Текст книги "Джанки. Исповедь неисправимого наркомана". Книга джанки


Читать книгу Джанки. Исповедь неисправимого наркомана Уильям С. Берроуза : онлайн чтение

– По такой цене я возьму всё, что ты сможешь достать.

Заявился и на следующий день. Спросил, не хочу ли передумать и продать ему те две коробки. Я отказался. Тогда он купил две ампулы по баксу за каждую, и втерев обе, отчалил, сообщив, что нанялся на корабль на двухмесячный рейс.

* * *

В течении месяца были пущены в расход непродажные восемь ампул. Страх, испытанный мною после первой, был уже не заметен после третьей. Хотя изредка, это ощущение появлялось, когда отплавав, просыпался наутро. Где-то через шесть недель звякнул Рою, не рассчитывая, правда, что он вернулся из своего рейса, но неожиданно услышал в трубке его голос.

– Послушай… У тебя есть что-нибудь на продажу? Из той серии, что я раньше тебе продавал?

Наступила выжидательная пауза.

– Да-а. Я могу уступить тебе шесть, но только по цене три бакса за… Пойми, у меня их немного.

– Хорошо. Дорогу ты знаешь. Приезжай и привози.

Двадцать одна полграновая таблетка в тонкой стеклянной трубке. Заплатил ему восемнадцать долларов, получив повторные извинения за такую розничную расценку.

На следующий день он откупил два грана назад.

– Теперь стало довольно трудно доставать, даже по самым крышесносящим ценам», – заметил Рой, подыскивая на ноге подходящую вену. Наконец попал и пустил раствор вместе с пузырьками воздуха в шприце.

– Если бы пузырьки могли хоть кого-нибудь прикончить, в живых не осталось бы ни одного джанки.

В тот же день Рой показал мне аптеку, где без лишних вопросов продавали шприцы (очень немногие продавали их без рецептов) и объяснил, как из бумаги, для более плотной посадки иглы на глазную пипетку, делать «воротник». Глазная пипетка гораздо удобнее для вмазок, особенно внутривенных, чем обычные машинки для внутримышечных инъекций.

Спустя несколько дней Рой послал меня к врачу с телегой про камни в почках, рассчитывая раскрутить его на морфяной рецепт. Несмотря на противодействие докторской жены, захлопнувшей дверь прямо перед моим носом, мы, в конце концов, своего достигли – Рою удалось проскочить мимо неё, а раскрутить врача на десятиграновый рецепт оказалось проще простого.

Офис этого медицинского светила, находившийся на территории джанки, размещался на Сто второй улице, в сторону от Бродвея. Сам он – дряхлый старикашка, физически не мог препятствовать нашествию в свой кабинет наркоманов, бывших, по сути дела, единственными его пациентами. Очевидно, каждодневное наблюдение толпы мнимых больных придавало ему ощущение собственной значимости. Я полагаю, он достиг того уровня, когда явления внешнего мира предстают перед тобой в полном соответствии с твоими эстетическими запросами, так что выглядывая в приемную, вместо сборища жалких торчков, пришедших раскрутить его на рецепт, видел довольно известных и обеспеченных клиентов, одетых в соответствии со стандартами высшего общества начала века.

Рой отправлялся в плавание через каждые две-три недели. Эти рейсы, как правило краткосрочные, были связаны с перевозками военных грузов. Как только он сходил на берег, мы, в обычном порядке, спускали по назначению несколько рецептов. Поскольку старый коновал-маразматик со Сто второй в итоге окончательно рехнулся, ни в одной аптеке больше его рецептов не принимали. Но жизнь продолжалась, и Рой откопал новый источник рецептов – врача-итальянца из Бронкса.

Я кололся периодически, до подсадки было ещё далеко. Зато переехал – моим новым обиталищем стала квартира на Лоуэр-Ист-Сайд. Многоквартирный дом, дверь открывалась в кухню.

Вечерами стал зависать в баре «Энгл», иногда пересекаясь с Германом. Я сумел растопить холод недоверия от нашей первой встречи и вскоре спонсировал его на жратву с выпивкой, а он, помимо того, регулярно стрелял у меня мелочевку. Сесть к тому времени Герман ещё не успел, да и по жизни садился редко, пока не объявлялся какой-нибудь очередной спонсор. Но вот просто под кайфом или в полной прострации находился постоянно – будь то от дури, бензедрина или «дураколов». С Уайти, здоровенным кретином-ханки (поляком), он каждый вечер захаживал в «Энгл». В тамошней тусовке уже было четверо Уайти, что способствовало всяческой путанице. Новоприбывший сочетал в себе болезненную восприимчивость невротика с психопатической тягой к насилию, пребывая в непоколебимой уверенности, что он никому не нравится. Это обстоятельство, казалось, доставляло ему ужасное беспокойство.

Как-то во вторник вечером, мы с Роем стояли в «Энгле» за стойкой, в самом дальнем углу. Тут же ошивались «метрошный» Майк с Фрэнки Доланом, слегка косым на один глаз ирландским недомерком, специализировавшимся на пошловатых остротах и зверских избиениях беззащитных пьянчуг, сваливая потом всё на своих сообщников. «У меня же совести нет, и не было», – мог заявить он с полным на то правом, и хихикнув, добавить: «Я ведь законченный подонок».

У «Метрошного» Майка было широкое, бледное лицо и длинные зубы. Он напоминал особую разновидность подземных животных, добычей которых становятся наземные зверьки. Репутацию квалифицированного «бухолова» ему изрядно подгадила крайне подозрительная внешность. Увидев его, любой полицейский автоматически делал стойку. Так что Майк хорошо был известен дежурящим в метро фараонам, и почти половину своей жизни провел на Айленде, отбывая «пять-двадцать девять» за грабеж.

Этим вечером Герман отрубился, закинувшись «нембиз», лицо «размазало» по стойке. Уайти, пытаясь сесть на халяву, прохаживался вдоль стойки, цепляясь абсолютно ко всем. Ребята за стойкой напряженно замерли, судорожно сжимая свои недопитые стаканы и, рассовывая по карманам мелочь. Услышав, как Уайти сказал бармену: «Будь столь любезен, сохрани это для меня», – я повернулся и заметил, что тот передал через стойку большой складной нож. Сидевшие рядом притихли, приуныли. Натянутая атмосфера придала флуоресцентному освещению бара особый зловещий оттенок. Все, за исключением Роя, боялись Уайти. Рой же мрачно потягивал пиво. Его глаза светились своим особенным блеском, длинная, нескладная фигура нависала над стойкой. Он смотрел не на Уайти, а в противоположную сторону, где были отдельные кабинки, проронив, за всё время, единственную фразу: «Он пьян не больше меня. Просто хочет нажраться за чужой счёт».

Уайти стоял посередине бара со сжатыми кулаками, по лицу текли слезы

– Во мне же ничего хорошего, – повторял он. – Ничего хорошего. Ну может ли кто-нибудь понять… Я ни хрена не просекаю из того, что делаю…

Посетители старались убраться от него как можно дальше, по возможности не привлекая к себе внимания.

Внутрь зашел «Метрошный» Слим, изредка работавший с Майком в паре, и громко заказал пиво. Высокий, костлявый, лицо неприятное, взгляд удивительно безжизненный, как у деревянной маски. Уайти хлопнул его по спине и до нас донеслось:

– Да какого чёрта, Уайти…

Прозвучало ещё что-то, оставшееся между ними. Видимо Уайти успел забрать свой нож у бармена. Он пододвинулся вплотную, и его рука неожиданно врезалась в Слимовскую спину. Тот со стоном рухнул на пол прямо напротив стойки. Уайти же, оглядевшись, зашагал к выходу. Нож свой сложил и сунул в карман.

– Пошли отсюда, – сказал Рой.

Уайти и след простыл. Бар опустел, остались только Майк, поддерживавший Слима с одной стороны, да Фрэнки Долан, с другой.

На следующий день я узнал от Фрэнки, что со Слимом всё в порядке: «Коновал в больнице сказал, нож чуть почку не задел». Тут прорвало Роя: «Это ведь полный гондон. Я то думал – настоящий бычара, а как увидел, что чувак слоняется по бару, стреляя даймы и четвертаки, пришёл в полную боевую готовность. Дал бы сначала ему в поддых, а вдогон пустой литровкой из ящика засветил по башке. Когда махаешься с такой здоровенной скотиной – тут уж без стратегии не обойтись».

Из «Энгла» нас всех вскоре выперли, а по прошествии некоторого времени бар переименовали в «Рокси-Гриль».

* * *

Однажды вечером, я зашел навестить Джека по одному адресу на Генри-стрит. Дверь открыла высокая рыжая девица. Назвалась Мэри, пригласила войти. Оказалось, что Джек умотал по делам в Вашингтон. – – Да ты не стесняйся, проходи в переднюю комнату, – сказала герла, отдернув в сторону красную плисовую занавеску. – Я на кухне говорю только с владельцами дома и кредиторами. А живем мы здесь.

Я огляделся. Никакого хлама. Комната напоминала китайскую забегаловку, где подают рагу. В разных углах сложены покрытые лаком красные и чёрные дощечки, окно плотно закрывали чёрные шторы. На потолке был нарисован круг с разноцветными квадратами и треугольниками внутри, создававшими эффект мозаики.

– Джек сделал, – указав на круг, отметила Мэри, с ноткой восхищения в голосе. – Ты бы видел его в тот момент. Между двумя приставными лестницами он протянул широкую доску. Так, лежа на ней, и рисовал. А на лицо капала краска… Он страшно прикалывается к таким вещам. Когда мы под кайфом, у нас от этого круга просто ломовые приходы. Лежим на спине и врубаемся… А довольно скоро эта фигня начинает кружится. И чем дольше ты смотришь, тем быстрее она кружится.

