Листы каменной книги, стр. 1. Каменные книги


Читать Листы каменной книги - Линевский Александр Михайлович - Страница 1

Листы каменной книги - pic_1.jpg

Александр Михайлович Линевский

Листы каменной книги

Листы каменной книги - pic_2.jpgЛисты каменной книги - pic_3.jpgЛисты каменной книги - pic_4.png

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

— И-а-ао-о… а-а-уй! — слышался над рекой не то вой зверя, не то голос человека. Постепенно слабея, эти звуки — тревожные и протяжные замирали в чаще косматых елей, громоздившихся вдоль берегов широкой и полноводной реки Выг.

— И-а-ао-уй! — заунывно раздавалось с вершины скалистого островка, о который с грохотом дробились пенистые струи порога.

Воды реки, зажатые здесь в узкой расщелине, с гулом мчались мимо островка, то взлетая тысячами брызг от ударов о подводные камни, то покрываясь густыми клубами белой пены…

На высокой скале тускло светился костер. Из груды сырого валежника пробивались длинные пряди колеблющегося дыма. Влажный мягкий ветерок гнал едкий дым на сидящих вокруг огня старух. Они исступленно кричали, тряся иссохшими руками. Впереди, у самого костра, стояла на коленях старуха с разрисованным кровью лицом. Ее седые волосы были заплетены в девять тонких косиц. Выпиленный из черепа оленя обруч с ветвистыми рогами плотно охватывал голову.

Это была Лисья Лапа, главная колдунья стойбища, находившегося неподалеку от порога. Она терла между ладонями гладкие камешки. Один за другим сыпались они на скалу.

— Как из рук падают камни, так из туч упадут на землю олени-и! тянула она нараспев.

— Упадут! Упадут! Упадут! — подхватывали хором старухи.

Колдунья сгребла камешки в пригоршню и, зажмурив глаза, бросила их через костер. Стуча по гладкой скале, они покатились в воду.

— Мы кидаем оленьи души-и-и, — запела колдунья. — В лесу будет много оленей, наши мужчины выследят и убьют их…

— Убьют, убьют, — вторили старухи. — Ой, как много убьют!

Голод — обычный предвестник весны на севере — вновь охватил стойбище. Чтобы было в минувшем году, то случилось и теперь…

Весь день над притихшим становищем разносилось жалобное пение голодных старух. Даже рев порога Шойрукши не заглушал их тоскливых выкриков. Прислушиваясь к завыванию старух, люди, лежавшие в землянках, устало перешептывались, вспоминая недавние сытые дни.

— Много ели тогда, — повторяли они одно и то же. — Ой, как много ели!

Льок был обыкновенным круглолицым подростком со вздернутым по-ребячьи носом и светлыми глазами, в которых то и дело загорались задорные огоньки. Как всякий мальчишка, он не стыдился отнимать у жалобно визжащих девчонок сладкие корни, которые они терпеливо выкапывали в лесу. Проворнее щуки умел ловить в ручье рыбешку и тут же сырьем поедал ее; за много шагов по запаху находил съедобный гриб и быстрее других выискивал спрятанное в густых ветвях гнездо с лакомыми яйцами… Если в драках с мальчишками он не всегда оставался победителем, то в промысле за гусями в период их линьки ему не было равных. Ни у кого из молодежи ожерелье из клювов пойманных гусей не было таким длинным, как у него.

Шестой брат Льока, Бый, всего на год старше его, прошлой весной уже был посвящен в охотники. Скоро придет черед и одногодкам Льока приобщиться к охотничьим тайнам. Каждый мальчик с малых лет мечтал об этом событии, самом торжественном в его жизни. Но Льок был седьмым сыном женщины, не родившей ни одной девочки, а по древнему поверью считалось, что отцом седьмого мальчика бывает дух — покровитель рода. С самого детства Льоку твердили, что он станет колдуном. В прошлом году старый колдун стойбища не вернулся с морского промысла, и теперь охотникам был нужен новый колдун. Вот почему они все чаще и настойчивее спрашивали Льока: не снится ли ему что-нибудь по ночам, не беседуют ли с ним в темноте духи? Встревоженному юноше и в самом деле стали сниться страшные сны.

Наступила весна. Увеличивался день, и начало пригревать солнце. Снег подтаивал даже под елями в лесу, но за ночь покрывался корочкой льда. Олени и злобные лоси стали неуловимы; чтобы догнать их, охотникам требовалось много сил, а их не было — лютый голод, начавшийся месяц назад, обессилил звероловов. Как и в прежние весны, охотники из дня в день возвращались с пустыми руками.

— Нет нам удачи, — шептались они меж собой. — Некому вымолить ее у духов. Кремень виной тому, что погиб колдун. Мужчины хмуро поглядывали на Главного охотника Кремня, плечистого старика, не по возрасту крепкого и сильного. Слыша недовольный шепот охотников, Кремень ерошил седую бороду рукой, еще в молодости изуродованной медведем.

«Нужен колдун, — думал он. — Но Льок слишком молод! Еще сильнее заропщут охотники, вспоминая старого колдуна. Не задобрить ли Хозяина реки, не сделать ли ему большой подарок?»

Охотники тоже стали подумывать: «Может, и вправду сделать большой подарок — бросить в порог Шойрукши красивую девушку из стойбища. Если она понравится Хозяину реки — он смилостивится: взломает речной лед, и тогда на воде заплещутся стаи перелетных птиц».

Слухи об этом дошли до Главной колдуньи, не раз видавшей на своем веку этот страшный обряд. Еще сейчас мерещится старухе, хотя это и было очень давно, жалобный крик ее младшей сестры. Совсем юную, почти девочку, схватили ее охотники и поволокли к бурлящему среди камней порогу. Кого выберут они на этот раз? Не черноволосую ли Сороку, она красивей всех своих сверстниц. Но Сорока — дочь ее дочери. Может быть, Ясную Зорьку она тоже красивая. Но Ясная Зорька — внучка подруги Лисьей Лапы. Нет, Лисья Лапа не даст погубить ни одной девушки стойбища. Надо отвести от них опасность. Она знает, что надо для этого сделать!

