ли полученная его величеством информация быть провокацией со стороны ВКВ? Организовать раздрай между императором и его спецслужбами и попытаться в мутной водичке поймать подходящую рыбину…

Железный Генерал, размышляя, сделал глоток из чашки.

— Великий князь, насколько мне известно, пока не предпринимал никаких активных действий.

— Мои люди в окружении ВКВ доносят то же самое. Но ведь и они — не боги. А ВКВ — не дурак. Может, стоит все же произвести кое-какие превентивные аресты?

Засекин-Сонцев взял с подноса ложечку и принялся зачем-то размешивать недопитый кофе.

— Его величество — категорически против. Ты ведь знаешь, Иван, что он даже позволил семье великого князя беспрепятственно перебраться на Коломну, поближе к отцу и мужу.

— Да, я в курсе этого вояжа. Вот только не понимаю — зачем. Неужели его императорское величество пытается заигрывать с ВКВ?

— Пока я вижу в его поведении только одно-единственное — он хочет выиграть время. Вступать в войну нам сейчас крайне не выгодно, перевооружение флота не закончилось. Так что тут я его полностью поддерживаю.

Охлябинин тоже приложился к чашке с полуостывшим кофе:

— Сие мне ясно. Мне не ясно другое — откуда у него информация о возможном покушении? Вроде бы все информационные потоки, сходящиеся к его величеству, находятся под нашим контролем. Если появился неконтролируемый, это означает, что император сам его организовал. И, значит, нам не доверяет. А вот это мне уже не нравится! В конце концов, именно мы посадили его на трон!

Железный Генерал снова задумался.

— Если твои подозрения верны, Иван Мстиславович, ситуация мне тоже не нравится.

Главный мибовец развел руками:

— Я догадывался, что тебе она не понравится. Потому и пришел. Нам надо сейчас быть единым кулаком. Пока не одержим окончательную победу.

— Согласен. Но что ты от меня-то хочешь?

Охлябинин пожал плечами и осторожно сказал:

— Ты с ним на короткой ноге. Он считает тебя своим учителем. Попытайся, пожалуйста, узнать, откуда ему стало известно о готовящемся покушении. Не люблю я ходить в потемках, Всеволод Андреевич! Очень не люблю! Потемки — источник больших проблем!

Железный Генерал явно хотел усмехнуться, но сдержался.

Охлябинину, впрочем, сейчас было глубоко наплевать на усмешки советника по безопасности.

Засекин-Сонцев — человек весьма и весьма неглупый. Вот пусть и использует свой ум для прояснения ситуации. Если неожиданно запахнет паленым, то и ему задницу припечет.

— Сделаешь, Всеволод Андреич?

— Сделаю, Иван Мстиславович. Мне и самому стало крайне интересно.

Глава одиннадцатая

Осетр понял, что совершил ошибку, на ближайшей же встрече со своим советником по безопасности.

Беседа шла обычным порядком. Обсуждали текущую общественно-политическую ситуацию в стране.

Стоит ли опубликовать избранные места из расшифрованной наконец переписки между Владиславом Вторым и Вершителем Бедросо (решили, что пока рано)… Не пора ли наступить на хвост держателю промерканского сайта «Сайентология как она есть (пора, но для начала устроить проверку соблюдения финансовой дисциплины)… Когда начать атаку на Объединенный росско-мерканский банк (тоже пока рано, не годится раскрывать карты заранее)… Надо ли патриарху Светозару отказываться от официального визита в Лондинус, столицу Фрагербритского Союза (не надо)… И так далее, и тому подобное…

А когда перечень требующих решения вопросов был исчерпан и император отпустил личного секретаря, Железный Генерал сказал:

— Ваше императорское величество! Мне стало известно, что вы опасаетесь покушения на свою жизнь. Это так?

Осетру ничего не оставалось как сказать правду.

— Так, Всеволод Андреич.

— А заслуживают ли доверия ваши источники информации?

Это уже был недвусмысленный намек на то, что император сомневается в дееспособности своих служб безопасности.

«Ржавый болт тебе в котловину, недоумок!» — выругался про себя Осетр.

Ему только сейчас стало ясно, что граф Охлябинин, получив задание, немедленно озаботился проблемой — с какой стати у императора появились подозрения. А следом к министру пришла мысль о том, что император не до конца уверен в собственных спецслужбах.

Этого только не хватало! Сейчас, когда власть в стране должна быть собранной в кулак, самое последнее дело — собственными руками вносить раскол в ряды соратников. Где у него, Осетра, были мозги?

Что ж придется сказать Деду правду. Уж лучше выглядеть мнительным мальчишкой, чем сеять среди своих семена недоверия! А в дальнейшем, прежде чем что-либо предпринять, требуется сто раз подумать… Ум — не последнее качество для императора. На одних решительности, везении и хорошей реакции всю жизнь не проездишь!

Он напустил на физиономию легкое смущение.

— Видите ли, Всеволод Андреич… Мне просто приснилось, что во время какого-то бала во дворце взорвалась бомба. Я понимаю, это довольно глупо… Но я решил, что береженого бог бережет! Ну, и попросил графа Охлябинина проверить, нет ли на самом деле у кого-то острого желания убить императора.

Конечно, Засекин-Сонцев не должен был поверить в такую ерунду. Он и не поверил. Через мгновение в кабинете прозвучало:

— Магеллановы Облака — достойные спутники нашей Галактики!

Неведомо, как там сейчас было с решительностью и везением, но хорошая реакция у императора по-прежнему присутствовала.

Через мгновение Осетр обмяк в рабочем кресле.

Внушайте, пожалуйста, господин Железный Генерал.

И Дед принялся внушать.

— Ты мне сейчас скажешь полную правду, сынок. Откуда к тебе пришла информация о возможном покушении?

Осетр завел прежнюю песню о приснившемся взрыве. А сам попытался обнаружить на месте Деда сто раз виденную туманную фигурку.

Может быть, неудача с майором Милорадовичем произошла потому, что он самостоятельно попытался инициировать туманную силу?.. Может быть, потеря былых возможностей оказалась частичной, а повторные проверки были проведены в состоянии психологической ущербности и именно потому не удались?.. Может быть, сейчас, когда к «магеллановым облакам» прибег тот, кто был первым инициатором силы, она, сила, отзовется?.. Тут что угодно предположишь…

Однако Осетра ждало полное разочарование.

Даже туманной фигурки на месте Железного Генерала не объявилось. И могущественной туманной «руки» не объявилось, способной поймать черного «жука». Более того, и самого «жука» не имелось!

Да, ржавый болт тебе в котловину, зарядки «аккумуляторов» при последнем посещении Крестов все-таки не произошло. Теперь это стало ясно окончательно и бесповоротно.

Судьба полностью лишила его прежних возможностей.

Растерявшийся Осетр понял: до сегодняшнего дня он, вопреки случившемуся ранее, надеялся, что это не так. Что при участии Деда все будет по-другому…

К счастью, растерянность Осетра, «пришедшего в себя» после того, как Железный Генерал велел ему забыть состоявшийся допрос, не вызвала у Деда никаких подозрений.

— У меня вот какое предложение, ваше императорское величество, — сказал Засекин-Сонцев. — Давайте-ка отменим на ближайшее время все балы. Береженого и в самом деле бог бережет… А спецслужбы пока займутся своим делом. В стране не может не быть людей, мечтающих о вашей гибели. Вот и не предоставим им такой возможности.

— А чем мы оправдаем такое решение? — спросил Осетр. — Формально, не военное ведь время.

— Оправдаем вашей чрезмерной занятостью! Время хоть и не военное, но все более или менее толковые люди прекрасно понимают, что дело неуклонно идет к войне. Так что решение удивит разве лишь откровенных глупцов. А на таких людей вашему величеству глубоко начихать.

На том и остановились.

Графу Федору Философовичу Олсуфьеву, министру средств массовой информации, было поручено немедленно объявить об отмене бала в честь дня тезоименитства его императорского величества — в связи с занятостью его императорского величества.

Друзья всё должны были прекрасно понять, враги — тоже не дураки. А до прочих и дела нет…

Когда Железный Генерал покинул кабинет императора, Осетр снова задумался над ситуацией.

Все выглядело так, будто судьбе надоело давать молодому росскому императору чудесные возможности. Наверное, они предназначались только для достижения первоначальной цели — гарантированно заполучить росский трон. А дальше все-таки предстоит действовать более традиционными методами.

Эх, судьба, судьба… То ли ты посчитала свой долг выполненным, то ли замыслы твои неподвластны человеческому уму, но надо привыкать жить дальше без полетов на Кресты. Разве лишь Железный Генерал будет настаивать на таких вояжах… Вот ему мы навстречу пойдем.

А иначе и вправду придется решать императорские задачи обычными человеческими путями. Впрочем, не я первый, не я последний.

Это даже интереснее!

Глава двенадцатая

На следующий день столичные средства массовой информации Росской империи сообщили указ императора об отмене предстоящих балов в Петергофе в угоду стоящей перед правителем необходимости решать неотложные государственные вопросы.

Общество приняло это известие достаточно спокойно.

В конце концов, чем возмущаться, господа?.. Глава государства решил все правильно, время сейчас такое, что не до балов, сами понимаете, в то время, как флот и промышленность, всякому известно, предпринимают нечеловеческие усилия, дабы уменьшить отставание от потенциальных противников, нам с вами не к лицу проводить время на увеселительных мероприятиях, да и казну надо поберечь, поскольку балы устраиваются за государственный счет, пусть лучше на сэкономленные средства построят еще один новенький боевой корабль, какой-нибудь эсминец, а то и фрегат, не так ли?..

Однако князя и княгиню Стародубских императорская канцелярия в тот же день пригласила на высочайшую аудиенцию.

Осетр представлял себе, как поначалу расстроилась молодая княгиня, наверняка уже соскучившаяся на своем зачуханном Солнечногорье по крупным балам. И как она потом обрадовалась. По крайней мере, на это хотелось надеяться…

Аудиенция должна была состояться через пять дней.

Осетр попросту изнывал в ожидании предстоящей встречи, но ничего поделать было нельзя. С точки зрения имперских интересов, веской причины переносить встречу на более ранний день не имелось. И вообще, этикет есть этикет, против него, как известно, не попрешь. Даже если ты — император…

Накануне приема Осетр решил облачиться в белый парадный мундир, но быстро понял, что это глупо.

Кто таков князь Стародубский, чтобы его встречать с подобным почетом? Не государственный деятель иностранной державы, чай… Ни к чему создавать почву для сплетен. Да и об Яне следует подумать. Небось, молодой муж и так ломает голову, с какой это стати император решил с ним познакомиться. Что за особое внимание? Сам князь никаких поводов к нему не давал. Значит, дело в молодой княгине?.. Ну и так далее и тому подобное… Вряд ли Яна рассказывала жениху о своей недавней любви, и не стоит ввергать ее в ситуацию, когда сей рассказ станет неизбежен…

В общем, пришлось владыке включить терпелку!

Наконец назначенный день наступил.

Император встречал участников аудиенции в малом зале приемов. Здесь была не столь помпезная обстановка, как в парадном, где проводились балы. Тут не имелось золота и многочисленных картин, и посетители не чувствовали себя потерявшимися среди беззастенчивой роскоши, доставшейся сыну от Владислава Второго.

Перед императором чередой проходили банкиры, промышленники, военные.

Осетр задавал гостям вопросы и выслушивал ответы, почти не вдумываясь в их смысл. Не до того ему сейчас было — душу съедало все увеличивающееся нетерпение. Однако гости удивленных взглядов на хозяина не бросали, а значит, ему удавалось держать себя в руках.

Впрочем, «росомаха» есть «росомаха», дамы и господа! Даже любовь не заставит его выдать себя!..

Но вот настала очередь господ Стародубских.

Первым вошел молодой князь. Это был мужчина лет двадцати двух — двадцати пяти, русоволосый, статный, с выправкой бравого вояки. Однако Осетру он совершенно не понравился.

Усики какие-то дурацкие над верхней губой, невинные маленькие глазки человека, не подверженного грехам… Нет, ржавый болт ему в котловину, далеко не орел! И тем более не «росомаха». Впрочем, помнится, отец Яны чрезвычайно не любит «росомах», вряд ли бы он выдал дочку за нашего брата…

И что только она в тебе нашла, щенок?!.. Кроме фамильного богатства князей Стародубских…

За мужем следовала и княгиня.

Когда Осетр увидел ее, он едва рот не раскрыл от удивления. В этой молодой женщине почти ничего не было от его Яны. Кроме цвета волос. Княгиня слегка располнела после родов, а прическу теперь носила замысловатую — этакую накрученную вокруг головы плетенку, перевитую коричневыми ленточками. И платье на ней было совсем иное, темно-зеленое, закрытое. Ничего общего с тем, голубым, с Дивноморья…

Впрочем, она ведь, наверное, кормит ребенка. Кормящей матери подобная воздушность ни к чему, чего доброго следы молока на лифе будут видны…

Или так не бывает?

Осетр понятия не имел — все познания, приобретенные в школе «росомах» и позже, меньше всего касались кормящих матерей, их привычек, поступков или удобства их одежды.

Выслушав трубный голос церемониймейстера, объявившего имена и родовые титулы Стародубских, княгиня сделала книксен. Она была сама покорность, даже глаз в сторону царственной особы не поднимала.

Пришлось Осетру сойти с трона, проделать несколько шагов навстречу гостям. Неторопливых размеренных шагов — поспешность бы наверняка удивила церемониймейстера и прочий обслуживающий императора люд.

С банкирами и промышленниками его императорское величество был менее любезен, чем с выскочкой, без году неделю появившимся в столице. Или это сигнал молодым военным — господа, судьба империи в ваших руках, так будьте достойны своего предназначения?..

Император за руку поздоровался с молодым князем, поинтересовался, как семья устроилась на новом месте службы, внимательно выслушал заверения о том, что все в порядке.

Как будто могло быть по-другому, как будто молодой человек решился бы жаловаться в такой ситуации…

Потом Стародубский представил императору молодую супругу.

Яна по-прежнему не поднимала глаз, и муж был вынужден легонько взять ее за локоток, стараясь хоть таким образом напомнить, перед кем она находится.

Только тогда гостья глянула на Осетра.

В глазах ее плескалась такая невыносимая боль, что император едва справился с обрушившейся на него растерянностью. И только тут сообразил, какое мучение он причинил своей бывшей возлюбленной этим приглашением на аудиенцию.

Кабы не беспокойство за карьеру муженька, снова, небось, сказалась бы больной, душа моя…

Взяв себя в руки, он сделал княгине дежурный светский комплимент и, выслушав ответный лепет, должный обозначать признательность и благодарность подданной своему правителю, сообразил вдруг, что его Яны действительно больше нет.

И прическа с платьем тут совершенно ни при чем. Стоящая перед Осетром молодая дама оказалась другой Яной, и дело было даже не в том, что уже сто лет она спала с другим мужчиной. Просто у нее теперь совсем иная жизнь, большую часть которой занимают заботы о муже и маленьком сыне, и в головке ее давно уже не осталось мыслей о полузабытом попутчике-кадете, с которым она провела несколько приятных дней на дивноморском курорте…

Впрочем, к Осетру тут же пришла мысль, что вряд ли он прав, поскольку в этом случае в ее глазах не жила бы столь сильная душевная боль.

— Ну-ну, голубушка, не волнуйтесь, — отечески проскрипел он. — Стоит ли так стесняться вашего императора? Все вы — дети его, всех вас он помнит, обо всех каждодневно печется…

И тут же его едва не передернуло от глупости собственных слов.

Однако должную величественность, слава богу, удалось сохранить, тем более что Яна снова опустила глаза долу. Скулы ее дрогнули, и Осетр понял, в каком невыносимом положении она находится. Стоит ей не сдержаться, и у молодого князя Стародубского обязательно появятся подозрения — с какой это стати супруга так сильно нервничает? Понятное дело — перед императором стоит, но ведь и перед прежним императором она наверняка не раз стояла. И вообще…

Что «вообще» — Осетр додумывать не стал. Величественно кивнул, отвернулся и размеренным шагом проследовал к трону. И уже оттуда сказал:

— Был рад с вами познакомиться, князь и княгиня! Буду рад познакомиться и с вашим малышом, когда он немного подрастет.

У Яны опять дрогнули скулы, и Осетр окончательно взял себя в ежовые рукавицы.

«Твоей Яны больше нет, дружок! — сказал он себе. — Запомни это! И впредь никогда не вмешивайся в ее жизнь».

Вздохнув, он царственным жестом отпустил господ Стародубских прочь. И приготовился царственно приветствовать очередного банкира или промышленника, ржавый болт им всем в котловины!

Глава тринадцатая

Великий князь Владимир с самого начала прекрасно знал, что его так называемая инспекционная поездка по подразделениям «полуросомах» не останется незамеченной.

О ней известно генералу Засекину-Сонцеву, а он не дурак и несомненно догадывается об истинной цели вояжа. Тем более что о многочисленных встречах Великого князя — не только со своими непосредственными подчиненными, но и с представителями других родов войск — советнику императора по безопасности наверняка уже донесли.

О шагах, предпринимаемых ближайшим родственником погибшего Владислава Второго, должны знать и мерканцы. Иначе их разведка мышей не ловит, а на это надеяться может только стопроцентный глупец.

Так что следовало ожидать определенных шагов — как со стороны новой росской власти, так и со стороны ее галактических противников.

ВКВ ждал этих шагов на каждой из планет, куда его заносило.

Началось же все на Василисе, где квартировалось одно из подразделений «полуросомах», входившее в состав боевых сил Третьего флота.

И ВКВ не удивился, когда командир подразделения, капитан Насоновский, напросившийся к Владимиру на аудиенцию по личному вопросу, повел разговор совсем в другом направлении.

— Ваше высочество, я вам сразу честно признаюсь… У меня нет никаких личных вопросов. Вернее, есть, но это не мой личный вопрос, а, скорее, ваш.

— Слушаю вас внимательно, капитан. — ВКВ уселся за столом, вальяжно развалившись, хотя внутри у него все задрожало от предчувствия важности предстоящего разговора. — Что вы имеете в виду?

— Я уполномочен поставить вас в известность, что предпринимаемые вами усилия оценены некоторыми, весьма серьезными людьми и что эти люди всегда готовы оказать вам помощь в ваших начинаниях.

«Ишь какой слог! — подумал великий князь ни к селу ни к городу. — А на вид солдафон солдафоном!»

Он спохватился.

Что за дурацкие мысли? Не все ли равно, каким слогом преподносится важное сообщение? И вообще, надо брать инициативу в свои руки…

— Скажите, капитан… Вы ведь работаете на мерканцев, не так ли?

Выстрел в упор иногда решает многие проблемы…

Капитан позволил себе легкую усмешку:

— Можно выразиться и таким образом, ваше высочество.

— И как я понимаю, вам бессмысленно говорить, что я могу позвать сейчас местного представителя Министерства имперской безопасности? — Владимир усмехнулся в ответ. — Вы не испугаетесь, не правда ли?

— Я не сумасшедший, ваше высочество. Мне тоже иногда бывает страшно. Однако я не боюсь людей из ведомства графа Охлябинина. Во-первых, как вы догадываетесь, у меня стоит блок. А во-вторых, выдавать меня совсем не в ваших интересах.

— А может, выдав вас, я постараюсь купить себе прощение со стороны Остромира Первого?

Великий князь нес отъявленную пургу, но ему вдруг стало интересно, как будет реагировать на эту пургу мерканский агент.

Агент и глазом не моргнул.

— Если бы люди, на которых я работаю, считали прощение вероятным, меня бы к вам не направили.

Хорошо он говорил, логично и спокойно. Как будто находился вовсе не в стане врага. Надо отдать должное мерканцам — они умеют вербовать агентов.

— Вы росич, капитан?

— Разумеется, ваше высочество.

— А почему пошли в услужение к врагам своей страны?

Вот тут капитан не удержался. Его лицо пусть и на мгновение, но перекосилось от ненависти.

— Будущее покажет, ваше высочество, кто нашей стране враг, а кто друг. И людям, на которых я работаю, хотелось бы, чтобы для вас это будущее наступило как можно быстрее.

Похоже, у него были личные мотивы для недовольства нынешней властью. И вполне возможно, завербовали его именно благодаря этим причинам. Впрочем, сейчас это совершенно не важно…

Владимир решил, что настала пора прекращать разговор.

Все равно давать окончательный ответ — каким бы он ни оказался — сразу, без раздумий, слишком несерьезно для государственного деятеля, осмелившегося претендовать на трон.

— Я вас выслушал, капитан… Личных вопросов нет?

— Никак нет, ваше высочество!

— Тогда ступайте!

Капитан мгновение помедлил, словно ждал, что великий князь добавит что-то. Но ничего не дождался.

И ушел.

Хорошо, хоть голову в плечи не вогнал…

Впрочем, было ясно, что он не трус, что просто им движет то ли любовь к погибшему императору, которому он когда-то присягал, то ли ненависть к этому мальчишке на троне, к которому пришлось присягнуть теперь. Ладно, позже разберемся, если потребуется…

После этого разговора великий князь по-настоящему задумался о том, что, в принципе, если считать себя правым, то вполне можно и изменить своей стране. Тем более что вовсе не стране он изменяет, а сегодняшней власти, без спроса присвоившей себе его страну.

Глава четырнадцатая

Легко сказать — не вмешиваться в жизнь Яны и ее мужа.

Стародубские после аудиенции у императора еще и до своего нового жилища не добрались, а Осетра уже снова вовсю терзали ревность и досада. И на Стародубского, и на себя, и на Яну.

Ишь, сучка, овечкой прикинулась. Глазки не поднимала… Знаем мы ваши глазки! Когда надо, вы их еще как поднимаете. Да в придачу и прицельную стрельбу своими взглядами открываете! Раз — и в яблочко! Вас няньки этому стрелковому искусству с раннего детства учат. Вот и молодого Стародубского наверняка такими залпами зацепила! «Ах, князь, я от вас просто без ума! Вы такой мужчина! Вы ТАКОЙ мужчина!!! Мне никто, кроме вас, не нужен, поверьте!.. Император на меня глаз положил? Да плевала я на императора! Что мне император? Просто ошибка молодости… Море, солнце, курортный пляж… Сами знаете, как это бывает. Вскружил девушке голову, она и поверила. А он всего лишь развлечься решил. Мы — «росомахи»! Мы — гвардейцы, сударыня! На нас всегда можно положиться!.. Думаете, я ему поверила? Если бы поверила, так сейчас бы с вами не была, понимаете?»

Сучка проклятая, ржавый болт тебе в котловину!!!

И, как уже случалось, мысли Осетра понеслись вскачь, напористо, ритмично, стремительно. Как кони… А от мыслей рождались слова. Цеплялись друг за друга, выстраивались в строки, строки неизбежно заканчивались созвучиями. И родилось…

Не зови меня больше в кровать,

Отпусти мою душу, и впредь,

Даже если пора умирать,

Обещаю я не умереть.

Не зови меня больше в кровать

По любви, а скорей — без любви…

Пусть я жажду с тобой переспать

И проснуться с тобой — не зови.

Не зови меня холить любовь

И вдвоем проводить вечера.

Не взволнуется стылая кровь,

Не воротишь, что было вчера.

Не зови меня плакать с тобой,

Не зови убежать от себя.

Не начну я проигранный бой…

Я его проиграл — до тебя.

— Не начну я проигранный бой, — повторил Осетр вслух. — Я его проиграл до тебя.

И встал на дыбы.

Ржавый болт тебе в котловину, «росомаха»! Ты белены объелся? Что за глупости! Это когда ты проигрывал бои? Это когда ты мучился неуверенностью? Это когда ты плакал — с кем бы то ни было?

Сучка проклятая!!!

Ну нет!.. Я начну бой, непременно начну, и он обязательно окажется выигранным. По-иному и быть не может! Вот посмотришь, сучка! Я упрячу твоего муженька на какую-нибудь отдаленную планету, в невыносимые условия, туда, где военные вынуждены служить без семей. И пусть там гниет в ожидании, пока не попадет под удар артиллерийских установок мерканского корабля!.. А ты от меня никуда не денешься! Ишь моду взяла! Императорам не отказывают ни в чем! И уж во всяком случае не отказывают в любви! Подумаешь, раздвинуть пару раз ноги! Да вы их перед любым и каждым готовы раздвигать — такова ваша бабская натура! Такими вас господь создал, и никуда вам не деться. И тебе, Яночка, никуда от меня не деться, попомни мои слова! Никуда! Или я буду не я!

Он еще несколько минут терзал себе душу, глядя в книгу, а видя фигу. Пока не понял, что ничего такого не случится.

Не будет ни внезапных переводов князя Стародубского на забытую богом планету, ни с готовностью раздвинутых Яниных ног.

Иначе он — не он! Иначе, какой он, к дьяволу, «росомаха», ржавый болт ему в котловину!!!

Глава пятнадцатая

За время инспекционной поездки, которую великий князь Владимир продолжил по окрестным мирам, адмирал Барятинский в осторожных разговорах прощупал несколько своих подчиненных в звании не ниже капитана второго ранга.

Ситуация определенно складывалась благоприятная.

Все-таки база Третьего флота находилась слишком далеко от центральных миров, чтобы служащие здесь офицеры хорошо разбирались в происходящем на центральных мирах. А если еще предпринять дополнительные меры, чтобы они оставались сидеть на голодном информационном пайке, то колеблющихся перетянуть на свою сторону станет не столь уж и трудно. В этих краях мало кто знал, каким образом Остромир отвоевал свое право на трон, и недовольных убийством Владислава и последовавшим потом узурпаторством было пруд пруди.

Прибывшим же на Коломну супруге и дочери великого князя Владимира строго-настрого предписали не рассказывать о том, что происходило и происходит на Новом Санкт-Петербурге.

Это в интересах великого князя и в ваших интересах, сударыни…

Высокородных гостий поселили в столице Коломны, в номере отеля «Империал», приличествующем их положению, и велели ждать возвращения мужа.

Им было передано личное послание от великого князя, в интересах секретности запрятанное в «кровавую мэри». Мать и дочь ознакомились с посланием, после чего проблем с ними не ожидалось.

И не возникло.

Великий князь Владимир вернулся на базу «Змееносец» через несколько недель.

Выглядел он довольным и оптимистически настроенным, хотя периодически его чело и омрачалось от неведомых дум.

Адмирал и командующий РОСОГБАК снова встретились за рюмочкой фрагербритского коньяка. После чего ВКВ поведал о результатах своего вояжа.

Ему обстановка также представлялась вполне благоприятной. То есть недовольные нынешней властью в окруґге имелись. И немало.

— Похоже, Остромир и его присные совершили ошибку, не слишком активно ведя внутригосударственную пропаганду. Многие считают мальчишку самозванцем, свергнувшим законного правителя. Так что определенные шансы на благополучный исход выступления имеются.

Слово «выступление» в их разговорах прозвучало впервые, и адмирал не мог не оценить этот шаг.

Судя по всему, великий князь был готов к принятию окончательного решения, и впереди активные действия. Но сначала надо будет провести подготовку. В частности, осторожно убрать с бортов откровенных сторонников нынешнего императора и обучить специалистов, поставленных им на смену. Корабли при любом экипаже должны оставаться боеспособными! Это непреложный флотский закон! К тому же всех людей, преданных Остромиру, все равно не выявишь. Тем более что старый лис граф Охлябинин прислал приказ отправить на столичную планету приписанных к флоту менталов. А их никак не удержишь, потому что именно Охлябинину они и подчиняются.

Эх, безопасники, ржавый якорь вам в задницу, вечно все у вас схвачено!.. Ну да ничего, прорвемся, дух звезднофлотца будет посильнее предусмотрительности работника спецслужбы!

— Я вот что надумал, ваше высочество… Сколько бы ни имелось у нас сторонников среди личного состава, немало найдется и противников. И мне представляется, что подготовку к выступлению надо соответствующим образом замаскировать. Лучше всего — дезинформацией. К примеру, объявим по личному составу, что флот планируется активно использовать в боевых столкновениях, которые вот-вот начнутся между нами и Великим Мерканским Орденом. И только наши истинные сторонники будут знать правду… Как ты на это смотришь, Володя?

Лицо великого князя было непроницаемо. И Барятинский решил, что настала пора для углубленной откровенности.