Круг был воплощением кошмарной вульгаризации ацтекской мозаики, убийственным и пошлым кошмаром. В нём было нечто от учащенного сердцебиения на утренней заре, кричащей розово-голубой мешанины из сувенирных пепельниц, почтовых открыток и календарей. Стены комнаты выкрасили в чёрный, на одной из них красовались, покрытые тем же лаком, красные китайские иероглифы.

– Мы, правда не знаем, что они означают, – сказала Мэри, перехватив мой взгляд.

– Мужские рубашки, тридцать один цент за штуку, – предположил я.

Она повернулась ко мне, наградив холодной, бессмысленной улыбкой и завела разговор о Джеке.

– Считает меня ненормальной, а для самого – воровство, как любая другая работа. Привык заявляться ночами и кидать мне с порога свою пушку – дескать, запрячь подальше. А ведь любит зависать дома, рисовать и мастерить мебель.

Она прохаживалась по комнате, не прекращая ни на минуту своего словоизвержения; кидалась с одного стула на другой то скрестив, то расставив ноги, беспрестанно одергивала нижнюю юбку, предоставляя мне возможность выборочно ознакомиться с прелестями её анатомии.

С Джека перескочила на личное, сообщив, что когда-то дни её были сочтены из-за одной весьма редкой болезни.

– Зарегистрировано только двадцать шесть случаев… Несколько лет я вообще была не в состоянии что-либо делать. Понимаешь, мой организм кальций не усваивал, кости стали медленно иссыхать и уменьшаться. Так, со временем, мне должны были ампутировать ноги, потом руки.

В ней явно чувствовалось нечто беспозвоночное, глубоководно– морское, охваченное давящей липкой средой, сквозь которую на тебя взирают холодные рыбьи глаза. И вот ты сидишь и пялишься в эти глаза, мерцающие тусклыми огоньками в бесформенной массе протоплазмы, мерно качающейся над морским дном в кромешной темноте.

Тут она, вдруг, переключилась на новую тему:

– Прикольная штука Бензедрин. Три промокашки или около десятка таблеток. Или берешь две промокашки «Бенни» и с двумя дураколами кидаешь на кишку… Два кайфа прокачиваются, один сменяет другой. Офигенно растопыривает.

Неведомым ветром занесло трех малолетних урелов из Бруклина. Рожи тупые, руки в карманах, старо как мир или, на худой конец, как балет. Искали Джека, недоплатившего им в некой сделке. Таков, по крайней мере, был их главный тезис. Суть своего визита они словами почти не разъясняли, больше многозначительно кивали, гордо расхаживали по комнате и прислонялись к стенам. Наконец, один из них прошествовал к двери судорожно дернув головой на прощание. За ним потянулись остальные.

– Может хочешь кайф словить?– спросила Мэри. – У меня здесь где-то пяточка осталась.

И она принялась шарить по всем ящикам и пепельницам.

– Да нет, показалось. Слушай, а почему бы нам не выбраться в город? Я знаю нескольких неплохих продавцов, наверняка сейчас кого-нибудь поймаем.

Покачиваясь зашел молодой парень, держа под мышкой какую-то фигню, завернутую в коричневую бумагу.

– Выбросишь на выходе, – сказал он, обращаясь то ли к ней, то ли ко мне, и, пошатываясь, побрел через кухню в спальню, которая находилась в другом конце квартиры.

Когда мы вылезли на улицу, я разорвал обертку и в руках оказалась грубо развороченная фомкой копилка, предназначенная для платы за пользование сортиром.

Сев в такси, мы стали курсировать по улицам, прилегающим к Таймс-Сквер. Мэри распоряжалась, время от времени истошно вопила «Стоп!» и выпрыгивала из машины наружу, так что мне оставалось лишь лицезреть мелькающие среди прохожих распущенные рыжие волосы. Присмотревшись к каким-то типам, она подходила и обменивалась с ними несколькими фразами. «Продавец ошивался здесь десять минут назад. Чувак при товаре, но никого не подогревает». Позже: «Основной отправился дрыхнуть. В Бронксе живет… Эй, тормозни-ка здесь на минутку. Я, может, найду кого-нибудь в Келлоге». И в завершение: «Похоже все пустые. Немного припоздали. Дурь никого ждать не будет… Давай купим немного „Бенни“ и прошвырнемся к Ронни. Они частенько заводят что-нибудь из старенького. Закажем кофе и закинемся».

«У Ронни» была ночной забегаловкой рядом с Пятьдесят второй и Шестой, куда после часа ночи захаживали музыканты на кофе и жареных цыплят. Мы сели в кабинку и заказали кофе. Мэри наработанным движением вскрыла капсулу бензедрина, удалив фальцовку, и протянула мне три промокашки :

– Скатай в шарик, кофем запьешь.

Промокашка отдавала тошнотворным привкусом ментола. Несколько людей, сидевших по соседству, принюхались и заулыбались. Я чуть было не подавился этим катышком, но, в конце концов, проглотил. Мэри отобрала какие-то старые пластинки, завела, и плюхнулась за столик с экспрессией мастурбирующей идиотки.

Вскоре пробило на разговор и я погнал с сумасшедшей скоростью. Во рту сушняк. Когда сплевывал, слюна выходила округлыми белыми сгустками – «плевать ватой», как это называют. Мы потащились на Таймс-Сквер: Мэри захотела выцепить кого-нибудь из уличных музыкантов с блок-флейтой «пикколо». Меня переполнял, выходя за грань приличия, открытый, благожелательный настрой. Неожиданно появилось желание позвонить людям, с которыми не виделся месяцами, даже годами, людям, которых недолюбливал и, которые платили мне тем же. Обломавшись в поисках совершенного обладателя «пикколо», мимоходом разбавив нашу компанию случайным Питером, решили вернуться на Генри-Стрит, где хоть по крайней мере было радио.

Следующие тридцать часов Питер, Мэри и я провели в этой квартире. Периодически варили кофе и догонялись бензедрином. Мэри посвещала нас в технологию доения «Джоников» («Папиков»), составлявших основной источник её доходов.

– «Джоника» (Папика) всегда надо вымуштровать. Особенно если он с претензией на сексапильность, обязательно говоришь: «О, никогда больше не делай мне больно». «Джоник» (Папик) – это не какой-нибудь безмазовый ублюдок. Когда связываешься с безмазовым всё время должна быть настороже. Ничего ему не даешь. Безмазового просто потребляешь. «Джоник» же дело другое. Даешь ему то, за что он платит. Когда ты с ним, наслаждаешься собой и делаешь ему так, чтобы он тоже перся от себя самого.

– Если действительно хочешь опустить мужика, закури в разгар ебли сигарету. Конечно, на самом-то деле меня мужики в сексуальном плане совершенно не прикалывают. Вот от кого я по-настоящему в тасках, так это от баб. Просто кончаю, когда удаётся снять и духовно сломать очередную гордую чувиху, заставив её осознать, что она – только животное и ничего больше. А ведь после того как её сломали, чувиха уже никогда не будет казаться красивой. Согласись, отдаёт превратностями семейной жизни, – заметила она, обращаясь к радио, которое было единственной отдушиной в этой комнате.

Как только она заговорила о мужиках, которые пристают к ней на улице, её лицо исказило выражение обезьяноподобной ярости.

– Сучье отродье!– рычала Мэри. – Заговаривают, только если ты не похожа на ту, что сразу даёт. Я частенько прохаживаюсь по улице со свинцовыми кастетами под перчатками и жду одного – когда кто-нибудь из этого быдла попытается до меня домогнуться.

* * *

Как-то раз Герман сообщил мне, что за семьдесят долларов можно зацепить кило первоклассной Новоорлеанской дури. Теоретически торговать травой весьма прибыльно, равно как и заниматься животноводством или разводить лягушек для французских ресторанов. Семьдесят пять центов за косяк, в унции (28,3 г.) – семьдесят косяков, здесь явно пахло деньгами. Уверившись в этом, я купил траву.

Вместе с Германом мы составили пушерский тандем. Герман откопал проживавшую в Виллидже лесбиянку по имени Мэриэн, мнившую себя поэтессой. В квартиру Мэриен мы и забросили дурь, предоставив ей право халявы на потребление и пятьдесят процентов с оборота. Она знала множество любителей дунуть, вопрос с клиентами отпал. Одновременно с дурью в квартире обосновалась ещё одна лесбиянка, и каждый раз, когда я заходил к Мэриен, натыкался на эту необъятную рыжую Лиззи, ловя на себе взгляд её мутных, отъехавших глаз, полных тупой ненависти.

Однажды, открыв дверь, рыжая Лиззи так и осталась стоять на проходе, лицо мертвенно-бледное, отекшее от спячки под нембуталом. Сунув мне пакет с травой, злобно прошипела в своём полузабытье:

– Забирайте это и убирайтесь. Оба вы ублюдки, ёб вашу мать.

Она была в полном отрубе, но голос её гремел как у прокурора, будто она на самом деле обвиняла нас в инцесте.

– Передай Мэриен спасибо за всё, – сказал я.

В ответ она захлопнула дверь с таким шумом, что видимо сама от него проснулась. Снова открыв, выскочила на лестницу и принялась орать в приступе истерической злобы. Её крик был слышен даже на улице.

Герман вышел на других плановых. Все они, без исключения, предъявляли нам претензии. На практике торговля травой – сплошной облом. Начнем с того, что трава – продукт для переноски достаточно неудобный. Чтобы выручить хоть какие-то деньги, а иначе не стоит этим заниматься, надо постоянно таскать с собой полностью набитый дипломат. Если в один прекрасный день легавые высадят твою дверь, лучше оказаться с тюком люцерны.