Не в обычае старой колдуньи было откладывать задуманное. Она разрисовала охрой руки и лицо и побрела навстречу охотникам. Они всегда проходили одной дорогой — по тропе мимо скалы у порога.

Листы каменной книги - pic_5.png

Старуха взобралась на скалу и, опершись подбородком на высокий посох — знак власти Главной колдуньи, стала ждать.

Весенний ветер трепал ее седые волосы, позвякивая костяными и каменными фигурками духов, подвешенными к ее тощим косицам. Холодно было старухе. Не двигаясь стояла она, всматриваясь в синеющий лес, из которого должны были выйти охотники.

Толпа измученных людей наконец показалась на тропе. Старуха подняла посох и, как полагалось колдуньям, заговорила нараспев:

— Охотники! Мои духи сказали: «Пора испытать Льока, пусть его духи пошлют нам завтра пищу, а не пошлют — значит, они враги нашему роду. Значит, Льок виноват в нашей беде!»

Кремень настороженно посмотрел в иссушенное голодом лицо старухи, но она не опустила глаз.

— Так говорят мои духи! — повторила она.

Кремень повернулся к охотникам и велел позвать Льока.

Листы каменной книги - pic_6.png

До стойбища было недалеко, ждать пришлось недолго.

Льок подошел к Кремню и остановился перед ним. Охотники и старуха молча смотрели на них. Главный охотник заговорил:

— Ты седьмой сын женщины, никогда не рожавшей девочек, — значит, ты колдун, пусть помогут тебе твои духи. А ты помоги сородичам. Добудь пищу. Не добудешь — значит, ты нам враг!

Подросток побелел от испуга. Он растерянно посмотрел на старика и прошептал:

— Где мне достать пищу, если ты, лучший из ловцов, не находишь ее?

Ища защиты, Льок повернулся к охотникам. Может быть, они и жалели этого подростка с еще мальчишеским лицом, с чуть покрытыми золотистым пушком щеками. Он совсем не был похож на прежнего, всегда угрюмого колдуна. Но никто не осмелился сказать ни слова, молчали даже трое его старших братьев. Льок взглянул на Лисью Лапу. Мрачная усмешка, кривившая губы старухи, еще больше напугала его.

online-knigi.com

Читать книгу Люди Каменной Книги Дмитрия Логинова : онлайн чтение

Дмитрий ЛогиновЛюди каменной книги

«Пала с неба Книга великая…

Кто ее прочел, то неведомо;

Кто писал ее, то загадано.»

Юрий Кузнецов, «Голубиная Книга».

Тогда мы путешествовали по побережью Белого моря. По тем местам, где редко можно было видеть людей. Зато случалось увидать своими глазами такое, чему, если не видал сам, а от кого-нибудь услышишь – не веришь.

Самый поразительный был случай с Каменной Книгой.

О ней ходили легенды. Даже и из местных немногим довелось повидать ее. Причем и эти редкие очевидцы не могли показать к ней дорогу. А может быть и просто не хотели.

Что ее искать? – говорили. – Индель-долина покрыта всегда туманом. И это марево не озерами стоит – все течет… Никто не может описать достоверно, как выглядит огромное заболоченное пространство. Никаких дорог нет. Заблудишься в тумане да сгинешь в топях.

А Книга? За что только ее так прозвали. Лешачье сооружение – одни камни. Кому, зачем и когда понадобилось выводить ими на берегу моря хитрую загогулину?

Знак, вы думаете? Так ведь ее не видать ни с берега, ни с воды. Разве только если случайно подойдешь к ней вплотную.

Правду говорят, верно: жили в наших местах до Потопу богатыри-великаны. Силушки девать было некуда – и вот они валуны ворочали…

Мы шли с Учителем к морю, ориентируясь по слабому ветру. Под сапогами похлюпывало. Матовое марево вокруг позволяло видеть хорошо, если на пять шагов. [Арконов добивался от меня толку в различении местной разновидности травы Белоус – она произрастанием своим показывает, на какие кочки на болоте можно ступать, какие же наоборот надо обходить подальше, «чтобы не достаться Болотнику». Но я давно как потерял соображение от усталости. Изводила мошка… Единственное, на что еще хватало меня, так это ступать за Учителем строго, как он наказывал, след во след…]

Часто приходилось усаживаться, найдя надежную кочку, и ожидать, когда сгустевший туман рассеется хоть немного. Горячий кофе у меня в термосе давно кончился, несмотря на то, что Тихон, отклоняя настойчивые приглашения, не пил его ни глотка.

[Здесь, в топях Индель-долины, я в полной мере сумел почувствовать как согревает и восстанавливает силы упражнение «Чаша», в могущество которого раньше не вполне верил.]

Туман как будто остановился у какой-то границы. Несколько шагов, и вокруг – такие же точно травы, но белое одурманивающее марево клубится медленно позади. Солнечные лучи заливают захватывающий дух простор побережья сквозь низкие, быстро бегущие облачка.

– Направо, – неизвестно по чему определил Тихон. – Будем идти вдоль берега, не приближаясь особенно к нему, чтобы быть повыше, а ты посматривай в бинокль. Чем раньше узнаем, что впереди Глубинная Книга, тем лучше.

– Глубинная? – переспросил я.

– Да, называли ее и так… Некогда, разбирая записи сказаний о ней, дали и неправильную огласовку сего названия: гОлубиная Книга. Это и прижилось. Ибо: Голубь – Дух. А значит Голубиная книга – книга духовная. Так именно ведь и есть. В былинах про нее сказано:

Упала с неба Книга великая, Голубиная…

А по ее страницам царь ходит – знаки читает.

Все точно!… Отсюда, кстати, и происходит выражение царский путь. Царь – это иносказательное именование волхва высшего посвящения. Так величали власть имущего над Глубинами. Это ведь не случайно – заметь – те трое, что первыми явились поклониться Младенцу, и принесли Ему дары-знаки – преданием и Евангелиями именуются то волхвы, то – цари.

Наверное, мы шли вдоль берега уже около получаса, как Цейс мне показал вдали беспорядочную (так выглядело сначала издали) россыпь каменных глыб.

