Текст книги "Тюрки или монголы? Эпоха Чингисхана". Книга монгол


Book: Монгол

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Оэлун послала старую служанку Ясай в юрту своего сводного брата-калеки Кюрелена. Старуха вытерла руки о грязный передник — они были в крови. Ярко-розовый закат озарял все вокруг. Проходя между юртами, старуха подняла тучи пыли, светящейся золотом. Пыль не отставала от старухи ни на шаг. Кюрелен, как всегда, ел и сладострастно причмокивал губами, отпивая кумыс из серебряной чаши. После каждого глотка Кюрелен любовался чудесным рисунком на чаше, украденной у странствующего китайского торговца. Время от времени он кривым грязным пальцем нежно касался изысканного рисунка, и его темное худое лицо светилось радостью.

Ясай поднялась на настил юрты Кюрелена. Рядом с юртой привязаны быки, в пустых коричневых глазах которых отражался яростный заход солнца. Старуха помедлила у открытого полога юрты и взглянула на Кюрелена.

Люди ненавидели Кюрелена, потому что он над всеми насмехался, но еще больше его боялись — он ненавидел все человечество. Калека издевался над всеми, ни к чему его душа не лежала. Он был жаден и отличался неуемным аппетитом.

Ясай пристально взглянула на Кюрелена и нахмурилась. Рабыня и караитка не уважала брата жены вождя. Ведь даже подпаски знали об одной истории, а всем известно, что пастухи так же тупы, как и животные, которых они выгоняют на пастбище.

Есугей,[1] Якка монгол, украл Оэлун в день свадьбы у ее мужа, принадлежащего к другому племени. Через несколько дней в орду Есугея пожаловал братец Оэлун, чтобы молить о возвращении сестры. Кюрелен и его сестра Оэлун принадлежали к племени меркитов. Племя жило в лесах, было хитрым и процветало в торговле. Кюрелен, умный и многословный, мог бы добиться успеха в переговорах, а если он погибнет, в племени не будут сильно страдать, так как калека над многими насмехался и за свою жизнь успел досадить соплеменникам. Меркиты не надеялись вернуть Оэлун, но, отправив за ней ее брата, получали возможность подобным образом избавиться от Кюрелена. Если бы он был сильным и здоровым мужчиной, они сами давно бы его убили, но ненавистный человек был калекой, к тому же сыном вождя! Кроме того, он был расчетливым торговцем и хорошим мастеровым и к тому же умел читать по-китайски. Это помогало в переговорах с хитрыми китайскими торговцами.

Оэлун, конечно же, не возвратилась ни к отцу, ни к покинутому жениху. Объятиями поразительно красивой меркитки наслаждался Есугей.

Кюрелен также не вернулся домой, что и неудивительно. Когда его привели в палатку Есугея, на него свирепо уставился молодой и наглый монгол Якка. Его мрачный взгляд Кюрелена не смутил, и он мягко и вежливо попросил позволения осмотреть стоянку молодого хана. Есугей ожидал услышать мольбы отпустить Оэлун домой или угрозы и поэтому был поражен. Кюрелен не интересовался судьбой сестры и даже не выразил желания повидать ее, хотя заметил, как она выглядывала из юрты мужа. Казалось, что Кюрелена не волновало присутствие суровых и сильных молодых воинов, питавших на непрошеного гостя свирепые взгляды.

Есугей был не слишком умным человеком, его мысли текли неспешно. Он сам провел брата жены по селению. Есугей следовал впереди, а за ним, прихрамывая и криво улыбаясь, поспешал Кюрелен, а за ними — молодые хмурые воины. Стоя у входов в юрты, на них глазели женщины и дети, вокруг воцарилась тишина. Притихли даже кони и домашние животные. Собаки примолкли. Прогулка была долгой. Есугею уже стало не по себе, он хмуро поглядывал через плечо на хромающего калеку. На открытом лице Кюрелена было довольное, как у ребенка, выражение, будто все было для него приятным сюрпризом. Гость все время кивал и что-то невнятно бормотал.

— Двадцать тысяч юрт! — прошептал он, а потом повторил это громко и отчетливо. Он с восхищением взглянул на Есугея.

Когда они возвратились к ханской юрте, Есугей остановился у входа, словно ожидая того, что сейчас Кюрелен начнет требовать возвращения сестры или попросит за нее много денег, но гость молчал. Казалось, он о чем-то задумался. Храбрый Есугей неловко переминался с ноги на ногу и грозно хмурился, проверяя прикрепленный к поясу китайский кинжал. Черные глаза хана сверкали. Воинам надоело долгое ожидание. Откуда-то издалека послышался женский смех.

Кюрелен поднес к губам темную изуродованную руку и начал грызть ногти. Если бы не его уродство, он оказался бы, наверное, высоким поджарым мужчиной: плечи его были широкие, но одно было выше другого, здоровая нога была крепкой, а вторая походила на искривленное степными ветрами слабое деревцо; тело казалось плоским и костлявым. На длинном темном лице, хитром и некрасивом, с резко выступающими скулами, выделялись крупные, белые, как молоко, зубы. Волосы были черными и длинными. Глаза хитро и насмешливо сияли.

Прервав наконец молчание, он очень почтительно обратился к Есугею, однако в его речи была скрытая насмешка:

— Храбрый уважаемый хан, ты правишь большим племенем. Позволь мне поговорить с моей сестрой Оэлун.

Есугей заколебался. Раньше он решил, что Оэлун не стоит встречаться с братом, но сейчас почему-то вдруг изменил решение. Он резко махнул рукой служанкам, стоявшим у юрты.

Женщины привели Оэлун. Она встала перед мужем, в этот миг эта гордая женщина ненавидела всех. Ее веки распухли от рыданий, серые глаза покраснели. Увидев брата, Оэлун радостно заулыбалась и уже хотела сделать шаг к нему — ее не удержали бы служанки, но она вдруг заметила выражение его лица и резко остановилась. Брат откровенно разглядывал сестру, а все вокруг внимательно наблюдали за ними. Оэлун тряхнула головой, как будто желая прийти в себя, и побледнела. Они с братом всегда прекрасно понимали друг друга и от других детей отличались сообразительностью.

Кюрелен заговорил с сестрой мягко, но в его словах звучало неприкрытое презрение:

— Сестра моя, я видел селение твоего мужа Есугея. Я прошел его из края в край. Оставайся здесь и будь верной женой Есугея, повинуйся ему. Его люди воняют меньше, чем наш народ!

Монголы обомлели от этих странных слов, но потом начали громко и без удержу хохотать. Есугей смеялся, пока по его смуглым щекам не потекли слезы. Воины хлопали по спинам друг друга, дети визжали, не понимая, в чем причина неожиданного веселья, женщины вскрикивали и захлебывались от приступов смеха. Собаки разразились диким лаем, заржали кони, начал мычать скот.

Не смеялась одна Оэлун. Она стояла на высоком помосте и глядела сверху на брата. Своей белизной лицо ее напоминало горный снег, губы дрожали, глаза сверкали от возмущения и презрения. Кюрелен молча улыбался, щуря раскосые глаза. Не сказав ни слова, Оэлун гордо повернулась и вошла в юрту.

Когда смех немного утих, Кюрелен обратился к Есугею, утиравшему глаза:

— От всех людей воняет, но от твоих подданных воняет меньше, чем от остальных, с кем мне приходилось сталкиваться. Позволь мне жить у тебя в орде и породниться с твоим народом. Я знаю язык народа Китая и я хитрее любого вора-тюрка из Багдада. Я могу лучше торговаться, чем наймены, умею мастерить щиты и конскую упряжь, умею работать с металлом, могу писать по-китайски и по-уйгурски. Я даже был внутри Великой Китайской стены и знаю множество разных других полезных вещей. Хотя мое тело слабо, я смогу во многом тебе пригодиться.

Есугей и его воины были поражены. Перед ними стоял не требовательный и наглый враг. Шаман кипел от злобы и разочарования. Есугей колебался, покусывая губы, и шаман подошел к нему поближе.

— Наш скот гибнет от странной болезни, — шептал он. — Духам Синего Неба требуется жертва. Вот эта жертва стоит перед тобой, господин мой. Кюрелен — сын вождя и брат твоей жены. Духи требуют для себя именно эту жертву.