— И вот что я еще думаю, ваше высочество… В одиночку нам одним не выстоять и тем более не победить. Вверенный мне флот, как ты, наверное, знаешь, состоит, в основном, из устаревших кораблей. В прямом бою нам не справиться с противоборствующей стороной. — Адмирал встал из кресла и прошелся по кабинету. — В последнее время Адмиралтейство практически не знакомит нас с процессом перевооружения, но та информация, что приходила прежде, определенно говорит о том, что в Первом и Втором флотах полным ходом идет перевооружение. Адмирал Приднепровский на базе Отдельной особой эскадры, защищающей Пятипланетье, создает Четвертый флот. Тактических характеристик новых кораблей мы не знаем, но стоит предположить, что они много мощнее тех боевых единиц, что составляют мой флот. Боюсь, нам придется обратиться за помощью…

— К кому? — быстро спросил ВКВ, легонько поморщившись.

— К кому? — повторил адмирал, продолжая раздумчиво мерить кабинет шагами. — Можно, конечно, попросить помощи у Усмана. Если ты, в случае победы сделаешь ему кое-какие территориальные уступки, он может решиться на оказание нам боевой поддержки. Но не думаю, что его помощь окажется достаточно эффективной. Я знаю состав халифатского флота, достаточно изучил за все эти годы. Корабли у них еще слабее наших. — Барятинский остановился и рубанул напрямую. — Полагаю, нам надо обратиться за помощью к Вершителю Бедросо. Тактико-технические характеристики мерканских кораблей на порядок превосходят халифатские. И вряд ли уступают новым росским.

ВКВ снова поморщился, на сей раз откровенно.

«Ничего не попишешь, голубчик, — подумал адмирал. — Я знаю твою нелюбовь к мерканцам, но тут тебе придется поступиться чувствами, если ты хочешь обрести власть и сохранить ее».

— Откровенно говоря, не нравится мне это, — сказал великий князь. — Я ведь сам всю жизнь считал сайентологов, в стратегическом смысле, нашими главными галактическими противниками.

— Сегодня противник, завтра соратник… — Барятинский широко улыбнулся и остановился перед ВКВ. — Политика, ваше высочество, — искусство возможного, как говорил кто-то из древних. Если нам полезна помощь сайентологов, надо ее использовать. И не бояться испачкаться в грязи. Грязь легко смывается успехом. Дальше видно будет, кто прав, кто виноват.

— А у тебя, Пахевич, имеются выходы на мерканцев?

Барятинский улыбнулся еще шире:

— У меня есть кое-какие возможности в этом направлении.

ВКВ кивнул:

— Я тебя понимаю… Можешь не вдаваться в подробности.

Барятинский решился:

— Мне необходимо твое принципиальное решение, чтобы начать действовать в нужном направлении. В подробности я тебя потом все равно посвящу, без этого не обойтись. Иначе ты вправе мне попросту не поверить. Посчитать меня, к примеру, провокатором, действующим в интересах этого мальчишки…

Великий князь усмехнулся:

— А ты и в самом деле не провокатор ли, Пахевич?

Это была шутка, но адмирал не улыбнулся.

— Я не провокатор, Володя. Ты, наверное, удивляешься: чего это я ввязываюсь в эту борьбу? Интересы империи, то, сё… Интересы империи — конечно, важно. Но прежде всего я просто ненавижу некоторых людей из окружения Остромира. Такой причины тебе достаточно?.. Ну и попрошу тебя кое о каких одолжениях…

— О каких же, к примеру?

— Да о самых банальных. Назначить, к примеру, меня после победы командующим всем флотом.

«Вот такая у нас будет с тобой торговля», — добавил Барятинский мысленно.

— Ну это-то не проблема. Если победим, росский флот твой. — Великий князь в свою очередь поднялся из кресла и протянул адмиралу правую руку.

— Вот и договорились.

Двое обменялись рукопожатием.

— Я немедленно обращусь за возможной помощью к Великому Мерканскому Ордену. И как только получу ответ Вершителя, дам тебе знать. Тогда и решим окончательно.

На сей раз ВКВ с трудом удалось сохранить непроницаемую физиономию.

Неужели у адмирала и вправду имелись прямые связи с мерканцами? Или он сказал это только для того, чтобы подтолкнуть великого князя к нужному решению? По принципу Наполеона Бонапарта — «Надо ввязаться в бой, а там посмотрим…»

Интересно… А если прямые связи есть, то осуществляются они через капитана Насоновского или у Барятинского есть собственный канал? Спросить, что ли?..

Впрочем, нет, пока не стоит. Это уже будет необратимый поступок. Позже разберемся!

— Хорошо, Паша, обращайся. А я, с твоего разрешения, слетаю на Коломну, встречусь с семьей. Все-таки давно уже их не видел. Если, конечно, предоставишь для моих личных дел какое-нибудь суденышко…

— Предоставлю, ваше высочество!

— Благодарю! А я потом вернусь сюда и продолжу свой вояж по окрестным мирам. Не все подразделения еще проинспектированы.

Они снова обменялись рукопожатием.

Адмирал Барятинский был уверен, что сделка состоялась. Великий князь Владимир по-прежнему не был уверен ни в чем.

Глава шестнадцатая

Внимательно следя за реконструкцией флота, Осетр как-то перестал интересоваться работой Института структуры пространства. Не то чтобы он позабыл о Константине Комарове — просто посчитал, что молодой ученый справился со своей главной задачей и деятельность его больше не требует со стороны короны особого внимания. Тем более что Комаров заматерел, оброс целым штатом помощников и вполне справлялся со своим институтом самостоятельно. Авторитет его в определенных, как говорится, кругах (о которых обычно не сообщается в средствах массовой информации) стал настолько высок, что академика Соболевского вполне можно было с почетом отправлять на пенсию. И Осетр отдал Найдену соответствующие распоряжения.

Пусть отдыхает академик, пользы от него больше не дождешься, а вот вред принести может. Просто из чувства зависти к молодому талантливому коллеге…

Никаких просьб о помощи от Комарова в течение времени, прошедшего после испытания «иглы», не поступало.

Поэтому Осетр даже слегка удивился, когда обнаружил в списках людей, добивающихся срочной рабочей аудиенции у императора, имя директора Института структуры пространства.

Видимо, тому все-таки потребовалась какая-то помощь, и он посчитал, что заслуги его перед империей достаточно велики, чтобы помощь ему оказал лично властитель росский.

Впрочем, вряд ли он был способен попросить что-либо больше нового загородного дома, а потому казне не составит великого труда выполнить его просьбу. А если прошение удовлетворит лично император, то это только подчеркнет уважение короны к своему не самому последнему слуге.

И Осетр немедленно включил фамилию ученого в список участников ближайшей аудиенции, попросив Найдена подготовить справку о финансировании института.

Когда справка была готова, Осетр внимательно просмотрел ее.

Судя по всему, Министерство финансов, помня о былом интересе императора к ИСП, в просимом молодому профессору не отказывало. Что ж, заодно при встрече будет возможность поинтересоваться, на какие работы уходят запрашиваемые средства. Пусть Комаров не думает, что работает бесконтрольно и можно тратить государственные средства на всякую чепуху…

В отличие от торжественных аудиенций, рабочие происходили без торжественности. Роль церемониймейстера выполнял секретарь императора Найден Барбышев, роль малого зала приемов — личный кабинет императора, а роль трона — его служебное кресло.

В назначенное время встретились, поздоровались, заговорили о работе вверенного Комарову института. Для начала ученый сердечно поблагодарил императора за помощь от академика Соболевского. А за своевременное прекращение этой помощи — еще сердечнее.

— Когда старая обувь начинает мешать ходьбе, ее надо безжалостно менять на новую.

В принципе император был с ним согласен, хотя сравнение академика Соболевского с парой истоптанных туфель и покоробило его.

Впрочем, молодой ученый прав: в свое время академик принес немало вреда империи, строя свои козни против Комарова, так что пусть радуется, что легко отделался. Всего лишь отправкой на пенсию…

А потом Комаров сказал:

— Ваше императорское величество! Знаете… А ведь я к вам по весьма важному вопросу.

— Слушаю вас, Константин Матвеевич, — сказал Осетр, почувствовав непонятное волнение.

Ему вдруг пришло в голову, что молодой профессор явился к императору вовсе не с целью попросить загородный особняк.

Предчувствие не обмануло Осетра.

— Ваше императорское величество! Дело в том, что вверенный мне институт не прекращал теоретические работы по своим центральным вопросам. И я хочу доложить вам, что в настоящее время может быть создана конструкция, в отличие от известной вам «иглы», способная генерировать римановы туннели не для самой себя, а для материальных объектов, находящихся на определенном расстоянии от нее.

Непонятное волнение императора усилилось.

— То есть… — проговорил он. — То есть…

У него даже пальцы похолодели.

— То есть мы имеем возможность создать оружие совершенно нового типа, — сказал Комаров. — Не энергетические пушки, способные только разрушать вражескую технику, и не парализаторы, способные лишь обездвиживать его живую силу, а энергетические установки, которые смогут перебросить вражеский корабль в угодную нам точку. К примеру, под удар наших же артиллеристов, защищающих планеты, пушки которых имеют мощность, гораздо большую, чем самые современные корабельные.

У Осетра едва руки не затряслись.

Он сразу оценил важность и перспективы предложений Комарова.

Это было оружие, какого, вполне возможно, не имелось пока ни у одной галактической державы.

«Ржавый болт мне в котловину! — воскликнул мысленно он. — Вот оно! Если, конечно, Комаров не преувеличивает…»

— И такие установки можно разместить на наших судах?

Комаров улыбнулся:

— Я думаю уместно будет назвать их «улитками Комарова». Дело в том, что если спроецировать воздействие такой установки на обычное пространство, то получится как бы полость, напоминающая по форме улитку… Очень отдаленно, конечно, напоминающая, но ведь как-то называть надо. — Он перестал улыбаться и тряхнул гривой. — Так вот теоретические расчеты показывают, что соответствующая конструкция вполне может быть размещена на боевом корабле. Ну и на любом небесном теле, естественно.

Это было еще более важное сообщение, и Осетр позволил себе совсем воодушевиться.

В его мозгу промелькнули «соответствующие конструкции», защищающие обитаемые миры Росской империи.

Но профессор немедленно подрезал императору стремительно отрастающие крылышки:

— На котором нет атмосферы, разумеется. Иначе «улитка» отправит в место назначения изрядное количество припланетного воздуха, что приведет к масштабной глобальной катастрофе.

Осетр тут же вернулся из заоблачных высей на грешную землю.

«Жаль! — подумал он. — Впрочем, счастье никогда не бывает полным… Разместить такое оружие на кораблях — тоже очень неплохо».

— Полагаю, чтобы превратить теорию в практику, вашему институту, профессор, потребуется дополнительное финансирование?

Комаров еще больше посерьезнел:

— Несомненно, ваше императорское величество. И немалое. Я уже провел прикидочные расчеты. Получается…

Он назвал сумму, услышав которую, Осетр едва не присвистнул.

— Но овчинка стоит выделки, — продолжал ученый. — Полагаю, что враг попросту не сможет справиться с нашими кораблями, вооруженными «улитками». Применяемые в боевых действиях силовые поля от них не защищают.

Да, это и в самом деле была бомба!

Думал Осетр недолго. Интуиция подсказывала императору, что директор Института структуры пространства не вилами по воде пишет.

Раз возможна оказалась «игла», почему не быть возможной «улитке». С точки зрения техники, «улитка», похоже, является всего лишь усовершенствованием «иглы». Надо, конечно, посоветоваться с Железным Генералом, премьер-министром и министром финансов. И обязательно нацелить графа Охлябинина на усиленные меры противодействия вражеской разведке. Слишком многое ставится на кон, чтобы допустить утечку информации об «улитке». Так что придется Министерству имперской безопасности поработать…

— Хорошо, Константин Матвеевич… Я думаю, мы пойдем вам навстречу. Пришлите мне экономическое обоснование работ. Когда вы сможете это сделать?

Комаров снова улыбнулся:

— Да оно у меня, собственно, почти готово. Смогу прислать, ваше императорское величество, уже завтра.

— Вот и прекрасно. Полагаю, если вам удастся создать такую «улитку», ваши заслуги перед империей станут просто неоценимы. Так что срочно присылайте обоснование. Я его изучу и в ближайшие же дни посовещаюсь с правительством. В свою очередь, попрошу вас, когда будет принято решение о финансировании работ, провести их в кратчайшие сроки. Ваша «улитка» очень нужна нашим вооруженным силам.

— Понимаю, ваше императорское величество! — Ученый снова посерьезнел. Даже погрустнел как-то. — Нас ждет война?

— Да, Константин Матвеевич. И, к сожалению, она неизбежна. — Осетр не стал вставать, давая понять, что аудиенция окончена.

Слишком важный вопрос был только что решен, чтобы напоминать посетителю о важности императорского времени.

Но Комаров и сам все понимал.

Он покинул кресло, в котором сидел, и, коротко попрощавшись, ушел.

Для себя он так ничего и не попросил.

А Осетр успокоился и решил, что с академиком Соболевским, пожалуй, следует встретиться и вручить ему какую-нибудь медаль.

Все-таки бывший президент Академии наук — не ботинок… А главное, не будь противодействия со стороны Соболевского, Комаров, возможно, и не стал бы тем, кем стал. В тепличных условиях характер никогда не выковывается.

И он велел Найдену Барбышеву пригласить академика на ближайшую аудиенцию.

Глава семнадцатая

Все у великого князя Владимира вроде складывалось неплохо.

Поддержка Третьего флота, благодаря адмиралу Барятинскому, имелась. Семья оказалась под боком, и риск потерять ее сделался минимален. Мерканцы, в случае выступления против бастарда, также обещали поддержку.

В общем, можно плотно работать над детальным планом организации заговора.

И ВКВ уже склонялся к тому, чтобы согласиться с Барятинским и, встав во главе заговорщиков, прибегнуть к помощи мерканского агента капитана Насоновского.

Тем более что и сам командующий Третьим флотом утверждал, что Орден поддержит заговорщиков.

Правда, о своих связях с людьми Бедросо адмирал пока предпочитал не распространяться, но его тоже можно понять — ведь об окончательном своем решении великий князь пока не заикался. В такой ситуации все имеющиеся на руках карты раскроет только полный идиот…

Короче говоря, пришла пора проявлять решительность.

Но однажды на аудиенцию к великому князю напросился некий майор Мерзликин.

ВКВ встретил визитера в кабинете, который ему по возвращении на базу «Змееносец» выделил Барятинский.

Перед аудиенцией великий князь справился у кадровиков и выяснил, что Мерзликин появился на базе совсем недавно, прибыл командовать подразделением «полуросомах» вместо уволившегося в запас прежнего командира. И тут ВКВ заволновался.

С какой бы стати вновьприбывшему добиваться встречи с командующим РОСОГБАК? Неужели тут же возникли проблемы по службе на новом месте? С трудом верится…

У великого князя возникло острое желание избежать встречи, но он тут же обругал себя.

Что ты, к дьяволу, за будущий император, если боишься встречи с каким-то майором! Не убьет же он тебя: вооруженного визитера к великому князю никто не пустит!.. Нервы, наверное, разгулялись. Надо будет снова смотаться на Коломну, к семье, развеяться немного.

И аудиенция состоялась.

Когда майор Мерзликин вошел в кабинет, ВКВ снова обеспокоился.

Слишком уверенным в себе тот выглядел. С таким видом просители к высоким начальникам не являются.

— Здравия желаю, ваше высочество!

— Слушаю вас, майор. Имеются какие-то жалобы?

— Никак нет, ваше высочество. Жалоб нет. Есть поручение.

Услышав такое, великий князь еще больше насторожился. Правая рука его даже потянулась к ящику стола, в котором лежал лучевик.

Однако ВКВ с нею справился, вернул на стол и заставил расслабиться.

— И что же такое вы хотите мне поручить?

Мерзликин, поняв двусмысленность своего ответа, смутился. Однако не надолго.

— Виноват, ваше высочество! Это не мое поручение вам. Просто мне поручено передать вашей светлости некое сообщение.

Ого! Это уже становилось интересным.

Неужели какие-то важные вести из столичных миров прибыли? Помнится, маршал Мосальский просил его вернуться на Новый Петербург, но поскольку официального приказа так и не поступило, ВКВ пренебрег просьбой. Может, Мосальский прислал на сей раз курьера? Впрочем, курьеры не прибывают в личине командира «полуросомах». Может, кто-то из тайных союзников в штабе весточку прислал? Тоже не похоже… Ладно, ни к чему мучить себя догадками!

— Внимательно слушаю вас, майор! От кого сообщение?

Мерзликин оглянулся, будто боялся, что его подслушают.

— Мне поручено Кеном Милтоном, Капитаном Офиса Добрых Дел, передать вам следующее. В Великом Мерканском Ордене внимательно следят за усилиями, которые вы предпринимаете по организации сопротивления самозванцу. Вооруженные силы Ордена придут вам на помощь, когда вы решитесь выступить против Остромира. Однако Милтона беспокоит возможная несвоевременность вашего выступления.

ВКВ обнаружил, что сидит с открытым ртом, и захлопнул его.

Вот уж кого-кого, а визитера с таким сообщением великий князь в гости никак не ждал.

Кто он в действительности, этот тип? Провокатор? Или на самом деле посланник мерканцев? Но тогда кем является капитан Насоновский?

— А скажите-ка мне, майор… Каким образом вы добрались сюда с территории Ордена?

У Мерзликина дрогнули скулы. Словно он хотел зевнуть. Или засмеяться…

— Понимаю, ваше высочество. Вы мне не верите… Нет, я не был на территории Ордена. Я — гражданин Росской империи, служил на одной из приграничных планет. Завербовали меня три года назад, во время отпуска, на Новом Санкт-Петербурге. Проигрался в казино… Все это время был законсервированным агентом. Но три месяца назад… опять же когда я был в отпуске… обо мне вспомнили. И дали задание добиться перевода на базу «Змееносец» и именно сегодня передать вам то, что я передал.

— А как у вас осуществляется связь с хозяевами?

— Постоянной связи нет, ваше высочество. Это слишком опасно. В заранее оговоренное время на Коломну прилетит связник. Я должен буду обеспечить его встречу с вами, и он сообщит вашей светлости конкретные планы мерканского руководства по координации действий.

— Это все?

— Это все!

— А если я не соглашусь встретиться со связником?

— Значит, встреча не состоится, и он улетит обратно.

Больше разговаривать с майором было пока не о чем, и ВКВ отпустил его подобру-поздорову. А сам немедленно встретился с адмиралом Барятинским.

Барятинский выслушал рассказ великого князя о состоявшихся контактах и надолго задумался. Потом сказал:

— Ты опасаешься, что кто-то из двоих — провокатор?

— Опасаюсь, Паша. Более того, велика вероятность, что они оба могут быть провокаторами. Охлябинин с Засекиным-Сонцевым вполне могут начать со мной игру. Арестовать бы Насоновского с Мерзликиным да допросить с пристрастием.

Адмирал покачал головой:

— У них наверняка стоят блоки. В любом случае стоят — будь они хоть мерканские агенты, хоть люди Охлябинина. Так что допрашивать их — все равно что убить, никакого толку не будет.

— У тебя же есть менталы!

Барятинский поморщился:

— Нету менталов, Володя… Они же напрямую подчиняются Министерству имперской безопасности. Пару месяцев назад Охлябинин отозвал всех моих щупачей на Новый Санкт-Петербург. Мол, им требуется пройти курсы переподготовки, пока обстановка в районе базы спокойная. Назад до сих пор никто не вернулся. — Он потер затылок. — Я, конечно, могу потребовать, чтобы министерство немедленно обеспечило Третий флот другими менталами, которые уже прошли переподготовку, но подозреваю, что это мое требование будет выполнено очень нескоро. — Барятинский развел руками. — Так что в этом направлении, ваше высочество, мы совершенно бессильны.

«Ай да граф Охлябинин, — подумал великий князь. — Вот уж действительно, на чьей стороне спецслужбы, тот и могуч! И даже к секретчикам подчиненной мне бригады за помощью не обратишься — они работают на Засекина-Сонцева. И наверняка доносят своему бывшему начальнику обо всех наших телодвижениях».

— Вот что я думаю, Паша, — сказал он. — Когда придет час Икс, нам необходимо очень быстро арестовать всех местных сотрудников секретной службы РОСОГБАК. Пусть мы не сможем их допросить, но хотя бы пресечем любые попытки вмешательства в обстановку.

Барятинский кивнул:

— Разумеется, ваше высочество. Я уже думал об этом. Обязательно проведем превентивные аресты. Только подготовь мне список этих сотрудников.

— Разумеется. — ВКВ тоже потер затылок. — Как же нам все-таки разобраться в майоре Мерзликине и капитане Насоновском? Кто из них есть кто?

— Думаю, пока нам придется только проверить их личные дела. Ничего другого мы сделать сейчас не в состоянии. Абсолютно уверен, что в личных делах мы ничего не отыщем, но надо же с чего-то начинать.

Великий князь подумал, что начать можно с проверки подозреваемых при помощи мерканских каналов связи самого Барятинского. Но раз адмирал молчит о них, значит, так ему нужно. Вне зависимости, существуют они или нет.

Глава восемнадцатая

Академика Соболевского немедленно позвали на аудиенцию к императору. С ним связался сам личный секретарь Остромира Первого, обойдясь без принятых в подобных случаях письменных посланий.

Академик поблагодарил господина Барбышева и обещал непременно присутствовать.

Как будто он мог отказаться от подобного приглашения…

Найден доложил Осетру о выполнении задания и спросил, какую награду император намерен вручить новоиспеченному пенсионеру.

— Не будем мелочиться! — сказал Осетр. — Пусть это будет орден «За заслуги перед Отечеством» второй степени. По совокупности, так сказать, заслуг.

— Слушаюсь, твое величество! Сегодня же документы на награждение будут подготовлены.

Осетр удовлетворенно кивнул.

А ночью ему приснился новый вещий сон.

Кровавая планета обернулась его собственным кабинетом.

Осетр сидел за рабочим столом.

— Ваше императорское величество! — раздался в говорильнике голос Найдена. — К вам академик Соболевский.

Осетр убрал со стола сетевого агента и отозвался:

— Пригласите! И принесите, пожалуйста, чаю.

Дематериализовалась дверь в приемную, в кабинете появился Соболевский.

Осетр встал, напустил на физиономию соответствующее моменту радушие и шагнул навстречу:

— Добрый день, Алексей Петрович!

— Здравствуйте, ваше императорское величество!

— Проходите, присаживайтесь!

Двое угнездились в креслах.

Найден принес чай и печенье.

— Я хочу поблагодарить вас за службу, Алексей Петрович! Ваша помощь профессору Комарову была как нельзя кстати.

Соболевский криво усмехнулся:

— Именно поэтому вы и отправили меня на пенсию, ваше императорское величество?!

Притрагиваться к чаю он, похоже, не собирался.

— Ну вы же понимаете, Алексей Петрович… — Осетр замолчал, поскольку ответить ему было нечего. — Вы всю жизнь трудились. Надо когда-то и отдыхать. Вам же около сотни, насколько мне известно.

Усмешка академика сделалась еще более кривой.

— Вас правильно информировали, ваше императорское величество. У меня через месяц день рождения, стукнет девяносто восемь. Эликсир молодости мне очень хорошо помогал. В отличие от вашего батюшки… Но я бы протянул еще долго. Впрочем, о чем тут говорить? Я недооценил Комарова. Он оказался… прытче, чем я думал. Во всех смыслах прытче. — Последнее слово Соболевский произнес с непонятной интонацией.

Было самое время хоть как-то подсластить старику горькую пилюлю.

— Мы намерены наградить вас орденом «За заслуги перед Отечеством» второй степени, Алексей Петрович. Казна также будет выплачивать вам персональную пенсию.

— Премного благодарен, ваше императорское величество! Хоть пенсию персональную заработал. Впрочем, я бы и так не умер с голоду. У меня, как вам, наверное, известно, есть доход и помимо пенсии. Да и дети бы старика не бросили.

Коробочка с орденом уже лежала на столе. Осетр достал награду и прикрепил на грудь старика.

— Простите, Алексей Петрович, что не в торжественной обстановке, как принято. Но приемы и балы в Петергофе сейчас отменены.

— Я знаю, ваше императорское величество!

В принципе, аудиенция была завершена. Но Осетру показалось, что академик еще не все сказал. И стоило позволить ему объясниться до конца.

Однако Соболевский замолк, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Сердце у него, что ли, прихватило от удовольствия? Впрочем, в императорском дворце и столетнему старику не дадут умереть, вытащат с того света… Граф Сумароков, личный врач Остромира Первого, свое дело знает туго!

— Я надеюсь, моим родственникам не станут мстить, — сказал Соболевский и шагнул к императору, будто намеревался обнять своего правителя.

А потом его разнесло в клочья. Как и попытавшегося отшатнуться Осетра.

Глава девятнадцатая

На аудиенцию к императору академик Соболевский должен был явиться в четыре часа пополудни.

В три часа Осетр связался с полковником Пименовым, начальником дворцовой охраны, и дал ему соответствующие указания.

— Слушаюсь, ваше императорское величество! — Озаботившийся полковник исчез с видеопласта.

Через двадцать минут душу Осетра тронула «росомашья» тревога.

Давно она не просыпалась…

А еще через четверть часа полковник Пименов доложил:

— Ваше императорское величество! Академик Соболевский по вашему приказу задержан, обыскан и помещен в одно из подвальных помещений. Никаких подозрительных предметов при нем не обнаружено. Сканеры также не среагировали. В настоящее время задержанный находится в помещении номер тринадцать двадцать пять. Видеоканал с камеры наблюдения выведен на ваш компьютер.

Осетр переключил видеопласт на внутридворцовую систему наблюдения.

Одетый в строгую черную тройку Соболевский сидел на стуле и озабоченно поглядывал на дверь.

Надо полагать, ждал пока его пригласят к императору. Полковник Пименов должен был сопроводить старика в подвал безо всяких объяснений.

Осетр ждал.

Минута проходила за минутой.

Соболевский все больше начинал проявлять признаки беспокойства. Он давно уже покинул стул и мотался по помещению взад-вперед, то и дело поглядывая на браслет.

Потом подскочил к двери и принялся барабанить в нее.

— Эй! — Акустический канал донес визгливый голос, изменившийся до неузнаваемости. — Эй, ищейки императорские! Вы что, обо мне забыли? Его величество ждет меня.

Никто, естественно, на его крик не отреагировал.

Старик перестал колотить в дверь, снова глянул на браслет. Потом опустился на колени и поднес ко рту правую руку.

Осетр увеличил изображение и через мгновение сообразил: академик, засунув пальцы в рот, пытался вызвать приступ рвоты. Задуманное ему удалось. Соболевский некоторое время сосредоточенно ковырялся в извергнутом из желудка, потом снова засунул пальцы в рот.

А потом поднялся с колен. И крикнул:

— Ты — хитрая сволочь, ублюдок! Но тебя все равно достанут!

Некоторое время он изрыгал в пространство комнаты проклятия в адрес росского императора. Потом замолк. Снова бросил взгляд на браслет. И дрожащим голосом проговорил:

— Хорошо, ваше императорское величество! Я проиграл. За мной никто не стоит, я действовал в одиночку. Пощадите мою семью, они ни в чем не виноваты.

А потом ослепительное пламя залило видеопласт, через мгновение он потемнел, и появилась надпись «Канал связи отключен по технических причинам».

Пол под ногами чуть дрогнул.

Осетр посмотрел на часы. Было шестнадцать часов пять минут.

Если бы академика Соболевского не отвели в подвал и не заперли в пустой комнате, сейчас по разрушенному рабочему кабинету императора были бы разбросаны не только останки бывшего президента Академии наук Росской империи, но и самого Осетра…

Глава двадцатая

На следующий день начальник дворцовой охраны доложил императору о результатах взрывотехнической экспертизы.

Судя по всему, перед аудиенцией академик Соболевский проглотил бомбу, защищенную оболочкой, растворяющейся в желудочном соке. Наномеханизм подобной бомбы можно было настроить так, что процесс растворения, в зависимости от кислотности желудочной среды, срабатывал через строго определенный промежуток времени. Своего рода часовой механизм… Вот только обнаружить такое взрывное устройство можно было лишь с помощью вскрытия, имеющиеся дворцовые сканеры, как оказалось, его не брали.

— Вас очень своевременно предупредили, ваше императорское величество! — сказал Пименов, и в голосе его прозвучало неприкрытое удовлетворение.

— Своевременно, полковник, очень своевременно! — кивнул Осетр.

И подумал, что несмотря на фиаско с потерянными «туманными» возможностями, судьба вовсе не оставила своего избранника без призрения.

А еще через два дня к правителю с докладом явился министр имперской безопасности.

— Ваше императорское величество! — доложил он. — Это была попытка террористического акта, предпринятая одиночкой. Никаких связей между академиком Соболевским и великим князем Владимиром не выявлено. Контактов академика с мерканцами тоже не обнаружено. Соболевский вообще мало вмешивался в политику. Только в той ее части, что касалась интересов Академии наук.