Их цвет – белый – был резко отличающимся от всего вокруг. Они как будто и вправду появились тут ниоткуда, упали с неба…

И – чувствовалось каким-то образом даже на расстоянии – глыбы эти заглублены в землю. Они отнюдь не лежали на земле, они – ощущалось ясно – имеют мощные корни, подобно тому как зубы вкоренены в челюсти. [И это вызывало такие мысли: слой почвы, из под которого выступают лишь маковки великанов – скрывают ли под собой равнину таких же белых камней, меньших по высоте? И что она представляла в давно прошедшие времена: дно морское? безжизненный простор мертвого, лишь обдуваемого чередующимися бризами плоскогорья?]

– Приляг, – неожиданно резко и тихо сказал Арконов.

Я повиновался мгновенно: команды Учителя спасали иногда жизнь – опыт у меня был.

Мы подобрались ползком к вершине холма, низкого и пологого, на который начинали тогда всходить. Пристроив Цейс между серыми угловатыми1   Камни за Полярным Кругом в основном угловатые, необкатанные, что отличает эти места от более низких широт, где таковые можно встретить лишь около скальных выходов. Это вполне естественно, если учесть, что в последнюю ледниковую эпоху Ледник распространялся отсюда. Спиральные же «лабиринты» сооружены, напротив, из обкатанных валунов. Уже одно это говорит об огромном возрасте данных построек. Возможно, их возведение принадлежит времени, когда полюса Планеты занимали иное место.

[Закрыть] камнями я продолжал рассматривать удивительное Сооружение. Теперь я замечал строгий, ритмический порядок размещения валунов…

Изображение дрогнуло.

В этой дикой, как бы само собою принимаемой за пустыню местности – были мы не одни.

Человек… нет, двое, обнявшиеся, неподвижно стояли около внешней границы Книги.

И вот они разжали объятия, разошлись.

Женщина удалялась в противоположную от моря сторону, не оглядываясь. Ее одежда и облик были типичны для этих мест. [Косы, темные, до середины спины, перехватывала раскрашенная веревочка. Они все время раскачивались и подскакивали при ходьбе.] Хрупкую фигурку поглотил туман меж дальних возвышенностей…

Мужчина [светлые короткие волосы, серая штормовка, джинсы, застиранные до голубизны], мне казалось, начал обходить каменное сооружение. Но это было не так. Он медленно углублялся внутрь, в Книгу – последовательно продвигаясь по коридору, что образовывали витки выложенной из валунов спирали.

Он приближался к центру, описывая все уменьшающиеся круги.

Его движения становились медленными и плавными.

В них проступало нечто… невероятное. Будто я наблюдал не идущего медленными шагами – а стелящегося в беге. Но он перемещался не быстро. И если это был бег, то такой, каждое мгновенье которого как-то непостижимо… растягивалось.

Словно посреди Камней время текло иначе.

[Или – приведем другое сравнение – парень передвигался так, будто постепенно становился более легким и соразмерно менее сильным. Все менее притягивался землей но и слабее отталкивался при ходьбе…]

Мощное увеличение позволяло наблюдать это во всех подробностях. Но зрелище становилось настолько необычайным, что я не верил глазам. И возникало нелепое желание протереть окуляры. Благо, я не поддался. В следующие секунды произошло главное.

Идущему оставалось немного до Центрального Камня. Спиральная дорожка упиралась в него, завершалась им.

Я наблюдал это сближение безотрывно, с затаенным дыханием.

Особенное– подсказывало мне что-то – произойдет вот сейчас.

И вот его серая штормовка наплывает на белый камень… быстро уменьшается в размерах… и тонет в нем. Так исчезает с глаз под водой предмет, если ты роняешь его с моста.

Исчез… Перед глазами только пустынная земля. Выложенная по ней Спираль. Облачные тени скользят… Будто никого живого и не было посреди Камней от самого Дня Творения.

Не помню, как вскочил на ноги. Одним движением сбросил мешающие рюкзак с курткой – и побежал. Такой был безотчетный порыв. Перед глазами еще стоял плывущий над землей в «замедленном» беге… канувший затем в Камень.

В сознании прошло все, рассказанное мне когда-либо Тихоном о странниках по Глубинам, о людях Каменной Книги.

Это – Посвящение, думалось… Если только у меня хватит сейчас решимости.

И вот уже бегу по Спирали. По правую и по левую руку мелькали неправильные белые купола, видимые чуть сверху.

[Словно парю над храмами…]

Интересно – вспыхнуло на долю секунды – из-за границы Книги я выгляжу сейчас как?… замедленным?

Величественный осевой менгир приближался. Еще немного – и Дверь должна была отвориться мне.

В последний миг непроизвольно выбросились вперед руки…

Увы!

Жесткая бугристая поверхность, врезываясь, ободрала ладони. Я крепко «приложился» лбом и щекой. И, не удержав равновесия, кувырнулся через подвернувшийся малый камень.

Безжалостный Арконов смеялся…

Впрочем, как это ни покажется странным, противное состояние обиды на все и вся испарилось от этого смеха быстрей, чем если бы Учитель начал выражать соболезнования.

[Запомнилась такая картина: смеемся, сидя посреди камней Книги. Тени облаков летят, быстро, наискось к морю…]

– «Возлюбленные! Во имя Свободы я вам говорю: Пробуйте!» – процитировал Тихон, кажется, Сен-Жермена.

– Но помните: для успеха пробы не достаточно бывает увидеть, что кто-то смог, – продолжил он уже своей мыслью. – Когда ты это видишь, что кто-то смог, ты уже не первопроходец, опыт совершения невозможного от тебя ускользает. Проигрывает личная сила, не нарабатывается непосредственное, изнутри, из Духа, идущее. Сказано Фоме: «ты уверовал, ибо видел – блаженны же есть не видевшие и, однако, уверовавшие».

– Пойми, – продолжал он, улыбаясь, чуть позже, дав мне возможность «переварить» уже сказанное. – Бога родила Дева, а не жена. Истина не зачинается извне, а восходит из глубины, из Духа. Зачатие по опоре на внешнее суть порочное, и рано или поздно этот порок обнаруживается и подводит. Истина – Сама Истина – не доказуема никакими внешними фактами. Напротив, только прозрение в Нее, в глубину, позволяет в полноте понять всяческий внешний факт. И открывает тебе неизведанные возможности… Сказано: «И Им же вся быша».