Плановые абсолютно непохожи на джанки, которые дают тебе деньги, получают свой джанк и уматывают без лишнего пиздежа. Плановые, как правило, так не поступают. Они ждут и надеются, что ты их подогреешь, отсыпешь, сделав жизнь вечным халявным праздником, и будут с полчаса доставать, уламывая тебя продать за два доллара, а не за три, отсыпать в кредит, по дружбе, по причине личных неприятностей и т.п. А если оборвешь и сразу перейдешь к делу, скажут, что ты обломщик, приземленный, напряжный тип, которого ничего кроме денег не интересует. На самом-то деле, учитывая кидалово, продавец не должен прямо так заявляться и объявлять во всеуслышание, что он – это он. Продавать надо своим, да и то избранным, чувакам и чувихам. Для остальных ты зачумленный барыга без совести и чести. Все знают, что ты барыга, но сказать так вслух считается дурным тоном. Бог его знает почему. Для меня плановые непостижимы.

В травяном бизнесе существует масса торговых уловок. Плановые окружают эти мнимые секреты идиотской хитрожопой таинственностью. Например: план, по идее, должен быть пробит, без палок, или он вдруг оказывается светло-зеленым, слишком дерет горло. Но вот если спросишь планового как дурь пробить, он бросит на тебя иронично-бестолковый взгляд и начнет переводить стрелы. Наверное трава в результате постоянного употребления-таки сажает мозги, а может плановые глупы изначально.

Моя зелень оказалась слишком светлой, так что пришлось применить метод сдвоенных кастрюль: дурь кладется в кастрюлю поменьше, та, соответственно, опускается в другую и конструкция ставится на плиту, пока план не приобретет родной тёмно-зеленый цвет. Вот, собственно, и весь секрет готовки плана, или, по крайней мере, один из способов.

«Плановые» общительны, довольно чувствительны, зачастую параноики. Если ты зарекомендовал себя как «тормоз» или «напряжный», то лучше дел с ними не иметь. Вскоре я понял, что ладить с этими типами выше моих сил и был доволен, когда нашел персонажа, которому скинул оставшуюся траву по первоначальной цене. Я твердо тогда решил больше никогда не толкать план.

В 1937 году марихуана попала под Закон Харрисона «О наркотиках». Власти, в чьей компетенции находились наркотики, то есть борьба с ними, объявили её наркотиком, вызывающим привыкание, употребление которого чрезвычайно вредно для ума и тела, провоцируя потребителей на совершение различных преступлений. А вот каковы реалии: марихуана, вне всякого сомнения, привыкания не вызывает. Траву можно курить на протяжении многих лет и, если запас неожиданно кончится, вы не будете испытывать каких-либо физических неудобств. В тюрьме я видел много плановых, и ни у одного не прослеживались симптомы отходняка или какие-либо отклонения от нормы. Я покуривал, время от времени, в течение пятнадцати лет и никогда не дергался, когда оказывался на нуле. К марихуане гораздо меньшее привыкание, чем к табаку. Она никоим образом не портит общее самочувствие. Наоборот, большинство потребителей утверждает, что трава способствует появлению аппетита и воздействует на организм как тонизирующее средство. Я не знаю других веществ так явно обостряющих вкусовые ощущения. Выкурив косячок доброго плана, я просто кайфую от домашнего мясного салата и стаканчика калифорнийского шерри.

А однажды с помощью травы я слезал с джанка. И на второй день чистяка спокойно сел и наелся до отвала. Обычно, когда слезал с морфы, я не мог есть около восьми дней.

Марихуана не толкает людей на совершение преступлений. Я никогда не видел, чтобы кого-нибудь под действием дури тянуло на беспредел. Обычно, плановые необычайно дружелюбны. На мой взгляд, даже слишком. Никак не могу понять, почему люди, утверждающие, что трава провоцирует преступления, абсолютно непоследовательны и не требуют запрещения алкоголя. Ежедневно пьяными совершается множество преступлений, причём в трезвом виде им и в голову не придёт осуществить нечто подобное.

Уже много было сказано о возбуждающем действе травы. По некоторым причинам ученые не любят упоминать о том, что есть такая штука, как половое возбуждение, поэтому-то большинство фармакологов говорит «об отсутствии оснований придерживаться весьма распостраненной, в некоторых кругах идеи о марихуане, как о половом стимуляторе». Могу заявить с полным на то основанием, что трава по сути своей сладострастна и заниматься под ней сексом гораздо приятнее, чем без неё. Это заявление подтвердит каждый, кто курил хороший продукт.

Вы наверняка слышали, что потребляя траву люди сходят с ума. Разумеется, определенная форма умопомешательства в результате постоянного употребления безусловно присутствует. Однако, состояние это пространственно относительно. Марихуана, доступная в пределах США, на самом деле недостаточно сильная для того, чтобы тебе наглухо снесло крышу, поэтому в Штатах травяной психоз довольно редкое явление. Утверждают, что на Ближнем Востоке оно довольно обыденно. Травяной психоз более менее соответствует белой горячке и быстро отпускает, как только заканчивается действие наркотика. Человек, выдувающий по несколько коктейлей до обеда, докатится до «белой горки» быстрее, чем тот, кто выкуривает по несколько косяков в день.

Одно предостережение: находясь под травяным кайфом человек совершенно не способен вести машину. Трава здорово нарушает представление о времени и пространстве. Как-то раз, в Новом Орлеане, мне пришлось зависнуть на обочине и ждать, пока дурь отпустит. Не мог понять, на каком расстоянии что от меня находится, когда поворачивать или тормозить на перекрестках.

* * *

Теперь я кололся каждый день. После того, как из квартиры, где Герман проживал с Джеком и Мэри, исчезли все платежеспособные тусовщики, он переехал ко мне на Генри-Стрит. Джек, засыпавшись на ерунде, сидел, ожидая суда, в Окружной тюрьме Бронкса. Мэри с очередным «Джоником» (Папиком) свалила во Флориду. Платить самому Герману и в голову не приходило. Всю свою сознательную жизнь он вписывался на чужих квартирах.

Рой позволил себе долгую береговую отсидку. Он обнаружил в Бронксе одного врача, оказавшегося полным невеждой в выписке подобных рецептов. Этот коновал раскручивался на три рецепта в день, максимум – по тридцать таблеток на рецепт. Правда, количество, время от времени, вызывало у него подозрение, которое всегда таяло при виде денег, действовавших на него отрезвляюще.

В природе существуют несколько видов коновалов-выписчиков. Одни выписывают только в том случае, если убеждены, что ты наркоман, другие – только если убеждены, что нет. Подавляющее большинство наркоманов прогоняет однообразные, приевшиеся за годы торчания, телеги о мнимых болезнях. Многие жалуются на камни в почках или желчном пузыре. Эту байку настолько заездили, что коновал, при упоминании о желчных камнях зачастую незамедлительно вскакивал и указывал тебе на дверь. Гораздо лучших результатов я добивался с помощью лицевой невралгии, предварительно разыскав в справочнике информацию о симптомах и заучив их наизусть. Рой подкреплял своё желчно-каменное гониво постоперационным шрамом на животе.

В кирпичном Викторианском доме на Уэст-Севентиз проживал один старомодный доктор. Перед ним было просто необходимо предстать в облике джентельмена. Если вам удавалось пройти в его кабинет, значит облик покатил, но, не взирая на это, он выписывал только три рецепта. Другой врач был вечно пьян, и всех делов то было, застать его в нужное время. Довольно часто он выписывал рецепт неправильно, приходилось возвращать на правку. В таком случае, с определенной долей вероятности, сей слуга Гиппократа мог заявить, что это подлог и порвать его в клочья. Третий пребывал в глубоком старческом маразме и приходилось самому помогать ему выписывать. Тут он мог забыть, что делал, положить ручку и предаться долгим воспоминаниям о пациентах высшего общества, прибегавших к его услугам. Особенно любил рассказывать о неком генерале Горе, сказавшем однажды: «Доктор, я обращался в клинику Майо, но должен сказать, что вы знаете больше, чем весь тамошний персонал вместе взятый». Остановить дедка было невозможно и наркоман, доведенный до белого каления, терпеливо всё это выслушивал. Зачастую, в самую последнюю минуту, врывалась докторская жена и рвала рецепт ко всем чертям, или, по крайней мере, отказывалась заверить, когда запрашивала аптека.

Вообще-то, пожилые врачи, в отличие от молодых, более предрасположены к выписке. Одно время клевым источником были врачи-эмигранты, но очень скоро наркоманы их засветили. И весьма часто, услышав о наркотиках, они просто зверели и угрожали вызвать полицию.

Эскулапы взращены на раздутых представлениях о своём исключительном положении в обществе, причём настолько, что в целом, конкретный подход представляется наихудшим из возможных вариантов. Они не верят вашим болезным историям, но, тем не менее, желают хоть что-нибудь услышать для проформы. Выходит нечто вроде восточного ритуала сохранения хорошей мины при плохой игре. Один парень играл в благородного, отказываясь выписать неприличный рецепт даже за тысячу долларов. Остальные же из кожи лезли вон, чтобы представить происходящее как рабочие отношения с законопослушными пациентами. А если ты заявишь с порога: «Послушайте, док, мне нужен рецепт на эМ-эС, и я готов заплатить за него двойную цену», – коновал придёт в бешенство и вышвырнет тебя из кабинета. Врач – он тоже вроде больного; к каждому нужен индивидуальный подход, иначе останешься на бобах.