Есугей был очень суеверным, как все монголы, и он не знал, к какому прийти решению. Ему были нужны умелые ремесленники, он хотел, чтобы его красивая жена, которая все еще не смирилась после похищения, была бы счастлива и радовалась жизни. Оэлун, конечно, обрадовалась, увидев брата. Есугей решил, что она станет к нему лучше относиться, если он пощадит ее брата. «Возможно, — подумал Есугей, — ей станет легче жить среди чужих людей, если рядом будет находиться родная душа».

Однако шаман продолжал шептать свое на ухо Есугея, заставляя сомневаться в решении.

Кюрелен, ненавидя шаманов и прекрасно понимая, что тот задумал, видел, как волновался и сомневался молодой хан, как потемнели его глаза, когда он взглянул на нового родственника. Рядом с лицом хана маячил зловещий профиль шамана с обиженно опущенными уголками губ. Кюрелен ловил на себе хитрые, подозрительные и злобные взгляды воинов. Они перестали улыбаться, стали окружать его тесными рядами. Калека понимал, что ни в коем случае не должен показывать свой страх, и он насмешливо произнес:

— Святейший шаман, я не знаю, что ты там шепчешь, но мне ясно, что ты даешь хану дурной совет. Воинов священнослужители лишают мужества. У них души шакалов, и они должны пользоваться глупым колдовством, потому что опасаются меча. У них растет брюхо от мяса животных, которых сами не смогли поймать. Они пьют молоко и кумыс, хотя не могут подоить кобылу. Священнослужители спят с женщинами, но они их не покупали, не захватили во время сражения и даже не смогли их украсть. Сердце у них подобно сердцу верблюда, и живут они за счет своей хитрости и уловок. Эти шаманы постоянно пугают людей, чтобы те прислуживали им.

Воины терпеть не могли шамана, так как он похотливо смотрел на их собственных жен, и, слушая такие речи, начали усмехаться. Шаман с ненавистью уставился на Кюрелена, побагровев от ярости. Есугей улыбнулся, пребывая в замешательстве. Кюрелен тем временем обратился к нему:

— Благородный хан, прошу тебя, ответь мне честно: что для тебя проще — расстаться с одним воином или распрощаться с этим глупым шаманом?

— Конечно, мне воин нужнее, чем шаман, — Есугей по простоте души даже не стал раздумывать. — Ремесленник ценится ниже воина, но и он ценнее шамана. Кюрелен, если ты желаешь жить среди нас, добро пожаловать!

Так Кюрелен, которому всю жизнь помогали выпутываться из трудностей собственный острый ум и умение вовремя говорить нужные слова, стал членом племени Есугея. Но шаман не простил обиды и стал его смертельным врагом. Воины всегда презирали побежденных и поэтому совершенно перестали прислушиваться к словам шамана. Его слушались только женщины и дети.

Сначала Оэлун не желала видеть брата, считая, что он предал ее и даже посмел насмехаться над нею, но прошло время, она забеременела от Есугея, и ей пришлось примириться с существующим положением вещей. Она не проливала зря слез, оплакивая свою судьбу, а постаралась использовать сложившуюся ситуацию для своей выгоды. Ей, конечно, пришлось пойти на компромисс, чтобы жить в комфорте и в относительном спокойствии. Она долго не желала видеть собственного братца и послала за ним только во время родов. Роды были трудными. Есугей был в ту пору на охоте, а Оэлун была испугана и желала, чтобы рядом с ней находился человек, которого она, несмотря ни на что, искренне любила.

Оэлун понимала, что народ ее мужа Кюрелена не любит и презирает, но побаивается. Ее соплеменники тоже не любили Кюрелена, да и ее саму, о чем ей было известно. Оэлун, холодную и надменную, люди были вынуждены уважать.

Кюрелена не уважали, считая, что он слишком болтлив и не гнушается разговоров с окружающими. Разве следует относиться к такому человеку серьезно? Даже пастухи не уважали его и смеялись над его трусостью, ведь он смирился с похищением собственной сестры!

Старуха Ясай подошла к его юрте, встала у порога и посмотрела на Кюрелена. Кюрелен ее заметил, допил кумыс, полюбовался красотой серебряной чаши, а потом, осторожно поставив чащу на устланный выделанными шкурами пол юрты, вытер узкие губы грязным рукавом халата и улыбнулся.

— Ясай, в чем дело? — спокойно поинтересовался Кюрелен.

Служанка едва скрыла возмущение: сын вождя, а разговаривает с ней, как с равной. Она презрительно скривила губы, а потом, хмыкнув, сплюнула на пол. Кюрелен спокойно наблюдал за старухой. Он сидел на шкуре, засунув изуродованные руки в широкие рукава одеяния. В полумраке юрты блестели его хитрые злые глазки. Старуху не обмануло его внешнее спокойствие и отсутствие высокомерия, как оно не обманывало окружающих. Никто не верил, что калека считал равными себе членов племени Есугея. Если бы он продемонстрировал им чувство собственного достоинства и гордость, а затем начал с ними общаться, люди были бы ему только благодарны и польщены тем, что он снизошел с высоты своего положения до них, они наверняка стали бы к нему лучше относиться. Однако люди догадывались, что он притворяется, показывая им, что они равны ему, а его напускное смирение — это всего лишь насмешка над ними. На самом деле он продолжал считать людей ниже себя, ненавидел и презирал их.

Кюрелен поднял широкие черные брови.

— Моя сестра? — спросил он, а потом усмехнулся и резко поднялся.

Ясай продолжала с отвращением смотреть на него. Монголов всегда смущало физическое уродство.

— Что ей нужно от меня? — спросил Кюрелен, помолчав.

— Она рожает, — ответила служанка и, повернувшись к калеке спиной, спустилась с настила.

Кюрелен остался в юрте один, глаза у него сверкали и на губах появилась кривая усмешка. Он опустил голову и, казалось, о чем-то серьезно задумался. Несмотря на попытки держаться гордо и с достоинством, у него был жалкий вид. Через несколько мгновений калека, выйдя из юрты, вдохнул горячий, розоватый от заката воздух.

Глава 2

В это время пастухи гнали с пастбищ скот в орду. Они двигались среди клубов серой и золотистой пыли, и горячий воздух пустыни наполнялся хриплыми резкими выкриками. Животные мычали низкими и грустными голосами, пробегая по узким извилистым проходам между черными конусовидными юртами, стоящими на деревянных настилах. Аил располагался неподалеку от реки Онон, и пастухи направляли к желто-серой реке стадо. Голые ребятишки с кожей темно-коричневого цвета играли в пыли и между куч отбросов, скопившихся возле юрт, однако, когда раздался шум приближающегося стада, дети быстро начали карабкаться на настилы и оттуда стали наблюдать за пастухами, проносившимися мимо в облаках пыли. Окутанные клубами пыли быстро проследовали, подобно привидениям, стада, и только изредка можно было увидеть головы волов, коз или овец, рога, хвосты, огромные волосатые ноги, потом все опять закрыли облака пыли, сверкающей в последних лучах садящегося красного солнца.

Женщины столпились у входов в юрты. Кое-кто из них держал младенцев, продолжая их кормить грудью. Насытившись, дети отворачивали лицо от обнаженных смуглых грудей, из которых капало молоко. Женщины пронзительными голосами ругали своих старших непослушных ребятишек. Шум в деревне стоял невыносимый. Некоторые женщины выходили из юрт с деревянными или медными ведрами в руках — после возвращения стада с реки они должны были доить животных.

Не успела улечься пыль, как появились пастухи со стадом диких мечущихся жеребцов и кобыл с молодыми жеребятами. Все люди поспешно забрались на настилы у юрт. Можно было вынести удар копытом козы, но страшно было попасть под копыта необъезженных коней. В золотистой пыли диким блеском сверкали их злобные глаза, крепкие тела покрывали хлопья грязной от пыли пены. Пастухи, сидевшие на крутобоких лошадках, ругались и орали, то и дело били животных длинными шестами. Эти пастухи превосходили свирепостью и дикостью жеребцов, и у них так же ярко сверкали узкие глазки. Темные лица пастухов были в поту, а черные губы потрескались от жары и пыли. Вопли и топот оглушали всех. Кюрелен с отвращением сморщил нос: пыльный вонючий воздух наполнил легкие.