Такое было для меня уже слишком. Я поспешил перевести беседу в область конкретного.

– Как же обрести внутри, в Духе, это особое состояние… чтобы мне войти в Дверь?

– Прочти, – загадочно молвил Тихон.

– ?

– Разве ты позабыл, что это все – КНИГА?

Он сделал широкий жест, обнимая Камни вокруг.

– А книги надо читать… А эту – еще и петь. Ведь буковки ее есть одновременно нотные знаки.

Книга передает сведения, делающие тебя ведом Глубин. Она же сообщает и настроение, песню, с которой только и можно ступить в Глубины.

Ты этого не мог слышать на расстоянии: тот, когда он бежал – он пел. И он читал, как по нотам, последовательно продвигаясь вдоль знаков. И становился легче и легче…

– О каких знаках ты говоришь? Ноты… Буковки…

– Они запечатлены в Камнях.

– Я не заметил, чтобы на них было что-то написано.

– Не «на»: «в».

–??

– А когда ты бежал, – Тихон осторожно наклонился ко мне – ты… не видел?

Я бы посчитал это розыгрышем, если бы не спокойный, тихий голос Учителя. Я знал его уже хорошо в то время. Не обделенный некоторым артистизмом, он, однако, когда говорил серьезно, произносил слова почему-то почти что без выражения. И так я различал у него серьезное от безобидных подколок, на которые Тихон бывал горазд, пытаясь иногда наивно уловить меня в шутошные сети нагнетанием пафоса. [А может это был его метод сообщать прививку от пафосного сектантства?]

Теперь же он говорил серьезно. Он словно спрашивал: проснулось ли уже в тебе это?

Я «покрутил назад ленту воспоминаний», как он обучил меня. Медленно поплыли перед внутренним взором в обратном направлении купола-Камни… Нет, сознание мое не отметило, пока я бежал, каких-либо знаков. Однако я теперь улавливал ритм, в котором чередовались Камни Спирали: крупный – не особенно крупные – снова крупный… И это был скорее ритм песни, чем жестко повторяющегося орнамента.

Как смог, я пересказал Учителю зыбкое впечатление, высвобожденное «обратной прокруткой» из неосознаваемой памяти.

– Ты кое-что рассмотрел, – оживился Тихон. – Но главное остается для тебя пока скрыто.

Оси, сердцевины этих Камней несут знаки, как бы светящиеся. И даже несколько уровней таких знаков. Я вижу некоторые из них, но не все.

Древнейшие умели напечатлевать руны в сердцах камней. Способность их читать сохранилась у немногих и до сего дня, искусство же начертания сердцевинных знаков совсем утрачено.

[Впрочем… Не говори «совсем», никогда не говори «никогда» – валлийская (староанглийская) поговорка. Самоназвание этого однокоренного русам народа – валы (валуны) – и означало на древнем языке, не требующем перевода для современного русского: люди Камня.]

– Мне доводилось видеть Критские спиральные храмы, – продолжал Тихон. – Их капители разрушены, и открывается иногда вид сверху. Там каждая колонна – вертикальная книга… Заметь: Крит – остров. А эта наша Спираль, и прочие такие сооружения – располагаются около морского берега. Наидревнейшие Каменные Книги теперь затоплены, и светят своими сердцевинными знаками под водой… Улавливаешь ли общее?

– Океан…

– Ага. Преграда, разделяющая пространства суши. Древние не любили беспокоить Силу, если этого можно было не делать. Они предпочитали доходить ножками туда, куда можно было дойти. А вот на границах стихий или же в предгорьях, около неприступных хребтов – стоят не сокрушаемые даже временем мегалиты. [Знаками стоят, силой знаков. Складывающиеся из них слова, видимо, тверже камня. Древние понимали это буквально. И заповедали нам как азбучную, в прямом смысле, истину. «Рцы» – «Слово» – «Твердо»… Буквы-камни, складывающие стену.]

– Но это было ведь не только транспортным средством…

– Да. Глубина, Альва, находится вне Времени и Пространства. Каменные сооружения были также средством транс-Временным. И то-то до сего дня видят около них то всадников, то машины будущего.

Будущее было открыто прошлому через Камень2   «На Камне созижду Церковь Мою и врата адовы не одолеют ее.» (Евангелие от Матфея, 16: 18.) И вспомним также название основной из церковных служб: литургия.

[Закрыть]. Древнейшие имели ясное представление о Спасителе Иисусе Христе за многие тысячелетия до Его Рождества. Потом, когда люди Каменной Книги удалились от мира, став тайным орденом, великое это Знание начало вырождаться. Ветхий Завет иудеев предсказывает о Сыне Божием гораздо менее внятно 3   «Господь пошлет вам знамение: се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут Ему имя: Еммануил, что значит: с нами Бог.» (Ис. 7, 14)

[Закрыть], чем более древняя Бхавишья Пурана индусов 4   Бхавишья Пурана индусов, написанная не раньше, чем за три тысячи лет до пришествия Сына Божьего Иисуса Христа указывает это Имя, место Его рождения, имя Его Матери и предсказывает Его страдания.

[Закрыть]. А эта последняя, в свою очередь, уступает в точности пророчеств о Спасителе Зороастрийскому эпосу 5   Предсказание Заратустры у колодца в Хорие: «Слушайте, дети мои возлюбленные, вам открою тайну Царя царей, который придет в мир в конце времен. Дева зачнет и родит Сына. И люди той земли будут бороться с Ним, чтобы Его уничтожить, но не удастся. Тогда Его схватят и пригвоздят к деревянному кресту… Когда Он придет, великие знамения явятся на небе…»

[Закрыть]. Еще дальше в прошлое – Знаковая (Влесова) Книга русов 6   Списки этой древнейшей Книги имели этруски и фракийцы, народы, однокоренные русам, расселившиеся южнее, но сохранившие сходные знаки письменности. Античные легенды-пророчества этих народов содержат даже такую деталь, как поиски Чаши с кровью не рожденного еще Спасителя. По-видимому, именно эти поразительные свидетельства Знания древних вдохновили игумена Иоанна Экономцева на создание произведения «Пророчество о Граале» – «Наука и Религия», №9, 1999.