Охлябинин был стопроцентно уверен в своей информации. А у Осетра не было причин не доверять его уверенности.

— Какие будут приказы в отношении семьи Соболевского?

Осетр еще вчера принял решение. Однако снова обдумал ситуацию.

С одной стороны, если такие вот террористы будут знать, что из-за их действий пострадают родственники, это отобьет у большинства из них охоту прибегать к подобным методам. С другой, по закону родственники ни в чем не виноваты. Сын за отца, как известно, не отвечает. Это краеугольный камень социальных отношений. По крайней мере, так должно быть…

Стоит ли ради собственной безопасности нарушать закон?

Да, многие императоры именно так и поступали. Но эти властители не были «росомахами». А мы — «росомахи»… Нам ни к чему насаждать в империи атмосферу доносительства и недоверия друг к другу. Это дает временные преимущества, но в будущем обернется колоссальными моральными потерями. А из истории хорошо известно, как моральные потери оборачиваются потерями материальными. Вплоть до утраты власти человеком, качнувшим нравственную обстановку в обществе в сторону наушничества. И я буду не я, если пойду по такой дороге…

— Нет, Иван Мстиславович. Семью трогать не надо.

Граф Охлябинин качнул бритой головой.

— Слишком уж вы великодушны, ваше императорское величество!

«Это я-то великодушен! — удивился Осетр. — Да кабы империи была польза от репрессивных действий в отношении Соболевских, я бы, глазом не моргнув, отдал соответствующий приказ. Да только не будет тут пользы империи! А польза властителя — не всегда польза страны».

— Это не великодушие, уважаемый Иван Мстиславович! Это — государственная мудрость!

Прозвучала сия реплика, несомненно, пафосно и хвастливо. Ну да и пусть! В конце концов, император Росский — почти мальчишка, у него еще молоко на усах не обсохло. Но старшие товарищи его всегда поправят, если требуется.

Пусть министр так и думает.

Возможно, Охлябинин так и подумал. Но поправлять мальчишку он не стал.

Глава двадцать первая

Проверка личных дел Насоновского и Мерзликина много времени не заняла, и уже на следующий день адмирал Барятинский и командующий РОСОГБАК смогли вернуться к возникшей проблеме.

— Никаких зацепок, Володя! — Барятинский развел руками. — Оба на хорошем счету. Ни в каких посторонних связях не замечены. Конечно, лучше всего было поручить проверку не кадровикам, а местным мибовцам, но даже если люди Охлябинина что-то и накопают, они в первую очередь доложат своему министру. А это нам с тобой совсем ни к чему! Если же агенты — провокаторы, подосланные именно МИБ, нам правды все равно не скажут.

ВКВ некоторое время изучал физиономию соратника, решаясь на кардинальный поворот в беседе. А потом сказал:

— Слушай, Пахевич… Помнится, ты говорил, у тебя имеются какие-то выходы на мерканцев… Нельзя ли подобраться к подозреваемым с этой стороны?

Адмирал закряхтел, на физиономии его появилась виноватая улыбка.

— Знаешь, Володя… Буду с тобой предельно откровенен! Я слегка приукрасил действительность. С одной стороны, хотелось поскорее прекратить твои колебания. А с другой, хотелось показать тебе, что я готов на все и пойду с тобой до конца. Я же прекрасно понимал, что среди моих людей наверняка есть агенты Ордена. Просто не может не быть, мерканцы всегда серьезно занимались разведкой. Потому так и сказал. Прости, ради бога!

«Детский сад какой-то! — подумал великий князь. — Вояка ты, адмирал, а не политик! Прямолинейный вояка. Тебе на абордаж ходить, а не интриги выстраивать… Но соратников не выбирают. Приходится принимать помощь от тех, кто готов ее оказывать. Привередничать не получится…»

— Ладно, — сказал он. — Твои побуждения понятны. Я не в претензии. Но в будущем постарайся не играть со мной в такие игры. Иначе я начну сомневаться в тебе.

«И ты лишишься моего доверия, — добавил он про себя. — Как и желанной должности командующего росским флотом».

Однако вслух произносить эти мысли не стоило.

— Как же нам разобраться с этими агентами? Ты все-таки потребуй от Охлябинина, чтобы прислал менталов. Если откажет, многое в ваших с ним отношениях станет окончательно ясно. Нам же пока надо думать.

— Надо думать, — отозвался Барятинский.

Будто эхо…

И тут к великому князю пришла блестящая идея.

— Слушай, Паша… А может, мне стоит поговорить с обоими кандидатами в мерканские агенты и рассказать каждому о конкуренте?

Адмирал задумался, почесывая правую бровь.

Наверное, так у него мозги лучше работали…

— Сомневаюсь я, ваше высочество, что агенты такого ранга в курсе, сколько человек завербовал Офис Добрых Дел среди подчиненного нам личного состава. Так что это может их нисколько не обеспокоить.

— А если все-таки обеспокоит?

Барятинский снова принялся почесывать бровь.

— Что ж, — сказал он наконец. — Иных рычагов хоть какого-нибудь воздействия на этих двоих у нас все равно не имеется. Ладно, расскажи им, Володя, о конкуренте. Может, кто-то о чем-то и забеспокоится. А мы на это беспокойство поглазеем. И сделаем соответствующие выводы. А может, и какие-то меры примем.

Глава двадцать вторая

Настал день, когда профессор Комаров доложил Совету безопасности о создании действующей модели «улитки».

— Самое время, Константин Матвеевич, испытать вашу модель, — сказал Осетр, когда руководитель Института структуры пространства закончил доклад. — У вас наверняка уже проработан этот вопрос, не правда ли?

— Проработан, ваше императорское величество.

— Так ознакомьте, пожалуйста, членов Совета.

Комаров тут же, выведя на видеопласт таблицы и схемы, принялся рассказывать о плане испытаний.

Когда он закончил, Осетр снова взял слово:

— Полагаю, господа, ни у кого нет сомнений в важности мероприятий, представленных нам профессором Комаровым.

Сомнений не оказалось.

— Тогда вот мое решение. Адмиралтейству немедленно представить в распоряжение специалистов Института структуры пространства необходимое количество транспортных средств и боевых кораблей. Профессору Комарову в кратчайшие сроки провести монтаж установки. Провести испытание «улитки» немедленно после окончания монтажа. Координацию взаимодействия всех занятых в подготовке государственных структур возлагаю на моего советника по безопасности генерала Засекина-Сонцева.

— Слушаюсь, ваше императорское величество! — Железный Генерал встал и щелкнул каблуками.

Его примеру последовали адмирал Евгений Павлович Друцкий-Соколинский, руководитель имперского Адмиралтейства, и профессор Комаров.

Последний, правда, не стал щелкать каблуками. Скорее всего, подобное действие попросту не было ему знакомо.

— Прошу всех иметь в виду, что я лично намерен присутствовать при испытании.

Он ожидал, что по окончании заседания Дед напросится на разговор с императором в режиме тет-а-тет и проведет с ним воспитательную работу — как было перед испытанием «иглы Комарова», однако Засекин-Сонцев и слова поперек не сказал.

Наверное, тоже кое-чему научился за прошедшее с тех пор время. Хотя бы тому, что Осетр, если не применять к нему «магеллановых облаков», все равно поступит по-своему. Но обращаться к «магеллановым облакам» из-за такой мелочи ему наверняка не хочется, не тот случай. А потому спорить бессмысленно, лучше принять надлежащие меры по обеспечению безопасности императора…

Глава двадцать третья

Действующую модель «улитки Комарова» испытали через две недели.

Поскольку столь милый сердцу Осетра «Святой Георгий Победоносец» находился сейчас в Пятипланетье, где адмирал Приднепровский спешно создавал Четвертый флот Росской империи, Адмиралтейство выделило в распоряжение профессора Комарова оказавшийся под руками эсминец «Стремительный».

Профессор не возражал — для предстоящих испытаний класс боевого корабля и его тоннаж не имели ни малейшего значения.

В запланированный для испытаний день император и сопровождающие его должностные лица покинули Петроград и прибыли на борт «Стремительного», после чего корабль с помощью обычного пространственного хода удалился от Нового Санкт-Петербурга на безопасное расстояние.

Высокопоставленные гости собрались на мостике корабля, и Комаров принялся рассказывать о предстоящем мероприятии.

— Действующая модель «улитки» пока развивает довольно ограниченную мощность. Но это и не столь важно, на нынешнем этапе, главное — убедиться в ее принципиальной работоспособности. Для проведения проверки мы выбрали знакомый нам по испытаниям «иглы» пространственный глайдер «москит». Его масса не превышает пределов, допустимых энергетическими возможностями модели. Да и расчетное расстояние переноса составляет всего двадцать миллионов километров. Повторяю, сейчас нам главное — убедиться в правильности конструкции. Однако есть и отличие от прошлых испытаний. На сей раз на борту «москита» находятся живые существа.

— Неужели бойцы? — воскликнул руководитель Адмиралтейства.

— Нет, господин адмирал. Всего лишь собачка и обезьянка. Так сказать, давние страдалицы во славу науки. Мы установили на борту глайдера обычный флотский релаксатор и поместили животных внутрь. — Комаров повернулся к Осетру. — Разрешите начинать, ваше императорское величество?

— Начинайте, Константин Матвеевич!

Произошедшее далее было уже знакомо.

ИскИн «москита» вывел глайдер из транспортного отсека эсминца и отвалил в сторону от корабля.

Сканеры «Стремительного» захватили его в сопровождение. Другая часть системы разведки и целеуказания наблюдала за пространством в конечной точке переноса.

Затем «москит» удалился от фрегата на расстояние три миллиона километров.

Кокон Фогеля на сей раз применять не стали — и Комаров, и флотские были полностью уверены в безопасности.

Пошел посекундный отсчет.

В момент «ноль» «москит» исчез с видеопласта. И тут же возник на другом.

На мостике раздались аплодисменты.

— Поздравляю вас, Константин Матвеевич! — сказал Осетр. — Ваша команда в очередной раз успешно сработала на благо империи.

— Спасибо, ваше императорское величество! — отозвался Комаров. — Но поздравлять еще рано. Надо проверить состояние подопытных животных. Биосканеры не засекают жизни на борту объекта. А глайдер — не тот корабль, обшивка которого блокирует их возможности.

«Стремительный» приблизился к «москиту», переброшенному сквозь созданный «улиткой» риманов туннель, и принял глайдер в свой транспортный отсек.

Увы, биосканеры не обманули.

Извлеченные из релаксатора подопытные животные оказались безнадежно мертвы. Реанимировать их не удалось.

На Комарова было больно смотреть.

Пришлось императору взяться за утешение:

— Ну что вы, Константин Матвеевич, нос повесили? Испытание прошло вполне удовлетворительно. Глайдер успешно переброшен в расчетную точку. А то, что животные не выжили… Ну что ж, не все сразу. Разберетесь. Может быть, отыщете причину их гибели. А если и не отыщете, установка все равно поступит на вооружение. Значение ее попросту невозможно переоценить. Судя по всему, у вероятного противника такой техники попросту нет. А значит, наши корабли, когда их вооружат вашей «улиткой», приобретут в бою решающее преимущество. Так что я еще раз сердечно поздравляю вас, профессор.

Поздравления и рукопожатия посыпались со всех сторон. Все присутствующие на мостике понимали важность достигнутого результата. Некоторые офицеры даже хлопали профессора по плечу, и ему это определенно нравилось.

Когда праздничный бардак стих, Осетр сказал:

— Немедленно займитесь увеличением мощности установки. Перекинуть «москит» на двадцать миллионов километров — это хорошо для сегодняшнего дня. Нам нужно, чтобы наши корабли могли перебросить вражеский линкор на пару парсек. Вот это будет реальная помощь в бою. Кстати, если при переброске экипаж линкора отдаст богу души, мы это переживем. Тем более что, как я понимаю, смерть происходит мгновенно, и никто даже мучений не испытает. Очень гуманное оружие… В общем, за работу, профессор. — Осетр пожал Комарову руку и повернулся к адмиралу Друцкому-Соколинскому. — Евгений Павлович! Когда установка большей мощности будет готова, я попрошу первый ее экземпляр поставить на борт «Святого Георгия Победоносца». Это мой приказ — и вам, и адмиралу Приднепровскому.

Теперь Осетр повернулся к Железному Генералу.

— А вы, Всеволод Андреич, проследите, чтобы все было сделано как можно быстрее.

Засекин-Сонцев щелкнул каблуками и чуть заметно улыбнулся.

То ли радовался достигнутому Комаровым результату, то ли подумал, что император снова полагается на свою интуицию. По крайней мере, во втором он не ошибался.

Глава двадцать четвертая

Каждодневная суета по-прежнему отвлекала императора от мыслей о княгине Стародубской. Но, как и прежде, только на дневное время. А потом приходила очередная ночь, и возвращались воспоминания. А за ними — и соответствующие желания. И Осетр снова начинал маяться.

Теперь он хорошо знал, что означают слова «томление духа». Это когда все из рук валится и приходится тратить несметное количество сил, чтобы выглядеть озабоченным политикой и экономикой, а на самом деле хочется только одного — увидеть ЕЕ. Прямо сейчас, в данную секунду! Потому что иначе все ни к чему. Незачем было занимать трон, незачем было начинать всю цепь преобразований, незачем заботиться об империи… Ибо заботиться об империи значит только одно — заботиться о НЕЙ. А такой заботы он лишен напрочь!

И пропади она пропадом, вся эта политика! С экономикой в придачу… Ржавый болт им в котловины!

Честно говоря, он даже начал понимать самоубийц. Ибо иногда и в самом деле жить попросту не хотелось.

Как жить, если ты распоряжаешься целой галактической державой, но не властен над одной хрупкой женщиной?

Впрочем, властен, конечно! В твоих силах стереть ее в порошок, превратить жизнь в череду мучений, оставить жену без мужа… Нет, не властен. Потому что никогда так с НЕЮ не поступишь!

Но в один из дней ему стало просто невмоготу. И он вызвал к себе Найдена.

— Мне нужны парик и борода.

— Когда, твое величество?

— Прямо сейчас!

Он боялся, что если поиски театрально-шпионского реквизита займут какое-то время, он передумает.

Прямо сейчас, конечно, не получилось — в публичные дома Осетр отправлялся, замаскировавшись только усами, — но через час затребованный реквизит лежал у него на рабочем столе.

— Какие будут еще приказания, твое величество?

— Никаких… Свободен!

Однако Найден и шага не сделал в сторону двери.

— Означает ли, что твое величество снова инкогнито собрался за пределы дворцовой территории?

— Означает. Но это тебя не касается. Охрана мне на сей раз не нужна. И секретарь-эвакуатор — тоже.

— Прекрасно понимаю… Но каким образом твое величество незаметно выберется из дворца?

Найден был прав.

С париком и бородой на физиономии император в одиночку добрался бы только до первого караульного. А без маскировки — до стоянки глайдеров. Потом бы неизбежно начались вопросы. «Почему вы собрались лететь без охраны, ваше императорское величество?»

Конечно, его бы в конце концов выпустили, но слишком много людей задумалось бы, за каким дьяволом император покидал сегодня дворец неофициальным путем безо всякого сопровождения, не взяв с собой даже личного секретаря Барбышева, как обычно. Ни к чему эти размышления!

— Хорошо, согласен. Будешь сопровождать меня и на сей раз.

— Опять к проституткам?

— Проститутки перебьются! — позволил себе грубость Осетр. И быстро добавил: — Только не спрашивай ничего.

— Слушаюсь, твое величество! Отправляемся прямо сейчас?

— Да.

— Тогда мне нужно пять минут. Как обычно, взять оружие.

Осетр скривился.

На такое — и с оружием?! Анекдот! Фарс! Позорище, ржавый болт мне в котловину!

— Не надо оружия, Найден!

— Надо, твое величество!

И опять он был прав.

Не стоит быть настолько легкомысленным…

— Хорошо, пять минут у тебя есть. Да и мне требуется переодеться.

Через пять минут Найден, ощущая под мышкой кобуру с парализатором, сопроводил переодетого в не слишком приметную штатскую одежду императора на стоянку глайдеров.

Вопросов со стороны караульных, естественно, не последовало. Как обычно, отдали честь — и только…

— Возьмем машину без императорской символики.

— Есть, твое величество! К проституткам мы всегда без символики летали. Она им ни к чему. Разве лишь та, что на купюрах…

— Перестань!

Сегодня слово «проститутки» почему-то коробило Осетра. Этак скоро крышу снесет…

Когда погрузились в кабину глайдера, Найден спросил:

— Что мне сообщить диспетчеру? Куда летим? С какой целью?

— В столицу. Для выполнения задачи, связанной с государственными интересами. Не ИскИново это дело!

Осетру показалось, что Найден усмехнулся. Но когда император скосил на бывшего эвакуатора глаза, лицо Найдена оставалось совершенно невозмутимым.

Тот связался с диспетчерской службой и совершил все переговорные действия, связанные с обеспечением безопасности. После чего поднял глайдер в воздух.

Залитые светом Чудотворной луга и лесопарки, отделяющие Петергоф от Петрограда, стремительно уносились за корму, но Осетру казалось, что машина еле-еле ползет. Чтобы хоть как-то справиться с собственным нетерпением, он принялся прилаживать к физиономии бороду.

— Тебе идет, твое величество, — одобрил Найден, кинув взгляд на императора. — В старости будешь весьма импозантным… Где приземляемся?

Сетевой агент еще два дня назад отыскал блог княгини Стародубской в мамском сетевом сообществе столичной планеты, и Осетр знал время, когда молодая мамаша выходит гулять с ребенком, и место, где они совершают моцион.

— Поблизости от парка Челюскинцев. Это северная часть города.

— Знаю. — Найден все-таки не сдержал усмешки. — Там и в самом деле нет публичных домов…

— Перестань, я сказал!

— Уже перестал, твое величество! — Найден изобразил на физиономии испуг.

«Не слишком ли я много ему позволяю?» — подумал Осетр. И тут же забыл о Найдене, отправившись мыслями в ближайшее будущее.

Внизу потянулись кварталы Петрограда — где ажурно-воздушные, где приземистые. Город был красив, но сейчас эта красота совершенно не трогала Осетра. Им овладело какое-то лихорадочное нетерпение.

Через десять минут глайдер аккуратно приземлился у западной границы парка Челюскинцев.

Осетр напялил на голову парик.

— Тебе со мной лучше не ходить!

Найден покривился, но отчеканил:

— Как прикажешь, твое величество! Но если…

— Никаких «если»! Я пойду один!

— Как прикажешь…

Дверца дематериализовалась, и Осетр выбрался наружу.

— На сей раз точно никто не признает в твоем величестве росского императора, — сказал ему в спину Найден.

— Вот и прекрасно! — ответил Осетр. — Я и прежде не стремился себя афишировать.

«Главное, чтобы она признала, — подумал он. — А до остальных мне сейчас нет никакого дела!»

Волнение нарастало. Душа пела. Сердце в груди спотыкалось. Зато ноги несли по песчаным дорожкам, как по воздуху.

А потом Осетру вдруг показалось, что сегодня ее в парке не окажется.

Ребенок вдруг простудился — ведь дети так часто простужаются! — и она сидит дома, отменив прогулку. Нервничает, суетится вокруг детской кроватки, озабоченно разговаривает с семейным врачом…

Навалилась жуткая тоска. Та самая, из которой рождались рифмованные строчки.

Куда уходят люди иногда?

В какие попадают переплёты?

Их не уносят в небо звездолеты,

И не уносят в сумрак поезда…

Они уходят просто — в никуда!

Следующие пять строк родиться не успели — Осетр увидел ЕЕ.

Она сидела в том самом месте, о котором писала в своем блоге, на деревянной скамейке, украшенной фигурками коротконогих бородатых гномов. Но сидела не одна. Компанию ей составляли еще две женщины, и Осетр испугался, что это служанки. Однако рядом со скамейкой висели в воздухе три детские коляски, и от души отлегло.

Оставалось дождаться, пока занятые разговором мамаши распрощаются и отправятся по домам.

Осетр глянул на браслет.

Оставалось подождать десять минут — в блоге княгини Стародубской было поминутно расписано, когда она начинает и заканчивает прогулку.

Эти минуты тянулись как сто веков.

Осетр стоял за стволом толстенного дуба и ждал.

Найден, конечно, мужик хладнокровный, но ведь ответственность за императора любого лишит хладнокровия. Пусть император — и «росомаха»… Припрется, не дай бог! Эвакуатор, ржавый болт ему в котловину!

Наконец мамаши поднялись со скамейки, поцеловали друг друга в щечки, вцепились в ручки колясок и разошлись в разные стороны.

Осетр оторвался от дуба и поспешил следом за княгиней Стародубской.

Главное, только не перейти на бег. А то ведь и напугать можно. Хорошенькое возобновление отношений — испуг при неожиданной встрече! Сродни аудиенции в императорском дворце…

Впрочем, включились «росомашьи» повадки, и в быстром шаге он едва касался подошвами почвы.

В десяти шагах позади нее он остановился и негромко позвал:

— Татьяна, подождите! — И добавил: — Яна, подожди!

Она его узнала. Сразу, как только обернулась. Это было видно по глазам. И все-таки она испугалась. Нет, не незнакомца. Она испугалась давнего знакомого. Встречи, какой она никогда не ожидала. А может быть, наоборот — которой все эти долгие месяцы ждала…

Впрочем, испуг быстро обернулся неприкрытой радостью. У нее даже глаза заблестели.

— Остромирушка, — прошептала она, когда давний знакомый приблизился. — Как ты тут оказался? — И только потом поправилась: — Зачем вы пришли, ваше императорское величество?

— Молчи! — сказал он. — Послезавтра. В четыре часа дня я буду ждать тебя возле гостиницы «Скрынников». Это в Веселом Поселке. — Он назвал адрес.

Она тут же ответила:

— Я не приду. — Поперхнулась, сглотнула. — Я не приду, ваше императорское величество. Не ждите!

— Я буду ждать, — повторил он упрямо. И добавил: — Не как ваше императорское величество. Как кадет Приданников.

Он развернулся и не оглядываясь пошел прочь. Не потому что ему больше нечего было сказать. Просто он боялся одного: еще минута разговора, и он схватит ее за плечи, стиснет и покроет поцелуями это родное растерянное личико. А потом и вовсе раздерет на ней платье…

Такого бы «Остромирушку» она точно испугалась.

Он оглянулся только перед поворотом на перпендикулярную дорожку, ведущую к западному выходу из парка.

Яна уходила к северным воротам, и казалось, что антигравитационная детская коляска тащит ее на буксире.

Глава двадцать пятая

Тим Бедросо уже собирался строго спросить с ответственных лиц за отсутствие результатов в розысках матери росского императора, когда результаты наконец обозначились.

— Графиня Елена Шувалова найдена, — доложил ему Капитан Офиса Добрых Дел при очередной встрече. — Она находится в пределах Новобагдадского халифата. Планета Ибн-Джухайям в системе ОГК 512618. Это недалеко от наших границ. Графиня находится в рабстве у одного местного богача, занимается воспитанием его детей. Какие будут распоряжения?

Бедросо с трудом сдержал непрошеную улыбку. Изобразил тягостные раздумья, хотя давно уже решил, что делать с бывшей любовницей прежнего росского властителя.

— Вот что, Капитан, предстоит организовать… Необходимо выкрасть Шувалову и перевезти на территорию Ордена.

— Выкрасть? — не удержался от восклицания Милтон. — Как бы не спровоцировать военный конфликт с Халифатом!

Вершитель сверкнул глазами:

— Ну так проведите операцию так, чтобы не спровоцировать этот конфликт! Само по себе похищение вряд ли вызовет какой-либо политический резонанс. Усман Одиннадцатый ничего о Шуваловой не знает, иначе бы она уже давно оказалась в лапах его спецслужб. Думаю, очередной пиратский рейд никакого конфликта не вызовет.

— Шувалову доставить к вам?

— Ни в коем случае! Перевезти на одну из наших приграничных планет. Только не по соседству с Росской империей. И организовать должную охрану — как планеты, так и самой Шуваловой.

— Не по соседству с Росской империей? — удивился Милтон.

— Именно! — Вершитель раздраженно хлопнул ладонью по столу, в свою очередь удивляясь непонятливости Капитана.

Впрочем, Милтон ведь всего-навсего боится ответственности за возможную ошибку.

— Экипаж пиратского корабля, совершившего похищение, должен быть уничтожен? — Спецслужбист решил проявить понимание.

Но ничего он не смыслил в планах своего правителя.

— Ни в коем случае! — Вершитель допустил на физиономию легкую усмешку. — Более того, я буду совсем не против, если информация о том, что княгиня Шувалова находится на нашей территории, дойдет до росского императора.

Милтон тоже позволил себе усмехнуться.

Кажется, он начинал кое-что понимать.

— Будет исполнено, Вершитель!

— Вот-вот, исполняйте! И надеюсь, что на сей раз не будет никаких проколов. — Тон голоса Бедросо сделался угрожающим. — Не так, как получилось с любовницей Остромира на Дальнем Алеуте. Иначе…

— Будет исполнено, Вершитель! — повторил Капитан Офиса Добрых Дел. — Операция будет подготовлена и проведена самым надлежащим образом.

Милтон покинул кабинет.

А Вершитель погрузился в раздумья.

И на следующий день снова вызвал Милтона, чтобы внести в свои вчерашние распоряжения определенные коррективы.

Глава двадцать шестая

Весь следующий день после встречи с Яной Осетр изнывал от нетерпения. А потом явилось послезавтра.

Первая половина дня прошла как во сне.

Император встречался с государственными мужами, решал какие-то неотложные вопросы, отдавал некие важные распоряжения. Однако ему казалось, что время стоит на месте. Обед занял столько же времени, сколько праздничный государственный прием с танцами и пятью переменами блюд, хотя продолжался обед обычные сорок минут — во всяком случае, старинные часы, висящие на стене императорской столовой, утверждали именно это. Найден делал все крайне медлительно. Дорога от дворца до стоянки глайдеров сделалась втрое длиннее. А перелет к Веселому Поселку растянулся на межпланетное путешествие.

Наконец Найден высадил бородатого парня в квартале от гостиницы «Скрынников», получив приказ перелететь на параллельную улицу и ждать вызова не меньше часа. И даже не волноваться еще минут пятнадцать сверх того часа…

Сетевой агент утверждал, что в гостинице, за соответствующую мзду, совершенно не интересовались именами постояльцев. В том числе, разумеется, и тех, кто снимал номер на час-два.

Осетр добрался до гостиницы пешком, сунул портье нужную сумму, добавил пару бумажек сверху, застолбил за собой номер на двоих и снова выскочил на улицу.

Теперь он был абсолютно уверен, что Яна сказала позавчера правду.

Не придет она. Зачем молодой маме эти приключения? При муже, ребенке и любезных сердцу каждой хозяйки домашних хлопотах…

Конечно, всякая росская женщина была бы рада такому свиданию. Затащить в постель самого императора — это вам не легкая любовная интрижка, это судьбоносное происшествие. Подобная любовь может кормить тебя долгие годы…

Но ведь это же Яна! Она не такая! Семейная жизнь, конечно, наложила на нее отпечаток, но в душе она осталась той же девчонкой в голубом платье, которую он обнимал в теплой ночи Дивноморья, ощущая вздрагивающее тело… Если она и придет, то не ради выгоды — ради той давней любви.

Но она не придет…

Она пришла.

На ней было простенькое платье, которое никому бы и в голову не пришло принять за княжескую одежду, а замысловатую прическу она спрятала под такой же простой шляпкой.

Эдакая гувернантка, обслуживающая малолетнего дитятю из богатой семьи. Только без дитяти…

Получивший мзду портье и головы не повернул в ее сторону, радушно кивнув Осетру:

— Проходите, господин хороший!

Наверное, рассчитывал на постоянные контакты с нежадным клиентом.

И парочка бок о бок прошла в лифт.

Они начали целоваться прямо там. Осетр прижал Яну спиной к стенке, разом ощутив упругость ее пополневших грудей. Руки его стиснули ее плечи, спустились на талию, переползли на бедра.

Она вздрогнула — как тогда, на Дивноморье…

Лифт не был скоростным. Но и здание гостиницы оказалось всего лишь пятиэтажным, так что времени хватило всего на один поцелуй. А потом звякнул звоночек, извещающий о прибытии на нужный этаж, и они с сожалением оторвались друг от друга. В коридор вышли гуськом, хотя Осетру хотелось протиснуться сквозь дематериализовавшуюся дверцу в обнимку. Потом он взял Яну под руку, и они двинулись по коридору чинно, как будто встречные люди не должны были понимать, зачем эти двое здесь оказались.