За стадами следовали охотники на шустрых небольших арабских лошадках, везя с собой добычу: зайцев, антилоп, ежей, лисиц, куниц, других зверьков и всякую дичь. Охотники оглашали городок торжествующими выкриками, заставляли коней подниматься, сталкиваться с другими всадниками, хохотали, словно сумасшедшие, размахивали короткими изогнутыми мечами и луками, сдавливали кривыми ногами бока коней и двигались по кругу. Женщинам не нравились подобные игры, и когда мужчины входили в свои юрты, оттуда слышались пронзительные голоса и насмешки жен, отчитывающих своих мужей. Между рядами юрт уже разгорались костры, и люди ходили по лагерю с факелами, потому что великое небо над головами быстро становилось пурпурного цвета, надвигалась ночь.

Стада отправились к реке, и Кюрелен смог наконец продолжить путь среди юрт к самой большой из них, расположенной в центре, к юрте, где жила его сестра.

Желтая пыль все еще витала в воздухе, и сквозь нее едва виднелись очертания черных юрт. Казалось, что в тумане высоко в воздухе плавали огромные темные ульи. Пламя костров высоко взлетало, и в сумерках то появлялись, то исчезали дымные факелы. Голоса людей стали приглушенными и звучали из пустоты. Кюрелен шел по истолченной в пыль земле, все еще теплой после дневной жары, и ему казалось, что он ступает по мягкому бархату. Он посмотрел на быстро темнеющее небо, перевел взгляд в направлении желто-серой реки, которую огораживали заросли серо-зеленоватой растительности. Небо там горело ярким пламенем, но это пламя не освещало землю. Горизонт светился и пульсировал ярким кроваво-красным светом, острые невысокие черные холмы, подобно кривым острым зубам, делили его на неровные отрезки. Над пульсирующим кровавым светом, подобно бьющемуся огромному сердцу, пролегали ленты неяркого огня, полосы которого растекались вдоль горизонта. Их раздували порывы сильного ветра, и эти порывы пока не ощущались на земле. Над лентами огня можно было различить полосы зеленого и золотого цвета, красного и ослепительного синего оттенков, поднимающиеся к самому зениту, окрашенному в цвета гиацинта. Внизу расстилалась темная земля. Она лежала в хаосе, потерянная и пустынная с крохотными красными точками костров, тщетно пытавшимися отогнать тьму.

Кюрелен взглянул на восток. С неба неслись ураганы ветра, подобно невидимой и непобедимой орде, и наполняли воздух звуками сильных голосов. Темная ночь в пустыне Гоби от этого становилась еще загадочнее и страшнее. Теперь земля принадлежала ночи и ветру, а человек мог видеть только западную часть неба в его ужасающем великолепии и почувствовать свое вечное одиночество.

Кюрелен позабыл о сестре. Он вышел из лагеря и пошел в сгущающейся темноте к местечку, расположенному далеко за юртами. Внезапно стало очень холодно, и он задрожал, ощутив, как холод проник под плащ из козьих шкур. Глаза Кюрелена сверкали в темноте, отражая теряющийся свет западного неба. Кюрелен был один. Он жадно вдыхал холодный воздух пустыни. В небе появились яркие звезды. Их свет был холодным, мрачным и бесконечным. Обдуваемый ветром, окруженный тишиной, Кюрелен думал: «Здесь нет людей, страдающих от жадности. Никто не наблюдает за каждым твоим шагом, не отравляет вонючим дыханием ночь. Здесь только звезды, земля, ветер… и я один!»

Вдалеке кто-то заиграл на дудочке. И сразу бесконечная ночь в Гоби была пронизана хватающими за душу сладкими звуками, дикими и одинокими. Кюрелен почувствовал, как сжалось у него сердце, как застучало оно, причиняя невыносимую боль, рождая страстное желание достичь чего-то недостижимого. Однако эта боль и мучила душу, и наполняла ее радостью.

Слезы текли по впалым щекам, и Кюрелен чувствовал их соленый вкус на сухих губах. Здесь ему не нужно было прибегать к иронии и не было необходимости защищаться насмешками от страшной ноши жизни.

«Мне не следовало ездить в Китай, — подумал Кюрелен. — Мне не нужно было узнавать, на что способен человек, когда он стремится к знаниям и мастерству. Если человек пьет из дымящейся чаши знаний, у него потом не будет мира и покоя, а только одиночество и неясные желания, ненависть и грусть. Он будет среди людей, словно прокаженный, он станет всех ненавидеть, и сам будет ненавидим. Он будет ощущать жалость и бешенство, зная много, но тем не менее не зная ничего или очень мало. Человек начинает понимать, что он ничего не познал. Ему ясно, что он сам ничего не стоит, что он страдает от ощущения бесконечной неопределенности».

Голос дудки продолжал звучать. Он становился все громче и наконец, кажется, пронзил небеса. Звуки проникли в хаос вечности, но не принесли с собой света. Это пела, казалось, сама душа человека, чуждая всем, непознанная, потерянная, яркая и беззащитная, на которую набросились со всех сторон небесные ветра, ветра рая и ада, желавшие подчинить ее своему влиянию. Звуки затихли. Кюрелен нехотя отправился в юрту сестры, когда он поднялся на помост и нагнул голову, чтобы войти в юрту, то насмешливо улыбался, а в раскосых глазах плясали хитрые искорки.

Коническая юрта была изготовлена из толстого черного войлока, растянутого на крепких шестах. Через отверстие в крыше дым выходил наружу длинными серыми перьями. Под отверстием стояла ярко горящая жаровня, она была в юрте единственным источником света. Стены юрты были побелены, а искусный китайский друг Есугея украсил их изящно выписанными и ярко раскрашенными фигурками, в позах которых было что-то неприличное. Изящные черты лиц человечков, их яркая раскраска контрастировали с живыми монголами-варварами, которые казались еще сильнее, мощнее и могущественнее по сравнению с тонким китайским искусством. Деревянный пол юрты покрывали шелковые ковры, привезенные из Кабула и Бухары. Огонь от жаровни освещал ковры и мерцал на стенках трех сундуков из тика, украденных как-то из китайского каравана. Сундуки украшала великолепная резьба, изображавшая заросли бамбука, гроты, высокие выгнутые мостики, цапель и лягушек, буддистских монахов в одежде с длинными рукавами и в высоких шляпах, юных дев и яркие цветы. Казалось, что сундуки совсем не к месту в юрте варвара. Один из сундуков был открыт, и Кюрелен заметил лежавшие сверху яркие шелковые женские украшенные вышивкой наряды, вероятно, также украденные из караванов или купленные у хитрых арабских купцов. На большом сундуке стояли серебряные шкатулки, чаши, лежали кинжалы с покрытыми узорами рукоятями, на одной из стен, где не было рисунков китайского художника, висели три круглых кожаных щита, покрытые позолотой, рядом поблескивали лакированными поверхностями ярко расписанные бамбуковые и костяные колчаны, турецкие мечи, сверкающие в бою, подобно молнии, жадно ловили теперь свет, исходящий от жаровни. Тут же виднелись стрелы и короткие китайские сабли и два широких серебряных пояса, их покрывала кружевная серебряная сетка, это лишний раз подтверждало, что над их изготовлением трудились лучшие китайские мастера. Пояса украшали крупные куски бирюзы.

Оэлун лежала на широком ложе, застланном вышитыми китайскими шелками и мягкими пушистыми мехами. Рядом сидели на корточках женщины, покачивались из стороны в сторону, прикрыв глаза, бормотали молитвы, призывая на помощь духов. Женщины спрятали руки в широких длинных рукавах ситцевых халатов, спадавших широкими складками на бедра.

Когда в юрту вошел Кюрелен, женщины враждебно уставились на него, не встали перед ним в приветствии, хотя тот был сыном вождя и братом ханской жены. Оэлун приподняла голову, но ничего не сказала брату.