[Закрыть], первоисточная версия которой писалась именно здесь, в этих землях, некогда примыкавших к Арктическому Материку… Словом, ты понимаешь, какая это была огромная сила – Камни.

– Да…

– И вот поэтому люди Каменной Книги ушли из мира, чтобы он, мир, не провалился в себя, не заблудился бы в своих собственных временах и пространствах. Они побеспокоились о том, чтобы странствия по Глубинам воспринимались непосвященными лишь как миф. Чтобы они даже и не искали Дверь.

И строили для отвода глаз некоторые Спирали без осевого менгира – стены без дверей… А дикие племена копировали позднее сооружения Древних, надеясь приманить защитные силы на свою землю. Все настоящие Спирали хорошо спрятаны, и кто теперь поверит, что можно…

– Я видел и могу написать об этом.

– А тебе кто поверит? Только прослывешь фантазером. Вот если читают описания того, как в Тибете такой-то просветленный лама вошел на глазах собравшихся в храме в каменную статую Будды, обходя ее по спирали, это еще имеет кое-какие шансы.7   Подобное описание мне довелось прочесть потом в книге А.Девид-Неэль «Мистики и маги Тибета».

[Закрыть] Потому что – ого, Тибет! «Там чудеса, там лама бродит»… В импортных просветленных почему-то верят легко. А в своем отечестве – .

– Кому дано, тот поверит. А прочие посчитают: это вроде того что метафора. Непроницаемое для профанов откроется посвященному. Так можно и написать…

– Пиши, – поддерживает Арконов шутливый тон, думая, вероятно, уже о чем-то другом. – Писателям, говорят в народе, закон не писан.

iknigi.net

Александр Линевский. Листы каменной книги. «Листы каменной книги»

 

ГЛАВА 3

Землянка колдуна стояла в стороне и от стойбища, и охотничьего лагеря, где мужчины проводили месяцы охоты. В стойбище хозяйничали колдуньи, они ревниво оберегали свою власть и свои тайны. За черту охотничьего лагеря разрешалось вступать только охотникам, а колдун охотником не был. У охотников тоже были свои тайны, которые они открывали только посвященным.

Колдун был обязан добиваться у духов удачи в промысле, заклинаниями охранять сородичей от болезней, голода и мора. Он должен был дружить с духами, чтобы они вовремя предупреждали его об опасностях, грозящих роду, — о злых замыслах соседей, о буре на море.

На промысел колдуна брали редко, только когда ждали большой добычи, чтобы его "друзья" духи приманили целое стадо оленей, косяк рыбы, или когда боялись какой-нибудь беды, чтобы колдун отвел ее заклинаниями. Во время малой охоты охотники сами совершали несложные обряды. Колдун оставался в своей землянке.

Об этой землянке, куда не смел войти ни один из сородичей, ходили самые страшные слухи. Рассказывали, как с неба туда слетали огненные духи. Это были обычные для осенней ночи падающие звезды, которые гасли, не достигая земли, но женщинам стойбища казалось, что из землянки доносились голоса. "Это колдун — думали они, — беседует с Роко, Другом охотников". Много, очень много чудес рассказывали про это жилище, запрятанное в расщелине между скал и укрытое со всех сторон громадными елями.

Вот почему Льоку, семнадцатилетнему юноше, было страшно приблизиться к таинственной землянке. До этого дня он, как и все сородичи, обходил ее стороной, а теперь он должен в ней жить. Заболеет ли он — никто не придет его проведать. Умрет — так и останется тут. Новый колдун заложит вход черемушником и засыплет землей и для себя построит другое жилище, где-нибудь поблизости, в таком же уединенном месте. Но только один колдун много зим тому назад умер у своего очага. Все остальные погибали вне стойбища.

Льок со страхом рассматривал землянку. Вьюги намели у входного отверстия большой сугроб. Понадобилось немало труда, чтобы раскопать снежную кучу и отогнуть край полога, плотно прикрывавшего вход. Из землянки повеяло острым застоявшимся запахом диких луковиц, высушенными кореньями. Это подбодрило Льока, и он решился шагнуть в полутьму жилища, все же по-ребячьи жмурясь от страха.

С первого взгляда здесь все было, как в других жилищах. Посередине чернели закопченные камни очага, за ним на двух небольших валунах стояла выдолбленная колода с грудой оленьих шкур — видно, старый колдун любил спать в тепле. Вдоль стен тянулся ряд глиняных горшков в берестяных плетенках. Прежний колдун в последний раз вышел из землянки в осеннюю пору, когда делали запасы. Что могло быть в горшках? Льок поочередно стал приподнимать промазанные глиной покрышки. В одном сосуде было что-то светлое и твердое. Льок ковырнул пальцем — сало! В другом хранились луковицы, в третьем — куски копченой оленины.

Сколько пищи, которая еще вчера могла лишь присниться, принадлежало ему одному! Разгрызая промерзшую сладковато-горькую мякоть луковицы, Льок жадно перебирал темно-бурые куски оленины, выискивая те, на которых желтоватый пласт жира был потолще. Он яростно отдирал зубами волокна затвердевшего мяса, осматриваясь по сторонам, и вдруг попятился к выходу. Из полутьмы на него смотрело непонятное страшное чудовище. Охваченный страхом, Льок продолжал отступать, пока плечом не приподнял полог. Луч дневного света, ворвавшись сквозь щель, упал на стену. Льок перевел дыхание. Никакого чудовища не было. На выделанной оленьей шкуре углем и охрой был нарисован Роко, Друг охотников, — Льок узнал его по горбу и огромной ступне. На изображении кое-где чернели дыры, в плече Роко застрял дротик. Юноша ужаснулся: старый колдун посмел поднять руку на Друга, посмел причинить ему боль! А разве не Роко послал ночью лебедя и спас Льока от гибели?

Юноша торопливо выдернул дротик, торчавший в плече покровителя.

— Пусть твоя рана заживет поскорее, — шептал он, разглаживая рваные края дыры. — Ты подарил мне удачу, и я никогда не буду делать тебе больно.

Побеседовав так с Роко, Льок решил, что дружба между ними налажена, и совсем успокоился.