Рой стал таким кремнистым джанки, что для того, чтобы держаться с ним наравне и получать свою долю, мне и Герману приходилось колоть больше, чем нам требовалось. Экономя джанк я стал пускать по основной, да и кроме того, немедленный приход оказался гораздо лучше. С выдачей по рецептам у нас была куча обломов. Большинство аптек выдавало морфий по рецептам только два, а то и один раз, во многих и того не делали, просто посылали. Лишь в одной мы каждый раз затаривались, и, в конце концов, всё стали сносить туда, невзирая на совет Роя распылять по разным местам, чтобы инспектору было труднее их вычислить. Слишком уж напряжно было таскаться от одной аптеки к другой, так что обычно мы закруглялись принося их в одно и тоже место. Я научился тщательно прятать свой продукт – «заныкивать», как говорят «по фене». Рою и Герману никак не удавалось обнаружить и немного попользоваться.

Взять джанк спрятанный другим джанки – значит «раскрутить (кинуть, поставить) его на заначку». Уберечься от этой формы воровства, особенно если торчишь вместе, довольно трудно, потому что джанки прекрасно знают, где искать заначки. Некоторые таскают свой продукт на себе, попадая, таким образом, в случае полицейского шмона, под статью за хранение.

Приступив к ежедневному употреблению джанка, часто по несколько раз, я перестал пить и шляться по ночам. Когда сидишь на опиатах, то не пьёшь. По всей видимости, тело, в клетках которого остаётся много джанка, не переваривает алкоголь. Спиртное остаётся в желудке, медленно вызывая тошноту, заторможенность, головокружения и никаких тебе приходов, просто хреново. Опиаты могли бы стать незаменимым, верным средством для лечения алкоголиков. Перестал я также принимать ванну. Когда торчишь, ощущение воды на коже, по некоторым причинам, неприятно. Принять душ или ванну джанки можно заставить только по принуждению. Масса чепухи была написана о мнимых изменениях, которым подвергаются люди, как только садятся на наркоту. Ни с того ни с сего наркоман смотрит на себя в зеркало и не узнает. Настоящие изменения трудно точно определить – они не застывают в зеркальном отражении. Дело в том, что как только начинает прогрессировать привыкание, наркоман вступает в «мертвую зону». Он вообще не осознает, что сел. «В подсадке нет необходимости», – говорит он, – «если ты осторожен и соблюдаешь некоторые правила, такие как вмазка через день». Но в действительности эти правила не соблюдаются, и каждый дополнительный укол расценивается как исключительный. Все наркоманы, с которыми я общался, утверждают, что были весьма удивлены, задним числом обнаружив первую подсадку. А многие относили появившиеся симптомы к каким-либо другим заболеваниям.

Как только привыкание вступает в свои права, для торчка перестают быть значимыми все остальные интересы. Жизнь сводится к джанку, дозе и предвкушению следующей, «заначкам», рецептам, иглам и машинкам. У наркомана часто появляется сугубо личное ощущение, что ведет он нормальный образ жизни, а джанк – это только побочное явление, незначительный эпизод. Он не осознает, что уже выбрался из потока своей «вне джанковской» жизнедеятельности. И вот только тогда, когда иссякают денежные ресурсы, он понимает, что значит для него джанк.

iknigi.net

Читать книгу Джанки. Исповедь неисправимого наркомана Уильям С. Берроуза : онлайн чтение

Расслабившись, я мысленно пытался врубиться в процессы, охватившие мои внутренности, чтобы понять, в чём, собственно, дело. Я не чувствовал приближения смерти или проявления симптомов серьезной болезни. Я чувствовал себя усталым, помятым, вялым, но не более того. Так и лежал с закрытыми глазами в затемненной комнате.

Вошедший вместе с доктором Старый Айк включил свет. Врач – китаец, один из выписчиков Айка. Он сказал, что с того момента, как я смог мочиться и прошла головная боль, нет никаких признаков уремии.

– Как же я мог так провонять?

Доктор пожал плечами. Тут вмешался Айк:

– Он говорит, что ничего серьезного. Говорит, тебе надо прекратить пить и чем так загибаться, лучше вернуться на прежние позиции. Доктор согласно кивнул. Мгновение спустя я услышал, как Айк раскручивает в коридоре коновала на рецепт морфия.

– Айк, я не думаю, что этот узкоглазый просекает фишку. Хочу, чтобы ты сделал следующее. Зайди к моему другу Роллинзу – сейчас я напишу его адрес, и попроси прислать для меня хорошего врача. Он должен знать, у него жена недавно болела.

– Ладно, хорошо, – отозвался Айк. – Но по-моему, ты просто теряешь деньги. Этот доктор вполне компетентен.

– Да-а, для выписки у него вполне компетентная клешня.

Айк рассмеялся и развел руками:

– Как хочешь.

Через час он вернулся вместе с Роллинзом и другим врачом. Когда они вошли в квартиру, последний, поводя носом, усмехнулся и повернувшись к Роллинзу, многозначительно кивнул. Круглая, ухмыляющаяся азиатская физиономия. Врач провел быстрый осмотр, спросил, могу ли я мочиться. Затем, обратившись к Айку, поинтересовался, случались ли со мной припадки.

Айк сообщил мне:

– Он спрашивает, ты всегда такой ненормальный. А я ему говорю, нет, только ты иногда с котами забавляешься.

Роллинз, подбирая каждое слово, сказал на ломаном испанском:

– Esto senor huele muy malo and quirre saber por que. (Этот человек плохо пахнет, и он хочет знать, почему).

Врач объяснил, что это была уремия в начальной стадии, но на данном этапе, опасность миновала. Поднял пустую бутылку из-под текилы. «Ещё одна такая и вы труп».

Убрав свои инструменты, он выписал рецепт на антацидные препараты, которые я должен принимать каждые несколько часов, пожал руки мне и Айку, и свалил.

На следующий день меня пробрало на еду, и я стал пожирать всё съестное, которое только попадалось на глаза. Три дня провалялся в постели. Метаболическая структура алкоголизма приостановила своё действие. Когда я снова стал пить, то пил умеренно, и никогда до позднего вечера. И воздерживался от джанка.

* * *

В то время, курсанты Джи Ай облюбовали для своих сборищ два бара – днём – «Лола», а вечером – «На корабле!». Хотя назвать «Лолу» баром, в полном смысле этого слова, язык не повернется. Маленькая закусочная с ограниченным ассортиментом – пивом и газировкой. Прямо на входе, слева от двери, прилавок, набитый пивом, содовой и льдом. С одной стороны – длинная стойка почти во всю стену, вплоть до патефон-автомата, с высокими стульями на металлических ножках, жёлтым глянцевым покрытием. Напротив, вдоль стены, были поставлены столики. Ножки стульев давно уже лишились своих резиновых оснований, и когда прислуга сдвигала их, подметая, они ужасающе пронзительно скрипели. Сзади прилавка находилась кухня, где неопрятный повар жарил всякую жратву исключительно с прогорклым салом. В «Лоле» не было ни прошлого, ни будущего. Это место напоминало зал ожидания.

Я сидел в «Лоле» и читал газеты. Спустя некоторое время, оторвавшись от чтива, посмотрел по сторонам. За соседним столиком кто-то оживленно говорил о применении лоботомии: «Они кастрируют нервную систему». За другим, двое молодых парней пытались развести каких-то мексиканочек. «Mi amigo es muy, muy…» И один из парней запнулся, подыскивая слово. Девицы захихикали. До охренения скучные разговоры, словесная игра в кости на жестких металлических стульях, дезинтегрированные в космическом умопомешательстве человеческие совокупности, беспорядочный и бесмысленный поток новостей в умирающей вселенной.

Уже два месяца я был вне джанка. Когда с ним завязываешь, всё кажется безжизненным, лишь в памяти сохранился ритм вмазочного конвейра, застывший ужас перед джанком, и твоя жизнь, втекающая в вену, три раза в день.

С соседнего столика взял подборку комиксов двухдневной свежести… Положил обратно. Нечего делать. Некуда пойти. Моя жена была в Акапулько. По дороге домой, за квартал, заметил впереди спину Старого Айка.

Некоторых людей вычисляешь на предельном от себя расстоянии, тогда как в личности других не уверен, пока не приблизишься вплотную. В большинстве своём, джанки чётко выделяются в фокусе глазного объектива. Прошло достаточно времени, чтобы при виде Старого Айка у меня от удовольствия забурлила кровь в жилах. Когда ты на джанке, пушер – как любимая для влюбленного. С нетерпением ждёшь его особых шагов в коридоре, условного стука, пристально разглядываешь мелькающие перед тобой лица на городских улицах. Мысленно обсасываешь каждую деталь его появления, как будто он уже наяву стоит в дверях и толкает старую пушерскую наёбку: «Извини за такой облом, но я просто не смог затариться». А затем, смакуя ощущение силы личного выбора, воли дать или отказать, наблюдает, как на лице собеседника отражается мучительная игра надежд и сомнений. Пэт в Новом Орлеане всегда следовал этой мотне. Как и Билл Гейнз в Нью-Йорке. Старый Айк мог клясться, что у ничего нет, а затем сунуть пакетик в мой карман и сказать: «Смотри-ка, а ты всё время его с собой таскал».

Но сейчас я был вне джанка. Хотя по-прежнему, редкий укол морфия перед сном мог быть весьма приятен, а ещё лучше – спидбол («качели»), наполовину морфий, наполовину кокаин. Айка я застал врасплох у входа в свою квартиру. Хлопнул его по плечу, и он обернулся, его беззубая, старушечья, джанковая физиономия расплылась при виде меня в улыбке.

– Привет, – сказал он.

– Старый, целую вечность не виделись. Куда ты запропал?

Айк рассмеялся.

– Да загремел тут ненадолго в тюрягу. Да и в любом случае, не хотел объявляться, зная, что ты слез. А ты совсем завязал?

– Да, завязал.

– Ну тогда, наверное, уколоться хочешь?

Он ехидно посмеивался.