И только войдя в номер, они снова вцепились друг в друга.

Однако теперь все было не так, как на Дивноморье. Ими овладела лихорадочная спешка. Они без слов срывали друг с друга одежду и не глядя бросали на пол. Потом так же, без слов, содрали с постели одеяло и ринулись на хрустящее ложе. И стали одним целым, не слыша, как поскрипывает кровать…

А потом, когда все закончилось, она погладила его по груди и прошептала:

— Остромирушка мой любимый! Я так по тебе скучала! Так скучала…

И он ей сразу поверил. Потому что и сам почувствовал, как ему было плохо все это время, с того самого приема, когда церемониймейстер провозгласил хорошо поставленным голосом: «Князь и княгиня Стародубские, ваше императорское величество!»

— Знаешь, Яночка… — сказал он, сглотнув ком в горле. — А ведь я пропал! Я просто не могу без тебя жить!

Она потерлась носом об его щеку, и он только сейчас понял, что так и не снял с физиономии маскировку.

— У тебя такая колючая борода! — восхитилась Яна.

Он рассмеялся:

— Она не настоящая.

— То-то я думаю… Император у нас вроде бы без бороды был. Но мне нравится! Очень нравится! Мне все в тебе нравится. И всегда нравилось.

А потом они лежали, прижавшись друг к другу, и он гладил ее бархатистое бедро, а она целовала его ключицу. И не осталось больше никаких слов, потому что каждым прикосновением двое влюбленных снова распаляли друг друга.

И все повторилось…

А потом между ними стало мокро.

Он оторвался от нее и испытал настоящий ужас: из ее грудей потекло молоко

— Ой, прости! — воскликнула она, и в голосе ее тоже прозвучал ужас. — Совсем забыла. Всегда помнила, а сегодня запамятовала.

В нем родилась ревность и злоба, но Яна сказала: «Ты заставил меня забыть обо всем. Даже о том, что женщина никогда не забывает!» — и ревность рассосалась, превратилась в понимание.

В конце концов, что он хотел? Чтобы, оказавшись с ним в постели, она перестала быть кормящей мамой? Так не бывает. В конце концов, она ли в том виновата?

Если бы он поменьше думал об империи, а побольше — о влюбленной в него женщине, все оказалось бы по-другому. Нет, она бы все равно стала кормящей мамой, но прижимала бы к груди его ребенка. И хрен бы с ней, с этой империей, ржавый болт ей в котловину! Империи приходят и уходят, а любимая женщина остается…

Впрочем, что случилось — то случилось. Ничего теперь не изменишь! Кому-то любимая женщина, а кому-то — империя! И нечего тут злобствовать, дружок! Сам во всем виноват!

Яна попыталась встать — видимо, хотела сделать то, что предпринимают женщины в таких случаях, но он не отпустил ее.

— Лежи, пожалуйста, — прошептал он. — Мне даже приятно.

Наверное, она поняла, что он лжет, но послушалась.

Он чувствовал, как струится по его боку теплая жидкость, которой кормятся дети, и ему снова было противно, но он сдерживал себя.

В конце концов, это не болотная жижа, в которой иногда доводится валяться «росомахам».

А потом Яна задремала у него на груди, и он был готов лежать вот так веками, понемногу привыкая к новым ощущениям и борясь с то и дело рождающейся гадливостью, но тут пробудился валяющийся на полу браслет, подав сигнал о том, что императору пришло сообщение.

Яна тут же проснулась, отодвинулась. Потом села на кровати и принялась приводить в порядок прическу.

Жизнь рушила очарование любви, безжалостно напоминая о себе.

Осетр протянул руку, поднял браслет и глянул на видеопласт.

«Час прошел, твое величество!» — сообщение было от Найдена.

Осетр нацепил браслет на запястье и подумал: «Убью гада!»

— И мне пора, — сказала Яна, натягивая трусики, схватила бюстгальтер, платье и убежала в ванную.

Словно отнимала у Осетра все то, что еще несколько мгновений назад находилось в полном его распоряжении, но больше ему не принадлежало. И никогда не будет принадлежать до конца, пока жив ее муженек.

Это была реальность, с которой требовалось смириться.

Если твоя женщина не свободна, всегда приходится смиряться с тем, что ее тело принадлежит не только тебе. Либо расставаться с нею…

И Осетр решил, что самое правильное будет — расстаться.

Это было странное ощущение. Только что он думал только о ней и не представлял себе дальнейшей жизни без нее… Но минуло мгновение, и разрыв стал неизбежным, как наступление ночи.

— Мы встретимся еще, ваше императорское величество? — спросила Яна.

— Конечно, — соврал Осетр. — Я пришлю тебе сообщение накануне.

Он с трудом скрыл гримасу недовольства: это ее «ваше императорское величество» окончательно разрушило всю прелесть встречи. Ей надо было снова сказать «Остромирушка»…

Они вышли из номера, как малознакомые люди после деловых переговоров, спустились в холл, кивнули портье и разошлись перед входом в гостиницу, отправившись каждый в свою сторону. Навсегда.

Когда Осетр уселся в кресло глайдера, Найден сказал:

— По-моему, твое величество, ты ошибся со временем. Надо было приказать мне ждать два часа.

Лицо бывшего эвакуатора украшала понимающая улыбка.

«Убью гада!» — подумал Осетр. И сказал:

— Да нет, мой друг. Ты прислал мне сообщение очень вовремя.

Улыбка мгновенно стерлась с физиономии Найдена.

Он явно что-то хотел сказать, но так и не решился, безмолвно подняв глайдер в небо над Петроградом.

Глава двадцать седьмая

Институт структуры пространства не подвел: вторая, более мощная «улитка» была готова уже через три месяца.

Профессор Комаров доложил об этом императору с нескрываемой гордостью. А Осетр в очередной раз испытал чувство удовлетворения — все-таки он не ошибся, поставив когда-то на молодого ученого.

Уже на следующий день было немедленно назначено внеочередное заседание Совета безопасности.

Закончил свой доклад, Комаров сказал:

— Полагаю, мы готовы к срочному проведению испытаний новой «улитки». В принципе, можно использовать тот же корабль, на котором проводили испытание первой модели. Как его?…

— «Стремительный», — подсказал адмирал Друцкий-Соколинский, руководитель Адмиралтейства.

— Да, «Стремительный». — Комаров кивнул. — Размеры установки таковы, что она вполне вписывается в границы второго складского отсека эсминца. Мои сотрудники проверяли. Ну и дополнительно потребуется какой-нибудь списанный корабль. Пусть даже прошедший стадию разоружения. Можно загрузить его балластом, чтобы испытания получились стопроцентными. То есть чтобы масса разоруженного корабля соответствовала массе боевого.

Осетр обернулся к Друцкому-Соколинскому:

— Найдется у вас такой, адмирал?

— Так точно, ваше императорское величество! Мы планировали в следующем месяце вывести из состава Первого флота крейсер «Варяг». Когда он вам потребуется, профессор?

— Как можно быстрее! — В голосе Комарова прозвучало явное нетерпение. — Не зря же мы работали в таком темпе!

Друцкий-Соколинский повернулся к императору:

— Значит, ускорим процесс снятия с боевой работы. Думаю, можно даже не разоружать. Снимем с борта личный состав, за исключением ходовой команды, чтобы не надо было использовать буксир. Через три дня крейсер будет готов к испытаниям.

— А мы за три дня постараемся смонтировать установку на «Стремительном». — Комаров, не сдержавшись, удовлетворенно потер руки.

Он определенно с любовью относился к своей «улитке».

— Стоп, господа! — Осетр легонько хлопнул по столу.

Он не забыл о своей идее, родившейся еще на борту эсминца. И сейчас было самое время реализовать ее.

— Я думаю, мы оставим эсминец «Стремительный» в покое. Я уже говорил после первых испытаний… Считаю, «улитку» надо поставить на фрегат «Святой Георгий Победоносец».

Железный Генерал позволил себе легкую улыбку — он прекрасно был осведомлен об особых «взаимоотношениях» фрегата и росского императора.

А адмирал Друцкий-Соколинский удивился:

— Зачем, ваше императорское величество? Он же в Пятипланетье, у Приднепровского. Гнать фрегат сюда, за тридевять земель? А потом демонтировать установку и перегонять обратно? Не экономично!

— А если не демонтировать? — вступил в разговор Железный Генерал, сразу сообразивший, куда клонит император. — А если отправить фрегат назад с установкой на борту? Пусть в составе флота окажется хоть один корабль, вооруженный «улиткой Комарова».

— Да-да, — поддержал Деда Осетр. — Именно это я имел в виду, господа. Уж коли установка создана, почему бы не поставить ее на боевое дежурство хотя бы в единичном экземпляре?

— Но ведь она еще не прошла испытания, ваше императорское величество! Рано еще принимать столь кардинальные решения. Вот когда запустим в серию, другое дело!

Осетр встал:

— Через несколько дней «улитка» испытания пройдет. Я практически уверен, что испытания завершатся успешно. А вы как считаете, Константин Матвеевич?

Уверенность в себе просто-таки приклеилась к довольной физиономии Комарова.

— А что может случиться с нею, господа? Модель мы испытали. А новая установка принципиально ничем не отличается. Увеличена лишь мощность, то есть дальность действия и возможность перебрасывать более массивные материальные объекты.

Да, руководитель Института структуры пространства был уверен не только в себе, но и в собственном детище.

Однако Друцкий-Соколинский тут же сшиб с него это чувство.

— А что с животными? — коротко спросил он.

Комаров слегка притух.

— Новая установка принципиально ничем не отличается от старой. Чтобы сохранять при переброске жизнь биологических объектов, требуются дополнительные исследования и теоретические разработки. — Он повернулся к Осетру. — Ваше императорское величество, для этого к работам не мешало бы подключить Институт космической медицины.

— Подключим, профессор, — тут же отозвался Осетр. — Я отдам соответствующее распоряжение его директору.

— А в остальном установка полностью работоспособна.

— Что ж, — сказал Друцкий-Соколинский, — если профессор отвечает за свои слова…

— Отвечает! — рубанул Комаров.

— Не горячитесь? — улыбнулся адмирал.

— Не горячусь!

— …тогда я не вижу оснований препятствовать предложению императора. Все соответствующие приказы буду подготовлены и доведены до должностных лиц сразу после окончания заседания Совета.

— Вот и прекрасно, адмирал. — Осетр сел. — А промышленникам пора готовиться к внедрению в производство. Сергей Никанорович! Как только испытания закончатся, надо ставить «улитку» на поток. Чтобы через месяц установки начали поступать во флот.

— Ваше императорское величество, — крякнул премьер-министр Сергей Никанорович Шуморовский. — Какой месяц! — В голос его прорвалось отчаяние. — Это же просто невозможно! Совершенно новое для промышленности изделие! Тут минимум квартал потребуется!

Осетр поднял руку, обрывая словесный фонтан.

— А вы поднапрягитесь, князь!.. Ладно, пойду вам навстречу. Пять недель. Но ни днем больше. Организуйте производство на тех предприятиях, где выпускаются «иглы Комарова». Тамошние специалисты представляют, что им предстоит осваивать, лучше всех остальных. Полагаю, им не так много времени потребуется на разработку новых программ для оборудования. Потом распространите опыт на другие заводы. И вот еще что… Полагаю, промышленно выпускаемые установки нужно устанавливать и на действующие боевые корабли, и на вновь спускаемые со стапелей. Пятьдесят на пятьдесят.

— Но ведь это совершенно разные технологические процессы, — вновь подал голос Шуморовский.

— Я понимаю предстоящие сложности, князь! Зато на старых кораблях уже имеются опытные экипажи, и эти корабли быстрее вернутся к боевому состоянию, чем войдут в строй только что спущенные со стапелей. Таким образом у нас во флоте сразу появятся полностью боеспособные переоборудованные корабли. Думаю, спорить тут не о чем. Надо иногда наступать на горло ведомственным интересам.

Осетр повернулся к Друцкому-Соколинскому.

— Приоритет надлежит отдать Четвертому флоту, адмирал.

— Может, все-таки начнем с Первого, ваше императорское величество? — отозвался тот.

Осетр саркастически рассмеялся:

— Что, князь… Неужели боитесь за шкуры работников Адмиралтейства?

У Друцкого-Соколинского заходили желваки на скулах.

Ничего, переживет… Пусть с самого начала все почувствуют важность предстоящей работы. И военные, и гражданские…

— Никак нет, ваше императорское величество. Работники Адмиралтейства всегда готовы жизнь отдать на благо Родины.

— Жизнь отдавать не надо. Надо начать перевооружение с Четвертого флота. А потом будет ваш Первый. Приднепровскому «улитки» важнее. Если нас ждет столкновение с Орденом, то оно несомненно начнется в районе Пятипланетья. И важно иметь там силы для отпора.

— Слушаюсь, ваше императорское величество! — Адмирал встал из-за стола и щелкнул каблуками. — Будет исполнено!

— Вот-вот, исполняйте! — отчеканил Осетр.

Конечно, он обошелся с Друцким-Соколинским грубовато, но всем этим тыловым крысам ни в коем случае нельзя позволить впадать в спячку.

Тыловики из другого теста выпечены, их вечно надо пинать, потому что сами они в боевых действиях не участвуют и шкурой своей не рискуют. А потому видят войну несколько под иным углом, чем те, кто принимает непосредственное участие в огневых контактах.

Впрочем, он тут же понял, что не очень прав. Но извиняться не стал.

Не сахарный адмирал, не растает!

Надо, пожалуй, еще и добавить горчицы под хвосты.

— Хочу вас предупредить, господа, что в случае срыва планов перевооружения флота «улитками» все виновные должностные лица понесут самую строжайшую персональную ответственность.

Он поймал на себе удивленные взгляды, поскольку впервые позволил себе такой тон разговора.

Впрочем, глаза чиновники тут же отводили в сторону.

А когда заседание Совета закончилось, Железный Генерал дождался, пока все остальные покинут кабинет, и сказал:

— Кажется, ваше императорское величество, я услышал сегодня речь не мальчика, но мужа! Думаю, дело пойдет! Срыва планов перевооружения не будет.

И не было для Осетра более приятных слов.

Тем не менее он сдержал довольную ухмылку и возразил:

— Речи — не главное, Всеволод Андреич. Главное — дела, порождаемые этими речами.

Глава двадцать восьмая

На испытания новой «улитки» вместе со «Святым Георгием Победоносцем» прибыл и контр-адмирал Приднепровский.

За это Осетр поначалу хотел выписать командующему Четвертым флотом кучу ржавых болтов в котловину, но потом передумал.

Все-таки боевой командир должен лично ознакомиться с новым оружием. А флот наверняка оставлен в надежных руках. Иначе Приднепровский не был бы Приднепровским…

Через три дня, когда установку смонтировали на борту «Победоносца», шаттл снова перенес Осетра, Засекина-Сонцева и сопровождающих императора военных и гражданских специалистов с Нового Санкт-Петербурга на орбиту.

Едва Осетр вышел из шаттла и вступил на палубу транспортного отсека фрегата, сердце его заколотилось быстрее. Слишком много воспоминаний было связано с этим кораблем. Вплоть до пленения Владислава Второго и последовавшей за ним дуэли согласно древнему обычаю…

Встретили главнокомандующего согласно этикету. Командир фрегата капитан первого ранга Свистунов, бывший когда-то у Приднепровского старпомом, доложил о полной готовности экипажа выполнить любую поставленную боевую задачу. Главнокомандующий внимательно выслушал доклад, крепко пожал руку контр-адмиралу Приднепровскому и старшим офицерам корабля и даже поговорил немного с простыми матросами об условиях службы.

Тоже своего рода этикет…

Флотские любили своего императора. Это было видно и по взглядам, и по тону разговора, и по всему их поведению.

Давно уже правителю не было так приятно от общения с подданными. Пожалуй, со дня коронации…

А потом контр-адмирал и император проследовали в каюту, которую новый старпом фрегата, кап-два Колышев предоставил в распоряжение Осетра. Уединились для конфиденциальной беседы…

— Ну, здравствуйте, Иван Петрович! — Осетр не удержался и обнял Приднепровского. — Очень рад вас видеть!

— Здравствуйте, ваше императорское величество! Я тоже рад вас видеть. А на правах старого знакомого скажу, что мне весьма импонирует та энергия, с которой вы перестраиваете империю. Этак мы скоро будем сами с усами, и никакой Великий Мерканский Орден нам станет не указ.

— Это хорошо, что вы так настроены. Что там у вас с переформированием Отдельной особой эскадры в Четвертый флот?

Контр-адмирал сразу подобрался:

— Переформирование идет согласно утвержденным планам, разработанным Адмиралтейством. Даже с некоторым опережением в сроках.

— Проблемы какие-нибудь есть?

Приднепровский провел рукой по пышным бакенбардам:

— Все возникающие проблемы решаются в рабочем порядке, ваше императорское величество. Руководство Адмиралтейства и кабинет министров оперативно реагируют на мои просьбы. Очень скоро, думаю, не позже чем через полгода флот будет в полной боевой готовности.

— Очень надеюсь на это, Иван Петрович! Вы в курсе, зачем вас вызвали в район Чудотворной?

— Знаю только, что предстоят испытания некоего нового вида оружия, ваше императорское величество. В подробности меня не посвящали. Секретность, понятное дело…

— Ну, в подробности вас посвятит прибывший вместе со мной на борт «Победоносца» профессор Комаров из Института структуры пространства.

— Это что за Комаров? Который разработал «иглу Комарова»?

— Он самый. Весьма толковый ученый. А теперь он создал новую штуку. Ее уже назвали «улиткой Комарова»… Новое его изобретение, я уверен, сыграет немалую роль в обретении нашего превосходства над Орденским флотом.

Физиономия Приднепровского расцвела воодушевлением.

— Давно пора, ваше императорское величество! Кстати, на всех старых кораблях Четвертого флота прежние двигательные установки уже заменены «иглами».

— Радостная новость! Я вот что еще думаю. После испытаний мы оставим «улитку» на борту «Победоносца». Пусть у нас будет хоть один боевой корабль с новыми возможностями. На всякий случай.

Приднепровский снова распушил бакенбарды и усмехнулся:

— Я бы сказал, что горд, да только слишком пафосно прозвучит, а мы, военные, не любим излишнего пафоса.

— Да уж, Иван Петрович… Оставьте пафос пропагандистам, а сами готовьтесь выполнять боевые задачи.

Приднепровский посерьезнел:

— Вы полагаете, война уже не за горами, ваше императорское величество?

— Полагаю, не за горами, адмирал… Я вовсе не воинствен, хоть и «росомаха». Мне совершенно претят жертвы, которые может понести наш народ, но… Если войне быть — а ей, как мне кажется, быть, — пусть она начнется тогда, когда станет выгодно нам, а не противнику.

— Что ж… Чему быть, того не миновать!

А потом новую «улитку» испытали.

Ходовая команда привела крейсер «Варяг» в исходную точку прыжка, погрузилась на два катера и переправилась на «Победоносец». Высокие гости снова собрались в центральной рубке фрегата.

На сей раз все происходило почти обыденно. И когда «Варяг» перебросило на расстояние в половину парсека, оживление на мостике «Победоносца» оказалось достаточно сдержанным.

— Это максимальное расстояние, Константин Матвеевич? — спросил недовольно Осетр.

— Пока да, ваше императорское величество. — На физиономии профессора Комарова нарисовалось чувство вины. — Мы продолжаем работать над увеличением расстояния переброски, но доработка потребует слишком большого времени. Мы полагаем, что «улитка» принесет большую пользу и с ныне существующими параметрами.

— А что по этому поводу думает Адмиралтейство?

Тут же отозвался князь Друцкий-Соколинский:

— Мы изучили вопрос, ваше императорское величество. И считаем, что ныне существующую модель стоит запустить в промышленное производство. А над новой улиткой пусть профессор работает. Причем желательно, чтобы вместе с увеличением расстояния все-таки удалось спроектировать систему, сохраняющую жизни экипажа перебрасываемого объекта. Тогда мы смогли бы выводить из-под вражеского удара собственные корабли. А еще лучше, если бы следующая «улитка» работала бы в двух режимах. С уничтожением экипажа — для вражеских кораблей, с сохранением жизни людям — для своих. Это было бы идеально.

Осетр повернулся к профессору:

— Что скажете, Константин Матвеевич?

— Идея хорошая, ваше императорское величество. Будем работать. Что касается увеличения расстояния, тут никаких проблем нет. Потребуется только время. С системой сохранения жизни перебрасываемых биологических объектов — сложнее. Но Институт космической медицины уже подключился. Надеюсь, скоро у них появятся конкретные предложения по конструкции… Пока это все, что я могу сказать.

После первого было проведено еще четыре переброса «Варяга» из одной точки в другую. И на этом решили остановиться. Тут же, на борту «Святого Георгия Победоносца», состоялось заседание Совета безопасности, на котором были обсуждены и утверждены конкретные меры по запуску действующей модели «улитки» в промышленное производство.

После чего Осетр и сопровождающие его чиновники вернулись на Новый Санкт-Петербург, а «Победоносец» отправился в район Пятипланетья.

При расставании с Приднепровским император, к своему удивлению, почувствовал легкую грусть.

Похоже, ему тоже хотелось остаться на борту фрегата.

Глава двадцать девятая

Прошло два дня после возвращения на Новый Санкт-Петербург, и Осетр снова начал маяться.

Решение никогда не встречаться с Яной уже казалось ему глупым и неправильным. Да что там говорить? — скороспелым оно было. Откровенно скороспелым!

И даже это проклятое молоко, полившееся из ее груди, уже не вызывало в душе прежней гадливости.

В конце концов, Яна и вправду ни в чем не виновата? И дело даже не в выборе между любовью и империей. Она даже не виновата в том, что не опустошила… как это они называют?.. сцедилась, что ли?.. Скорее всего, она и сцедилась, да он, Осетр, слишком сильно ее тискал. Вот и потекло.

И вообще, признаемся себе окончательно: в том, что она вышла замуж за Стародубского, виноват только и только сам Осетр. Был бы обычным человеком, все бы получилось иначе. Поженились бы, и кормила бы она сейчас Приданникова-младшего. И молоко это вызывало бы у Осетра не ревность, а, наверное, совсем другое чувство…

Его мысли снова шли по кругу, возвращаясь к былым раздумьям, но для него они были слишком важны, чтобы он упрекнул себя в этом.

Оказывается, думаешь иногда одно и то же, снова и снова, и это совсем не кажется тебе потерей времени…

В общем, утром третьего дня после возвращения в Петергоф император послал молодой княгине Стародубской сообщение.

«Яночка! — гласило оно. — Прости меня, пожалуйста! Я очень хочу тебя видеть! Буду тебя ждать завтра в то же время и в том же месте».

День прошел как во сне. Ожидание следующего дня стало главным его содержанием. Император опять занимался обычными государственными делами, но все это делал как будто бы и не он. А он просто надеялся на предстоящую встречу, и больше ему, по большому счету, ничего не требовалось.

Вечером ему стало казаться, что его ждет очередной «вещий» сон, трагический и однозначный.

И сон приснился. Только он был не о будущем, а о прошлом. О том памятном пляже на Дивноморье. И трагизма в нем было не больше, чем лет в комариной жизни. А счастья — тысяча веков…

Наконец завтра наступило. И, томительно ожидаемый, пришел час начала недальнего путешествия. Снова Найден отвез императора по знакомому уже маршруту, а на лице пассажира «выросла» так понравившаяся Яне борода.

Мотаясь перед входом в гостиницу «Скрынников», Осетр провел последние минуты перед встречей едва ли не в горячке.

Никогда бы не подумал, что с ним может твориться подобное. И даже не было ни малейшего желания сказать себе «Росомаха, ржавый болт тебе в котловину! Возьми-ка себя в руки!»

Потому что он сейчас был не «росомаха» и не император!

Она опоздала всего на две минуты, и все эти две минуты Осетр был ни жив ни мертв. А потом будто солнце во второй раз взошло…

— Здравствуй, Остромирушка! — прошептала она. — Любимый мой!

— Здравствуй, Яночка! — отозвался он. — Единственная моя!

Взявшись за руки, двое проскочили мимо знакомого портье, влетели в лифт и сразу же принялись обниматься…

И пришло время всему. И было, как в прошлый раз. Но опять — будто впервые в жизни!

Правда, сильно он ее сегодня не тискал, и молочного половодья удалось избежать. Так, чуть-чуть…

А потом она лежала у него на груди. Гладкая, как кошка. И жмурилась от удовольствия — как кошка.

А ему просто было хорошо. И не было в памяти ни родной империи, ни ВМО, ни Засекина-Сонцева, ни ВКВ… И наплевать на это хотелось с высокой колокольни!

А потом она перестала жмуриться и прошептала:

— Я так по тебе скучаю, Остромирушка! Это просто какой-то ужас! Я готова бегать к тебе хоть каждый день! Вот только муж быстро заметит!

— А хочешь, я отправлю его в служебную командировку? — спросил Осетр напрямую. — Куда-нибудь подальше, на край Вселенной…

Она замерла. Некоторое время лежала недвижно. И словно бы даже не дышала. Лишь сердце ее колотилось — наверное, пыталось вырваться из оков семейной жизни, на желанную свободу.

Потом она вздохнула глубоко-глубоко, будто вынырнула со дна моря.

— Нет, — сказала она тихо. — Не надо. Он-то ведь ни в чем не виноват.

«Никто ни в чем не виноват, — подумал Осетр. — Но ведь так просто не бывает. Виновные есть всегда».

Впрочем, насчет своего мужа она была абсолютно права.

Угораздило парня жениться на девице, которую любит император и которая отвечает ему взаимностью. Вот же судьба!

И вообще, получается, что судьба во всем и виновата.

Осетру на мгновение стало не по себе. И чтобы заглушить шевельнувшийся в сердце страх, он сказал легкомысленно:

— Ладно, не стану я его трогать!

— Спасибо! — отозвалась она шепотом.

Ему показалось, что она сейчас добавит «ваше императорское величество», но, в отличие от первой гостиничной встречи, она обошлась без этикетных обращений.

И Осетр был ей за это благодарен. Как и за все остальное…

А потом снова было расставание, которое не было нужно ни ему, ни ей, но без которого было не обойтись.

Увы, любое свидание неизбежно заканчивается разлукой — даже если она временная, и скоро будет новая встреча.

Найден на сей раз не улыбался…

Глава тридцатая

За государственными делами и любовными встречами Осетр не забывал и о «росомашьих» тренировках.

Едва ли не каждое утро, перед завтраком, он отправлялся в спортивный зал и непременно брал с собой Найдена.

Размявшись, сходились в схватках, укладывая друг друга на маты вертушкой князя Романа и иными приемами рукопашного боя. Потом хватались за холодное оружие — от самурайского комплекта дайцю[2] до обычных фрагербритских шпаг. Каждое второе занятие заканчивалось в тире — палили по поясным мишеням из лучевиков и огнестрелов.

Однажды, по окончании стрельбы, Найден, занимаясь разборкой и чисткой древнего пистолета Макарова, хитро посмотрел на Осетра и сказал с энтузиазмом:

— Слушай-ка, твое величество… Есть мнение, что тебе не мешало бы обзавестись супругой.

От неожиданности у Осетра перехватило горло, и он закашлялся, судорожно и долго. А откашлявшись, сказал:

— Это у кого такое мнение?

Найден хитро улыбнулся:

— Пока у меня. Но скоро и другие об этом заговорят.

— С чего ты взял? Рано мне еще жениться!

— Ты император, твое величество. Ты должен в первую очередь заботиться об империи. А забота об империи включает в себя и заботу о наследнике. Как только у тебя появится наследник, у некоторых кандидатов на трон мгновенно исчезнут основания надеяться на это.

— Убью гада! — сказал Осетр.

— Убивай, твое величество! — сказал Найден без улыбки. — Но задумайся о том, что я тебе сказал.

Осетр задумался. И очень скоро сообразил, что весьма возможным результатом его встреч с Яной может стать рождение у нее еще одного ребенка, в котором генетическая экспертиза может признать сына нынешнего императора. И в этом случае, как когда-то с сыном графини Елены Шуваловой, могут возникнуть сложные политические коллизии, весьма опасные для самого ребенка.

И в конце очередной встречи, когда Яна, умиротворенная, лежала на его груди и нежно поглаживала широкое «росомашье» плечо, он заговорил с нею.

— Слушай, Яночка… Мы с тобой это… Когда мы с тобой делаем это… — Он не мог подобрать подходящие слова: они потерялись и никак не желали найтись. И он ляпнул напрямик: — В общем, ты не залетишь, случаем?

Сказал и сам испугался: так гнусно прозвучал вопрос.