Женщина сильно страдала. В свете мятущегося огня жаровни можно было различить ее бледное измученное лицо, обрамленное длинными блестящими черными волосами. Оэлун сильно осунулась, а ее серые глаза припухли и выражали страдание и боль, губы посерели. Полная грудь выделялась под тонким чисто-белым шелком с вышитыми китайскими фигурками алого, зеленого и желтого цветов. Живот у Оэлун был огромный, и она крепко обхватила его руками. Длинные красивые ноги с округлыми коленями были от боли подтянуты к животу. Холодно и гордо она взглянула на брата. Они не разговаривали со дня, когда он ее предал. Временами Кюрелен видел ее издалека, пару раз она прошла мимо брата, но сделала вид, что не видит его.

Сейчас Кюрелен стоял рядом с постелью, улыбаясь, и его раскосые глаза сверкали. В глазах Оэлун показались слезы, она разозлилась и отвернулась от брата.

— Оэлун, ты посылала за мной? — тихо спросил брат, продолжая улыбаться.

Она не повернула голову, по щекам текли горькие слезы. Кюрелен в задумчивости прикусил губы (такая была у него привычка — прикусывать губы в трудные минуты жизни), взглянул на враждебно настроенных женщин, окружавших ложе роженицы, а они с презрением отвернулись от него. По лбу Оэлун катились горячие капли пота, чтобы не кричать, она прикусила нижнюю губу.

— Ты посылала за шаманом? — спросил Кюрелен насмешливо.

Она повернула к брату лицо, глаза ее были темны от гнева.

— Ты смеешься надо мной, даже когда я так страдаю! — воскликнула Оэлун.

Женщины негодующе зашептались и, немного приподнявшись, отодвинулись от Кюрелена. В волнении одна из них прошептала, не глядя на Кюрелена:

— Она не желает видеть шамана, хотя он еще с утра появился рядом с юртой.

— Ага, — протянул Кюрелен, о чем-то размышляя.

Оэлун заплакала, не могла удержаться. Ей стало стыдно своих слез. Она опять отвернулась от брата, теперь свет жаровни не слепил усталые глаза.

Кюрелен взял в руки край шелкового платья и нежно коснулся щек и глаз сестры, и она его не оттолкнула, а начала рыдать во весь голос, как будто это прикосновение смело все преграды.

— Уходи, — рыдая, пробормотала женщина.

Кюрелен понимал, что она на самом деле не желала этого. Он обратился к женщинам:

— Вы слышали, что сказала ваша госпожа?

Женщины поднялись. Они не знали, что делать, смотрели на Оэлун, а та продолжала рыдать и даже не взглянула на них. Женщины, что-то бормоча, покинули юрту, закрыв за собой полог. Брат и сестра остались вдвоем.

В китайской жаровне потрескивал уголь, и красные отсветы пламени тенями метались по стенам. Яростный ветер выгибал разукрашенные стены юрты, а яркие фигурки, казалось, плясали на стенах, и на их лицах застыли насмешливые, развратные улыбки. Женщина на ложе извивалась от боли. Под ударами ветра на стенах покачивались и звенели турецкие кривые мечи.

Кюрелен уселся на сундук и стал ждать. Наконец сестра вытерла ладонью глаза и повернула лицо к нему. Взгляд ее был спокойным и гордым и в то же время более мягким и испуганным.

— Почему ты не ушел? — спросила Оэлун калеку.

— Ты знаешь, Оэлун, что я тебя никогда не покину, — тихо сказал Кюрелен.

Она снова разволновалась, приподнялась на локте. На красивых руках звякнули широкие китайские браслеты из серебра и бирюзы. Грудь Оэлун вздымалась, а глаза метали молнии.

— Ты меня предал, оставил наедине с моим врагом! — воскликнула Оэлун.

На ее шее сверкнули крупные плоские алые камни на массивном серебряном китайском ожерелье. Камни, приподнимаясь на груди от порывистого дыхания Оэлун, переливались зловещим огнем, шелковое платье сбилось, и Кюрелен, заметив обнаженную грудь и ноги, вновь подумал о том, как красива его сестра.

— Оэлун, — сказал он ей нежно, — я всегда считал тебя умной, думал, что твой разум выше женской глупости. Мне казалось, ты считаешь, как и я, что не всегда следует продолжать борьбу, а иногда лучше покориться обстоятельствам и использовать подходящий момент. Именно эти качества отличают человека от зверя. Чего ты желаешь от жизни? Мужа? Он был, но покинул и предал тебя, а другой тебя похитил. Разве все мужчины в темноте не одинаковы? Разве не лучше, что у тебя есть сильный охотник, который желает чего-то добиться в жизни? — Калека нежно погладил тонкий шелк ее платья. — Раньше ты носила только грубую шерсть и наряды из простых тканей. Теперь ты одета в шелка. У тебя есть сильный муж. У тебя красивые меха, сундуки с добром, серебро и достаточно еды. Тебя страстно желает крепкий мужчина, и он хорошо с тобой обращается. Ему принадлежат тридцать тысяч юрт, и с каждым днем у него становится все больше воинов. Он может защитить тебя. Тебя у него никто не сможет отнять. Чего еще желать?

Сестра ничего не ответила, продолжая метать гневные взгляды. Она была возмущена сказанным, но ничего не могла возразить.

Кюрелен улыбнулся и вздохнул. Увидев на резном табурете из тикового дерева серебряную чашу, полную сладостей и фиников, он стал жадно поедать их, громко обсасывая липкие косточки, выплевывая их на ковер и смачно облизывая от удовольствия губы. Сестра не сводила с него глаз, ей стало не по себе.

— Не дури, Оэлун, — сказал Кюрелен, вытерев сладкие губы грязным рукавом.

— Ты — трус, Кюрелен! — бросила ему в лицо Оэлун.

От неожиданности он перестал улыбаться, не зная, следует ему возмущаться или удивляться словами сестры.

— Почему? Потому что я — калека и живу один? Потому что не стал драться с твоим мужем? Потому что я не пожелал погибнуть от копья или кинжала? Или делать другую глупость? — наконец спросил он.

— Кюрелен, тебе не известно слово «честь»? — произнесла она, с презрением глядя на него.

— Честь? — Он расхохотался и начал покачиваться, сидя на сундуке.

Кюрелен корчился от смеха. Оэлун не могла понять причины его смеха и от злости раскраснелась. Чем больше он смеялся, тем больше она злилась.

Наконец он немного успокоился, потряс головой и вытер выступившие от смеха слезы.

— Мне, Кюрелену, дорога жизнь. Если бы я умер, ты все равно оставалась бы у Есугея. Правда, тогда ты могла бы гордиться моей «честной и благородной» смертью, и, возможно, мысль об этом тешила бы твое самолюбие. Я ошибся в тебе, Оэлун! Ты — просто дура!

Калека поднялся с сундука, поправил шерстяной длиннополый халат и спрятал руки в широких рукавах. Высокий мужчина с уродливой фигурой стоял у ложа роженицы. На темном лице мелькнула улыбка, сверкнули белые зубы, в глазах плясали насмешливые огоньки. Склонив голову, он двинулся к выходу.

Она смотрела ему вслед, пока брат не коснулся полога, закрывавшего вход, и тут прерывающимся голосом вскрикнула:

— Кюрелен, брат мой, не покидай меня!

Он остановился, стоя к ней спиной. Оэлун с трудом поднялась с ложа, застонала и, покачиваясь, придерживая обеими руками живот, двинулась к брату. Кюрелен повернулся и заключил Оэлун в объятия. Он прижимал к себе сестру, которая, дрожа всем телом, рыдала. Черные длинные шелковистые волосы упали ему на грудь, голова сестры прижималась к его груди. Кюрелен поцеловал сестру в макушку и крепко обнял за плечи. Он улыбался, но в глазах застыло страдание и любовь. Таких чувств никто прежде не видел на лице Кюрелена.

— Я никогда тебя не покидал, Оэлун, — нежно шептал он. — Во всем мире я люблю только тебя одну.

— Я тоже, — рыдала женщина. — Люблю только тебя.

Кюрелен был сильным человеком, несмотря на изуродованное тело. Он поднял женщину, отнес ее на ложе и аккуратно опустил на шелк, его застилавший.

Кюрелен убрал длинные волосы красавицы с ее мокрого от слез лица, а потом прикрыл ноги сестры накидкой из меха красной лисы. Оэлун не сводила с него обожающих влажных глаз, а он сел рядом и взял ее красивую ладонь своей изуродованной рукой. Он улыбался сестре, но его улыбка была странной и горькой.