– Та-а-к…

Я почувствовал прикосновение старого кайфа, словно неожиданно встретил старого любовника или любовницу, и нас захлестнула волна забытого наслаждения, и мы оба понимаем, что снова окажемся вместе в постели.

И тут Айк пошёл cоблазнять:

– У меня здесь около десяти сантиграммов. Мне всё равно этого мало. И немного кокса есть.

– Тогда заходи, – решился я.

Открыл дверь. В квартире было темно, воздух затхлый. Одежда, книги, газеты, немытая посуда валялись в полном беспорядке на стульях, столах и грязном полу. С неубранной кровати я сбросил кипу журналов и позвал Айка.

– Присаживайся. Продукт при себе?

– Да, только я его конкретно засунул.

Покопавшись в одежде, он извлек из-под подкладки прямоугольный бумажный пакет – типично джанковая фальцовка, один конец заткнут в другой. Внутри него оказались два маленьких, точно также завернутых. Пакетики он положил на стол, посматривая на меня своими блестящими карими глазами и так плотно сжав губы, что со стороны казалось, будто их намертво зашили.

Я сходил в ванную за техникой. Игла, пипетка и кусочек ватки. В груде грязных тарелок, сваленных в мойку, нашел чайную ложечку. Айк вырезал длинную полоску бумаги, послюнявил, и обмотал кончик пипетки. Поверх обслюнявленного бумажного воротника насадил иглу. Осторожно раскрыл один из пакетиков, стараясь не просыпать содержимое, что часто бывает, если торопливо развернуть вощёную бумагу.

– Это Чарли, – сообщил он. – Будь осторожен, продукт мощный.

Я высыпал содержимое морфяного пакетика в ложку, добавил немного воды. Около пол-грана, определил я на глазок. Больше похоже на четыре сантиграмма, чем на десять. Держал ложку над зажигалкой, пока не растворился морфий. А вот кокс никогда не надо нагревать. На кончик лезвия ножа я насыпал немного кокаина, ссыпал в ложку и он моментально растворился, как хлопья снега, падающие в воду. Истертым жгутом перехватил руку выше локтя. От волнения дыхание стало прерывистым, пальцы дрожали.

– Айк, ты не вмажешь меня?

Старый Айк деликатно провел по вене, аккуратно держа пипетку между большим и указательным пальцем. Он знал своё дело. Я едва почувствовал попадание. Тёмно-красная кровь струйкой брызнула в шприц.

– О'кей, – сказал Айк сквозь зубы. – Контроль есть, поехали.

Я ослабил жгут, и он выжал пипетку мне в вену. Кокс зацепил голову, приятное перенапряжение в мозге, пока морфий распостраняется волнами релаксации по всему телу.

– Нормально получилось? – спросил, улыбаясь, Айк.

– Если Господь и придумал что-нибудь по-лучше, то наверняка заначил это для себя.

Прокипятивший иглу Айк выпустил поршнем остатки кипяченой воды и с глупым видом сказал:

– Да ладно, когда там огласят список претендентов, мы как пить дать в нём окажемся, верно?

Я сел на кровать и закурил. Старый Айк отправился на кухню заварить чайку. И завел очередную серию нескончаемой саги о Чёрном Ублюдке.

– Чёрный Ублюдок сейчас пашет на трех чуваков. Все трое – карманники и неплохо, кстати, зашибают на рынке. По полной подмазывают легавых. Он даёт им на дозу четыре сантиграмма за пятнадцать песо. Со мной теперь не заговаривает, поднялся, грязная скотина. Ты увидишь, он и месяца не продержится. Как только один из этих чуваков залетит, то сдаст его с полпинка!

Он появился у кухонной двери и щелкнул пальцами.

– Говорю тебе, месяца не протянет.

И его беззубый рот перекосило от ненависти.

* * *

Когда я забил на суд и покинул Штаты, гонения на джанк, казалось, вступали в новую и особую, по своей нетерпимости, фазу. Уже отчётливо проявились первые симптомы общенациональной истерии. Луизиана приняла закон, согласно которому наркоманы считались преступниками. Но пока не определены условия (Что и Когда), пока не дана точная формулировка юридического термина «наркоман», не требуется доказательств вины, пусть даже явно попадающих под действие закона, сформулированного таким образом. Нет доказательств, и соответственно, нет судебного разбирательства. Это полицейское законодательство штата делало уголовно наказуемым сам образ жизни человека. Другие штаты стремились превзойти Луизиану в формах юридических извращений. Я понимал, что возможность избежать наказания тает для меня с каждым днём по мере того, как анти-джанковские настроения перерастают в параноидальную, навязчивую идею национального масштаба, сравнимую с антисемитизмом в нацистской Германии. Так что я на всё забил, и решил постоянно жить вне Соединенных Штатов.

Находясь в безопасном Мехико, я с интересом наблюдал как разворачивается анти-джанковая компания. Читал о подростках-наркоманах и о Сенаторах, требовавших смертной казни для торговцев наркотиками. Мне это резало слух. Какой идиот хочет видеть молодняк среди своих покупателей? У них никогда не хватает денег, они всегда раскалываются на допросах. Когда их родители узнают, что любимые чада сидят на джанке, то немедленно бегут в полицию. Я полагал, что либо у всех Штатовских барыг коллективно поехала крыша, либо подростковая наркомания выросла настолько, что раздула и без того отрицательное к джанку общественное мнение к принятию новых карательных законов.

Хипстеры-беженцы разрозненными кучками прибывали в Мехико. «Шесть месяцев за следы от уколов, согласно закону против бродяг и наркотов в Калифорнии». «Восемь лет за шприц в Вашингтоне». «От двух до десяти за продажу в Нью-Йорке». Каждый день в мое обиталище покурить траву заваливала компания молодых хипстеров.

Кэш – музыкант, игравший на трубе. Пэт, здоровенный блондин, который мог бы с успехом позировать на постер образцового «Американского Мальчика». Джонни Уайт, приехавший с женой и тремя детьми, выглядевший как обыкновенный средний молодой американец. И Мартин, темноволосый, привлекательный парень итальянского происхождения. Ни одного цивила. Хипстеры стали андеграундом.

Я выучил новый хипстерский жаргон: «шмаль» вместо травы, «повинтить» вместо повязать, и «клёво», всеобъемлющее слово, обозначавшее всё, что тебе нравится, или относившееся к ситуации не сопряженной столкновением с законом. А всё, что тебе не по кайфу, считалось «лажей». Слушая этих персонажей, я получил полное представление о нынешней ситуации в Штатах. Государство полного хаоса, где никогда не знаешь, кто есть кто, и на чьей ты стороне. Олдовые джанки, помнится, поучали: «Если хоть раз увидишь, как тот или иной человек колет себе в вену, можешь быть уверен, он не Федеральный агент».

Теперь эта старая заповедь сыграла в ящик. Мартин рассказал мне следующее: «На них якобы случайно выходит один мужик, и говорит, что у него ломка. Называет имена некоторых друзей из наших во Фриско. Так что те двое чуваков сажают его на Эйч, и он спокойно торчит с ними неделю. А потом их всех берут. Меня бог миловал, когда это случилось. С тем мужиком было общаться в лом, да я тогда на Эйче и не зависал. А адвокат тех двоих, которых повинтили, выяснил, что мужик в натуре Федеральный наркоагент. Не стукач, а агент! Даже узнал его имя».

А Кэш, в свою очередь, поведал о случаях, когда два хипа вмазывались вместе, а потом один из них предъявлял другому полицейское удостоверение.

– И как их можно распознать? – риторически вопрошал Кэш. – Я имею в виду, что эти парни тоже хипы. Выглядят также, как ты и я, с одной маленькой разницей – они работают на Дядю.

И теперь, после того как в «Отделе по Борьбе с Наркотиками» вбили себе в голову, что они обязаны засадить всех наркоманов Соединенных Штатов, им требуется расширение штата агентов. И не просто агенты, а различные типы агентов. Тоже самое творилось во времена сухого закона, когда в Департамент Государственных Сборов хлынул нескончаемый поток бродяг и аферистов. Только теперь в Департаменте ошиваются агенты-наркоманы, выбивая для себя даровой джанк и юридическую неприкосновенность. Прикинуться наркоманом практически невозможно. Наркоманов на мякине не проведешь. И торчкам-агентам приходится всячески скрывать привыкание, а возможно, их просто терпят за хорошие результаты. Агент, который вынужден покупать или садиться, относится к своей работе с особым рвением.

Кэш – трубач, который сидел шесть месяцев по статье за бродяжничество и наркоманию, был высокого роста, худющий молодой человек в темных очках и с небрежной эспаньолкой. Он ходил в ботинках на толстой микропорке, носил дорогие рубашки из верблюжьей шерсти, и кожаную куртку, подпоясанную ремнём. При ближайшем рассмотрении его прикид тянул на сто долларов. Деньги добывала его старушка, а Кэш успешно тратил. Когда я с ним повстречался, он был практически на нуле. Говорил: «Ну липнут ко мне женщины. А я плевать на них хотел. Единственное, от чего по-настоящему тащусь, когда дую на трубе».

Кэш оказался пробивным джанковым халявщиком. Делал так, что ему было трудно отказать. Одалживал мне маленькие суммы – не соизмеримые с его обычными расходами на джанк – а потом заявлял, что отдал мне все свои последние деньги, и теперь ему не хватает на кодеиновые пилюли. Сказал, что слезает с джанка. Когда он приехал в Мехико, я отдал ему пол-грана Эмми. Вмазавшись, он конкретно отъехал. Я догадываюсь, что продукт, который теперь продают в Штатах, бодяжат даже ниже уровня Люпитиных пакетиков.