Теперь следовало бы развести в очаге огонь, чтобы прогреть промерзшую за долгую зиму землянку. Юноша разыскал у очага зажигательную доску и палочку. Обложил лунку в доске сухой травой и принялся быстро вращать палочку. Трава дымилась, но не вспыхивала. Льок со злостью повторял: "Гори, гори", пока наконец не показался синеватый язычок огня.

Вскоре из очага потянуло сладковатым запахом дыма, потом повалили густые клубы, едкие и горькие. Льок откинул меховой полог входа на верх землянки и присел перед очагом на корточки, привычно пригибая к земле голову. Белесый дым слоем поднимался кверху, плавно колеблясь от струй морозного воздуха, стлавшегося понизу.

Когда камни очага накалились, Льок перестал подкладывать сучья. Остатки дыма вытянуло наружу, дышать стало легче, глаза больше не слезились. Юноша опустил полог, подоткнул его поплотнее и при свете догорающих углей еще раз оглядел свое новое жилище. С восточной стены, против входа, на него смотрел Друг охотников — Роко, но Льок его уже не боялся. Северная стена была в несколько рядов завешана меховыми шкурами. Юноша осторожно приподнял висевшую сверху лосиную шкуру. На обратной ее стороне был нарисован большой, с ветвистыми рогами лось. Под лосиной оказалась оленья шкура, на ней углем и охрой был изображен олень, на волчьей и рысьей — нарисованы волк и рысь. Не было только медвежьего меха. Но тут же, в корзине из черемуховых прутьев, Льок нашел медвежий череп и под ним две пары высушенных когтистых лап.

Перед молодым колдуном раскрылось несложное колдовство его предшественников. Не выходя из землянки, они могли колдовать над изображением тех животных, на которых собирались охотиться сородичи, и требовать от духов помощи. Отныне Льоку предстояла такая же, как у его предшественников, одинокая жизнь: он должен был держаться в стороне от всех, никогда не заходить в землянки, где живут женщины. Говорят, хозяйки гор, лесов и рек очень ревнивы. Они не простят колдуну, если он подойдет к обыкновенной женщине. Он должен дружить только с ними или другими духами мужчинами. А какие были эти духи — Льок не мог себе даже представить…

Этот день для Белой Куропатки был не похож на другие. Вернувшись со Священной скалы, она прошла через все стойбище. На самом краю его примостилась маленькая землянка. Летом и зимой она стояла пустая и заброшенная, дым над ней вился только в те дни, когда "мудрые старухи" обучали новую колдунью. Здесь посвящаемая должна была прожить до новолуния. Старухи навещали ее поочередно и учили тому, что держали в тайне от всех сородичей, особенно от охотников, — искусству лечения больных, заговорам и заклинаниям.

Белая Куропатка руками разгребла снег у входа, приоткрыла полог, с порога поглядела, оставила ли ей предшественница достаточно хвороста, цел ли сосуд для воды, есть ли спальный мешок, и вернулась в стойбище. В эту землянку она войдет в новой одежде, сшитой про запас Лисьей Лапой, с горячими углями из костра Главной колдуньи, чтобы разжечь здесь давно не горевший очаг.

— Пришла! — угрюмо встретила ее Лисья Лапа. — Я и огонь не успела еще развести.

— Я подожду, — покорно ответила мать Льока.

Бормоча что-то под нос, старая колдунья достала из большого берестяного короба все, что полагалось надеть новой колдунье. Сверху лежали сшитые из выделанной оленьей кожи рубаха и набедренники, к который привязывались длинные, выше колен, меховые чулки, внизу была уложена верхняя одежда: меховая, шерсть внутрь, безрукавка, разукрашенная множеством нашивок, и такая же малица с разрезом на груди, обшитая по краям лисьим мехом.

— Торопись! — проговорила Лисья Лапа. — Торопись!

Белая Куропатка оглянулась. Входное отверстие не было прикрыто пологом, солнце заглядывало в землянку.

— Как может женщина показать солнцу свое тело? — не поддалась она хитрости старухи. — Если я нарушу обычай, ты же первая прогонишь меня…

— Хочешь быть Главной колдуньей? — Лисья Лапа, уже не скрывая злобы, посмотрела на женщину, ускользнувшую от ее коварной уловки.

— Так сказала Вещая, сестра моей матери, — не опуская глаз, ответила Белая Куропатка. — Это помнят все мудрые старухи.

У Лисьей Лапы в руках задрожали рябиновые прутья, которые она собиралась бросить в очаг, чтобы разжечь священный огонь. Вещей звали предшественницу Главной колдуньи. Перед смертью она предсказала, что Лисью Лапу заменит женщина, носящая имя птицы. Но Лисья Лапа была не из тех, кто легко уступает другому дорогу.

— Не скоро, не скоро это будет! — крикнула она матери Льока. — Не дождаться тебе моей смерти.

Костер разгорался. Обе женщины присели на корточки. От огня было горячо, а по ногам тянуло морозным воздухом от неприкрытого входа. Пока полыхало пламя, Белая Куропатка и Лисья Лапа молчали. Медленно тянулось время. Наконец хворост вспыхнул в последний раз и рассыпался оранжевыми углями.

Тогда по знаку хозяйки гостья опустила меховую полость. В землянке наступил красноватый полумрак.

Белая Куропатка сняла малицу и взглянула на старуху. Во время обряда переодевания главная колдунья должна заклинаниями призывать духов к той, что надевает одежду мудрых. Но Лисья Лапа молчала. Быть может, она надеялась, что Белая Куропатка не посмеет прикоснуться к священной одежде без ее заклинания. Но старуха просчиталась — женщина знала священные заклятья!

Громко выговаривая одно слово за другим, белая Куропатка сняла старую одежду. Не дождавшись приказания Лисьей Лапы, она упала на вытянутые руки и изогнулась дугой над еле тлеющим очагом.

Новая колдунья заклинала огонь, чтобы он очистил ее тело от всех болезней, уберег от злых наговоров и недобрых духов чужих стойбищ и сделал непобедимой, как сам огонь, от силы которого трескаются даже камни.