— В дурной день боги пожаловали нам одного и того же отца, — заметил Кюрелен.

Оэлун ничего не ответила, но прижалась бледной щекой к его руке. Кюрелен вздохнул и положил руку на голову сестры. Оба не двигались, и так продолжалось долгое время. Брат и сестра смотрели друг на друга, размышляли об одном и том же, но не могли свои мысли сказать вслух.

Ночные ветра разыгрались изо всей силы, под их порывами пол юрты начал дрожать, стены ходили ходуном. Ковры на полу шевелились, а их краски стали ярче, как будто они пробудились к жизни. Подпорки юрты дрожали и громко скрипели. Со свистом ветра смешивалось мычание и блеяние возбужденных животных. Вдали заржал конь, и ему ответил табун, возбужденный и испуганный. Но Кюрелен и Оэлун словно находились в собственном мире и не сводили друг с друга глаз.

Наконец Кюрелен осторожно вытащил руку из-под щеки Оэлун, и в этот момент у нее начались схватки.

— Все очень затянулось, — наморщив узкий лоб, высказал Кюрелен вслух свои мысли.

Оэлун тем временем обхватила руками огромный живот, прикусила губы, но не смогла сдержать стоны. Полог у юрты приоткрылся и внутрь заглянули испуганные служанки.

— Госпожа, шаман пришел, — сказала одна из женщин.

Кюрелен показал жестом, что шаман может войти. Через миг его враг, шаман, появился в юрте. Темное мрачное лицо его пылало ненавистью к калеке, нос напоминал клюв хищной птицы, а маленькие глазки свирепо сверкали.

— Сегодня нам понадобятся твои молитвы, — сказал Кюрелен спокойно и улыбнулся.

От шамана исходили волны черной ненависти, и он презрительно скривил тонкие губы. Худое лицо его было выразительным, и в глазах сверкали сила пустыни и дикие чувства степей, однако губы выдавали в нем хитрого и осторожного труса.

Он попытался не обращать внимания на Кюрелена, встал рядом с Оэлун и вновь поразился ее красоте. Он сразу прикрыл жадно загоревшиеся глаза, спрятал нервные руки в рукава серого шерстяного халата, склонил голову и начал тихо молиться. Кюрелен, сидя на сундуке, не сводил с него глаз, а хитрая улыбка на губах становилась все шире, заметив, что Оэлун смотрит на него, и подмигнул ей. Сестра попыталась сделать вид, что ее это возмутило, но невольно ответила ему ласковой улыбкой.

Шаман стал молиться вслух, обратив взор к отверстию, в которое серой змейкой тянулся наружу дым от жаровни.

— Духи Священного Синего Неба, помогите быстрее разрешиться ребенком этой женщине и прекратите ее страдания! Она жена нашего Хана, благородного Есугея, это ее первенец, который со временем станет управлять нами! Пусть ее глаза затуманятся благословенной темнотой освобождения, а ее чрево выпустит наружу дитя. Пусть она отдохнет!

Несмотря на доброжелательные речи шамана, голос его источал ненависть, ладони, спрятанные в рукавах, сами собой сжались от злости в кулаки. Причина его злости была в том, что он увидел, как Оэлун улыбалась брату.

Шаман склонился над Оэлун, положил ладони с сильно выступающими венами ей на голову, пальцами прикрыл глаза Оэлун. Руки его дрожали. Потом он медленно провел руками по груди женщины, остановился на животе и легко надавил на него. Оэлун снова забеспокоилась и задрожала от боли. Она неотрывно глядела на шамана. Кюрелен нахмурился и внимательно следил за его движениями.

Внезапно шаман, не распрямляясь, гневно покосился через плечо на калеку.

— В этой юрте не место человеку иной веры во время моих молитв, — заявил шаман. — Из-за него меня не слышат духи.

Шаман и Кюрелен начали мерить друг друга злобными взглядами, а Оэлун ждала, чем же закончится их «состязание».

Кюрелен поднялся, схватил шамана за руку и улыбнулся.

— Убирайся, — прошептал он.

Снова обмен гневными взглядами. У шамана перехватило дыхание, но он не двинулся с места, а ноздри раздулись еще свирепее.

Пошарив под халатом, Кюрелен вытащил короткий китайский кинжал с широким сверкающим лезвием, рукоять которого была украшена бирюзой. Он легко прижал кончик кинжала к своему пальцу, и на ноже сразу выступила капля крови. Калека не сводил взгляда с шамана, и на лице его при этом оставалось самое благодушное выражение.

Шаман выпрямился, посмотрел на Оэлун, а потом перевел взгляд на ее брата. Улыбка Кюрелена испугала шамана.

Ярость исказила сухие черты шамана, он прикусил губу, пытался сохранить спокойствие, но его выдавало сильное прерывистое дыхание.

— Если эта женщина умрет, я скажу Есугею, что так случилось из-за тебя и твоего богохульства и из-за того, что ты прогнал меня отсюда, — заявил он срывающимся голосом.

Улыбнувшись, Кюрелен медленно приставил кинжал к груди шамана. Тот старался не показать, что его испугало оружие, находящееся так близко от сердца, но в его глазах отразился ужас. Шаман попятился и, не отрывая взгляда от Кюрелена, направился к выходу, но споткнулся о край ковра и, падая на спину вперед из юрты, попытался удержаться на ногах, ухватившись за входной полог, но все равно свалился на пороге и даже лежа, не отрываясь, смотрел на Кюрелена. Служанки столпились вокруг, у них от изумления вылезли на лоб глаза. Шаман быстро поднялся и поспешно спустился с настила. Женщины расступились, дав шаману проход. Шагая прочь от юрты, шаман слышал за спиной хохот Кюрелена, которому эхом вторила Оэлун. Шаман не переставал посылать им обоим проклятия.

После ухода шамана у Оэлун опять начались схватки. Кюрелен взял ее за руку и заговорил серьезным тоном.

— За два года в Китае я многому там научился, слушал рассуждения их знахарей. Я могу тебе помочь родить ребенка.

Превозмогая охватившую ее боль, Оэлун внимательно взглянула на брата, а потом просто сказала:

— Я тебе верю.

Кюрелен склонился к сестре и поцеловал ее в лоб, затем позвал служанок. Те, что-то бормоча, недовольно вернулись в юрту. Кюрелен приказал, чтобы они дали госпоже большую чашу вина. Одна из служанок налила в серебряную китайскую чашу самого лучшего вина, которое очень любил Есугей. Оэлун послушно осушила чашу, не отводя от брата потемневших глаз, а тот приказал вновь наполнить чашу. Старуха Ясай начала протестовать, но Оэлун выпила и эту чашу… И еще одну и следующую.

Золотистый туман окутал страдающую Оэлун, которой казалось, что она видит свои страдания со стороны, будто страдает не она, а кто-то другой. Стены юрты расширились, она заполнилась людьми с раскрашенными лицами и в ярких одеждах. Кругом были улыбки, смех и звучала сладостная музыка. Оэлун расслабилась, смеялась и болтала всякую ерунду. Она говорила ласковые слова брату, насмехалась над раскрашенными китайскими фигурками, которым ее опьянение придало возможность вести бурную и интересную жизнь. Служанки, сидевшие на корточках у ее ложа, тихо перешептывались и гневно глядели на Кюрелена, они слышали и смех Оэлун, видели ее блестящие глаза и порозовевшие губы.

Подняв горящий светильник из Багдада, Кюрелен присел рядом с сестрой и, направив его свет себе на лицо, начал говорить тихо и монотонно:

— Смотри мне в глаза, Оэлун. Не отводи от меня взгляда. Теперь ты не чувствуешь боли, ты счастлива и тебе хорошо. Ты меня слышишь?

Сестра смотрела в его освещенные светильником глаза, мысли ее путались, она не различала черты его лица, но глаза брата, казалось, светились собственным пламенем. Взгляд его заставлял Оэлун повиноваться, обладая какой-то колдовской властью. Откуда-то издалека она слышала резкие удары барабана и не понимала, что так стучало ее собственное сердце. В жаровню добавили еще кизяков, и свет в юрте стал поярче. Пламя взмывало вверх, потом опадало, опять взмывало и… опадало, и по всей юрте прыгали кровавые всполохи. Служанки застыли от ужаса и боялись пошевелиться. Они, не отрываясь, глядели на темного калеку, сидящего на ложе их госпожи и держащего в руках светильник. Ветер стих, будто его заколдовали.