Яна поперхнулась. Отодвинулась. Посмотрела ему в глаза — пристально, будто пыталась что-то отыскать в их глубине. То ли отыскала, то ли не отыскала… И схватилась за свои тряпки. Встала, ушла в ванную.

Он продолжал лежать на постели ни жив ни мертв. Теперь потерялись вообще все слова. И все мысли. Кроме одной: «Что я наделал?»

Когда Яна вышла из ванной, он все еще не нашел слов и лишь молча смотрел на нее.

Зато она не последовала его примеру.

— Прощайте, ваше императорское величество! Не стоит нам больше встречаться! Не волнуйтесь, я не залетела!

И ушла.

А он так и остался лежать, пока Найден не прислал ему на браслет привычное сообщение.

Остаток дня Осетр был сам не свой.

То его мучил жуткий стыд, то накатывало раздражение — на нее, потом на себя, потом снова на нее…

Что он такого особенного сказал? Нормальный вопрос для мужика. Тем более — для императора. Дети у правителей — не просто дети, а инструмент политики. Так было испокон веков и ничего не изменилось. И ни дети, ни императоры в том не виноваты. Ни тех, ни других никто не спрашивал — кем они предпочли бы родиться… Может, она и вправду рассчитывала заполучить от него ребенка? Сучка!.. А с другой стороны, это же нормально — хотеть ребенка от любимого! И дело тут совсем не в политике. Это дано женщинам от господа бога, инстинкт у них такой — реализовать свое биологическое предназначение. Но получилось все равно очень мерзко… Тьфу ты, господи, совсем запутался…

Он продолжал терзать себя весь вечер и половину ночи. И только часа в три забылся неверным сном.

А утром, проснувшись, решил: ну и бог с ней! Найден прав: надо и в самом деле жениться, что ли… Дать кому-нибудь задание — пусть подготовят список росских высокородный девиц на выданье. Засекину-Сонцеву… Или самому Найдену… Или, на худой конец, сетевому агенту — в этом случае информация о новом императорском интересе не выйдет даже за пределы Осетрова кабинета… А мы потом просмотрим составленную базу данных и выберем. За такого жениха любая пойдет!

И он заставил себя перейти к общегосударственным заботам.

Но прошло еще пять дней, и он снова отправил ей послание.

А она пришла.

— Ты прости меня, Яночка! — сказал он, едва они вошли в номер. — Я был не прав.

— Я все понимаю, Остромирушка, — коротко сказала она.

И все снова было хорошо.

Они встречались так каждую неделю — правда, в разных гостиницах — еще в течение двух месяцев. Осетр и думать забыл о списке невест.

А потом жизнь — как водится, не спрашивая никого и неожиданно для обоих — сама прервала их встречи.

Глава тридцать первая

Сегодня снова предстояло провести с Дедом совещание по подготовке очередного заседания Совета безопасности.

Пора заслушать премьер-министра: как движется внедрение в производство «улиток Комарова».

Однако сразу после завтрака с императором по закрытому каналу связался глава имперского разведывательного управления князь Петр Афанасьевич Белозеров.

— Ваше императорское величество, — сказал он после обоюдных приветствий. — Засекин-Сонцев как-то передал мне приказ о поисках вашей матери, графини Елены Шуваловой.

Сердце Осетра ухнуло в самый низ живота.

Неужели?..

— Да, князь, я давал такой приказ советнику.

— Мы отыскали вашу матушку. Судя по полученной информации, графиня Шувалова в настоящее время находится на территории Великого Мерканского Ордена, планета Саммерсити. Это в системе звезды Кантор, неподалеку от границы Ордена с Фрагербритским Союзом. От наших границ — весьма неблизко, и прежде до Саммерсити, без открытого вторжения на территорию ВМО, было не добраться. Однако боевые корабли, оборудованные «иглой Комарова», способны скрытно достичь необходимого района.

Первым желанием Осетра было немедленно отдать распоряжение об организации спасательной экспедиции. По принципу той, что предприняли они с каперангом Приднепровским к Дальнему Алеуту.

Однако через пару мгновений он вспомнил: «“Росомахи” никогда никуда не опаздывают».

— Информацию легко было добыть, ваша светлость?

Князь Белозеров понимающе кивнул:

— Я бы не сказал. Один наш человек на Саммерсити провалился, другого едва не разоблачили, но он сумел, сменив имя, перейти на проживание по другой легенде. Хотя, если будут тщательно искать, раскроют. Правда, у них нет его генетического кода, так что сканерами агента не обнаружишь.

— С агентом все понятно, — нетерпеливо сказал Осетр. — Более важно совсем другое… Я не удивлен, что моя мать оказалась в руках у мерканцев. На месте Вершителя Бедросо я бы непременно попытался обрести такой козырь против своего противника. Но как Офис Добрых Дел допустил, чтобы мы ее нашли? И почему позволили нашему агенту передать нам информацию? Если утечка допущена преднамеренно, то возникает вопрос: с какой целью?

— Вы полагаете, что это не просто прокол в работе мерканских спецслужб, ваше императорское величество?

— Есть такое подозрение, Петр Афанасьевич. И мы должны понять, с какой целью это проделано.

— Надо поразмыслить. — Взгляд главы ИРУ слегка затуманился. — На первый взгляд, понятно, почему мерканцы держат графиню подальше от наших границ. Чтобы у нас не было возможности добраться до заложницы. И если они допустили утечку информации о ее местоположении намеренно, это может означать, что они подозревают о наличии у росского флота «иглы Комарова», но достоверной информацией не обладают. Вот и решили устроить проверку. Если мы доберемся туда, значит, все ясно, у наших кораблей появились новые возможности. Вполне логичное объяснение.

— Совершенно с вами согласен, князь. Это, кстати, дает ответ и на вопрос: был ли академик Соболевский агентом мерканцев. Если бы они его завербовали, им бы наверняка стало известно об «игле». Уж такую-то информацию Соболевский точно продал бы. А значит, он все-таки был террористом-одиночкой.

— Насколько мне известно, никаких фактов о его связи с мерканцами так и не было выявлено… — Белозеров сощурился и вперил глаза в потолок, продолжая размышлять. — Бог с ним, с Соболевским! Мне вот какая мысль пришла в голову… А что если план Вершителя глубже. А что если он добивается, чтобы мы подумали именно так, как подумали. Они якобы не знают, что у нас есть новый способ передвижения по Галактике. В подобной ситуации мы должны — что?.. Мы должны непременно воспользоваться своим преимуществом и попытаться похитить заложницу. Чтобы лишить Бедросо козыря в рукаве. Но если за первой целью скрывается еще и вторая? Что если, прикрывшись проверкой, имеется ли у нас «игла Комарова, они все-таки расставляют совсем другую ловушку? С целью заманить в нее совершенно конкретного человека, убивая таким образом сразу двух зайцев.

— И кто же этот второй заяц? — спросил Осетр, уже догадываясь, куда клонит Белозеров.

— А это вы, ваше императорское величество! И вы, полагаю, сами прекрасно понимаете это.

Осетр стиснул под столом пожелавшие задрожать пальцы.

Конечно, он понимал. Все уже было, ничего нового придумать невозможно…

— Ситуация не новая, Петр Афанасьевич… Однажды меня уже пытались заманить в ловушку.

— Вы имеете в виду события на Дальнем Алеуте?

Оказывается, Белозеров знал о той спасательной экспедиции.

Впрочем, ничего удивительного. Такова его работа…

— Да, князь.

— Ситуация не новая, но от этого она не делается менее опасной.

Да, похоже не только Засекин-Сонцев хорошо изучил своего правителя, ржавый болт им всем в котловины! Но не вам, господа, решать, что мне делать и чего опасаться. Мы и сами с усами…

— Хорошо, Петр Афанасьевич. Я подумаю. Спасибо!

В глазах Белозерова явно засветилось сомнение, но выразить вслух его князь не решился. А Осетр прервал связь и задумался.

Думал император недолго.

Не дождутся они — диктовать мне свою волю! Ни господа росские государственные деятели, ни мерканские сайентологи!.. И если Тим Бедросо на самом деле намеревается с помощью графини Шуваловой угрохать сразу двух зайцев, то он добьется только того, что один из зайцев выйдет на охоту. И получит Вершитель в противники «росомаху» в заячьей шкуре!.. Но о Бедросо мы будем беспокоиться позже. А сейчас предстоит невидимая миру схватка еще с одним «росомахой!..

И он отправился в рабочий кабинет — подходило время встречи с Дедом.

Глава тридцать вторая

Когда князь Засекин-Сонцев появился на пороге кабинета, Осетр решил сразу взять быка за рога.

— Всеволод Андреич! Вы в курсе, что наши разведчики отыскали мою мать?

— Да, ваше императорское величество. Князь Белозеров уже сообщил мне об этом.

«И небось, прежде, чем мне», — подумал Осетр.

— Я должен лично отправиться на выручку моей матери.

Дед ничуть не удивился. Несколько мгновений раздумывал, потом сказал:

— Ты не перестаешь поражать меня, мой мальчик!

На сей раз Железный Генерал даже забыл о «величестве», сразу переведя разговор в плоскость отношений учителя и ученика.

Впрочем, он тут же вернулся к требованиям этикета:

— Простите, ваше императорское величество! Не могли бы вы убедить меня в правильности такого решения?

— Мог бы. — Осетр встал и прошелся по кабинету, собираясь с мыслями. — Во-первых, я как-то уже говорил, что считаю себя виноватым в судьбе моей мамы. И будет правильно, если именно с моим участием случится ее освобождение… Во-вторых, интуиция говорит мне, что предстоящая операция будет успешной. Думаю, вы, Всеволод Андреич, давно убедились, что интуиция меня прежде не подводила.

— Убедился, не скрою. — Железный Генерал покивал. — Но с какой стати вы решили, что вам будет везти бесконечно. Везение — такая штука, которая рано или поздно заканчивается.

— И тем не менее, я уверен, что мне и на сей раз повезет.

— Ну хорошо, ваше императорское величество… — Засекин-Сонцев побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. — Ваши личные интересы понятны. А как быть с интересами империи? Что мы скажем народу?

Осетр улыбнулся:

— Народу мы не скажем ничего.

Железный генерал снова побарабанил пальцами по подлокотнику:

— Хорошо, с народом ясно… Но что мы скажем вашему ближайшему окружению? Что росский император улетел в отпуск и неизвестно, когда вернется?

— Ближайшему окружению мы тоже ничего не скажем. За исключением нескольких наиболее доверенных лиц.

На сей раз Дед растерялся.

Это хорошо было видно по выражению его лица.

— Ничего не понимаю, ваше императорское величество! Вы же будете отсутствовать, а об этом скоро станет известно. Хоть мы и отменили балы, вам надо принимать участие в куче всяких приемов и встреч, вам надо проводить заседания Совета безопасности, наконец! Можно, разумеется, объявить о вашей болезни, но, на мой взгляд, это не лучший вариант в настоящее время. ВКВ только и ждет подходящего случая, чтобы поднять мятеж. И если вы заболели, у него может появиться довольно много дополнительных сторонников среди шатающихся. — Дед понемногу распалялся. — Вы хотите ввергнуть империю в гражданскую войну в такое время, когда мы еще не готовы? Мне казалось, ты стал достаточно мудрым, мой мальчик, чтобы не совершать подобных поступков. — Последние слова советник едва не выкрикнул.

Осетр поднял руку:

— Спокойнее, генерал, спокойнее… Я вовсе не собираюсь ввергать империю в гражданскую войну. И не собираюсь сказываться больным. Вы правы, Всеволод Андреич, это не лучший выход из ситуации. — Осетр хитро улыбнулся. — Мы поступим совершенно иначе. Во время моего отсутствия империей будете управлять вы.

У князя Засекина-Сонцева отвалилась челюсть.

— Как это? Вы хотите назначить меня регентом? Да это же неизбежно вызовет кучу вопросов. И неизбежный взрыв недовольства в стране!

— Нет, генерал. — Осетр вернулся за стол и сел. — Никаких регентов при дееспособном императоре быть не может. О том, что вы управляете страной, будут знать только самые близкие люди.

— Но ваше отсутствие…

— Моего отсутствия не будет. — Осетр хлопнул ладонью по столу и снова хитро улыбнулся. — Во-первых, мы еще больше сократим количество встреч и приемов. А пару заседаний Совета безопасности прекрасно сможете провести и вы. Вы не хуже меня осведомлены о всех принципах внутренней и внешней политики на современном этапе.

— Но вас же в столице не будет! Как мы все-таки объясним отсутствие императора? Одно дело, когда улетел в Пятипланетье регент, и совсем другое, когда столицу по неизвестной причине покинул император. Это же не на Кресты слетать в целях борьбы с ностальгией. Отсутствие императора в течение трех-четырех дней скрыть не трудно. Но одному богу известно, сколько продлится вояж на территорию Ордена. И чем он вообще закончится…

— Я буду тут, рядом с вами. Просто мою роль будет исполнять симулякр.

У Деда снова отвалилась челюсть.

— Но, ваше императорское величество… Симулякры используются в оперативной работе для сугубо вспомогательных целей. Если надо в бою отвлечь внимание, скажем. Да и то ненадолго, ибо противник, если он вооружен нужной аппаратурой, всегда способен быстро распознать подмену. Но подменить симулякром действующего императора! Это ж… Это ж… — Засекин-Сонцев так и не нашел подходящего слова.

— А вы, в принципе, знакомы с новыми разработками института информационных технологий?

Железный Генерал кивнул:

— Конечно. У академика Позднякова имеются определенные достижения в своей области, но они не настолько выдающие, чтобы симулякром можно было заместить императора.

— И тем не менее, на мой взгляд, их вполне хватит для достижения наших целей. И если вы подумаете, то сами со мной согласитесь.

— Слушаюсь, ваше императорское величество.

Железный Генерал вновь кивнул. Однако по его физиономии вовсе не было заметно, что он согласен с императором.

И он снова прибегнул к «магеллановым облакам».

Осетр привычно изобразил готовность к внушению.

— Слушай сюда, мой мальчик! — сказал Дед. — Ты не будешь участвовать в спасении своей матери. Не императорское это дело. Тебе надо руководить державой.

Дальше он должен был сказать: «А теперь ты забудешь все, что я тебе сейчас говорю!» — и в новой ситуации Осетру непременно придется поинтересоваться, с какой стати Железный Генерал произнес такие слова. После чего разговор примет совершенно нежелательный оборот, поскольку Деду окажется слишком сложно объяснить непроизнесенное пока окончание приказа.

Помнится, в случае с Милорадовичем Осетру самому пришлось подбирать слова… Сейчас же все еще исправимо.

Поэтому Осетр резко оборвал собеседника:

— Извините, господин Засекин-Сонцев, но я буду участвовать в спасении моей матери! И вообще, по какому праву вы тут распоряжаетесь? Не забывайтесь, советник! Я — император росский!

Надо отдать должное генералу — в третий раз челюсть у него отвалилась лишь на мгновение.

Потом он сообразил, что внушение не состоялось, и сразу отыграл назад:

— Прошу прощения за дерзость, ваше императорское величество! — виновато сказал он. — Я очень беспокоюсь за вашу безопасность, потому и позволил себе подобный тон. Еще раз простите!

Критической ситуации, способной привести к резкой перемене отношений между ними, удалось избежать, и император немедленно последовал примеру своего советника.

— Мне понятны ваши намерения, Всеволод Андреич. — Осетр мягко улыбнулся. — Извините и вы меня за резкость!

Расшаркивания завершились. Железному Генералу еще предстояло до конца осознать, что отныне император не будет больше безвольно и не задумываясь следовать его приказам, но осознание сие произошло уже за пределами императорского рабочего кабинета.

А Осетр связался с графом Охлябининым и отдал ему приказ немедленно заняться поисками генетического кода Елены Шуваловой.

Глава тридцать третья

Если решение принято, его надо выполнять. В особенности, если это решение императора…

И государственная машина Росской империи в тайном режиме принялась реализовывать задуманное правителем.

Институт информационных технологий академика Позднякова получил секретное задание — срочно создать симулякр с внешностью Осетра, способный имитировать участие человека-модели в простейших жизненных ситуациях. Поскольку ситуации эти были донельзя примитивными — проснуться утром, встать с постели, изобразить прием пищи, пройти в рабочий кабинет, посетить туалет, вернуться в спальню ближе к ночи, — то ИИТ справился с поставленной задачей в течение двух дней. Академик Поздняков, правда, честно предупредил императора, что парикмахера, бреющего его величеству бороду, обмануть с помощью симулякра не удастся.

И Осетр тут же принялся отпускать бороду, на сей раз настоящую. С помощью катализатора волосяной активности это было не трудно…

На третий день симулякра тайно доставили во дворец, перевели в рабочий режим и продемонстрировали заказчику.

Осетр остался вполне доволен — посторонние люди вряд ли могли догадаться, что перед ними не живой человек. Близкие, правда, разобрались бы в подделке достаточно быстро, но им сообщили, что у главы государства появилась новая прихоть — он хочет проверить, способен ли обходиться без слуг.

В конце концов, в жизни все надо уметь — особенно, если вдруг начнется война и императору придется оказаться в непривычных условиях…

Слуги лишь порадовались выпавшему на их долю неожиданному отпуску.

Обычно прихоти правителей только усложняли им жизнь, а тут такое везение… Заодно его величество убедится, что работа слуг жизненно необходима. Может, даже даст мажордому указание увеличить дворцовому персоналу денежное содержание… Почему бы и нет?

Всем остальным росичам средства массовой информации сообщили, что, в связи с чрезвычайной загруженностью, вслед за отменой балов император вынужден резко сократить и личные встречи с поданными.

Удивления новость не вызвала и слухов не породила. О решении сообщалось с сочувствием — журналисты прекрасно понимали правителя своей страны.

Затем был срочно призван в реальную жизнь несуществующий прежде майор РОСОГБАК Остромир Любавин. Если сбрить бороду, весьма похожий на правителя страны… Но ведь «росомахам» — как и флотским офицерам — носить растительность на физиономии не возбраняется. Особенно, если они выполняют секретное задание государственной важности. А Любавину предстояло выполнить именно такое задание — ему даже приготовили особый мандат за подписью лично премьер-министра с указанием всем должностным лицам неукоснительно помогать майору во всех его действиях на территории империи.

В общем, с этой стороны «заячья охота» была подготовлена совершенно скрупулезно.

Реализовать другую часть предстоящей операции и вовсе не было проблем. Адмиралу Приднепровскому отдали приказ готовиться к секретному заданию, в выполнении которого должен принять участие фрегат «Святой Георгий Победоносец». Суть задания будет доведена до экипажа боевого корабля в надлежащее время.

У любого офицера подобный приказ не должен был вызвать ни малейшего удивления.

Найдена Барбышева на сей раз Осетр брать с собой не стал — пора мальчику обходиться без няньки-эвакуатора.

К тому же личному секретарю не должно покидать правителя даже в то время, когда император решил обходиться без слуг. В конце концов, личный секретарь — не слуга, а гораздо более важная фигура…

Найден, правда, по обыкновению, пытался возражать против подобной беспечности росского правителя, но был немедленно поставлен на место.

Этот разговор состоялся за несколько дней до отлета, в дворцовом спортивном зале, когда они в очередной раз потренировали друг друга и, обливающиеся путом, бессильно свалились на маты.

— Все-таки жениться тебе нужно, твое величество, — сказал Найден, с трудом переводя дыхание. — Тогда ты наконец прекратишь бегать по бабам и перестанешь кидаться в авантюры.

«Убью гада!» — привычно подумал Осетр, прежде всего отреагировав на слово «бабы». Но потом до него дошло и остальное.

— Послушай, ты, бывший эвакуатор, — сказал он. — Это не авантюра! Ты пойми! Я всего-навсего спасаю свою мать. Ты пойми! Много лет назад она пожертвовала собой, чтобы спасти от смерти меня. Почти всю свою жизнь я считал ее погибшей. И теперь, когда выяснилось, что это не так, я просто не могу поступить иначе. Я не имею права поступать иначе. Ты пойми! — Осетр перевернулся и лег на живот. — Для Засекина-Сонцева интересы империи — прежде всего. Я тоже соблюдаю свой долг перед империей, но у каждого из нас есть другой, не менее важный долг, долг перед теми, кто нас родил. И если появляется возможность исполнить этот долг, я его исполню. Как бы тут некоторым не хотелось совершенно иного!

— Ты не прав, твое величество! — тут же отозвался Найден. — Я ничего не имею против твоего долга. Но у меня есть свой долг перед империей. А ты не даешь мне его исполнять. Возьми меня с собой!

— Отпусти меня, Емелюшка, я тебе пригожусь! — Осетр фыркнул. — Ладно, объясняю для особо тупых. Ты нужен здесь не только для того, чтобы замаскировать отсутствие императора. Я хочу дать тебе еще одно очень важное поручение. Дело в том, что у меня возникли некоторые подозрения, о которых подробно я тебе рассказывать не стану. Как известно, меньше знаешь, лучше спишь… Просто нужно будет последить, как в мое отсутствие станут себя вести Засекин-Сонцев и Охлябинин.

Найден немедленно поднялся с мата:

— Просто последить?

Похоже, он даже не удивился.

— Да, именно просто последить. Никаких активных действий! Для «росомахи» — не слишком сложное задание, не так ли?

— Так. — Найден подошел к императору и сел рядом. — Будет исполнено, твое величество! Отправляйся в полет спокойно!

— Вот и хорошо… А что касается женитьбы, — Осетр усмехнулся, — мое от меня не уйдет. К сожалению, императоры женятся не на тех, кого любят, а на тех, на ком выгодно державе. И я помню об этом своем долге. Но сначала необходимо отдать совсем иные долги.

В оставшиеся до отлета дни секретарь к императору с прежними глупостями больше не приставал.

Оставалось поговорить с Яной.

Они встретились в очередной гостинице. Расплатились с портье, сели в лифт, поднялись на нужный этаж, заперлись, разделись…

Молоко из грудей княгини уже не сочилось — наверное, она прекратила кормить ребенка. Но любовь на сей раз получилась какой-то судорожной, торопливой.

Как будто в номере, кроме двоих, присутствовал кто-то третий, незримый и неслышный, но требующий определенного внимания к своей персоне и оттого мешающий каждому желанию и каждому движению… Ржавый болт ему в котловину!

Оставалось еще целых полчаса до сигнала, который должен был подать Найден, когда Яна переползла через Осетра, выбралась из постели и взялась за раскиданную по полу одежду.

И Осетр решился.

— Знаешь, Яночка, — сказал он, сдержав дрожь, попытавшуюся проникнуть в голос, — какое-то время мы не сможем встречаться.

Она замерла. Даже дышать, кажется, перестала. Потом снова ухватилась за свои тряпки.

Словно стремилась с их помощью занять оборону в бою с неизбежностью…

— Разлюбил, что ли? — прохрипела она и откашлялась.

— Я тебя никогда не разлюблю! — воскликнул Осетр, садясь на постели и прикрывшись простыней.

Будто тоже попытался защититься.

— Я тебя никогда не разлюблю, девочка моя! Просто нашим встречам сейчас помешают проклятые дела.

Как же фальшиво это прозвучало!

Но не говорить же, что он покидает Новый Санкт-Петербург. А симулякра вместо себя в постель к любимой не подсунешь. Даже имейся у того все необходимые мужицкие причиндалы, она бы все равно почувствовала подмену. У них, женщин, такое чутье на уровне инстинкта…

— Хорошо, ваше императорское величество. — Голос стал безучастным. — Как скажете…

Осетр скинул простыню, поднялся с постели, подошел и взял Яну за плечи. Встряхнул осторожно.

— Не выдумывай, пожалуйста! Я вовсе не собираюсь бросить тебя! Тут чисто государственные проблемы.

Руки ее висели как плети.

— Рано или поздно тебе все равно придется меня бросить, — горько усмехнулась она. — Невозможно всю жизнь бегать с любовницей по гостиницам. Да и жениться придется — короне потребуется наследник.

Дьявол, сговорились они с Найденом!..

— Перестань! — Он снова легонько тряхнул ее. — Не говори так! Женитьба для императора — не личная жизнь, это просто политическое действие.

Она покивала:

— А наши встречи — тоже политическое действие? — Она опустила голову. — Боже мой, я уже ненавижу твою будущую жену.

— Прекрати! — Ему захотелось ударить ее. — Прекрати немедленно!

— Не кричите на меня, ваше императорское величество! — Она отстранилась и снова начала одеваться.

И тогда он встал перед нею на колени:

— Хочешь верь, хочешь не верь, Яночка… Но я никогда не откажусь от тебя!

Он и в самом деле был сейчас уверен в своих словах. И ему было глубоко наплевать на то, что жизнь меняется и люди порой расходятся…

Она хотела ответить и даже открыла рот. Но промолчала. Тогда и он принялся одеваться.

А что оставалось?..

Расстались они у входа в гостиницу, словно чужие.

Яна ушла не оглядываясь, и Осетр смотрел ей вслед, пока она не свернула за угол. Будто и в самом деле ушла из его жизни…

А когда он уселся в кабину глайдера, Найден сказал:

— Жаль мне тебя, твое величество!

Ответных слов у Осетра не нашлось.

Глава тридцать четвертая

Накануне отлета главный мибовец доложил императору, что его задание выполнено — генетический код графини Елены Шуваловой найден. Его отыскали в медицинском архиве системы планетной обороны Медвежьего Брода, где родился император.

— Большое спасибо, Иван Мстиславович! — сказал Осетр. — Передайте на мой комп, пожалуйста.

Через пару мгновений код оказался у него.

Больше ждать было нечего.

На следующее утро Найден Барбышев по липовым документам вывез императора из дворца и переправил в петроградский космопорт, откуда Осетр обычным шатллом добрался до «Алой звезды», одного из двух орбитальных вокзалов, вращающихся вокруг столичной планеты. Поскольку пассажирские транссистемники летали в Пятипланетье раз в три месяца, майора Любавина принял на борт недавно построенный на верфях Нового Кронштадта эсминец «Смекалистый», направляющийся в Пятипланетье с задачей пополнить состав Четвертого флота. Командир «Смекалистого» понятия не имел, кто у него гостит в качестве пассажира, и поначалу даже пытался заставить майора сбрить бороду, но, получив от ворот поворот, в виде продемонстрированного мандата от премьер-министра и настоятельной просьбы помочь обладателю сего документа в сохранении привычного внешнего вида, быстро угомонился.

Наверное, почувствовал, что за счет гостящего на борту корабля «росомахи» удовлетворять командирский зуд не стоит. Можно и нарваться…

Сам перелет в район базирования Четвертого флота прошел без происшествий. «Игла Комарова» уже была испытана в пилотируемом режиме, и было выяснено, что вредных воздействий рукотворные туннели на человеческий организм не оказывают. Надо только — как и при пользовании природными гиперпространственными образованиями — упаковаться на время прыжка в койку-релаксатор.

Осетр, ожидавший, что после фиаско с «магеллановыми облаками» отрубится во время прыжка, вновь оказался в полусне-полуяви и добавил еще один фактик в копилку происходящих с ним странностей.

После финиша в Пятипланетье его немедленно перебросили на борт «Святого Георгия Победоносца».

Встреча с Приднепровским, узнавшим императора и в бороде, получилась теплой. Перед нижними корабельными чинами истинную суть командированного раскрывать, разумеется, не стали, но старшие офицеры прекрасно поняли, кто пожаловал к ним на борт — они же прекрасно помнили, с кем ходили к Дальнему Алеуту. Хотя и глазом не моргнули, когда адмирал знакомил их с вновьприбывшим:

— Господа офицеры, представляю вам майора Любавина из РОСОГБАК. Прошу любить и жаловать! Майор будет членом нашего экипажа во время выполнения предстоящего задания.

Чуть позже Любавин и Приднепровский уединились в адмиральской каюте, и Осетр открыл перед хозяином смысл своего появления на борту «Победоносца».

Командующий флотом не сумел сдержать удивления:

— Но, ваше императорское величество…

— Никаких величеств, Иван Петрович! — прервал его Осетр. — Забудьте! В ближайшее время я для вас — просто майор!

Приднепровский щелкнул каблуками:

— Простите, ваше… Простите, майор! — Он сдвинул фуражку на лоб и растерянно почесал затылок. — Даже с глазу на глаз?

— Даже с глазу на глаз, Иван Петрович! — Осетр улыбнулся. — В ваших офицерах я абсолютно уверен, но береженого, как говорится, бог бережет. Бедросо многое бы отдал, чтобы знать — где и когда появится росский император?

— Бедросо? — Адмирал явно удивился еще больше, но попытался скрыть свои чувства за непроницаемым выражением лица. — Означают ли ваши слова… майор, что нас ждет тайная вылазка на территорию потенциального противника?