Со страхом и ненавистью смотрела старуха на мать колдуна. Власть Главной колдуньи велика. Ни одна из женщин стойбища не смела ее ослушаться. Даже охотники побаивались Лисьей Лапы, и сам Кремень старался ей не перечить. Злобно щурилась старуха, глядя на Белую Куропатку. Ей, матери нового колдуна, ведомы древние заклинания, она еще не стара, а Лисья Лапа дряхлеет с каждой весной. Когда ее слабеющие руки уже не в силах будут поднять тяжелый посох, мать нового колдуна станет на ее место во время священных колдований.

"Горе мне, горе! — думала Лисья Лапа, прислушиваясь к словам, четко раздававшимся в землянке. — горе мне!"

Кончив заклинания, белая Куропатка оттолкнулась руками от земли и выпрямилась.

— Говори! — строго приказала она старухе. — Я и эти слова знаю!

И Лисьей Лапе пришлось требовать от духов, чтобы они наделили могуществом ее соперницу, пока та не торопясь надевала новую, священную одежду. Едва старуха умолкала или пыталась пропустить нужное слово, Белая Куропатка тотчас договаривала заклинания.

Когда женщина облачилась в одежды "мудрой", Лисья Лапа сказала со злостью:

— Как смела Вещая научить тебя словам мудрых? Ты же была тогда еще девчонкой!

— Так велели ей духи! Они сказали ей, что я буду великой колдуньей, ответила Белая Куропатка. — Дай углей!

— Готовишься, готовишься, прошептала старуха и с такой ненавистью взглянула на соперницу, что той стало страшно. — Только запомни, никогда не заплести тебе девять кос! Никогда не видеть тебе моей могилы, а я еще посмеюсь на твоей!

Горячий уголь надо было нести в ладонях. Это было одно из испытаний, которое приходилось выдержать женщине, решившейся развести огонь в землянке колдуний. Старуха нарочно выбрала уголь, еще полыхавший синеватым огоньком.

Подбрасывая в воздух и перекидывая его с руки на руку. Белая Куропатка почти бегом добрались до землянки на краю стойбища. Она бросила уголь в очаг, обложила его сухой травой и вздула огонь. Морщась от боли в обожженных ладонях, мать Льока понемногу подкладывала в очаг хворост, следя, чтобы все время горела хоть одна ветка рябины. Тревожные думы одолевали ее. Белая Куропатка, как и все женщины стойбища, верила, что Главной колдунье ведомо будущее каждой из них. Лисья Лапа сказала: "Не дождаться тебе моей смерти", — значит, она умрет раньше, чем эта уже совсем дряхлая старуха. А если смерть сама не придет к ней, Главная колдунья постарается наслать на нее беду. Надо остерегаться каждого ее взгляда, каждого слова, надо хорошенько подумать, что может сделать ей старуха.

По обычаю, женщине, посвящаемой в колдуньи, полагалось не спать трое суток. Чем дольше она не поддастся сну, тем большей силой будет обладать ее колдовство. Тетка Белой Куропатки провела без сна пять суток, и столько же не спала Лисья Лапа. Преодолевая сон, будущая колдунья облегчала свое приобщение к таинственному миру духов, которые должны были наделить ее волшебной силой и мудростью, недоступными для непосвященных. В конце концов сон сваливал измученную женщину, она засыпала так крепко, что не почувствовала бы, даже если бы к ней приложили раскаленный уголь. А люди стойбища говорили: "Душа ее ушла далеко-далеко от тела". Некоторые женщины после долгой бессонницы приходили в исступление — метались, кричали, бредили. Тогда сородичи шептались между собой: "Духи сами пришли к ней". Такая колдунья считалась сильнее той, которая впадала в мертвый сон на многие часы.

"Главная колдунья очень хитра, — озабоченно думала Белая Куропатка, следя, чтобы не затухал огонь. — Не причинит ли она мне какой-нибудь беды, когда моя душа уйдет беседовать с духами?.."

Невесело было в это время и Льоку. Ему было тепло, он был сыт. Но страх перед новой, неведомой жизнью не оставлял юношу. Впервые он сидел у очага без матери.

"Что-то она сейчас делает? — тоскливо думал он. — Хорошо бы ей отнести немного еды".

Наложив полный горшок мяса и луковиц, Льок вышел из землянки. Чтобы сохранить в жилье тепло, он старательно притоптал в снег нижний край толстого полога.

Солнце только начало склоняться к лесу, но в стойбище было тихо. Доверху занесенные зимними метелями землянки казались снежными буграми. Если б снег вокруг них не был так истоптан и завален всякими отбросами, никто бы не догадался, что здесь живут люди. Стойбище, летом такое оживленное и многоголосое, сейчас словно вымерло. Только из одной землянки несся надрывный плач ребенка. Верно, мать забылась в тяжелой дремоте. Никого не тревожил его крик, такой жалобный и слабый, что Льок подумал: "Должно быть, сегодня умрет".

Никем не замеченный, Льок прокрался к родной землянке, приподнял полог и остановился — в землянке никого не было, слой остывшего пепла лежал между камнями очага. Только теперь он понял что ведь и в жизни матери тоже наступили перемены. Теперь она мать колдуна — значит, и сама колдунья. Не здесь ее нужно искать, а в землянке Мудрых, на краю стойбища.

Белая Куропатка перебирала в памяти заклинания, оберегающие от порчи, которым ее в давние дни научила тетка, когда полог у входа зашевелился.

Женщина в страхе вскочила — не духи ли старой колдуньи, Лисьей Лапы, явились погубить ее? Но на пороге стоял Льок.

— Не входи! Не входи! — с таким ужасом закричала Белая Куропатка, что Льок испуганно попятился.

Она выбежала из землянки и, плотно задернув за собой меховую шкуру, сказала:

— Ни один мужчина не смеет перешагнуть за полог этого жилища. А колдун не должен даже близко подходить к нему.

— Я принес тебе такой вкусной еды, а ты гонишь меня, — жалобно проговорил Льок.

— Теперь ты сам колдун и тебе нельзя приходить ко мне. Разве ты не знаешь, что твои духи враждебны нам, колдуньям?

На лице Льока было столько грусти, что материнская любовь пересилила с детства внушенный страх перед запретом.