После этого он стал заявляться каждый день и клянчил на «полдозы». Или разводил на джанк Старого Айка, который патологически не мог завернуть кого-нибудь с ломкой. Я сказал Айку, чтобы тот окончательно его отвадил, и объяснил Кэшу, что мы с Айком не завязаны в джанковом бизнесе. И уж конечно, Айк не будет мутить за просто так с первым встречным. Короче, мы не благотворительное общество Белого Порошка. С тех пор Кэша я видел только мельком.

* * *

В Штатах пошла мода на пейот, который ещё не попал под закон Харрисона. Его покупают у торговцев лекарственными травами, выписав по почте. Я никогда пейот не пробовал и спросил Джонни Уайта, можно ли затариться им в Мехико.

– Конечно, – ответил тот. – Здесь всё это продаёт один торговец травами. Кстати, он всех нас приглашал к себе домой на пробу. Хочешь, присоединяйся. Собираюсь выяснить, есть у него достойные продукты, которые я смогу захватить в Штаты на продажу.

– А почему не взять с собой пейот?

– Не сохранится. Сгниет или засохнет в считанные дни и потеряет свою силу.

Когда мы пришли к этому торговцу, он вынес к столу вазочку с пейотом, терку и банку с чаем.

Пейот – небольшой кактус, у которого годится в употребление только верхняя часть, так называемые бутоны. С бутонов снимают кожицу, размельчают на терке, пока растительная масса не станет похожа на салат из авокадо. Обычная доза для начинающего – четыре бутона.

Пейот обильно запили чаем. Несколько раз я чуть не подавился, но в итоге всё доел, и удобно расселся, ожидая результатов. Торговец притащил какую-то пыль, заверяя, что она действует вроде опия. Джонни скрутил сигарету этой дури и пустил по кругу. Пит с Джонни воскликнули в один голос:

– Чума! Это нечто!

Немного выкурив, я почувствовал легкое головокружение, в горле запершило. А Джонни купил немного этой отвратительно пахнущей пыльцы, намереваясь впаривать её, в скором времени, отчаявшимся штатовским хипстерам.

Через десять минут мне стало от пейота хреново. Все вокруг говорили: «Держись, старый». Я продержался ещё десять минут, а затем направился в клозет, надеясь спустить всё в унитаз, и не смог сблевать. Мое тело свело в судорожной спазме, но пейот принципиально не вылезал. Или же окончательно закрепился в организме.

В конце концов, с неимоверным трудом, пейот нехотя вырвало плотной массой, походившей на слипшийся комок волос в раковине. Если бы я мог представить себе весь этот физиологически неприятный процесс, то не тронулся бы с места. И тут меня стало медленно накрывать.

Кайф пейота чем-то похож на бензедрин. Не можешь заснуть, зрачки расширяются. И всё становится похожим на сам кактус. На обратном пути я вёл машину, где сидела ещё супружеская чета Уайтов, и Кэш с Питом. Ехали к Кэшу в Ломас. Джонни неожиданно закричал:

– Эй, смотрите, там на насыпи, вдоль дороги… Похоже на кактус пейот.

Я обернулся посмотреть, а в голове мелькнуло: «Что за чертовски глупая идея. Люди могут убедить себя в чём угодно». Однако предмет действительно напоминал кактус. И всё, на что я обращал свой взор, его напоминало.

У всех нас под глазами набухли мешки, губы разнесло, видимо из-за действия наркотика. Мы стали внешне походить на настоящих индейцев. Остальные заявляли, что чувствуют себя будто в первобытном состоянии, валяются на траве, и пытались имитировать характерные, как они полагали, индейские телодвижения и артикуляцию. Я же не чувствовал ничего экстраординарного, кроме кайфа, схожего с Бенни.

Зависнув на всю ночь у Кэша, трепались и слушали его пластинки. Кэш рассказал мне о нескольких чуваках из Фриско, которые с помощью пейота слезли с джанка.

– Похоже, после того, как они стали закидываться пейотом, их к джанку больше не тянет.

Один из этих джанки спешно отправился в Мехико, и начал принимать пейот вместе с индейцами. Он потреблял его постоянно, и в огромных количествах: до двенадцати бутонов на дозу. Умер в состоянии, которое диагностировали как полиомиелит. Мне пришло на ум, что возможно симптомы полиомиелита и отравления пейотом одинаковы.

Заснуть не смог до рассвета следующего утра, а затем, каждый раз, когда я погружался в короткие яркие сны, меня преследовали кошмары. В одном из них, я превратился в оборотня. Смотрел на себя в зеркало, и мое лицо внезапно преобразилось. Я жутко завыл. А в другом сне, у меня было привыкание к хлорофиллу. Я и ещё пятеро хлорофилльных торчков ждали товар на лестничной площадке захудалого мексиканского отеля. Наша кожа зеленела, и ни один не мог слезть. Один укол хлорофилла и, прощай житуха. Мы превращались в растения.

* * *

Молодым хипстерам, на мой взгляд, недоставало энергии и умения спонтанно наслаждаться жизнью. Упоминание вскользь о шмали или джанке возбуждало их как укол кокаина. Они начинали скакать и орать: «Ну, чума! Чувак, давай замутим! Давай удолбимся!» Но после укола, они тяжело опускались на стул, точно смиренные дитяти, к которым возвращается жизнь, только когда им надо снова потребовать бутылочку с молоком.

Я обнаружил, что их интересы весьма ограничены. Особенно было заметно их безразличие к сексу, чем они разительно отличались от моего поколения. А некоторые утверждали, что не получают от секса вообще никакого удовольствия. Наблюдая за равнодушным отношением некоторых молодых людей к женщинам, я частенько ошибался, полагая, что они педики. Позднее я убеждался в отсутствии и намека на гомосексуальность, просто чуваки были полностью не заинтересованы в предмете.

* * *

Наконец, спасовал и такой зубр, как Билл Гейнз, перебравшись в Мехико. Я встречал его в аэропорту. Перед отъездом он основательно загрузился Эйчем и дураколами. Штаны Гейнза были запачканы кровью в тех местах, куда он вмазывался с помощью английской булавки. Сначала вы делаете булавкой маленькую дырочку, затем над ней (а не внутри) пристраиваете пипетку, и раствор попадаёт прямо по назначению. При использовании этого способа отпадает надобность в игле, хотя всё грамотно провернуть может лишь матёрый джанки. Пуская раствор, необходимо ювелирно рассчитать давление на поршень. Я так однажды облажался, что джанк весь пропал, разбрызгавшись по сторонам. Но когда дырочку в своей плоти вертел Билл Гейнз, она затягивалась только после приема джанка.

Билл был из «олдовых» и знал в отрасли каждого. Имея отличную репутацию, он мог покупать до тех пор, пока не исчезнут последние барыги. Я понял, что ситуация стала просто отчаянной, если и Биллу пришлось свернуть дела и покинуть Штаты.

– Конечно, я могу брать без проблем, – заявил он мне. – Но если останусь в Штатах, то для меня всё закончится десятилетней отсидкой.

Я укололся с ним за компанию, и тут пошла загрузка на тему «что случилось с тем-то и тем-то».

– Старый Барт умер на Айленде. Коридорный Луи скурвился. Тони с Ником туда же, заделались стукачами. Германа досрочно не выпустили. «Доход» получил от пяти до десяти. Марвин, официант, умер от передозняка.

Я вспомнил, как Марвин каждый раз вырубался после укола. Представил себе его с посиневшим лицом лежащим на кровати в какой-нибудь дешевой гостинице, со шприцом, полным крови, торчащим из вены, как стеклянная пиявка.

– А что с Роем? – спросил я.

– Разве ты не слыхал? Он стал стукачом и повесился в «Томбз».

Похоже, что легавые имели Роя по трем пунктам: двум воровским и одному по наркотикам. Они обещали снять все обвинения, если Рой заложит Эдди Крампа – старого пушера. Эдди обслуживал только тех людей, которых очень хорошо знал. Рою он доверял. А после того как легавые взяли Эдди, Роя попросту надули. Они сняли обвинение по наркотикам, но оставили два ограбления. И Рою засветила перспектива составить Эдди компанию на Райкер-Айлэнд, где он отбывал непонятный срок, максимальный в городской тюрьме – три года, пять месяцев и шесть дней. Рой повесился в «Томбз», где ожидал скорого перевода в Райкер.

Рой всегда придерживался нетерпимого, пуританского взгляда на стукачей.

– Не понимаю, как стукач может жить с таким грузом, – сказал он мне однажды.

Я спросил Билла о подростках-наркоманах. Он хитро кивнул и злорадно улыбнулся.

– Чистая правда, в Лексингтоне теперь полно молодых ребят.

* * *

Как-то раз, в буфете оперного театра Мехико-Сити, я столкнулся с одним своим знакомым политиком. Он стоял у стойки, с салфеткой за воротником, и ел бифштекс. Прожевав кусок, спросил, знаю ли я кого-нибудь, кто может быть заинтересован в покупке унции героина.

– Возможно, – ответил я. – Сколько?

– Они хотят пятьсот долларов.

Я переговорил с Гейнзом, и он сказал: «Подходяще. Если это всё рядом и чисто, то я возьму. Но, разумеется, не кота в мешке. Надо сначала попробовать».

Я договорился с политиком и мы пришли в его ведомство. Надев напальчники, он вытащил из ящика продукт и положил на письменный стол рядом с автоматическим пистолетом 45-го калибра.

– Ничего в этом товаре не понимаю, – заметил он. – Я употребляю только кокаин.