— Именно это мои слова и означают, Иван Петрович!

— А какого, простите, дьявола нам там понадобилось?

Осетр перестал улыбаться:

— Помните наш вояж к Дальнему Алеуту, адмирал?

— Разумеется… Неужели опять надо спасать заложницу?! Или заложника?

— Заложницу, Иван Петрович. На сей раз это точно моя мать. Она была захвачена в плен пиратами двадцать лет назад.

Приднепровский вернул фуражку на макушку и пожевал губами:

— Полученная вами информация внушает доверие?

— Ну… — Осетр пожал плечами. — Думаю, вы сами понимаете: стопроцентно точной информации в таких случаях быть не может. Но вероятность того, что на сей раз наши люди нашли именно ее, весьма высока.

— А если это ловушка, майор? С целью захватить вас. Или уничтожить…

— Если ловушка, надеюсь, у них ничего не получится. На Дальнем Алеуте ведь не вышло. — Осетр понял, что надо прекращать адмиральские сомнения. А для этого можно и слегка покривить душой. — Но вряд ли это ловушка. Тогда бы мерканцы держали мою мать поближе к нашей территории. Они же не знают, что у нас есть «игла Комарова»!

— Думаете, не знают?

— Ну, а если и знают… Им это не поможет. У нас ведь теперь есть еще и «улитка». Мы сумели вырваться вперед в этой гонке. Так что преимущество до поры до времени на нашей стороне. И если нам с вами удастся вырвать из лап сайентологов мою мать, мы убьем сразу двух зайцев. Во-первых, Бедросо потеряет возможность оказывать давление на меня. А во-вторых, мы больно щелкнем их по носу. И они поймут, что обстановка в Галактике капитально изменилась, и им теперь не удастся диктовать свои условия Росской империи. Такое понимание дорогого стоит…

— Вы полагаете, майор, подобным образом нам удастся избежать столкновения между империей и Орденом?

— Я очень надеюсь на это, Иван Петрович!

На самом деле Осетр надеялся совсем на другое, но адмиралу Приднепровскому знать об этом было пока ни к чему.

— И в какой же дыре держат вашу мать?

— Планета называется Саммерсити. Это возле звезды Кантор.

Адмирал тут же уселся за компьютер и связался с корабельной системой астрогации.

— Довольно далеко, — прогудел он, потеребив бакенбарды. — Полторы тысячи парсеков. На такие расстояния мы с помощью «иглы» еще не прыгали.

— Вот и прыгнем. Надо же когда-то начинать. Заодно и проверим, сможем ли мы неожиданно появляться в глубоком тылу противника. Как вы понимаете, в предстоящем столкновении, если оно все-таки состоится, такая возможность даст нам огромное преимущество.

— Еще бы не понимать! — ухмыльнулся Приднепровский. — Такие возможности для диверсий открываются! Своего рода десантирование на территорию врага. Раз — и мы там, где нас не ждут! — У адмирала загорелись глаза, и Осетр понял, что тот и сам уже горячо заинтересовался планируемой вылазкой.

А командир, лишенный сомнений в решающий момент, одним этим качеством своего характера уже наполовину выигрывает битву.

— Что ж, ва… майор… Если уж вы готовы рискнуть своей жизнью ради вашей матушки, то нам, флотским, сам бог велел! Я немедленно начинаю подготовку к предстоящей экспедиции.

— Подождите, адмирал… — удивился Осетр. — Вы тоже собираетесь принять участие в полете?

— Разумеется! Неужели вы полагаете, что в такой ситуации я останусь просиживать штаны в Пятипланетье?

— Но перед вами стоит задача сформировать Четвертый флот!

— А я ее с себя и не снимаю. — Адмирал рубанул ладонью воздух. — Самое трудное уже позади. Административные связи налажены и отработаны. Новые корабли прибывают в Пятипланетье. Снабжение тоже организовано. База флота строится полным ходом. Со всеми возникающими проблемами способен справиться мой заместитель. Иначе грош бы цена была мне как руководителю… И вообще, майор. В этой экспедиции я предпочитаю находиться рядом с вами. Дабы быть уверенным, что для вашей безопасности предпринято все возможное. Мы вместе победим или вместе проиграем. Все равно, в случае вашей гибели Четвертый флот империи уже не понадобится. Зато меня Засекин-Сонцев с дерьмом сожрет и не подавится. Так что мы с вами в предстоящей операции связаны одной веревочкой.

Со своей точки зрения адмирал был абсолютно прав.

К тому же, кто сказал, что у удачливости лишь две составляющих — «Победоносец» и Осетр? Почему бы не предположить, что имеется и третья — Иван Петрович Приднепровский? Это выглядит вполне вероятным.

И не слишком долго размышляя, император согласился со своим адмиралом.

Через час экипажу «Победоносца» было объявлено, что фрегат снова отправляется в экспедицию с целью спасти захваченного пиратами заложника. Как на Дальнем Алеуте, господа, все вы помните тот вояж… Однако старшим офицерам корабля, а также специалистам системы разведки и целеуказания Приднепровский дал команду немедленно изучить с помощью мозгогрузов мерканский язык.

Все увольнения «на берег» (то есть на территорию строящейся базы Четвертого флота, которой дали название «Возничий») были отменены еще за день до появления на борту майора Любавина, так что утечка информации о предстоящем задании была полностью исключена.

Изучить язык — дело недолгое.

День ушел на то, чтобы погрузить на борт «Победоносца» необходимые припасы и боекомплект.

Так что не прошло и двух суток с момента появления Осетра на корабле, как фрегат, спрятавшись в кокон Фогеля, ушел из расположения базы «Возничий».

Удалились на безопасное расстояние. Служба астрогатора, получив наконец точки начала и конца маршрута, рассчитала курс от Могилева до Саммерсити (поняв, что корабль намерен проникнуть глубоко во вражеское пространство), в ИскИн «иглы» ввели разработанную программу, экипаж улегся в релаксаторы, и «Победоносец» ринулся в создаваемый собственной двигательной установкой риманов туннель.

Однако перед стартом у адмирала Приднепровского состоялся новый разговор с майором Любавиным.

— Скажите, пожалуйста, майор… Как вы представляете себе нынешнюю спасательную экспедицию?

Осетр честно пожал плечами:

— Пока, Иван Петрович, я ее себе никак не представляю. Мне ясно одно — я должен отыскать свою мать. Видите ли, она попала в плен, спасая жизнь мне. В противном случае бы мы с вами сейчас не разговаривали… А теперь я должен спасти ее. Долг платежом красен. И если для этого придется, к примеру, опуститься на поверхность планеты с помощью «шайбы», я без промедления сделаю это. Мне уже приходилось высаживаться на планету таким образом. Так что какой-никакой опыт имеется.

Приднепровский откровенно усмехнулся и потеребил пышные бакенбарды:

— Почему-то я не удивлен. Ни тому, что вы уже подобным образом высаживались, ни тому, что собираетесь повторить такую попытку. — Он поднялся из кресла и прошелся по каюте, то ли размышляя, то ли подбирая нужные слова. — Знаете, ваше императорское величество… уж простите, я назову вас так, всего один раз, больше не повторится… Знаете, мне кажется, империи очень повезло, что у нее теперь такой правитель. Не сочтите мои слова за комплимент, жопу я никому никогда не лизал. Ни Адмиралтейству, ни министру обороны, ни самому Владиславу Второму…

Осетр тоже поднялся из кресла и протянул адмиралу руку:

— Знаете, Иван Петрович, мне тоже повезло, что на свете есть вы и ваш корабль. Вы оба приносите мне удачу. Я вам еще не говорил эти слова, но другие их от меня слышали. Каждый раз, когда я оказываюсь непосредственно связан со «Святым Георгием Победоносцем», мне чертовски везет. Не сочтите и вы мои слова за комплимент. Я просто констатирую факты.

И адмирал с майором крепко пожали друг другу руки. Как будто заключили боевой союз на все времена…

Глава тридцать пятая

Хоть генерал Засекин-Сонцев и опасался возможного прокола с симулякром, очередное заседание совета безопасности Росской империи прошло в полном объеме и привычным порядком.

Осуществлявшие короткую протокольную съемку представители средств массовой информации не заметили фальшивости императора. Большинство присутствовавших на заседании членов совета — тоже.

Да, император сегодня выглядел несколько безучастным, но ведь он — тоже человек, ему иногда позволительно уставать.

Только Железный Генерал, граф Охлябинин и секретарь императора Найден Барбышев в полной мере смогли оценить детище руководимого академиком Поздняковым Института информационных технологий. Симулякр, утвердившись в императорском кресле, поручил проведение заседания советнику по безопасности, а сам к месту вставлял время от времени необходимые реплики.

Видимо, у него сегодня не очень рабочее настроение. Что ж, бывает… Нет, никаких причин для беспокойства. Император у нас — парень молодой, а им свойственны душевные метания. Может, попросту влюбился. Весна, как-никак…

Когда повестка дня была исчерпана и члены Совета безопасности начали покидать кабинет, к генералу Засекину-Сонцеву подошел граф Охлябинин и проговорил вполголоса:

— Всеволод Андреевич! В операции с великим князем Владимиром появилась одна проблема, которую мне бы не пока не хотелось доводить до императора, но весьма желательно обсудить с вами.

— Давай, Иван Мстиславович, я подброшу тебя до министерства, — предложил Железный Генерал. — По дороге и побеседуем.

Они попрощались с его императорским величеством, покинули дворец и добрались до стоянки глайдеров.

Охлябинин отдал ИскИну своего «колибри» и сопровождающим министра охранникам приказ перейти в режим кильватерного следования и сел в машину Засекина-Сонцева. Когда Петергоф остался позади и внизу потянулись зеленеющие луга, советник по безопасности повернулся к главному мибовцу:

— Слушаю тебя, Иван Мстиславович. Что там за проблема с великим князем?

— Проблема вот какая, Всеволод Андреевич… Моему человеку, которого удалось внедрить в окружение ВКВ, было категорически запрещено выходить на связь с министерством. Вчера он нарушил приказ. Дело в том, что великий князь сообщил ему, что с ним, великим князем, на оперативный контакт вышел мерканский агент. Ситуация не предусмотрена никакими заранее проработанными планами, и мой человек хочет знать, как ему поступить.

Железный Генерал, любивший собственноручно водить машину, тут же отдал управление автоматике.

— Мы ведь с самого начала догадывались, что ВКВ находится под наблюдением мерканцев, — сказал он. — Насколько я помню, твой человек тоже должен был выдать себя за мерканского резидента.

— Так оно и сделано. Великому князю, при условии, что он выступит против нас, мои человеком была предложена военная помощь Ордена.

— Великий князь уже принял решение о своем непосредственном участии в заговоре?

— Судя по всему, пока нет. Во всяком случае, моему человеку ничего о решении ВКВ неизвестно.

— И чем ты объясняешь такой поступок великого князя? Если он обнаружил, что с ним контактируют сразу два мерканских агента, зачем сообщил одному из них о существовании другого?

Граф Охлябинин потер бритый череп:

— Наверное, он подозревает в одном из агентов нашего провокатора. А может, сомневается и в обоих сразу.

— Ну, если он не дурак, то должен допускать такую возможность. — Железный Генерал улыбнулся. — Иначе он нас просто не уважает…

— Он не дурак. Я думаю, к нему приходила мысль о провокации. Не могла не прийти… Да, кстати, Всеволод Андреевич… Я ведь отозвал из расположения Третьего флота всех менталов. И адмирал Барятинский вчера прислал мне шифровку с настоятельным требованием немедленно вернуть их.

— А ты, как я понимаю, его настоятельное требование выполнять не торопишься. — Засекин-Сонцев усмехнулся.

— Разумеется, не тороплюсь. Зачем облегчать противнику жизнь? — Охлябинин тоже усмехнулся. — Ситуация для ВКВ сложилась непростая. У него нет возможности проверить агентов, поскольку он не должен доверять тамошним сотрудникам моего министерства. Не может он воспользоваться и помощью менталов. Что ему в таком положении остается?

— Остается ему немногое. Либо сидеть на заднице ровно, тупо ожидая развития событий, либо попытаться ловить рыбку в мутной воде.

— Полагаю, именно рыбную ловлю он сейчас и пытается организовать. Вот мой человек и ждет от меня указаний — как ему действовать?

— И что ты решил?

Министр безопасности пожал плечами:

— Мы ведь понятия не имеем, какой информацией обладает настоящий мерканский агент… Если ему известно, что он в окружении ВКВ один-единственный, он может попытаться ликвидировать нашего человека.

— Мне представляется маловероятным, что ему это известно.

— Мне — тоже. Азбука разведывательной работы… Чем меньше агент знает, тем лучше. На блок надейся, но и сам не плошай. Меньше знаешь, лучше спишь… — Охлябинин поморщился, будто почувствовал внезапную боль.

— К тому же попытка ликвидировать твоего человека опасна для мерканского агента, — сказал Железный Генерал. — Слишком велики шансы провалиться. Сомнительно, чтобы он пошел на это.

На некоторое время в кабине глайдера воцарилось молчание. Господа безопасники размышляли о ситуации.

— Может быть, моему человеку попробовать осторожно выяснить у ВКВ, кто второй? — спросил главный мибовец. — Очень аккуратненько, не впрямую. У нас существуют варианты соответствующих действий… Вдруг да и удастся узнать имя мерканского агента. Чем черт не шутит!

Засекин-Сонцев некоторое время разглядывал белое облако, висящее впереди, потом покачал головой:

— Так ему ВКВ и сказал! И вообще… Кое-что произошло, Иван Мстиславович. — Он помрачнел. — В стратегическом смысле и касательно наших общих интересов…

У графа Охлябинина вдруг похолодело на сердце от острого предчувствия неприятности.

— В общем, я тут случайно выяснил, что мое влияние на императора резко уменьшилось.

Граф оторопело уставился на Железного Генерала. Будто заподозрил старого «росомаху» в желании пошутить над серьезным человеком…

— Как это — уменьшилось? С чего бы вдруг?

— Увы, дело обстоит именно таким образом. Его величество перестал ко мне прислушиваться… В чем причина, я не знаю.

Лицо министра безопасности закаменело.

— Но ведь вся затея с использованием мальчишки и основывалась на твоей возможности влиять на его решения. Иначе же никак нельзя! Он же таких дров может наломать!

— Может, Иван Мстиславович. Еще как может!.. Порой он бывает слишком упрям. В особенности, когда дело касается судьбы его матери. Раньше мне удавалось его удерживать от поспешных поступков, теперь обстановка резко изменилась. Он отправился на выручку матери вопреки моему мнению, и заставить его отказаться от этого предприятия я на сей раз не смог. Поэтому мне представляется, что великий князь Владимир нам еще очень может пригодиться.

Охлябинин снова потер лысый череп:

— Понимаю. Ты хочешь держать его высочество в качестве козыря в рукаве. На всякий случай…

Расклад графу сразу стал понятен.

Если юный император окончательно выйдет из-под контроля, его надо… скажем так, лишить трона, а большую императорскую корону надеть на голову великого князя. Засекин-Сонцев в очередной раз продемонстрировал свою дьявольскую предусмотрительность. Мудрые люди всегда имеют запасной вариант. А мудрые государственные чиновники — и не один…

Никто из собеседников и словом не обмолвился о возможном убийстве Остромира Первого.

Мудрые чиновники понимают друг друга без слов…

Следующие слова Железного Генерала тоже были не лишены мудрости.

— Да. Именно в качестве козыря в рукаве. Немедленные телодвижения нам не нужны. С молодым императором мы до сих пор, на мой взгляд, работали очень хорошо. Он меня уважает и всегда прислушивался к моему мнению. И вообще, стоило огород городить, чтобы ломать изгородь при первой же тревоге! К тому же великий князь — тоже, прямо скажем, далеко не подарок. И как он себя поведет, оказавшись с нашей помощью на троне, нам неведомо. Да, он не слишком решителен, и это очень может быть нам на руку, но, если предстоит война, нерешительность главнокомандующего — не лучшая черта характера. С другой стороны, его нерешительность может объясняться тем, что он всю жизнь просидел за спиной старшего брата и пока не переломил себя. — Засекин-Сонцев еще немного помолчал, прикидывая варианты развития событий. — В общем, торопиться не будем, но и почивать на лаврах не стоит. Чем черт не шутит, когда бог спит… Надо иметь в виду любые повороты.

Охлябинин, в свою очередь, немного поразмыслил. И кивнул:

— Согласен, Всеволод Андреевич… Иными словами, если вернуться к моему человеку в окружении великого князя, ему пока не следует предпринимать активных действий.

— Именно, Иван Мстиславович, именно! Полагаю, это будет самое правильное решение.

Железный Генерал отключил управление «колибри» от ИскИна и, заложив вираж над уже тянувшимся под днищем машины Петроградом, бросил глайдер к зданию Министерства безопасности.

Будто ястреб упал с неба на жертву. Стремительно, хищно, неотвратимо…

Глава тридцать шестая

Перед тем как дать совершенно необычное задание Найдену и отправиться в район базы «Возничий», Осетр проанализировал новую ситуацию, сложившуюся в его отношениях с Железным Генералом.

И ежу было ясно, что теперь многое изменится.

Конечно же Дед после того разговора, в свою очередь, обмозгует все его причины и последствия. И очень скоро сообразит, что он больше не властен над поступками молодого императора. Конечно, он и прежде был над ними не властен, но до сих пор понятия об этом не имел. Теперь имеет. И ни в коем случае не станет мириться с таким положением. Иначе бы он не занимал нынешнее место в государственной иерархии…

Неизбежный вопрос: что Дед предпримет для возвращения ситуации в былое, испытанное русло?

Очень важный вопрос для многих. Для самого Деда, для Осетра. Да, по большому счету, и для империи. Если заговорщикам, выступившим против Владислава Второго, был нужен управляемый император, император-марионетка, то теперь все их начальные замыслы неизбежно повисают в пустоте. Ну и как господа бывшие заговорщики поведут себя дальше? Если смирятся с новой ситуацией, то предпринимать ничего не станут. В конце концов, главной их затеей было — вывести империю из-под влияния Великого Мерканского Ордена. Это им с блеском удалось. Удовлетворятся ли они достигнутым? Станут ли терпеть над собой власть того, кто представлялся им игрушкой в их собственных руках, но в результате оказался совсем не таким, на какого они рассчитывали?

Тоже вопрос, чрезвычайно важный вопрос…

Если станут терпеть, то никаких проблем не возникнет. Политические процессы будут идти в прежнем направлении, и никаких дополнительных угроз для Осетра не возникнет. А если не станут?.. Что они способны предпринять в этом случае?

Надо полагать, у них два пути. Во-первых, восстановить контроль над императором. Для этого они должны каким-то образом снова заманить Осетра на Кресты, в лесной домик с собаками и кошками, к агенту Муромцу, как бы его там ни звали. Правда, в последний раз у Муромца-Костромина-Бажанова ничего с императором не получилось, но еще раз-то попробовать можно. Мало ли какие причины у этой неудачи… А во-вторых, если ситуация все-таки потребует кардинальных перемен, господа бывшие заговорщики должны быть готовыми свергнуть императора и посадить на его место другого. Вопрос: кого?..

Ну, тут у них большого выбора нет. На росский трон, не вызвав неудобных вопросов в обществе, после Остромира Первого сейчас может сесть только великий князь Владимир. Единственный кандидат. Пока жив, конечно. И хорошо все-таки, что у него нет сыновей…

Нет, это все же весьма удачно получилось, что ВКВ затеял свою подковерную возню и отправился в расположение Третьего флота. Находись он сейчас в столице, обстановка оказалась бы гораздо более сложной! Все-таки судьба по-прежнему хранит Осетра.

Но теперь возникает еще один вопрос: а не опасно ли нынешнему императору покидать Новый Санкт-Петербург в такое время? Не воспользуются ли Дед и его компания такой ситуацией?

Вот на этот вопрос надо дать себе однозначный и совершенно безошибочный ответ.

Что бы я предпринял на их месте?

Осетр поставил себя на место Железного Генерала и снова разложил факты по полочкам.

Я собственноручно возвел молокососа на трон, зная, что всегда смогу заставить его поступать нужным мне образом. До сих пор — пусть парень и крутился, как уж на сковородке — так оно, в конечном итоге, и получалось… Но вот молокосос ни с того ни с сего вышел из-под контроля и проявил свой ослиный характер. Плохо? Плохо, конечно, ржавый болт ему в котловину!.. Однако ничего кардинального пока не произошло. Щенок снова вздумал спасать свою мать. Все это уже было. Бзик у него в мозгах такой, жуткое чувство вины, выросшее из пережитого в детстве страха, причем со временем, из-за неудачных попыток избавиться от него, постоянно увеличивающееся. Возможно, именно в этом чувстве и кроется причина столь неожиданного упрямства. Исчезнет ощущение вины — пропадет и неожиданное упрямство. Человеческая психика — вещь весьма удивительная и тонкая, ее выверты запросто не спрогнозируешь… А потому торопиться, господа, не станем, подождем немного, посмотрим на поведение нашего подопытного кролика!..

Что ж, получается, очень даже ко времени подвернулась эта спасательная экспедиция. Железный Генерал никогда не совершал скоропалительных поступков. По крайней мере ему, Осетру, они не известны. Просто такой Дед человек, вдумчивый, расчетливый, предусмотрительный. И, надо думать, он не станет совершать подобные поступки и сейчас. Разве лишь, из той же расчетливости, примет кое-какие превентивные меры, облегчающие корректировку вариантов отдаленного по времени вероятного изменения в ситуации.

Вот на этом мы, пожалуй, и остановимся, вот из этого и станем исходить…

Осетр мотнул головой — ему вдруг сделалось нестерпимо стыдно за свои подозрения.

Да что же ты такое несешь, «росомаха», ржавый болт тебе в котловину?! Ведь это же Дед, после мамы и Яны самый близкий тебе человек, отец, можно сказать, родной! Сколько хорошего он для тебя сделал! На кого же еще опираться в жизни, если не на Всеволода Андреевича?..

Но он тут же наступил на горло собственной совести.

Как бы хорошо ни относился Дед к своему воспитаннику, в первую очередь им, Железным Генералом, всегда и прежде всего двигали коренные интересы империи и жесткая необходимость соответствия предпринимаемых мер сложившейся ситуации. Таковы в его понятии логика жизни и логика политических действий. И если жизнь и политика того потребуют, Дед переступит даже через самого себя. Тут даже к гадалке не ходи — настолько это ясно! Что ему какой-то мальчишка — на троне без году неделя! Наплевать и размазать! Императоры приходят и уходят, а империя остается. Во веки веков, дай ей бог здоровья!

Вот из таких мыслей мы и станем исходить…

И непременно сами предпримем меры, адекватные сложившейся ситуации. С волками жить — по-волчьи выть. Назвался императором — спрячь совесть в дальний угол, на пыльную полку. Иначе попросту не выживешь! Иначе сожрут и не подавятся! Иначе ты не «росомаха»!

Часть вторая

Заячья охота

Глава тридцать седьмая

Прыжок в мерканское пространство Осетр снова провел в состоянии полусна-полуяви. Точь-в точь как на пути в Пятипланетье… У него даже появилась мысль опробовать — не вернулась ли в арсенал личных боевых средств туманная сила, — но, поразмыслив чуть-чуть, он отказался от этого замысла. Ибо вокруг не императорские слуги — если внушение и теперь не состоится, будет довольно трудно объяснить внушаемому, что за словесные манипуляции производил над ним майор Любавин. Странный майор, если не выразиться грубее, ржавый болт ему в котловину!

Но главное, прыжковый сон с Крестов на Новый Петербург также утверждал, что «аккумулятор» успешно заряжен, а потом «зарядка» обернулась самым натуральным пшиком. Так что не стоит и пробовать. Только себя расстраивать…

Проведя привычные послепрыжковые процедуры и плотно подзакусив, экипаж фрегата отправился на места согласно штатному расписанию.

Судя по тому, что каперанг Свистунов присутствовал в кают-компании вместе со всеми и совершенно не торопился подчистить тарелку с гуляшом, главный ИскИн доложил капитану корабля о чистом горизонте.

Впрочем, когда пообедавшие офицеры поднялись на мостик, каперанг повторил доклад ИскИна, вытянувшись перед адмиралом Приднепровским.

— Господин адмирал! Мы выскочили из туннеля в пятнадцати астрономических единицах от Саммерсити. Судя по спокойной обстановке в планетной системе Кантора, противник появление нашего корабля пока не обнаружил. Системы защиты фрегата работают в нормальном режиме. — И добавил: — Экипаж готов к выполнению боевой задачи! Какие будут распоряжения.

Приднепровский мельком оглянулся на майора Любавина и сказал:

— Распоряжения будут простые… Направляемся в глубь системы, капитан. Непосредственно к Саммерсити. Защиту с фрегата не снимать. Корабельной СРЦ[3] осуществить разведку окружающего планету пространственного сектора. А также вести наблюдение по всей сфере периметра. Главная задача — своевременно обнаруживать вражеские боевые корабли! Сканеры использовать исключительно пассивные! Нас ни в коем случае не должны заметить!

— Есть, господин адмирал!

И «Победоносец», по-прежнему закутавшись в кокон Фогеля, неторопливо двинулся в сторону центральной звезды.

— Попали точно в яблочко, — продолжал Приднепровский, ни к кому не обращаясь, но многие из присутствующих тоже оглянулись на бородатого майора в иссиня-черном кителе «росомахи». — Прекрасную штуку сообразил этот профессор Комаров, дай бог ему здоровья! С такой техникой, господа, воевать можно и нужно! Тем не менее всем вахтенным постоянно находиться в полной боевой готовности. В течение всего маршрута. Да и на околопланетной орбите блох не ловить! Мы ведь знать не знаем, что за сканеры противник имеет в этом районе. Будем исходить из того, что фрегат могут засечь в любой момент.

Вахтенные продолжили дежурство. А адмирал с майором Любавиным снова уединились в каюте командующего.

— Я бы все-таки очень хотел узнать ваш план… майор. — Приднепровский по-прежнему перед обращением спотыкался.

Видно, нелегко человеку нарушать этикет. А точнее, поскольку он флотский, и вовсе устав. Для военного человека нарушить устав — что серпом себя чикнуть по одному месту…

— Теперь-то он у вас имеется наверняка.

— План мой предельно прост и до крайности нагл, — сказал Осетр. — Правда, успех его зависит от нескольких «если». Если нас не обнаружат, мы подберемся к планете на минимальное расстояние. Если сумеем, засечем местоположение моей матери. Нужно будет снарядить двухместную «шайбу» с максимальной защитой от вражеских сканеров. С помощью «шайбы» я спущусь на поверхность Саммерсити. Посадим шайбу как можно ближе к тому месту, где они держат мою мать. Если меня не обнаружат по пути, доберусь до места, свяжусь с нашим агентом и проникну туда, где ее держат. А там уже по ситуации. Если сумею, освобожу ее. Если не помешают, мы вернемся к «шайбе» и поднимемся на орбиту, где вам останется всего-навсего подобрать нас и незамеченными убраться из системы Кантора.

Приднепровский поморщился и принялся теребить бакенбарды.

— Слишком много «если», майор! — сказал он потом. — Слишком много!.. А если нас обнаружат прежде, чем мы приблизимся к планете?.. А если вас обнаружат, когда «шайба» приземлится?.. А если вам не удастся освободить вашу матушку?.. Нет, я не могу согласиться на такой план. Уж простите! — Адмирал развел руками.

— А зря не можете! — Осетр добавил в голос вескости. — Знаете, в чем преимущество моего плана? Я уже произнес это слово. Преимущество — в его наглости. Он слишком неожиданен, чтобы противник мог предположить подобное развитие событий. Я так представляю себе ход мыслей Бедросо, если он вообще допускает, что мы способны на спасательную операцию… — Осетр прошелся по каюте. — К планете, где держат мою мать, явится флотское соединение и в открытом бою попытается отбить ее. Предположить иное — значит, считать меня идиотом. Разве может росский император лично сунуть голову в пасть льва? К тому же я все-таки не считаю, что они провоцируют нас на подобную операцию. Иначе бы, повторюсь, они держали заложницу поближе к нашим границам. Так что шансы на успех имеются.

— Но ведь вы уже поступили подобным образом на Дальнем Алеуте! — возразил Приднепровский. — Даже вели себя еще наглее! А потому Бедросо вполне может предположить, что подобное произойдет и на Саммерсити.