Оэлун заговорила ровным, ясным и тихим голосом, не отводя взгляда от глаз брата:

— Кюрелен, я тебя слушаю!

Он продолжил говорить негромко и монотонно:

— Ты сейчас заснешь и не проснешься, пока я тебя не разбужу. Тебе будет сниться наш дом и отец. Ты будешь ездить верхом вместе со мной по занесенной снегом степи на наших небольших лошадках. Мы увидим, как в черном небе станет разгораться заря, а когда ты проснешься, то почувствуешь себя отдохнувшей. Ты не будешь ощущать боль. Тебе принесет радость рожденный тобой сын.

Оэлун казалось, что душа покидает ее тело, подобно облаку, и несется к брату с любовью, чтобы он поглотил ее. Казалось, что на его лице сияют два солнца среди бесконечной и хаотичной тьмы.

Руки Оэлун беспомощно упали на покрывало. Одна рука свесилась с ложа и длинные пальцы касались ковра. В полумраке блестели ее черные волосы, и беззвучно раскрылись порозовевшие губы.

Кюрелен продолжал что-то бормотать и отставил в сторону светильник, склонился к сестре, обхватил ее лицо ладонями и внимательно вглядывался в полузакрытые глаза.

— Спи, Оэлун, — шептал он. — Спи, дорогая.

Оэлун спокойно дышала, как в глубоком сне. Кюрелен продолжал за ней наблюдать, не обращая внимания на служанок. Для него они были чем-то вроде нарисованных на стенах ярких фигурок. Служанки сидели, наблюдая за непонятной и страшной сценой, не двигаясь и почти не дыша, точно были скованы.

Кюрелен запустил темную худую руку в тело сестры, смог освободить головку младенца, но его тельце все еще оставалось в материнском чреве. Служанок охватила новая волна ужаса. Кюрелен осторожно пытался вытащить младенца, и тут из тела Оэлун хлынула потоком кровь и мутная жидкость. Кюрелен, не обращая на это внимания, продолжал медленно и осторожно освобождать тельце малыша. Когда оно еще наполовину находилось в чреве матери, младенец начал громко вопить и размахивать крепкими ручками… Оэлун продолжала спать, и ей, видимо, снились хорошие сны, потому что она улыбалась. В полумраке юрты сверкали ее белые зубы. Женщины придвинулись вперед, часто моргали, пытаясь получше разглядеть происходящее.

— Оэлун родила сына! — громко сказал Кюрелен.

Ребенок лежал на ложе рядом с матерью, громко кричал, бил по окровавленному покрывалу ножками и ручками. Его с матерью продолжала связывать пуповина. Кюрелен покачивал головой, любуясь младенцем.

— Прекрасный мальчик! — провозгласил дядя.

У младенца в ручке был зажат сгусток крови.

Кюрелен обратился к Ясай, не глядя на старую служанку:

— Отрезать пуповину. Вымой и запеленай младенца.

Ясай быстро схватила ребенка и нахмурилась, глядя на Кюрелена, будто он каким-то образом угрожал его жизни. Другая служанка ловко перерезала пуповину, а третья тем временем стала ухаживать за Оэлун. Та продолжала крепко спать. Ее тело прикрыли легким шелком, и она спала, как дитя, все время улыбаясь во сне, словно видела самые прекрасные сны. Младенец продолжал бушевать. И стены юрты дрожали под натиском проснувшегося свирепого ветра.

Кюрелен поднялся. Казалось, у него закончились силы, будто из него выжали все живительные соки. Женщины суетились вокруг младенца. Они ахали и охали, прищелкивали от восторга языками, а Кюрелен сидел и смотрел на сестру. Наконец одна из женщин бесцеремонно потянула калеку за рукав шерстяного халата:

— Разбуди ее, чтобы она смогла увидеть сына!

Кюрелен молчал так долго, что женщина решила, что он ее не слышит. Его темное лицо выражало страшную печаль, дрожащие руки он спрятал в рукава.

— Нет, — наконец произнес он, — еще не пришел срок будить хозяйку. Пусть ей снятся счастливые сны. Это самое лучшее для нее время.

Глава 3

Есугей пожаловал в час пурпурного пустынного рассвета. С ним вернулись его дикие и свирепые воины. Их сопровождали пленные, захваченные в бою.

Кюрелен стоял у входа в юрту сестры и наблюдал за происходящим вокруг. Он почти равнодушно относился к мужу сестры. Кюрелен считал, что люди вроде Есугея нужны в обществе. Сам он с насмешкой относился к простоватым людям с умом буйвола, к тем людям, которые давали возможность, таким как он — более умным и развитым людям, — жить в размышлениях и особо не утруждать себя заботой о добывании хлеба насущного. Он, можно сказать, даже испытывал равнодушную благодарность к Есугею за то, что мог не испытывая ни в чем нужды, продолжать жить в достатке. Иногда он подшучивал над Есугеем, но всегда вовремя останавливался, считая, что глуп тот конь, который пытается поссориться с мешком овса. Умный человек будет стараться прожить жизнь, затрачивая для этого как можно меньше усилий и избегая ненужных страданий. Только глупец будет нагромождать препятствия и устраивать раздоры. Не следует спорить или ссориться с дающим тебе хлеб и кров. Если Кюрелен когда-либо высказывал свое мнение, он делал это настолько запутанно, что истинный смысл его слов могла понять Оэлун и, возможно, шаман. Есугей же ничего не понимал. Он был для этого слишком прост. Правда, еще в самом начале, оказавшись незваным гостем Есугея, Кюрелен постарался в этом удостовериться.

Кюрелен умел видеть красоту во всем и ценить ее, и сейчас он еще раз про себя подумал, что движения мелкого вождя степей отличались грациозностью, и Есугей производит хорошее впечатление. Он появился в орде на свирепом сильном жеребце. Его стройное молодое тело облегал длиннополый шерстяной халат, а гордо поднятую голову украшал островерхий высокий колпак. Изогнутый меч был прикреплен к широкому синему кожаному поясу. Есугей всегда считал себя великим ханом и думал, что собранные под его властью различные племена и враждующие кланы представляют собой великое ханство и обладают большой силой. Кюрелен, однако, был знаком с великой цивилизацией Китая, испытывающей трудности, но все еще прекрасной, и ему было забавно наблюдать за раздувавшимся от напрасной гордости богатуром.[2] Есугей, как считал Кюрелен, не успел возмужать, искал побед среди пустынь и равнин. В Китае Кюрелен часто видел представления, в которых действовал жалкий воин, украшенный огромным количеством хвостов яка. Этот воин — бешеный и забавный варвар — был главным «героем» этих представлений. (Вместо знамени в те времена монголы несли перед войском несколько черных хвостов яка, укрепленных на высокой пике. Чем было больше хвостов, тем был выше чин полководца.) И все-таки Кюрелен признавался себе, что красота великолепных китайских рисунков, которые были искусно исполнены и позолочены, не трогали ему душу так, как великолепие и дикая красота близких ему степных варваров. Под войлочным колпаком Есугея было красивое молодое лицо дикаря, такого же великолепного, как неприрученный вольный зверь. Кожа Есугея была смуглой от природы, сильный загар лишь окрасил ее в цвета бронзовых от заката холмов. Нос хана напоминал клюв хищной птицы, но кроме свирепости он придавал лицу какое-то благородство. Спина Есугея была прямой, а талия — тонкой.

Сейчас Кюрелен любовался его великолепной посадкой и данным ему от рождения умением управлять лошадью, которая двигалась по кругу перед юртой.

Есугей, всегда сдержанный, в то утро был очень возбужден, хотя изо всех сил пытался сдерживаться. Охотники и воины страшно вопили, размахивали кнутами, арканами и оружием. Вокруг развевались полы халатов и пышные хвосты, прикрепленные к колпакам и малахаям. Ухмылялись темные губы и сверкали белые зубы. Людям досталась хорошая добыча, потому что отряд встретил татарский караван, который сопровождал караитских и найменских купцов, возвращавшихся из Китая. В караване были кони и верблюды, нагруженные чаем, пряностями, серебром, шелком, коврами, редкими манускриптами, музыкальными инструментами, вышитой одеждой, украшениями и оружием. Там было множество других роскошных вещей.