Я отсыпал немного на листок бумаги. На вид продукт не катил. Цвет тёмно-серый. Похоже «они» готовили продукт на кухонной плите. Гейнз попробовал, но поскольку уже закинулся до этого дураколами и «Эмми», то ничего не мог разобрать, находясь в полной прострации. Пришлось вмазаться и мне, после чего я сказал Биллу: «Это точно Эйч, но что-то в нём меня всё-таки настораживает». Тем временем, в конторе был обычный рабочий день. Люди спокойно входили и выходили, не обращая ни малейшего внимания на двух персонажей, сидевших в кабинете на кушетке с закатанными рукавами и пытавшихся попасть себе в вену. В офисах мексиканских политиков напрягов не бывает, и никто ничему не удивляется.

Билл, тем не менее, купил Эйч. Отправившись потом по своим делам я увидел его только на следующий день, около одиннадцати часов утра. Он стоял подле моей кровати, мертвенно-бледное лицо резко контрастировало с тёмно-синей курткой, а глаза, мерцая в темноте занавешенной комнаты, блестели ярче, чем я когда-либо их видел. Его мозг обволокла грязь кустарного Эйча – спермы барыг-любителей.

– Ну что, так и будешь валяться? – спросил он. – А как же с намеченными поставками?

– А почему бы и не поваляться? – раздраженно отозвался я, так ещё и не отойдя от сна. – Это не какая-нибудь ёбаная ферма… Какие к чёрту поставки? Чего?

– Хорошей, чистой морфы, – сказал он и как был, в ботинках, куртке и всем остальном, завалился ко мне прямо под одеяло.

– Что с тобой случилось? Ты спятил?

И взглянув в его блестящие, бесмысленные глаза, я понял – спятил. Перетащив Гейнза в его комнату, я конфисковал всё, что оставалось от партии Эйча.

Появился Старый Айк. Вместе с ним мы влили Биллу в глотку полкружки опийной настойки. После этого он перестал нести бред о «поставках хорошей, чистой морфы» и тихо заснул.

– А вдруг он помрёт, – запаниковал тут Старый Айк, – а эти возьмут и свалят всё на меня.

– Если он умрёт, ты на время заляжешь под корягу. Слушай, у него в бумажнике должно остаться шестьсот долларов. Неужто мы оставим их на прокорм мексиканским легавым?

В поисках бумажника мы перевернули дом вверх дном, но ничего не нашли. Посмотрели всюду, кроме как под матрасом, на котором лежал Билл.

На следующее утро Билл был как новенький, но на поисках бумажника это не отразилось.

– Должно быть ты его запрятал, – сказал я. – Посмотри под матрасом.

Он перевернул матрас, и перед нашими глазами предстал бесформенный искомый, до отказа набитый хрустящими купюрами.

* * *

К тому времени, я уже не сидел на джанке, но был бесконечно далек от полного чистяка в случае непредвиденных напрягов с полицией. У меня всегда было немного травы, люди использовали мою квартиру как торчаловку. Я ввязывался в многочисленные авантюры, но в результате не сделал ни гроша. Наконец, решил, что настало время сниматься с якоря и трогаться на юг.

Когда заканчиваешь с джанком, оставляешь этот образ жизни. Я видел многих слезших джанки, которые затем усиленно налегали на спиртное и подыхали через несколько лет. В среде бывших джанки весьма часты самоубийства. Почему же они завязывают по собственной воле? Вы никогда не получите ответа на этот вопрос. Вовсе не сознательная систематика обломов и ужасов джанка даёт тебе эмоциональную встряску и побуждает слезть. Решение оставить джанк – чисто физиологическое, на уровне клеток, и если ты однажды решил завязать, то потом уже не сможешь вернуться к нему надолго, компенсируя лишь период предыдущего воздержания. Как и для человека, который отсутствовал целую вечность, окружающий мир выглядит совсем по-другому, когда ты возвращаешься после джанка.

Я прочитал о наркотике, «яге», который употребляли индейцы в истоках Амазонки. Предполагалось, что яге повышает телепатическую чувствительность. Один Колумбийский ученый выделил из яге наркотик, назвав его телепатином.

Основываясь на своём собственном опыте, я знал, что телепатия существует на самом деле. Мне не надо было в этом лишний раз убеждаться или что-либо кому-то доказывать. Я хотел получить практическое знание телепатии. Суть моих поисков в любых взаимоотношениях заключалась в попытках установить связь на бессловесном уровне, что и есть телепатический контакт.

По всей видимости, яге интересовался не только я один. Русские использовали этот наркотик в экспериментах по использованию подневольного труда. Они хотели индуцировать состояния автоматического повиновения и чёткого мысленного контроля. Создать основной регулятор жизнедеятельности. Никаких пространных комментариев, никакой словесной мотни, только внедрение в чью-либо психику и отдача приказов. Дело может привести и к обратным результатам, с плачевным исходом для подающего команды, потому что телепатия, сама по себе, не является однонаправленной структурой, или системой взаимоотношений между отправителем и получателем.

Я решил отправиться в Колумбию и поэкспериментировать с яге. Билл Гейнз замутил со Старым Айком. С женой я расстался, и теперь, когда меня ничто не удерживало, я был готов двинуться на юг в поисках необработанного, неизведанного кайфа, который не ограничивает твои способности, как это делает джанк, а наоборот, – раскрывает.

Кайфа видеть окружающий мир в особом состоянии, кайфа кратковременной свободы от требований стареющей, осторожной, ворчливой, напуганной плоти. Может я найду в яге то, что искал в джанке, марихуане и кокаине. И может на яге всё и кончится?

iknigi.net

Читать книгу Джанки. Исповедь неисправимого наркомана Уильям С. Берроуза : онлайн чтение

Глоссарий

От переводчика:

В качестве приложения к «Джанки» Уильям Берроуз составил подборку наиболее распостраненных слов и выражений тогдашней наркоманской «кухни». Кроме того, в Глоссарий им были включены и некоторые чисто уголовные «термины». Часть этих выражений сейчас устарела, и в современном сленге наркотов уже не встречается. Главная задача, которая ставилась при переводе – найти для каждого жаргонного значения русский эквивалент. Поэтому публикация англо-русского варианта Глоссария оказалась совершенно бессмысленной. С тем же успехом можно штудировать словари «Американского сленга». В данный русско-русский «Глоссарий» включены выражения, которые могут быть непонятны читателям, ведущим нормальный образ жизни, а также и те, которые невозможно опустить из-за чисто языковой специфики. Толкование некоторых слов было расширено, но почти для всех сохранен авторский комментарий.

Сленг наркотов, так называемый «Джайв», первоначально использовался больше применительно к марихуане, чем к джанку. В последние несколько лет употребление джанка настолько распостранилось в хипстерских, и в других «подпольных» компаниях, что жаргон опиатчиков, в определенных пределах, слился с «джайвом». Например, простой вопрос «Ну как ты там?» или «Как у тебя?», может означать «Есть ли у тебя с собой джанк или трава? (другие варианты: „У тебя есть? Ты пустой?“). У сленговых выражений значений всегда больше, чем одно. Очень часто они широко используются в обыденной речи. Вопрос „Ну как ты там?“ можно воспринимать по разному: „Как ты себя чувствуешь?“, „Как твои дела?“, „Что новенького?“, и т.д. Но есть определенная интонация, по которой твой собеседник догадывается, что ты на самом деле имеешь в виду.

Башли, башлять – деньги, зарабатывать деньги.

Белый – Морфий, или героин, в противоположность «чёрному», то есть сырому опию.

Бенни – бензедрин (фенамин). На сленге может также обозначать пальто.

Булка, мясо – задница. «Вмазал в булку» – внутримышечная иньекция.

Бухолов, чистильщик пьяниц – вор, который специализируется в ограблении пьяных в метро.

Варить, готовить – обычно, растворять джанк в воде, нагревая его в ложке или в другой емкости.

Вмазать, вколоть, трескать, втереть, впердолить, пустить, сунуть, ширнуться – произвести инъекцию.

Воротник – полоска бумаги, обернутая вокруг кончика пипетки, для более плотной посадки иглы.

Впаривать – подсовывать новичку какую-нибудь ерунду. (Например, кошачью мяту вместо марихуаны). Также «продавать» что-то незаконное.

Врубаться, въезжать, просекать – понимать, любить или ценить что-либо.

Выписать – выписать наркотический рецепт. «Раскрутить коновала на бумажку» – значит убедить врача выписать рецепт на определенное количество джанка.

Гнать, грузить, вешать фуфло, мотню – рассказывать, убеждать, обманывать, говорить ерунду.

Горячий укол – отрава, обычно стрихнин, которую подсовывают наркоману под видом джанка. Барыги иногда впаривают горячий укол тем, кто даёт информацию полиции.

Делать машины – забираться в припаркованные автомобили и красть оставленные там предметы. «Я сделал эту тачку».

Джанк – общее название для опиума и всех его производных: морфий, героин, дилаудид, пантопон, кодеин, дионин, юкодол, диоксин, диосан, демерол, долофин, палфиум, нарфин, омнапон, методон.

Джанки, джанкер, машинист, наркот, торчок, шмекер – «наркоман», то есть имеющий привыкание к джанку.

Джоник (Папик) – тот, кто полностью содержит женщину, тратит на неё деньги.

Джи – один гран (0,648 г.). Мерилом для джанки является морфий. Начальная доза – пол-грана. Капсула или пакетик героина должен, в худшем случае, соответствовать этому показателю. Героин сильнее морфия в семь раз.

Догоняться – добавлять, поддерживать кайф на прежнем уровне.

Дрых – пьяный, отключившийся на скамейке в метро.

Дурь, ганджа, зеленая, план, пыль, пыльца, трава, шалва, шмаль, шиша, шишки, ха-ха, хэш – лат. Canabis Indica (гашиш, марихуана).

Дуть – курить траву или опий.

Жгут – всё, чем можно перетянуть руку выше локтя перед уколом в вену.