— Э-э, нет… — Осетр погрозил пальцем. — Об этом знаете вы, адмирал. Об этом знаю я. А что известно тем, кому хоть что-то известно? Лишь одно: капитан Башаров и сержант Концевой, участвовавшие в спасении княжны Чернятинской, погибли. Единственный пират, знавший меня в лицо и пытавшийся похитить на малом транссистемнике, погиб, ничего не успев сообщить своим хозяевам. Его хозяева даже не знают, почему его корабль не смог уйти из системы. — Осетр снова погрозил адмиралу пальцем. — Шутите, Иван Петрович, меня на Дальнем Алеуте вообще не было!

Адмирал снова крякнул, лицо его страдальчески перекосилось, бакенбарды сделались похожими на одежные щетки.

— Будь моя воля, майор, я бы категорически запретил вам эту авантюру. Но я теперь слишком хорошо знаю вас и уверен, что вы от своего не отступитесь. Не такой вы человек! Бессмысленно даже перечить!

— А вы не перечьте, адмирал! — Осетр хитро сощурился и сдвинул на ухо форменный берет. — Лучше давайте перейдем к подробностям.

— К подробностям?… Хорошо. Тогда сразу возникает вопрос… А если освободить вашу матушку самостоятельно не представится возможным? Могу я отправить к вам на помощь десантный отряд?

Осетр покачал головой:

— Десантники, адмирал, — это уже открытое вооруженное вторжение на территорию суверенного государства. Бедросо получит повод для войны. Было бы весьма нежелательно…

— Верно! — Приднепровский досадливо крякнул. — Ну а если десантники будут одеты в форму без знаков государственной принадлежности? А говорить станут исключительно на галактосе?

— То есть под видом пиратов?

— Именно!

Это было дельное предложение.

В конце концов, наглость наглостью, но и нормальной тактики не следует чураться. На «росомашьи» повадки надейся, ржавый болт тебе в котловину, но и о доброй старой дезинформации не забывай…

— Возможный вариант, адмирал, и весьма неглупый… Но давайте сначала договоримся вот о чем… Вы сбросите десантников только тогда, когда я пришлю сигнал SOS. В противном случае — никакой самодеятельности! Она мне только помешает. Со своей стороны, обещаю дать сигнал бедствия, если выполнение задачи окажется под угрозой… Да, кстати, мне понадобятся кое-какие причиндалы из боевого набора «росомахи». А лучше целиком комплект номер один!

— Уверен, что в корабельном арсенале наверняка найдется. — Приднепровский в очередной раз поморщился. — Ох, не сносить мне головы, ваше импера… не сносить мне головы, майор, если что!..

— Никакого «если что» не будет, адмирал! Это я вам обещаю. Сладкая императорская жизнь еще не лишила меня «росомашьих» навыков, уж поверьте. Я нахожу время для тренировок. Если не верите, хоть сейчас можем отправиться в спортзал, и я с удовольствием продемонстрирую вам свои умения на вашем лучшем десантнике. А то — и на паре.

Приднепровский только рукой махнул.

Все равно у него не было реальных рычагов давления на императора — не он же держал в плену графиню Елену Шувалову.

Глава тридцать восьмая

Расставшись с Железным Генералом на крыше здания своего министерства и проводив взглядом улетевшую машину, граф Охлябинин спустился на десятый этаж и отправился в кабинет, доставшийся ему от прежнего главного мибовца Росской империи графа Василия Илларионовича Толстого..

«Интересное дело, — подумал он, угнездившись за своим рабочим столом. — Советник по безопасности о собственной безопасности не слишком-то и заботится. Летает совершенно без охраны. Мальчишество какое-то! На месте императора я бы сделал ему соответствующее внушение…»

Потом мысли теперешнего главного мибовца перескочили на случившееся сегодня.

Он прекрасно понимал, каким ударом для Железного Генерала стало состоявшееся открытие.

Особенно, если учесть, что идея посадить бастарда на трон была обусловлена именно и в первую очередь возможностью влиять на принимаемые им политические решения. Конечно, для себя Засекин-Сонцев никаких выгод при этом не искал, им двигали исключительно интересы государства. Такой уж он человек. Будто женат на империи, все его помыслы связаны исключительно с ее благом.

Впрочем, все мы такие, господа. Иначе бы Владислав Второй и по сию пору правил Росским государством, упорно и неминуемо ведя его к неизбежному краху…

Он отвлекся от размышлений и отправил своему агенту, внедренному в окружение великого князя Владимира, зашифрованную хивэграмму с распоряжением не предпринимать никаких активных действий.

Тут Засекин-Сонцев абсолютно прав.

Бывают времена, когда лучше всего вообще не трепыхаться. Паук вон сплетет паутину, засядет себе в укромный уголок поодаль и покуривает, пока в паутине не запутается шальная муха. Ему, правда, пришлось сначала сплести свою ловчую сеть… Ну так и у нас паутина сплетена! Обширная паутина, опутавшая не только базу «Змееносец», но и императорский дворец! Но одна муха, кажется, затрепыхалась и умудрилась вырваться из ловчей сети. Теперь ее не поймаешь… Или все-таки словишь болезную? Интересно, насколько далеко готов зайти в своих планах Железный Генерал? Неужели и в самом деле решится скинуть с трона своего ставленника? А как поступить мне в этом случае? На чьей быть стороне?

Граф встал из-за стола и подошел к окну.

Внизу, на площади перед министерством, царила обычная дневная суета. Петербуржцы шагали по своим делам, не подозревая о проблемах, которые мучают сейчас министра имперской безопасности.

Охлябинин вернулся за стол и снова задумался, глядя на скринсейвер, украсивший видеопласт компа.

Каким образом все же поступить? Поддержать Засекина-Сонцева, как уже длится много лет? Соратник ведь по делу всей жизни… В сфере подпольной деятельности не один пуд соли вместе съели. На риск вместе шли и победу вместе одержали. Но не лучше ли, если Железный Генерал решит выступить против императора, сдать его мальчишке? Правители ценят преданных и ненавидят предателей. Исторически повелось. Таков был Владислав Второй, и внебрачный сын его вряд ли, в этом смысле, отличается от отца. Разница между ними только в одном: Владислав Второй лил воду на мельницу Тима Бедросо, а Остромира Первого заботят, прежде всего, интересы собственного государства. Но эта разница весьма существенна! По такой разнице разломы людских судеб проходят. И дело не только в политической целесообразности. Нравится мальчишка многим. Как-то незаметно он научился вызывать у людей симпатию. Или сей талант при нем всегда был?.. Подходящее качество для любого публичного человека, а уж для правителя — тем паче! Впрочем, у Железного Генерала авторитет — тоже будь здоров! Мальчишке такого еще добиваться и добиваться. Как говорится, сто верст чесать — и все буреломом… Но если Всеволод Андреевич решит выступить против Остромира, он явно перегнет палку. Столь частая смена императоров оправдана только в случае смертельной опасности для государства. А у нас сейчас наоборот — мощь растет, вероятность поражения в возможной войне уменьшается. В такой ситуация смена правителя способна сломать империи хребет… В общем, не тем путем пойдешь ты, Всеволод Андреевич, если решишься поднять волну против мальчишки. В конце концов, тут возникает подозрение, что ты, в первую очередь, заботишься о собственных интересах, ибо именно ты имел влияние на юного императора, а мы все так, в сторонке постояли. А в этом случае всему твоему гигантскому авторитету — грош цена в базарный день!

В общем, бездумно мы за тобой не пойдем, дорогой ты наш генерал. Для нас главное — не старая дружба, а интересы державы. Тут совсем другие дивиденды, не личные — общественные.

Хотя и о личном не стоит забывать. Личное всегда переплетается с общественным. Мальчишке непременно придется заменить разоблаченного советника по безопасности? На другого человека. Преданного и самому императору, и делу, которому тот решил посвятить свою жизнь. Это придется сделать даже не из чувства благодарности, а просто чтобы остаться в живых. И первый кандидат на место разоблаченного — тот, кто его вывел на чистую воду. Тем более, если он сам — специалист-безопасник. А такой человек в стране имеется. Хоть и не станем показывать на него пальцем…

Это был весьма интересный вектор развития событий. И Иван Мстиславович Охлябинин принялся обдумывать его.

А потом позвал по говорильнику своего заместителя, графа Митрофана Сергееевича Ланского, и велел тому организовать неусыпную слежку за господином советником императора по безопасности. Очень-очень-очень осторожно. Использовать для этого дела исключительно наружников самой высокой квалификации. И чтобы никто, кроме непосредственных исполнителей, о ведущейся слежке не узнал. А особенно сам Железный Генерал, спаси и помилуй нас господи!

Глава тридцать девятая

Дальше все получилось очень просто.

«Святой Георгий Победоносец» приблизился к Саммерсити незамеченным.

Система разведки и целеуказания обнаружила возле планеты всего один боевой корабль — мерканский эсминец довольно устаревшего типа, не представлявший никакой угрозы для фрегата.

И потому Осетру стало окончательно ясно, что Соболевский не сообщил мерканцам о появлении у росичей нового типа двигателя. «Иглу Комарова» он не продал. А значит, мибовцы не ошиблись — академик и в самом деле оказался террористом-одиночкой, обиженным на власть по сугубо личным причинам.

Ну и слава Богу! Значит, попытку освобождения графини Шуваловой противник не ожидает.

Тем не менее экипаж фрегата продолжал находиться в полной боевой готовности — слишком многое было поставлено на кон, чтобы проколоться из-за чьего-нибудь служебного разгильдяйства.

В корабельный биосканер ввели генетический код графини Шуваловой, на очередном витке провели тщательный поиск и убедились, что мать Осетра находится на планете, в районе города Фокстаун.

Так что местная росская резидентура не подвела.

Сканер нашел и разведчика — там же, в Фокстауне.

И теперь ничего не оставалось, как начать немедленно проводить в жизнь разработанный план.

Для майора Любавина подготовили двухместную «шайбу».

Тянуть с началом операции не было никакого смысла. И едва «шайба» была приведена в рабочее состояние, Осетр сказал Приднепровскому:

— Поехали, адмирал!

Командующий Четвертым флотом лично сопроводил майора в транспортный отсек фрегата.

«Шайба» была диаметром побольше той, что забрасывала кадета Приданникова на тюремную планету Кресты.

Прощались в присутствии нескольких техников, и потому «церемония» была официальной.

— Господин адмирал! — Одетый в штатское Осетр отдал честь. — Майор Любавин к выполнению задания командования полностью готов. Разрешите приступать?

— Валяйте, майор! — добродушно прогудел Приднепровский. — Желаю успеха!

Один из техников провел с транспортным средством необходимые манипуляции.

Верхняя плоскость «шайбы» заколебалась и исчезла, и под ней обнаружились две полости, имеющие форму человеческого тела.

Осетр глянул на них и впервые сердцем осознал, что на орбиту он вернется уже не один. Если вообще вернется…

— Ни пуха ни пера! — добавил Приднепровский.

— К черту, господин адмирал! — отозвался Остромир. — Извините!

Приднепровский лишь молча похлопал отбывающего по плечу.

И Осетр двинулся к «шайбе».

«Ты рехнулся, парень? — сказал он самому себе. — Что значит — вообще вернешься? Да куда ты денешься! У тебя просто нет другого выхода. Иначе все задуманное обернется пшиком! Прочь сомнения, майор Любавин! Будь добр соответствовать высокому званию „росомахи“. И не менее высокому званию росского императора!»

Техники уже ввели запланированные координаты точки посадки в ИскИн «шайбы».

Как и на Крестах, было решено спускать транспортное средство с малой скоростью, и Осетра ждали полтора часа полного одиночества.

«Все в жизни повторяется! — ни с того ни с сего подумал он. — Как будто тот, первый раз был запланирован с учетом сегодняшнего дня… Можно подумать, что Засекин-Сонцев уже тогда знал, что случится через несколько лет! Железный Полковник в роли господа-бога, гы-гы!»

— Прошу ваши вещи, господин майор! — сказал техник.

Осетр передал ему дорожную сумку с мерканской символикой, в которой скрывался комплект номер один.

Техник отправил сумку в багажник и материализовал крышку.

«Нет, — сказал себе Осетр. — Если и присутствует в происходящем чья-то воля, то только воля самого господа бога! А это еще одна причина, почему мне должно повезти и в предстоящей операции! Но на всякий случай сплюнем через левое плечо…»

И он трижды совершил задуманное.

Провожающие сделали то же самое. А один из техников трижды перекрестил десантирующегося. И сказал:

— Прошу укладываться, господин майор.

Осетр занял место в левой полости.

— Удобно?

— Вполне.

Снизу и с боков шевельнулось — «шайба» подстраивала полость ложемента под индивидуальную форму тела.

— Нейтралин работает в течение всего спуска, — предупредил техник, вызвав у Осетра новый приступ дежавю.

— Я знаю. Пользовался уже этим транспортным средством.

— Тогда мягкой посадки, господин майор!

Осетр перевел взгляд на Приднепровского.

Тот едва заметно подмигнул, и ощущение дежавю тут же пропало. На «суворовскую купель» кадета Приданникова провожали штатские. О том, что когда-нибудь это сделает контр-адмирал росского флота, он тогда и подумать не мог.

И вообще, все будет как было. Успешно. Победно. Несомненно. На том и стоим, братцы. На то и надеемся…

Воздух перед глазами Осетра замутнел — материализовывалась главная крышка «шайбы», — а потом наступила теплая темнота.

Глава сороковая

Мозгогруз и на сей раз работал.

Осетр получил всю имеющуюся несекретную информацию о новом мире (про него он ничего прежде не ведал) и обновил полученные когда-то в разведшколе знания о государственном устройстве Ордена и обычаях мерканского народа. Освежить знание языка тоже было крайне необходимо — иначе операции грозил бы провал на самом начальном этапе.

А потом Осетр почувствовал, как вернулась тяжесть — это отключились агэдэшник[4] и нейтралин, — и темнота перед глазами начала сереть.

Ощущение дежавю у Осетра больше не появлялось.

Когда крышка «шайбы» вновь дематериализовалась, лес, окружающий место посадки, совсем не походил на тот, на Крестах. Другие деревья, другие птицы… И уж всяко тут не имелось храппов!

Почему-то создатель снабдил «эликсиром молодости» лишь росичей, и тут сделав их непохожими на все остальные галактические народы. Впрочем, галактические народы и без чудодейственного зелья не похожи друг на друга. Разная вера — разные обычаи, разные обычаи — разные люди…

Однако на лесной гнус несхожесть людских обычаев совершенно не действовала — у этого народа везде одинаковые повадки.

И незваный гость был атакован прорвой летающей мерзости прежде, чем достал из багажника сумку с комплектом номер один и проделал обычные процедуры по маскировке транспортного средства.

Однако на сей раз он репеллентом воспользовался. Все-таки Саммерсити — не тюремная планета, здесь живут люди неподневольные, и придумывать им лишние издевательства над организмом никто не станет.

Репеллент был, разумеется, мерканским. Как и все остальные вещи, подготовленные для майора корабельным каптенармусом…

Пока Осетр обрабатывал спреем открытые участки кожи, «шайба» окончательно растворилась в зелени.

На Саммерсити пользоваться прибором системы навигации было крайне опасно — кто знает, что за аппаратура стоит у мерканцев на базовых сателлитах, висящих на планетостационарных орбитах…

Однако по плану «шайба» должна была приземлиться поблизости от дороги, ведущей в город Фокстаун, где, по данным росской имперской разведки, подтвержденным биосканером, и жила сейчас графиня Елена Шувалова. Между Фокстауном и соседним городком, носящим название Мортимер, существовало регулярное пассажирское движение, и Осетр собирался проникнуть в нужный город совершенно обычным методом, с помощью местного транспорта.

С точностью посадки ИскИн «шайбы», разумеется, не подвел, и уже через полчаса Осетр выбрался на дорогу — совсем рядом с павильоном остановки общественного транспорта. Солнышко тут было, как и все звезды с обитаемыми планетами, — желтого цвета. А судя по дорожному покрытию в качестве транспорта в этом районе Саммерсити были широко распространены самые обыкновенные колесные водородники.

На остановке висела триконка с расписанием движения по маршруту, и Осетр сверился с часами, уже переведенными на местное время.

Браслетом связи еще предстояло обзавестись. Если он вообще потребуется, конечно…

Ждать оставалось минут двадцать.

Вскоре он убедился, что порядок на Саммерсити власти поддерживают неплохо — маршрутный водородник прибыл точно по расписанию, минута в минуту. Если здешнее начальство так же организовало и некоторые другие сферы общественной жизни (в частности, работу службы безопасности), то выполнение задания может оказаться весьма и весьма затруднительным.

Осетр быстро поднялся в салон водородника, расплатился с водителем имеющимися долларами, получил сдачу и уселся в свободное кресло.

Водородник тронулся с места и с нарастающим гудением устремился в положенном направлении.

Соседнее с Осетром кресло занимал гладко выбритый рыхлый мулат лет шестидесяти, сразу проявивший к новому пассажиру живейший интерес. Должно быть, из-за бороды и крепкого телосложения…

— God moning, guy![5] — сказал он хриплым баском. — Fram Riversid?[6]

По всей видимости, в городе Фокстаун имелся прибрежный район…

— I do’nt local inhbitant, granfa,[7] — ответил по-меркански же Осетр.

Вряд ли здешние простые люди знали галактос. Да и лишние вопросы ни к чему, лучше сразу прервать разговор…

Однако номер не прошел: лишние вопросы все-таки последовали.

— Откуда родом будешь, внучек? — усмехнулся мулат.

Обвисшие щеки его качнулись.

— С Носс-Хеда, — ответил с готовностью Осетр.

— Это где ж такое место?

— Далековато от вашего Саммерсити. В межрукавном пространстве.

— Сверху, что ли? — Абориген посмотрел на Осетра уважительно. — А у нас чем занимаешься?

— Изучаю местные леса. Мое начальство считает, что на Саммерсити можно строить курорты. Проверяю — не водятся ли тут ядовитые гады. Чтобы отдыхающим не могли помешать.

— Да какие ж сейчас отдыхающие! — поразился мулат. — Кругом говорят, миру конец… Война скоро с этими будет… как их?.. с росами.

«Ничего себе! — подумал Осетр. — У них даже среди простонародья такие слухи ходят!»

— После любой войны всегда наступает мир. Курорты, в любом случае, гражданам потребуются. Дело житейское… К тому же приказы начальства не обсуждаются. Мое дело маленькое!

— Это ты совершенно прав! — покивал собеседник. — Начальство есть начальство. У нас вот…

И в следующие полчаса Осетр, поглядывая в окно, выслушивал историю о взаимоотношениях местных жителей с местными же руководителями. Самому оставалось только вставлять удивленные или негодующие восклицания, ни в коей мере не мешающие мулату говорить. И только, когда водородник уже подкатил к городскому вокзалу, абориген спохватился, что беседа получилась односторонней, и решил исправить проявленное неуважение к гостю.

— Что-то я заболтался, Ксену меня побери… Живешь-то где, парень? В отеле, надо полагать?

— Да, в «Амбассадоре», — сказал Осетр, потому что именно в этой гостинице он должен был поселиться, следуя указаниям росского резидента.

— Дорогу, значит, знаешь.

— Знаю, — соврал Осетр. И тут же обнаружил рядом с вокзалом украшенный рекламой одноэтажный супермаркет. — Туда вон зайду, пару бигмаков куплю — и прямо в родной номер.

Он ожидал, что словоохотливый абориген навяжется ему в попутчики, но тот, видимо, посчитал, что незнакомцу хватит уже оказанного внимания и, быстро распрощавшись, отвалил восвояси.

Тем не менее Осетр зашел в супермаркет, но вместо бигмаков приобрел себе браслет здешней линии связи. Уж если легализовываться в этом мире — так делать это капитально…

Документы с легкостью выдержали проверку, предпринятую одним из менеджеров супермаркета, и осчастливленный покупкой Осетр, напялив браслет на левую руку, отправился к стоянке такси.

Похоже, росская агентура поработала для него достойно. Если принять во внимание, что времени у них было не слишком много, то остается сделать единственный вывод: у князя Белозерова тут окопались настоящие профессионалы. Впрочем, ничего удивительного нет — какому-нибудь недоучке и не поручили бы выполнять столь важное для императора задание…

Через полчаса он уже вселился в одноместный номер отеля «Амбассадор» и принялся обживать свой новый «дворец». Поскольку в любом гостиничном номере нормальное, свойственное обычному человеку обживание сводится к принятию душа и сдаче в камеру хранения ненужных на данный момент вещей, то этот процесс много времени не занял.

Вскоре Осетр уже сидел в гостиничном ресторане и листал меню, применяя на практике полученные от мозгогруза кулинарные знания.

Глава сорок первая

С росским разведчиком Осетр встретился на следующий день.

Поболтался возле трехметрового памятника Рону Хаббарду — тут они торчали пачками и россыпью, большие, средние и маленькие, бронзовые, железобетонные и вообще только самому Святому Рону ведомо из какого материала изготовленные — в течение пяти минут и вскоре обнаружил неподалеку мужчину с приметами, заученными перед спуском на планету. Подошел к нему, произнес пароль, выслушал отзыв…

Действия, более чем привычные для «росомахи», закончившего разведшколу. Даже если он — император…

Резидент кивнул в сторону уличного кафе, расположившегося напротив памятника. Перебрались туда. Сели за стол, заказали по чашке кофе. Говорили между собой, естественно, по-меркански.

— Нужная вам женщина живет в верхней части города, на севере, — сообщил резидент. — Улица Мэри-лейн, дом номер четырнадцать. Кто-то арендует ей комнату у хозяина, имя арендатора узнать удалось, но скорее всего оно вымышленное. По крайней мере, в сетевой базе жителей города такой человек не числится, а выяснить другими путями сейчас невозможно. После того как провалился мой напарник, я резко снизил активность разведывательной работы. Сами понимаете… К тому же из Центра мне сообщили, что задание пока не выполнено, а потому эвакуироваться с планеты еще рано.

Осетр молча кивнул, поскольку сказать ему на это было нечего.

За предстоящий возможный успех уже заплачено жизнью как минимум одного человека…

Он вдруг осознал справедливость старинной росской поговорки «Паны дерутся — у холопов чубы трещат».

Но конкретного человека во время войны не может пожалеть даже командир низшего уровня. А что уж говорить об императоре!..

— Вам что-нибудь еще от меня надо? — спросил резидент.

Осетр пожал плечами:

— Сегодня нет. Но в ближайшем будущем ваша помощь вполне может и потребоваться.

Резидент ответил таким же движением:

— Честно говоря, совершенно не понимаю, зачем имперскому разведывательному управлению потребовалась эта женщина. Ей по документам, да и по внешнему виду не меньше сорока лет, перспектив по нашей работе никаких нет. К секретам Ордена эта дама и близко не стояла. Чего ради потеряли человека?

Осетр еле-еле сдержался — так вдруг захотелось заехать этому типу в физиономию. Несмотря на все его заслуги перед Отчизной и лично перед императором…

Впрочем, зря он так раздражается. Резидент же смотрит на графиню Шувалову со своих профессиональных позиций. Он наверняка даже и не знает, кто она такая. Черта с два бы до него довели эту информацию. Слишком опасно. Не под именем же графини Шуваловой она тут живет! В общем, ищи женщину, герой, а кому она нужна и с какой целью — не твоего ума дело…

И он заставил себя успокоиться.

— Вы — «росомаха»?

— Да. — Резидент ответил легким кивком. — Школу РОСОГБАК на Новой Москве закончил.

В душе Осетра родилось тепло.

Небось, и школу разведчиков ту же заканчивал, где Осетра прятали… Но об этом спрашивать не стоит. Не профессионально. И предыдущий-то вопрос, честно говоря, был задан совершенно зря…

— Давно не были дома?

— На территории империи?.. Давно. Уже десять лет сижу в Ордене.

— Дома многое изменилось, мой друг. Очень многое!

Резидент усмехнулся:

— Ну, о том, что у нас другой император, мне известно. Мерканские средства массовой информации сообщали. Правда, утверждают, что для достижения своей цели он убил Владислава… Это так?

— В некоторой степени. Он вызвал прежнего императора на дуэль.

Резидент посерьезнел.

— А еще говорят, будто он не намерен прогибаться перед Орденом. Вплоть до полного разрыва. Это правда?

— Судя по тому, что происходит в последнее время, — правда.

— Ишь ты! — Резидент посерьезнел еще больше, в голосе его зазвучали нотки сдержанного восхищения. — Уже за одно это я готов уважать его. Действительно, перемены… Если честно, я вообще полагал, что меня скоро вернут домой. С этой проклятой росско-мерканской дружбой! Я понимаю, что на Нью-Вашингтоне резидентура нужна в любом случае. Там весь политический котел варится, и информация всегда пригодится, но здесь, на периферии, у самого черта на рогах… — Он снова усмехнулся.

Его можно было понять. Человек знал о том, что происходит в империи, только понаслышке. Да и «наслышка» сия проходила через пудовые жернова на мельнице мерканских пропагандистов. Это извечная проблема для резидентов-разведчиков — происходящее в стране местопребывания они знают намного лучше, чем жизнь своего родного дома. Но такова уж специфика профессии…

— Крепитесь, дружище! — сказал Осетр. — Я совсем недавно из дома. И могу заверить, что наши с вами услуги родной стране еще ох как понадобятся!

Усмешка на лице резидента на короткий миг сменилась радостной улыбкой. Впрочем, он тут же взял себя в руки.

— Значит, будем работать и дальше, дружище! Мое легальное положение пока стабильно. Работаю в области торговли недвижимостью. Так что можете в любой момент связаться со мной и назначить встречу. Скажем, вам потребовалась консультация в моей сфере деятельности. Помогу чем смогу.

Они обменялись через браслеты контактной информацией.

По легенде резидента звали Стив Мак-Арчер.

— Я вас не забуду, Мак-Арчер, — сказал Осетр.

И пока резидент соображал, что может означать это обещание, быстро убрался с места контакта, выругав себя за мальчишество.

Императорские привычки на секунду победили «росомаху», ржавый болт тебе в котловину!

Впрочем, для неосведомленного человека последняя фраза не несла в себе никакой особой информации. Резидент пожмет плечами и через минуту забудет ее…

Глава сорок вторая

В комплекте номер один имелся и переносной сканер генетического кода, замаскированный под стило. Правда, радиус действия этого прибора составлял всего полсотни метров.

И потому ничего не оставалось как отправиться на Мэри-лейн, к дому номер четырнадцать. Добрался Осетр туда опять же на маршрутном водороднике. Правда, вышел на остановке у дома номер один, возле перекрестка. И двинулся в нужную сторону по нечетной стороне улицы.

Одноэтажные здания, которыми в этом районе был застроен Фокстаун, мало отличались от домов росской периферии. Те же прямоугольные параллелепипеды с квадратными окнами. Правда, скаты крыш были покруче, а конек каждой крыши украшал Знак Святого Рона. Рядом с красноватым материалом похожего на черепицу покрытия он смотрелся очень даже симпатично.

Осетр был вынужден это отметить, хотя ко всему мерканскому всегда относился весьма и весьма критически…

А потом он вспомнил, как вот так же ходил по улицам городка Петровск на планете Кустанай, когда следил за женой владельца пищеперерабатывающего предприятия и начальником местной полиции как-бишь-его-там, и у него снова возникло ощущение дежавю.

Если поразмыслить, и вправду может сложиться впечатление, что с помощью былых заданий судьба готовила его именно к нынешней миссии. Впрочем, это ведь нормальная методика всякого образования, и ею пользуются хоть школьные учителя, хоть воспитатели «росомах». Обучи человека навыку, который ему потребуется в будущем, и считай свою задачу выполненной…

Да, друг мой, действительно можно подумать, что Засекин-Сонцев уже тогда имел представление, что именно ждет Остромира Приданникова в будущем…

И если продолжить логику этой мысли, то и в самом деле получается, что Железный Генерал знает дальнейшую судьбу своего воспитанника на годы вперед…

Да ну, чушь это! Гаси светило, как выражаются «росомахи»… Тоже мне, оракул в погонах, кассандра с лампасами!..

Осетр мотнул головой и замедлил шаг, готовясь к начальной рекогносцировке будущего поля боя.

Дом четырнадцать оказался практически неотличимым от своих соседей. Те же квадратные окна, та же красная крыша, тот же Знак Святого Рона… Он ничем не походил на поле боя — не стояли по периметру заградотряды, защищающие твердыню от нападения врага, боевые беспилотники не обороняли его с воздуха, не поблескивала в слуховом окошке оптика снайперского лучевика. Дом как дом. Не хоромы, разумеется, но и не лачуга полуразваливавшаяся…

Впрочем, заградотряды и снайперы вполне могли прятаться в соседних строениях. А беспилотники — загорать, в ожидании тревоги, где-нибудь поодаль. С их скоростями, долететь до поля боя много времени не потребуется. В общем, если и организована тут засада, никаких следов ее, на первый взгляд, не наблюдается.