— Духи послали лебедя, чтобы доказать, что ты настоящий колдун. Ты мой седьмой сын, а дочерей у меня никогда не было, — с гордостью сказала Белая Куропатка. — С того лета, когда ты родился, ни одному охотнику я не давала места у своего очага. Я верила, что мой Льок будет великим колдуном.

У Льока все ниже и ниже клонилась голова, и он казался таким беспомощным и до слез разобиженным мальчиком, что женщина не смогла побороть в себе жалости к младшему сыну.

— Пойдем на Священную скалу, — с тревогой поглядывая на снежные бугры землянок, нерешительно сказала она. — Там хоть люди не увидят нас.

Даже подарок Льока — горшок с едой — она не посмела внести в землянку колдуний и, торопливо сунув в рот кусок оленины, закопала его в снег у входа.

На том месте скалы, где в ту ночь лежал убитый лебедь, сидел ворон и терпеливо выдалбливал из углублений камня кусочки замерзшей крови. Увидев людей, он недовольно покосился на них и, словно угрожая, приоткрыл клюв.

— Нехорошо! Ох, как нехорошо! — Лицо Белой Куропатки даже побледнело. — Не зря сторожит это место ворон. Гляди, как он сердито смотрит на нас.

Они зашли в узкую расщелину, куда не проникал ветер. Льок прислонил голову к груди матери.

— Нельзя колдуну прикасаться к женщине, — испуганно прошептала она, но все же рука ее, как прежде, легла ему на плечо.

Оба помолчали, потом мать, как бы отвечая своим мыслям, тихо проговорила:

— Ворон не улетел, а раскрыл клюв. Нехорошо это!

— Он клевал кровь лебедя и рассердился, что мы ему помешали, старался успокоить ее Льок.

Женщина покачала головой.

— Знаешь, Быстроногий Заяц, — она назвала его так, как обычно звала в своей землянке, — мы сидим вместе в последний раз. Ты колдун, и я, твоя мать, буду теперь колдуньей. Скоро попаду в мир духов, и они…

— А на кого они похожи?

— Я их никогда не видела, но наши колдуньи говорят, что у духов туловище и голова человеческие, а ноги звериные или человеческие, зато голова такая, какой нет ни у одного зверя. Вернешься сегодня в землянку, сделай так, чтобы духи показались тебе…

— Как же это сделать?

— Откуда мне знать? Это знали колдуны соседних стойбищ, но их съел жадный Хоро, носящий кровавую одежду… Нас он не съел, потому что мы тогда скрывались за рекой. Наши мужчины убили чужого охотника, и мы, опасаясь мести его сородичей, переселились на островок Большого Озера. Кровавый Хоро уничтожил соседей, но к нам не нашел дороги.

— Кто же научит меня колдовать?

— Никто. Наш последний колдун не успел передать тебе свои тайны. Соседи с юга и севера вымерли, когда ты еще не родился. Теперь духи должны сами научить тебя.

Взмахивая зубчатыми крыльями и хрипло каркая, ворон медленно пролетел над их головой.

— Он не велит мне говорить, — вздрогнула Белая Куропатка.

Солнце зашло, и тотчас розовый с лиловыми тенями снег начал синеть. Верхушки сосен почернели, а небо ярко зазеленело. Где-то вверху искрой блеснула первая звезда. Потом снег стал однообразно серым, скалы совсем потемнели, и разлапистые ветви косматых елей точно срослись с ними. Рука Белой Куропатки, хотя обожженная ладонь все еще болела, без устали гладила чуть покрытую мягким пушком щеку сына. Льок не раз порывался спросить мать, что ему делать, если охотники потребуют, чтобы он начал колдовать, но всякий раз горячая ладонь матери зажимала юноше рот.

— Ворон велел молчать, — шептала Белая Куропатка. — Он послан духами следить за людьми!

Стало совсем темно, из ниши потянуло промозглой сыростью. Белая Куропатка нехотя поднялась на ноги:

— Надо возвращаться в землянку, не то костер потухнет, а снова идти к Лисьей Лапе мне нельзя. Она подумает, что я заснула и упустила огонь. Не забудь, сынок, придешь в свою землянку — потребуй от духов, чтобы они явились к тебе.

Льок не вставал, ему до слез не хотелось уходить.

— Ну вот, в последний раз, как раньше… когда ты был маленьким, проговорила мать и, прижав лицо к его лицу, начала тереться своей щекой о его. Это была самая нежная ласка матерей стойбища.

Когда они подходили к поселению, мать сказала:

— Больше ко мне не приходи. Теперь ты колдун!

Возвратясь в землянку, Белая Куропатка привычно раздула уже покрывшиеся пеплом угольки. Медленно разжевывая принесенное Льоком мясо, она тревожно думала о сыне.

Прежде бывало так: если старый колдун стойбища умирал, не успев передать своих тайн преемнику, из поселений юга и севера приходили мудрые старики и обучали нового колдуна всему, что знали сами. Теперь лишь ветер носился над обезлюдевшими землянками соседей, и некому было наставить Льока. Но старые охотники крепко держатся вековечных обычаев. Стоит Льоку нарушить их — ему перестанут верить, случится что-нибудь в селении скажут, что это новый колдун навел на стойбище беду. Белая Куропатка с материнской заботой обдумывала, кто бы из охотников постарше мог рассказать ее сыну, что должен делать колдун в том или другом случае.

Нельзя быть и за себя спокойной. Злобная старуха Лисья Лапа только о том и думает, как бы наслать на нее беду. Встревоженная женщина решила принести жертву духу очага колдуний, чтобы он оберег ее от опасностей.

Белая Куропатка отрезала от края малицы кусочек меха и, попросив огонь принять дар, положила его на камень очага. Дым тоненькой струйкой поднимался вверх, а не стлался по земле. Значит, дух огня принимал ее приношение! Это был знак, что ее просьба услышана.

— Будет ли мне беда от Лисьей Лапы? — прошептала женщина и положила на край очага новую жертву — щепоть оленьего волоса.

От сильного жара волосы стали спекаться и дымиться, а желтоватый дымок опять поднялся струйкой кверху.

— Не будет беды! — облегченно вздохнула она. — Лисья Лапа не причинит мне вреда!

litresp.ru


Смотрите также