Забить, заколотить – приготовить сигарету с марихуаной или опием. Забить, также – наплевать, прекратить что-либо делать.

Зависать, завис – употреблять. Обычно относится к травяным делам. Однако ты можешь зависать и на нембиз, алкоголе или джанке. Зависнуть означает также остаться где-нибудь, что-либо употребляя.

Залететь, влететь – подвергнуться аресту.

Заначить, заныкать – спрятать что-либо, оставить только для себя, обычно джанк или траву. Заныкать можно и «технику», и деньги.

Засветить, заколпачить, спалить – отдельные рестораны или кафе настолько часто используются наркоманами для своих стрелок, что вскоре становятся известны полиции. С этого момента ресторан «засвечен», то есть наркоманы его «спалили».

Затариваться – покупать джанк, марихуану, или другие продукты.

Измена – внезапный и необъяснимый страх, боязнь чего-либо. Состояние, когда всё в окружающем мире кажется чужим и враждебным. Часто бывает после марихуаны.

Кайф, кайфовать – состояние эйфории, наиболее приятные физические ощущения. Ты можешь испытывать кайф от бенни, травы, спиртного, мускатного ореха, аммиака. Под кайфом можно быть и без химии, просто хорошо себя чувствовать. Человек «под кайфом» видит всё в особом измерении. «Мне по кайфу в этом баре» – значит «мне здесь нравится».

Квадрат, дуболом, цивил, пижон, упертый – антипод хипстера. Тот, кто не понимает «джайва».

Кидать – брать или отнимать чужие деньги, джанк или другой продукт. Например, наркоман А говорит, что купит джанк для наркомана Б, но вместе этого зажимает его деньги: наркоман А «кинул» наркомана Б на деньги. Широко распостранено в торговле наркотиками. Скажем персонажи В и Г узнают, что некий Д продаёт. Они выходят на него, покупают с неделю, затем договариваются на большую партию, берут её, говорят, что деньги занесут потом и спокойно уходят, если только Д не в состоянии им воспрепятствовать: Д кинули на товар. Вариантов «киданий» среди наркотов множество. Как правило это случается с новичками, и с теми, кто на свой страх и риск занимается торговлей в одиночку. Часто жертвами «кидалова» становятся уличные пушеры, которые оправдывают торговлей собственное торчание. Таких могут кинуть сразу, могут потом, но кинут, или попытаются кинуть, обязательно.

Кидать на кишку – глотать.

Кокс, кокнар, Си, Чарли – кокаин. (Очень часто на «Джайве» наркотики называются по первым буквам. Кокаин – «C» (Си), Героин – «H» (Эйч) и т.д.).

Коновал – врач. (На уголовной фене, иногда – дуборез, труполов).

Контроль – венозная кровь в шприце при попадании в вену, проверка попадания.

Кремень, кабан, монстр, нефтяник – любой, кто употребляет джанк больше, чем ты. Когда дневная доза наркомана превышает пять гран, он автоматически переходит в разряд «кремней». Старый, опытный джанки (олдовый; от английского слова «old» – старый).

Кукурузник, поп корн (цивильный) – человек, имеющий легальную работу, в противоположность бродягам, ворам и мелким полу-уголовникам.

Левый, гнилой, запареный, стремный – как правило так величают осведомителя или персонажа, который не производит впечатление надёжного человека. Стремным могут назвать и из-за отсутствия денег на покупку наркотиков, из-за репутации халявщика или скандалиста. Стремной может быть любая неприятная ситуация, как правило связанная с полицией или мафией. Левый – новый человек для барыги, который неожиданно приходит покупать без должных рекомендаций.

Ломка, колотун, крутить, ломать, трясти – болезнь (болезненное состояние), вызванная отсутствием или внезапным лишением джанка во время подсадки. «Ломать» употребляется также и для выражения нежелания что-либо делать. «Меня ломает к нему заходить», «Мне в лом с ним общаться».

Лох – неопытный человек, которого легко можно кинуть или ограбить, пьяный при больших деньгах.

Люди – агенты из отдела наркотиков. Ново-Орлеанское выражение.

Лютая, суровая подсадка – тяжелое привыкание.

Маза – возможность что-либо достать или купить.

Машинка, баян – шприц.

Мутить, обслуживать, заботиться – продавать джанк потребителю. Мутить часто употребляется в смысле предпринять. Выражение «давай замутим» – означает давай купим, покурим, вмажем и т.д . Мутить также – «иметь с кем-либо дело».

На крючке, под колпаком – под наблюдением полиции.

Нембиз, Дураколы (чумовые колеса), Жёлтое фуфло – капсулы нембутала. Нембутал – барбитурат, который джанки используют, когда не могут достать продукт, чтобы «задвинуло крышу».

Облом, обломаться – любая неприятность. Отсутствие возможности купить, передозняк и т.д. Спуститься с небес на землю.

Опустить – оскорбить, поставить на место.

Основная, пускать по основной – головная (цефалическая) вена, колоть в вену.

Отрыв, оторваться – случайные или редкие вмазки у того, кто не имеет привыкания. Уход с помощью стимулирующих средств от обычных рутинных дел.

Пи-Джи – парегорик (болеутоляющее). Слабая, камфорная настойка опия, два грана на унцию. Две унции могут поддержать наркомана во время ломки. В некоторых штатах продаётся без рецептов. Пи-Джи можно колоть внутривенно после выжигания спирта и отцеживания камфоры.

Плановой – потребитель марихуаны.

Повинтить, загрести, повязать – арестовать.

Подогревать, подкуривать – угощать марихуаной или джанком. Как правило пушеры сначала подогревают намечаемых клиентов.

Подсадка – привыкание к джанку. Чтобы сесть на иглу, необходим месяц каждодневного употребления. Два месяца – для курильщиков опия, четыре – для закидывающих на кишку.

Полицейская измена – преувеличенная боязнь полицейских. Когда у тебя начинается копопатия, то любой человек может казаться легавым или наркоагентом.

Поставить (на понятия) – употребляется применительно к ситуации, когда на независимых барыг и пушеров выходят уголовники и заставляют платить дань. Большинство барыг на кого-нибудь работают, вернее откупаются. То, что они начинают платить, означает, что их «поставили на понятия».

Приход – первые ощущения проявления действия наркотика. Как правило, наиболее приятные.

Пробить на хавку, жрач – проголодаться, чрезмерная тяга к еде. Наркомана пробивает на хавку после достаточно долгого воздержания от джанка. Когда он слезает, то не может есть несколько дней. Я знавал наркоманов, которые практически ничего не ели в течении месяца. Затем на них нападал «жрач», и тогда они начинали уничтожать всё съестное, которое только попадалось им под руку. На хавку обычно пробивает после марихуаны.

Продукт – любой «наркотический» препарат. (слово «stuff» сейчас настолько распостранено в английской речи, что может обозначать любые вещи или предметы, как правило обычное барахло. Всегда употребляется во множественном числе – прим. перев.).

Пушер, барыга, «толкач», Человек – торговец джанком. «Человек» – новоорлеанское выражение, также обозначает агента из отдела по борьбе с наркотиками.

Пять-двадцать-девять – пять месяцев и двадцать девять дней. Срок, который «бухолов» получает за чистку пьяниц. Если детектив заметит, что какой-нибудь бухолов только подошел или коснулся пьяного, он имеет право сразу взять его по обвинению в «чистке».

Развести, раскрутить – касается не только наркотиков, но и выпивки, денег, секса. Добиться, чтобы человек, берегший что-то для себя, тебя угостил. Убедить другого что-либо для тебя сделать.

Растопыривать – развозить под кайфом.

Сестричка – игла.

Сесть – получить привыкание.

Сифилис тяги – пепел от скуренного опиума. В сифилисе тяги такое же содержание морфия, что и в опиуме до курения. Его можно кинуть на кишку с горячим кофе или растворить в воде и вмазать внутривенно.

Слезть – перестать употреблять джанк и избавиться от привыкания.

Спид-бол (качели) – кокаин, смешанный напополам с морфием или героином.

Стрела, стрелка (забить стрелку) – встреча, обычно между барыгой и покупателем.

Техника, кухня – состоит из шприца, подкожной иглы, воротника, ложки или другого содержимого, в котором растворяют джанк.

Тормозное, обломное (о состоянии человека) – противоположное кайфу. Депрессия.

Тяжелый – джанк, в противовес марихуане.

Убитый, обдолбанный – под действием наркотиков.

Хэп или хип, хипстер – человек, который просекает в наркотиках, знает цены, имеет конкретные завязки, ориентируется в обстановке, понимает и говорит на «джайве». Тот, кто просекает фишку, у кого «есть» и кто с «этим». Это выражение бесполезно объяснять, потому что если ты сам не «врубаешься», то никто тебя никогда не врубит.

Чёрный – опий.

Чистить дыры – работа бухоловов.

Чистый, на чистяке – наркот чист перед законом, если у него нет при себе джанка или «техники», или ещё чего-нибудь, что может подвести его под наркотическую статью. Находиться на чистяке – абсолютно ничего не употреблять из наркотических препаратов.

Эйч, лошадка, Генри, гера, герасим – героин.

Эмми, Эм Эс – морфий, морфин. Эм-Эс – сульфат морфия, ампулы которого в США обычно используются в медицине.

Читатель, конечно, понимает, что значения этих слов могут быстро меняться. Если сегодня на «джайве» это может значить одно, то на следующий год оно будет иметь совершенно другое значение. Хипстерское восприятие также, со временем, становится другим. Не только слова меняют своё значение, но и сами значения разнятся в отдельных случаях. Поэтому составить окончательный словарь из слов и выражений, понятия которых столь непрочны и изменчивы, просто невозможно.

iknigi.net


Смотрите также