Осетр достал из кармана прихваченное из комплекта номер один стило-биосканер. Носителя заданного генетического кода в радиусе пятидесяти метров не наблюдалось.

Впрочем, этот факт тоже ни о чем не говорил.

Если дом — не тюрьма, то мама вполне может находиться сейчас за пределами радиуса. К примеру, пошла перекусить. Или смотрит в ближайшем зале фильм, начиненный сайентологической пропагандой. Что-нибудь о все том же Святом Роне, забери его Ксену!..

В общем, придется ждать.

Перспектива не лучшая, прямо скажем. Вполне возможно, что каждый лишний час, проведенный Осетром на Саммерсити, повышает вероятность обнаружения противником «Святого Георгия Победоносца». Но бросаться в воду с головой, не обследовав дна, — откровенно проявить непрофессионализм. Может, омутом тут и не пахнет, так что, прыгнув без раздумий, получишь в итоге перелом шейных позвонков… Надо бы осмотреться хоть чуть-чуть!

Увы, по соседству с домом четырнадцать не наблюдалось ни единого питейного заведения, и Осетр двинулся дальше.

Прямо скажем, умно они маму поселили. Не сядешь напротив с кружечкой пивка, лениво обозревая окрестности и выпяливаясь на проходящих мимо женщин! Сами защитники твердыни способны засечь любого, кто вздумает болтаться возле дома, — разведчику же и спрятаться негде.

А с другой стороны, находись рядом с домом пивной бар, его бы мерканцы взяли под контроль в первую очередь. Именно потому, что больше разведчику спрятаться негде… В общем, не известно, как лучше. Видит бог, здесь вряд ли потребуется длительная подготовка к операции вызволения. Не проще ли действовать нахрапом, внаглую? По принципу Юлия Цезаря — «Пришел, увидел, победил!»…

Осетр прислушался к себе.

«Росомашьей» тревоги не ощущалось.

Ладно, посмотрим. Нахрапом-то в одиночку не справишься. Придется обращаться за помощью к резиденту Стиву Мак-Арчеру… Хотя, если мерканской службой безопасности тут устроена ловушка, то и двое «росомах» вряд ли справятся. Кодла зайцев отчешет любого льва — известно испокон веку.

Но где взять дополнительных помощников? Не вызывать же с фрегата обещанных Приднепровским десантников, устраивая пиратский налет на городок!.. Даже если пойти на подобное, в результате получится откровенно тупой штурм, во время которого может случиться всякое. Маму просто могут убить в перестрелке. И вообще не к лицу «росомахе» обращаться в секретной операции за помощью к непрофессионалам. Десантники сеют безразборную смерть. Как оружие массового поражения. А тут требуются руки и мозги хирурга…

Ладно, продолжим рекогносцировку. Интересно, что у нас находится с другой стороны дома? Нет ли подхода оттуда?

Осетр фланирующей походкой, одаривая сальным взглядом встречных дамочек, добрался до следующего перекрестка, свернул на перпендикулярную улицу и, достигнув нового перекрестка, снова свернул, на сей раз на улицу Питер-лэйн, параллельную Мэри-лэйн. И разочарованно вздохнул.

По Питер-лэйн также шли фасады домов. Значит, с нее к нужному дому напрямую не подобраться, надо двигаться мимо чужого адреса. Где тебя и засекут! Со всеми вытекающими из этого факта последствиями.

Нет, придется искать иной выход.

Глава сорок третья

Выхода он так и не нашел.

И болтаться по Мэри-лэйн больше не стал.

Ни к чему вызывать подозрения тех, кто может пасти тут настырных незнакомцев…

Пришлось снова явиться сюда на следующий день, пройти мимо дома четырнадцать.

И тут биосканер в кармане пискнул.

Сердце у Осетра ухнуло в самый низ живота и с большим трудом вернулось на место.

Боже, она все-таки здесь. Разведка не ошиблась, мерканцы держат маму тут. Маму… Мою маму!

Он покатал на языке эти два слова.

Моя мама…

Они ему нравились. От них в душе стало тепло, как после зимних холодов на апрельском солнышке.

Да ради одного этого тепла стоило высаживаться на Саммерсити! Что бы там ни думал господин Засекин-Сонцев, ржавый болт ему в котловину!

Ругательство рядом со словами «моя мама» казалось чем-то инородным. Как снеговые шапки на цветущих деревьях…

Сегодня болтаться рядом с домой было не менее опасно, чем вчера. И Осетр с большим трудом заставил себя прошагать мимо. Ему хотелось подняться по ступенькам, распахнуть дверь и сказать: «Здравствуй, мама! Наконец-то я отыскал тебя!»

И угодить в засаду, если это ловушка.

Он-то, наверное, отбился бы. Разве что маму стерегут там мерканские морские пехотинцы в количестве не менее четырех человек… Но при схватке, да еще случись огневой контакт, она бы вполне могла пострадать. Нет, так не годится!

Где твои мозги, «росомаха»?.. Соберись немедленно! Надо придумывать что-то более хитрое. К тому же она скорее всего и не узнает сына. Разве обнаружишь в бородатом молодом мужчине того Миркина, которого она спасала когда-то на Медвежьем Броде?

И он миновал вражескую крепость.

А когда, добравшись до перекрестка, развернулся и отправился в обратную сторону, увидел, как из дома четырнадцать вышла женщина.

Сердце его снова сорвалось со своего места — это была она, графиня Елена Шувалова, его мама. Он сразу ее узнал, потому что она, казалось, совершенно не изменилась по сравнению с той, кого он помнил. Все такая же худенькая, в коричневом платье, обтягивающем изящную фигуру.

Вот на этих коленях он сидел. А к этой груди прижимался. А эти руки гладили его по макушке.

Боже, какое счастье, что я тебя нашел! И я буду не «росомаха», если не отыщу теперь способ, как вырвать тебя из рук твоих и моих врагов!

Он был «росомаха», и в нем тут же родилась «росомашья» тревога.

Постояв возле витрины хозяйственного магазинчика, заполненной аляповато раскрашенной посудой, он отпустил маму подальше, потом перешел через улицу и двинулся следом. Теперь его главной задачей стало — выявить людей, наблюдающих за нею.

Выявлял он их на протяжении четырех кварталов. Но, как ни старался, так никого и не заметил.

Впрочем, это ни о чем не говорило. Вполне возможно, что за нею следил ИскИн, расположившийся внутри сателлита, висящего на стационарной орбите… В конце концов, зачем сторожам ходить за женщиной по пятам?.. С другой стороны, присутствие сателлита над головой вряд ли породило бы тревогу в душе…

Мама и в самом деле шла в местный зал, где показывают фильмы. За очередным перекрестком она подошла к разукрашенным триконкам-афишам и нырнула внутрь здания.

Осетр заходить туда не стал, лишь постоял рядом.

На красочной триконке сияла белозубыми улыбками смазливая парочка — усатый толстощекий кавалер совершенно пижонского вида и блондинистая дамочка пышных форм в розовом платье с большим декольте, из которого едва не вываливалось загорелое содержимое. Сопровождалась эта картинка светящимися словами «Our big lov[8]».

Фильм с таким названием мог быть только мелодрамой. А пойти одинокому мужику на мелодраму — значило непременно привлечь к себе внимание. По крайней мере, зрительниц. Кто ведает — может, среди них находились и защитники вражеской крепости?..

Поэтому Осетр, поглазев минутку на пышную дамочку и громко пощелкав языком, отправился дальше.

Главное на сегодняшний день он совершил — обнаружил ее. Теперь надо было провести заключительную часть операции — эвакуировать маму с планеты.

И тут он понял, что сие будет не слишком просто. Не скажешь же ей: «Мама, это я! Пойдем со мной. Я пришел спасти тебя!»

Надо было придумать что-то иное.

Он раздумывал над проблемой до вечера. И наконец за ужином понял, что надо делать.

Глава сорок четвертая

На следующий день он снова отправился на встречу со Стивом Мак-Арчером, предварительно связавшись с ним по браслету и объяснив, что интересуется недорогим домом — в пределах двухсот тысяч долларов. Резидент тут же назвал ему адрес, и они встретились перед входом.

Дилер прикатил на черном водороднике «бентли» — правда, далеко не последней модели, — а покупатель на такси.

Дом был невелик — гостиная, спальня и столовая с кухонным синтезатором довольно допотопного вида.

Дилер и покупатель не стали осматривать недвижимость, сразу усевшись в гостиной и поведя разговор, зафиксировав который спецы по прослушке — если бы они держали дом под контролем — немедленно бы сделали ушки топориком. Однако, кабы было хоть малейшее подозрение насчет прослушки, дилер и покупатель здесь бы не встретились.

— Задание у меня вот какое, — сказал покупатель. — Я должен вывезти эту женщину за пределы планеты. Техническая возможность для этого существует.

— А женщина знает о вашем задании? — немедленно отозвался дилер.

— Нет. И ни в коем случае не должна знать. Боюсь, в этом случае она создаст только проблемы.

Дилер понимающе кивнул:

— Иными словами, вам предстоит ее похитить. Нелегкая задача даже для «росомахи». Вы выявили тех, кто ее охраняет?

— К сожалению, пока нет. Они работают очень профессионально. Я некоторое время наблюдал за женщиной и не обнаружил рядом никого подозрительного. Что, как вы понимаете, еще ни о чем не говорит. За нею могут вести наблюдение техническими средствами. Хотя бы с орбиты.

Дилер задумчиво почесал бровь:

— А ведется ли наблюдение вообще?

— Ведется. Должно вестись. Я бы очень удивился, кабы его не оказалось.

— Думаете?

И тут Осетр сам засомневался.

А почему он так уверен в существовании наблюдателей? В конце концов, кто сказал, что Тим Бедросо вообще знает о существовании графини Шуваловой? Ведь тогда, на Медвежьем Броде, пиратам был нужен, в первую очередь, он сам, Осетр. Не сумев его взять, нападавшие могли и не доложить своим работодателям о случившемся. Мол, не нашли мы ни сучку, ни щенка. Судя по всему, погибли оба при нападении. Даже трупы отыскать не удалось — наверное, слишком близко оказались от эпицентра нанесенного удара. В общем, не повезло! Ни сучке со щенком, ни нам…

Потом продали маму кому-нибудь, и все. Нет человека — нет проблемы!

А потому совсем не факт, что наблюдение ведется.

Впрочем, если так, оно и к лучшему. Проще будет выполнить задание. Но надо быть готовым ко всему.

Ему вдруг пришла любопытная идея.

— Слушайте, Стив… А не могли бы вы посетить этот дом? Скажем, один из ваших клиентов хотел бы его приобрести, и вам нужно произвести предварительный осмотр, чтобы понять, надо ли ввязываться в эту сделку.

Резидент задумался. Потом сказал:

— В общем, это возможно. Что вас там интересует?

— Самое главное — живет ли по этому адресу кто-нибудь, кроме интересующей нас женщины? Ну и расположение комнат, естественно.

— Хотите проникнуть в дом?

— Если ничего другого не останется, придется проникнуть. Кстати, думаю, мне понадобится машина. Женщину придется вывозить за город. Можно тут взять напрокат машину с ручным управлением? Без ИскИна…

— Сколько угодно! Эта планета — самое настоящее захолустье! Движение не настолько велико, чтобы организовывать диспетчерскую службу. Вручную управлять дешевле… Послушайте! А может, женщину просто тупо похитить? Прямо с улицы…

— Вряд ли она гуляет по улицам ночью. А дневное похищение слишком рискованно. Боюсь, нам просто не удастся уйти от возможного преследования. Каким бы захолустьем ни была эта планета, у местных безопасников наверняка имеются глайдеры. Догонят за пять минут, я даже за город не успею выбраться.

— Это верно. — Мак-Арчер встал. — Ладно! Я немедленно отправлюсь на Мэри-лэйн. Как закончу там, позвоню вам по браслету. Симку уничтожу. А вы уничтожьте свою. У меня есть запасные. Могу снабдить.

— Давайте.

Через мгновение новая симка перекочевала в карман Осетра.

Дилер и покупатель покинули дом и расстались. Мак-Арчер уехал на своем «бентли», а Осетр отправился искать прокатную машину.

Документы выдержали и эту проверку, и через час он уже сидел за рулем двухместного «олдоса». Удалось даже заполучить машину черного цвета. Везение не оставляло.

Покатался немного по городку, проверяя свои способности. И пришел к выводу, что справляется.

Мак-Арчер позвонил ближе к вечеру.

— Инспекция проведена, — доложил он. — В доме три комнаты. Спальня — по коридорчику справа от прихожей, гостиная — слева, столовая — прямо… Женщина была одна. Не похоже, чтобы вместе с нею кто-нибудь жил. Если она под контролем, то контролеры определенно находятся за пределами дома. Однако никаких признаков слежки за нею я тоже не заметил. Что-нибудь еще от меня требуется?

Конечно, было бы неплохо, если он примет непосредственное участие в операции…

Но Осетру совершенно не хотелось, чтобы этот парень погиб.

В конце концов, его главная задача — добыча информации, а не диверсии и террористические операции. К тому же Осетру пришло в голову, что везение ему сопутствует только там, где он действует в одиночку. Судьба сержанта Концевого на Дальнем Алеуте — прекрасное подтверждение. Один человек уже погиб здесь, не стоит приносить другого в жертву. И так на Страшном Суде будет нечего сказать в свою защиту.

Спасение матери — личное дело, и самое правильное: действовать без посторонней помощи. Тогда, может быть, судьба будет хранить его до конца…

— Нет, Стив. Дальше я сам. Это мое задание. Спасибо вам за помощь!

Мак-Арчер не то хрюкнул, не то сплюнул.

— Будете уходить из города — не мотайтесь по улицам, пытаясь сбросить возможный хвост. Главное при эвакуации — время. Сразу рвите прочь! Может, они и не успеют прочухаться…

— Да, я понимаю.

— Ну, тогда удачи вам! Не забудьте избавиться от симки.

Связь прервалась.

Осетр снял с руки браслет, вынул симкарту и отправил ее в ближающую урну. Вставил взамен новую.

Хотя теперь она уже вряд ли пригодится. До ночи осталось всего несколько часов, и разговаривать ему тут больше не с кем. А теперь в гостиницу, за комплектом номер один. Вот он-то потребуется наверняка, в нем сейчас все спасение. В нем да в судьбе…

Глава сорок пятая

Он подъехал к дому на Мэри-лэйн в половине первого.

Местные власти не слишком усердствовали в ночном освещении города, и на Мэри— было достаточно мрачно. Тем не менее, выйдя из машины, Осетр ничтоже сумняшеся расстрелял из «иглы» два ближайших уличных фонаря, погрузив дом четырнадцать почти в полную темноту. В самом доме свет тоже не горел — наверное, мама уже спала.

Комплект номер один с причиндалами, которые показались Осетру ненужными в предстоящем действе, остался в машине, переведенный в режим самоуничтожения. Отменить режим мог только сам хозяин.

Все нужное было с собой: очки-«змееглазы» — на лбу, энергопоглотитель против гасильников — на поясе, лучевик — в правой руке, шприц-пистолет — в кармане, сила — в мышцах, решимость — в сердце… Оставалось успешно использовать все приготовленное и не проиграть.

Организм преобразился, едва расстрелянные фонари погасли.

В несколько прыжков Осетр достиг крыльца и ударом ноги вышиб дверь. Продрался сквозь падающие обломки, пролетел прихожую, в коридорчике — открыл дверь (не вломился!) спальни.

Мама еще даже не проснулась — так быстро он преодолел путь от разнесенного входа в дом до кровати. Лишь шевельнула рукой, не успев открыть глаз. Он выдернул из кармана шприц-пистолет и вогнал ей в обнаженное плечо дозу снотворного.

Поглотитель на поясе дрогнул и отозвался звуком, похожим на шумный вздох. Гасильник тут все-таки имелся. Однако руки, держащей его, в поле зрения не было.

Возможно, оружие среагировало автоматически — на присутствие в доме чужого человека. Ну да и Ксену с ним!

Мама, перед тем как заснуть, все-таки успела открыть глаза, но в них даже испуга не появилось. Не успела напугаться…

Осетр вытащил ее из постели, перекинул через левое плечо и ринулся назад.

Однако теперь надо было действовать более осторожно, чтобы не нанести травм бесчувственному телу.

Выскочив из дома, Осетр скомандовал: «Режим номер два!» — и голосовой анализатор фогель-генератора немедленно раскинул над ним силовой зонтик. В метре над головой.

Теперь биосканеры, находящиеся на орбите, не могли засечь ни беглеца, ни его груз. Правда, с боков Осетра мог увидеть любой, у кого имелись инфракрасы. Но тут уж ничего не поделаешь… От всего в жизни не защитишься!

А защищаться пришлось.

Сбоку слева мелькнул человек.

В душу тут же дохнуло угрозой, и Осетр крутанулся на левой ноге, сжав мамину талию, чтобы спящую не снесло с плеча инерцией.

Казалось, время замедлилось, а пространство превратилось в тугую болотную жижу. Не для Осетра — для противника.

В обзорный сектор «змееглаз» неспешно вползала человеческая фигура. Лицо с ямочкой на подбородке; со лба свисают такие же инфракрасы; широченные плечи, узкая талия, скупые движения, в которых угадывается готовность к убийству — приметы бойца, владеющего современными видами единоборства; в правой руке — гасильник.

На поясе снова вздохнул энергопоглотитель, шумно и длинно.

Осетр вскинул лучевик. Левая рука противника медленно пошла вверх — наверное, он собирался выбить у беглеца оружие. С подобной скоростью движений это была совершенно фантастическая идея.

Осетр выстрелил.

Шею врага словно корова языком слизнула. Мерзко запахло паленым. Голова мерканца качнулась и медленно полетела на землю. Так же медленно начало заваливаться и тело. При этом левая рука все еще шла вверх, надеясь сбить с прицела оружие, которое уже отправило ее умирать.

Других врагов поблизости не было, но наблюдать за агонией убитого времени не имелось.

В два прыжка Осетр достиг «олдоса», дематериализовал правую переднюю дверцу и втиснул маму на сиденье. Обежал машину и прыгнул на место водителя. Включил систему безопасности пассажира. Маму тут же прижало к спинке и подголовнику кресла, и возможные травмы во время движения ей перестали грозить.

Через мгновение «олдос», выдав колесам все свои благословенные лошадиные силы, ринулся вперед.

За кормой вспыхнуло — судя по всему, кто-то пальнул из лучевика. Однако не попал, слава богу!

А потом Осетр завернул за угол, едва вписавшись в поворот, и понесся к границе города.

К счастью, движение на улицах было совсем слабым, и потому бегство шло с большой скоростью.

Однако вскоре издалека донеслось завывание полицейской сирены, потом к ней присоединилась еще одна. А потом водородник с красно-синими мигалками возник на перекрестке впереди, и Осетр понял, что без конфликта с законной властью не обойтись.

От этих так просто уже не уйдешь, раз засекли. Не таранить же их машину! Не факт, что «олдос» после этого сможет двигаться.

Он сбросил скорость и, не доезжая трех метров до выбравшихся из своей машины копов, остановился. Вышел на мостовую.

Копы немедленно выхватили гасильники.

— Руки на капот! Быстро!

— Ага! — ответил Осетр. — Сейчас!

И прыгнул в сторону от машины, чтобы удар гасильников не пришелся по маме. А потом — вперед.

Он не стал их убивать — просто вырубил.

Ведь они не имели к его маме никого отношения. «Росомахи» не лишают людей жизни без надобности… Тот, возле дома четырнадцать, — другое дело. Ему просто не повезло, потому что с бесчувственной женщиной на плече руками не помашешь. А после гасильника можно было и луч в спину получить…

Копы улеглись отдохнуть рядом со своей сверкалкой, а Осетр вернулся в «олдос» и снова тронул машину. Однако разогнаться не успел.

Слева его обошел знакомый черный «бентли» и, подрезав, остановился. Из кабины выскочил Стив Мак-Арчер.

Осетр тоже остановился, убрал дверцу.

Резидент подлетел к «олдосу»:

— Быстро, майор! В мою машину!

Времени разбираться в подробностях происходящего не было.

Осетр извлек маму из «олдоса», перенес на заднее сиденье «бентли» и угнездился рядом. Мак-Арчер снова занял водительское место.

Через пять секунд они свернули на перпендикулярную улицу.

— У меня в лесу «шайба», — сказал Осетр. — Мне надо в лес.

— Вряд ли туда можно прорваться, — отозвался резидент. — Есть более приемлемый вариант!

Наверное, он полагал, что беглецам лучше сейчас где-нибудь спрятаться и затаиться.

— Меня ждут на орбите!

— Я знаю! — сказал Мак-Арчер. — Все будет в порядке, майор!

И Осетр только сейчас сообразил, что резидент знает его нынешнее звание.

Это о многом говорило. Похоже, ситуация под контролем…

Улица впереди упиралась в темноту.

У Осетра снова появилось ощущение дежавю.

По городу продолжали перекликаться сирены, но на изрядном расстоянии.

— У меня фогель-генератор работает в режиме зонтика.

— Догадываюсь, — сказал Мак-Арчер. — Я бы сам так поступил.

Они подлетели к темной громаде лесного массива.

— Очень удачно, что на Саммерсити не принято гулять в ночных парках, — сказал Мак-Арчер, останавливая машину. — Может, тебе помочь? С женщиной…

— Справлюсь. Своя ноша не тянет.

— Ага. Ну, тогда вытаскивай ее — и за мной.

Осетр извлек мамино тело из кабины и снова взгромоздил себе на плечо.

Своя ноша и в самом деле не тянула…

Мак-Арчер, в свою очередь, нацепив «змееглазы», быстро бежал по дорожке, Осетр неотступно следовал за ним. Потом резидент свернул с дорожки на траву.

И Осетр уже не удивился, обнаружив впереди знакомый силуэт.

«Стрела»! Голубушка! Сколько раз ты вытаскивала меня из пиковых ситуаций!

Он бы даже не удивился, обнаружив рядом со «стрелой» Найдена Барбышева. Но нет, их встретил совершенно незнакомый парень.

Эвакуатор, ржавый болт мне в котловину, все-таки не обошлось без тебя…

— Быстро! В кабину!

Загрузились.

И только оказавшись в салоне, Осетр выключил фогель-генератор.

Мама продолжала спать. Осетр уселся рядом, держа ее за руку. Ему казалось, что так ей будут сниться добрые сны.

Машина, в свою очередь, окуталась коконом Фогеля — только полностью сферическим, высунув из сферы лишь самый кончик носа, — и ринулась в небо, навстречу звездам, навстречу «Святому Георгию Победоносцу», который наверняка пролетал сейчас над этим районом Саммерсити. На боковых видеопластах стремительно расширяла горизонт поверхность уходящей вниз планеты. Вокруг царила темнота. Только в заднем виднелись огни стремительно уменьшающегося города. А потом справа полыхнуло. Впрочем, вспышка оказалась с такого расстояния не очень яркой.

— «Шайба» самоликвидировалась, — пояснил Мак-Арчер. — Теперь господа мерканские безопасники на некоторое время отвлекутся туда. Хотя и так нас вряд ли засекут.

— Если бы мы долго крутились над планетой, рано или поздно засекли бы, — отозвался эвакуатор. — Но мы напрямую пойдем. Непосредственно в точку встречи с фрегатом.

— Скажите, Стив, чей приказ вы выполняете? Почему вы вмешались в мою операцию?

— Это я его привлек, — сказал эвакуатор. — Связался с ним, когда спустился на планету.

— А вы откуда узнали, что я именно сегодня начну освобождение женщины. — Он не удержался и погладил мамину руку.

— Задайте этот вопрос адмиралу Приднепровскому, майор. Если господин адмирал, конечно, пожелает вам ответить.

— Эвакуатор сообщил мне пароль, услышав который я, согласно имеющимся инструкциям, обязан был ему помочь, — сказал Мак-Арчер.

— А пароль откуда взялся?

— Его мне сообщил Центр еще при засылке на Саммерсити.

«Ржавый болт мне в котловину! — подумал Осетр. — Центр — значит, князь Белозеров. А князь Белозеров — значит, Дед… Это что же получается? Они еще тогда, ставя здешней резидентуре задачу, знали, что я полечу спасать маму? Быть того не может…»

— У каждого разведчика есть такой пароль. — сказал Мак-Арчер. — На всякий случай. В случае необходимости активных действий. Всего ведь заранее не запланируешь. А связь с Центром достаточно редка.

Осетр скрыл облегченный вздох.

Эдак в полную чертовщину поверишь! Кассандра в лампасах — вовсе не Кассандра, просто очень предусмотрительный человек. И на всякий случай предусмотрел подобный вариант развития событий. И Приднепровскому они этот пароль наверняка сообщили. И адмирал изначально представлял себе, как реально произойдет наша с мамой эвакуация. А с «шайбой» связались, чтобы не противоречить императору.

Чем бы дитя ни тешилось — лишь бы не плакало!

Он снова вздохнул — на сей раз обиженно. Однако понял, что обижаться тут не на что.

Бывшие заговорщики имеют полное право относиться к нему, как к ребенку, как к капризному и взбалмошному дитяти. И предстоит немало потрудиться, чтобы это отношение изменилось. Если, конечно, судьба вообще предоставит своему избраннику эту возможность.

— Спасибо вам, Стив… Кстати, а как вас по-настоящему зовут?

Резидент издал в темноте короткий смешок:

— А стоит ли вам знать мое реальное имя, майор?

Он был абсолютно прав.

У разведчиков не спрашивают, как их зовут. Ответить они не могут — это будет непрофессионально.

— Да, согласен. Не стоит.

И тем более не нужно задавать адмиралу Приднепровскому лишние вопросы, ни к чему ставить его в неудобное положение. Захочет — сам расскажет. Не захочет — останемся в неведении. Не столь важно знать императору, как именно должностные лица выполняют свои служебные обязанности. Важно другое — оценить их работу соответствующими наградами.

На сем он и успокоился, в течение всего короткого полета лишь прислушиваясь к ровному дыханию спящей мамы.

Глава сорок шестая

Когда «стрела» с сыном и матерью оказалась на борту «Святого Георгия Победоносца» и адмирал Приднепровский с каперангом Свистуновым встретили вернувшегося майора Любавина в транспортном отсеке, Осетр, выслушав поздравления с успешным завершением миссии, сказал:

— Большое спасибо, господа офицеры! — Он с трудом сдержал кривую улыбку, более соответствующую лицу обиженного ребенка и совершенно не подходящую императору. — После моего возвращения в столицу вы будете представлены к государственным наградам! Таково решение императора.

Теперь, когда операция успешно завершилась, уже не было смысла скрывать, кем на самом деле является «майор Любавин».

Эвакуатора и разведчика уже и след простыл.

— И не забудьте о двух офицерах, которые принимали непосредственное участие в эвакуации. Имен своих они мне не назвали, но, думаю, вы прекрасно понимаете, о ком идет речь. — Он не удержался от мелкого укола. — Понимаете лучше, чем сам император… — И поморщился.

«Прекрати наконец! — сказал он себе. — Хватит обижаться на старших товарищей, мой друг! Никто не пытался щелкнуть императора по носу. Все попросту выполняли свои служебные обязанности. Как положено… И если уже быть честным до конца, то выполняли все, кроме тебя!»

— А теперь пора уносить ноги из этой планетной системы! — сказал он. — Самое время! Дома очень много работы!

— Как уносить ноги?! — удивился Свистунов. — Разве мы не вступим в бой со ржавым корытом, болтающимся на орбите? Не опробуем новое оружие?

Император оглянулся на графиню Шувалову — бесчувственное тело матери продолжало лежать на заднем сиденье «стрелы». И поймал себя на мысли, что в ночной сорочке она выглядит очень даже ничего.

Ее еще вполне можно будет выдать замуж…

Мысль была совершенно несвоевременной.

— Заложница спит. — Он принялся снимать с себя арсенал спецсредств и складывать на стеллаж. — Я воспользовался усыпляющим, чтобы избежать сложностей с эвакуацией. Надо бы переправить ее в выделенную для нее каюту. — Он повернулся к Свистунову. — Распорядитесь, пожалуйста, капитан!

Капитан распорядился.

В транспортном отсеке появился начальник медицинской части «Победоносца» кап-три Константин Сибирских и двое сержантов-санитаров, одетых в форменные халаты и притащивших с собой антигравитационные носилки.

— Я размещу ее не в каюте, а в медицинском отсеке, — сказал Сибирских. — Это будет правильнее.

— Когда она начнет приходить в себя, немедленно доложите на мостик! Я хочу с нею поговорить!

— Будет сделано, ваше императорское величество!

Графиню аккуратно извлекли из салона «стрелы», переложили на носилки, укрыли одеялом и