Среди купцов попались буддистский монах и священник-несторианец. Первый был миссионером и учителем, а второй — один из группы миссионеров, прибывших из Индии. В Китае он умолял, чтобы ему позволили присоединиться к какому-нибудь каравану, вместе с которым он мог бы вернуться домой. Его дом был неподалеку от Арала. Ему дали такую возможность, так как он обещал, что сам будет нести собственные пожитки и позаботится о своем пропитании.

После жестокой схватки монголы перебили купцов и татар. Татары и караиты храбро сражались, но число воинов-монголов было велико. Есугей оставил в живых священников, потому что был весьма суеверным, суевернее обычного монгола.

Буддист к тому же заявил, что является опытным ткачом, а несторианец сказал, что умеет дубить кожи. Многие из купцов везли с собой своих жен, и Есугей тщательно выбрал среди них самых молодых и привлекательных, а остальных перебил вместе с мужьями. Среди выбранных была поразительно красивая девушка-караитка, которую он оставил себе в качестве второй жены. Он привез ее с собой в орду вместе с остальной добычей, усадив на верблюда. Девушка не переставая рыдала и начинала вопить еще громче, когда на нее посматривал Есугей, но он не верил, что девушка безутешна.

Монголы, не отправившиеся на пастбища, встретили вернувшегося Есугея и его воинов, все бурно радовались хорошей добыче. Монгольские женщины щупали шелка и примеряли серебряные браслеты, толкали друг друга, громко ссорились из-за тряпок и украшений. Старики хихикали, поглядывая на новых рабынь, похотливо облизывали губы и потирали «причинные места», но старикам было известно, что женщины предназначены воинам, а им не достанется ничего. Воины перетаскивали добычу в свои юрты, откуда послышались радостные восклицания жен. Вокруг царил невыносимый шум, рев верблюдов перемешивался с возбужденным лаем собак, ржанием коней, резкими радостными воплями мужчин. Солнце уже сильно припекало, казалось, что воздух перекатывается волнами над юртами и отдаленными острыми красными холмами.

Река сверкала под лучами солнца. Желто-серые воды текли неспешно, и над ними пролетали крикливые птицы. В деревне горели костры, и сухой воздух наполнялся запахами готовящейся баранины.

Есугей, позабыв о караитской девушке, сразу отправился в юрту жены. Кюрелен встретил его у входа. Калека улыбался, глядя в запыленное лицо варвара.

— У тебя родился сын, — сказал он. — Это знаменательный день. Сын великого хана родился в месяц Кабана.

Кюрелен не переставал улыбаться, потому что хитрец считал лесть самым дешевым способом купить себе удобства и безделье. Он всегда повторял:

— Глупец готовит, а мудрец — ест!

Есугей радостно заулыбался и протиснулся в юрту мимо Кюрелена, которому пришлось посторониться. Оэлун все еще спала, положив руку на щеку и сладко улыбаясь. Служанка сидела на корточках на полу и держала в руках спеленатого орущего младенца. Вместе с Есугеем в юрту ворвалось беспокойство. В полутьме ярко сверкали его глаза. Он глядел только на сына и с воплем высоко поднял его над головой. На губах отца играла странная улыбка. Ребенок продолжал вопить, а отец поднимал сына все выше и выше. «Похоже, он преподносит сокровище богу, а тот довольно улыбается», — подумал Кюрелен, глядя на Есугея.

Хан громко просил богов, чтобы те полюбовались на красоту и силу его первенца, потомка, просил об этом же Бурчикуна, Сероглазого Воина, который, в свою очередь, был потомком Синего Волка и считался основателем племени Якка Монголов. Он также был потомком Кабул-хана, смеявшегося в лицо императору Китая и нагло дергавшего его за бороду. Этот младенец наверняка будет обладать большим, чем все они, величием, ведь его отец был названым братом могучего караитского хана Тогрула,[3] самого важного вождя степных орд, которого христиане прозвали Престер Иоанн. От его шагов задрожит вся пустыня Гоби. Перед ним исчезнут красно-белые холмы, реки изменят свое течение, и образуются новые пастбища для скота там, где недавно была лишь жаркая пустыня! Сокровища Китая, красивейшие женщины Тибета, Индии, Самарканда и Багдада будут принадлежать ему, и ему же станут покоряться города!

Глаза Есугея сверкали все свирепее. Он отдал младенца служанке и велел немедля привести шамана, потому что шаман Кокчу должен подтвердить, что Есугей говорил о сыне сущую правду. «Несомненно, он это сделает», — подумал про себя Кюрелен. Он с любопытством наблюдал за Есугеем. Вместе с варваром юрту словно заполнили ветра пустыни, и Кюрелену показалось, что он оторвался от земли и стремится к небу.

Служанка не успела подняться на ноги, чтобы позвать шамана, как хан сам стремительно выбежал из юрты, громко призывая шамана. Кюрелен подумал, что Есугей вернется не очень скоро, потому что шаман должен был ему о многом сообщить, и калека решил, что пришло время разбудить сестру. Он подошел к ее ложу. Служанка начала на него шипеть, прикрывая руками лицо вопящего младенца. Кюрелена не интересовал ребенок, он глядел только на Оэлун. Калека склонился к сестре и коснулся рукой ее лба. Лицо у него потемнело, стало очень грустным, и он сказал тихо, но твердо:

— Просыпайся, сестра. Просыпайся. Пора!

Оэлун не пошевелилась. Ворчавшая служанка живо придвинулась к ложу, и на ее лице появилось выражение мрачного удовлетворения. Оэлун не двигалась, а улыбка служанки стала еще шире.

«Он ее заколдовал, — решила женщина. — Если она не проснется, его убьют». Она облизнула губы, а в глазах зажглись злобные огоньки.

Кюрелен не снимал руку со лба сестры. Он молчал, глаза у него сузились, а грустное лицо стало непроницаемым. В юрте началась ужасная борьба — борьба между волей спящей женщины и ее брата, который пытался ее разбудить. Над ложем два невидимых антагониста сошлись в смертельной схватке. Они не двигались и не сводили друг с друга жестокого взгляда, и борьба продолжалась. Что-то витавшее в воздухе заставило стихнуть младенца, и тот только жалко похныкивал, будто нечто неизъяснимое сильно его испугало. На морщинистом лбу Кюрелена выступили крупные капли пота, которые медленно покатились по щекам, подобно каплям ртути. Служанка зашевелилась, предчувствуя жестокую развязку.

Кюрелен пытался навязать свою волю сестре.

— Просыпайся. Ты должна проснуться. Ты не можешь одержать надо мной верх, Оэлун, проснись!

Женщина продолжала спать и хитро улыбаться во сне.

Кюрелен резко поднял голову. Он слышал шум приближающихся к юрте людей. Это был Есугей, которого сопровождал Кокчу, смертельный враг Кюрелена. С ними шли торжествующие воины, а лай собак предварял их приход. У Кюрелена пересохло в горле, во рту появился вкус горечи. Он весь пылал от злобы и ужаса. Глаза расширились и засверкали.

Он снова склонился к сестре, схватил ее за руки и сжал так, что захрустели кости. Хруст в замершей тишине юрты показался оглушающим. Потом калека прижал пальцы к ее векам и насильно открыл глаза. Он торопился, он чувствовал, что его охватывает паника, и злился. Он мысленно с презрением обратился к сестре:

«Ты просто трусиха, потому что не желаешь просыпаться. Но ты должна это сделать ради меня. Мои враги уже стоят у входа в юрту. Они сейчас сюда войдут. Если ты не проснешься, они меня убьют. Во имя нашей любви, я тебе приказываю, Оэлун, проснись! Я ненавижу жизнь, но еще больше я ненавижу смерть, а более всего я ненавижу боль».

Казалось, что она смотрит на него тусклыми глазами мертвеца.

У входа появился Есугей, мрачный и подозрительный. С губ Оэлун слетел слабый стон, и она пошевелилась. Служанка разочарованно перевела дыхание и радостно воскликнула, обращаясь к Есугею, который приближался к ложу, держа в руках обнаженный меч.

— Он ее заколдовал.

За Есугеем виднелась высокая фигура шамана, на длинном лице которого змеилась враждебная усмешка.

Кюрелен выпрямился. Лицо его осунулось от напряжения. Когда он взглянул на сестру, то понял, что победил. Он громко произнес:

— Она много страдала, поэтому ей требовался длительный отдых. Но сейчас она просыпается, чтобы приветствовать своего господина.

Есугей промолчал. Он метал мрачные взгляды на Кюрелена. Оэлун опять застонала и пошевелила головой, как будто избавляясь от мук, а потом открыла глаза. Сначала они оставались мутными, но потом в них появились проблески сознания. Оэлун не сводила взгляда с брата.

Он ей улыбнулся, как улыбаются ребенку, который вовремя свернул с опасной и смертельной тропы.

— Ты очень долго спала, сестра моя, — ласково сказал он ей.

Шаман вышел вперед. Он кипел от ярости и разочарования.

— Ты ее заколдовал! Тебе повезло, что она не умерла! — обвинил он Кюрелена.

Тот сделал вид, что не слышит жалкого врага, и ласково обратился к Есугею:

— Она будет жить долго и принесет тебе много сильных сыновей!

Есугей в недоумении почесывал ухо и засунул меч в ножны, потом взглянул на Оэлун, и по его лицу расползлась глупая ухмылка. Он так сильно любил жену! Есугей склонился над ложем и страстно поцеловал Оэлун в губы.

— Я привез много разных сокровищ, и тебе достанется больше всех. Оэлун, ты дала мне самое чудесное сокровище!

Шаман насмешливо скривил губы, не сводя с Кюрелена яростного взгляда, а тот насмешливо ему улыбнулся и ткнул в «святую» грудь длинным искривленным пальцем.

— Кокчу, тебе в честь великого события придется принести в жертву барана или жеребенка, — заметил Кюрелен. — Побыстрей принимайся за дело. Ты, говорят, ловко управляешься с ножом и сможешь надолго продлить муки священной жертвы!

В ярости Кокчу оттолкнул кривой палец от своей груди, резко отступил назад, как бы желая защититься от грязной руки богохульника. Лицо его искривилось, как у сумасшедшего, а глаза грозно сверкали. Кюрелен пронзительно захохотал:

— Кокчу, не трать на меня свои силы! Убирайся отсюда и хорошо подумай. Ты должен предсказать великую судьбу благородному сыну Якка Монголов! Я знаю, что ты способен творить чудеса, как это делают все священники!

Потом он покинул юрту, хохоча громче прежнего.

Глава 4

Кюрелен был очень возбужден. Он здорово позабавился и продолжал хохотать, пробираясь между юртами. Казалось, он не видит недовольных и мрачных людей, которые встречались ему на каждом шагу. Калека остановился, увидев двух пленников: буддистский монах и священник-несторианец сидели у своих вещей, отирая рукавами запыленные лица. Никто на них не обращал внимания, лишь собаки, окружив их, злобно лаяли. Кюрелен пнул ногой вожака собачьей стаи, и тот с визгом отлетел в сторону, а за ним отбежали остальные собаки.

Кюрелен с интересом уставился на пленников. У буддистского монаха было спокойное доброе лицо цвета пожелтевшей слоновой кости. В косых глазах царил покой. Одет монах был в шерстяной халат, разорванный в лохмотья, босые ноги покрывала кровь, присыпанная пылью. Чужеземец снял коническую шапку, и яркое солнце сияло нимбом над его лысой головой. На поясе у него висели четки и молитвенное колесо, а руки спокойно лежали на коленях. Казалось, он целиком был погружен в свои мысли и не замечал окружающего Христианский священник выглядел смелее. Кюрелен глядел на этого человека как на варвара, ведь тот в отличие от монаха не принадлежал к цивилизованным китайцам. У священника было темное, злое лицо и бегающие голодные глаза. Он не переставая чесал жидкую бородку, ловил в растрепанных волосах вшей, а потом с удовольствием и страстью давил их. Его одежда была в относительном порядке, и вещей у него было гораздо больше, чем у монаха. Более того, у него имелся внушительный кинжал в костяных ножнах, а сам он был моложе монаха, крупнее и сильнее его. С пояса у него свисал деревянный крест.

Кюрелен, желая выяснить, откуда прибыл этот человек, спросил:

— Из какой ты земли?

Священник долго и враждебно смотрел на него, и Кюрелену показалось, что он его не понял, но потом услышал краткий ответ.

— Мой дом у Аральского моря, — ответил со странным акцентом незнакомец.

Кюрелен улыбнулся:

— Ты подружишься с нашим шаманом.

Потом калека обратился к буддисту, заговорил с ним по-китайски, при звуках родного языка монах поднял голову, улыбнулся и глаза его наполнились слезами.

— Не волнуйся, — тихо сказал Кюрелен. Он присел на корточки рядом с монахом и тепло улыбнулся. — Здешний народ не так плох. Попридержи язык, и с тобой не случится ничего дурного.

Священник, некоторое время проживший в Китае, понял, о чем говорил калека, и начал громко возмущаться.

— Мой отец — принц! — воскликнул он.

Кюрелен небрежно взглянул на него.

— Это проклятое место кишмя кишит принцами, — заявил он. — Тебе лучше быть терпеливым и осмотреться. Я не сомневаюсь, что ты подружишься с нашим шаманом. Он станет тебе настоящим братом.

Монах начал рыдать. Кюрелен с любопытством глядел на него, а странник покачивался из стороны в сторону и повторял:

— Господь послал меня просвещать язычников, а я очутился во чреве пустыни, куда не доходит свет разума.

Кюрелен пожал плечами.

— От тебя самого зависит, сможешь ли ты разжечь огонь и развеять мрак. Но я тебя предупреждаю — не вздумай тягаться силой с шаманом. У него дурные мысли.

Священник с отвращением поглядывал на монаха.

— Твой бог — злой дух, а мой — освещает Дорогу Правды. Здесь я докажу это, возвеличу его Крест и поведу темных кочевников к Вечному Свету.

Кюрелен не сводил с говорившего насмешливого взгляда. Священник в ярости ерзал на месте, продолжал искать вшей в бороде, кидал вокруг грозные взгляды и фыркал.

— Где тут вождь? — заорал он. — Со мной не имеют права так обращаться! Я — сын принца!

Кюрелен ехидно спросил его:

— Разве ты не приехал из Китая? Насколько мне известно, ты и твои друзья натворили там таких бед, что вокруг поднялась страшная вонь, и император вышвырнул тебя из страны…

Священник фыркнул, не желая отвечать на подобные вопросы.

Кюрелен спросил об именах монаха и священника. Буддист назвался Джелми и сообщил, что он из старинного знатного рода. Кюрелен понял: именно в этом причина того, что монах прекрасно воспитан, скромен и образован. Только люди благородного происхождения, имеющие хорошее образование, могут обладать подобными качествами. Священник сначала не желал отвечать на вопрос Кюрелена, а потом, надменно заявив, что его имя Селджукен, он снова стал говорить, что его отец — принц. Кюрелен ухмыльнулся. Ему были хорошо известны эти дикие «принцы» степей и соленых озер. У этих правителей было мало людей, они ели полусырую пищу и жили только грабежами.

Услышав издали шум, Кюрелен понял, что Есугей уже покинул юрту жены и занялся распределением добычи. Новой жене-караитке отвели отдельную юрту и дали служанок. Есугей быстро направился в эту юрту и долго ее не покидал. Кюрелен расхаживал по лагерю, отгоняя шныряющих под ногами собак, разглядывал награбленное. Когда он проходил мимо юрты новой жены Есугея, нахмурился и остановился, прислушиваясь к звукам, которые могли долететь из юрты, но там царила тишина.

Кюрелен вернулся к сестре. Она держала у груди младенца, тот, громко сопя, сосал обнаженную грудь матери, лицо которой было холодно. Она отвернулась от младенца, небрежно держа его в руках. Когда Оэлун увидела вошедшего брата, ее лицо осветилось любовью, и она улыбнулась. Кюрелен погладил сестру по плечу, склонившись на младенцем, ущипнул его за пухлую розовую щечку. Ребенок взмахнул ручкой, словно отгоняя помеху, но от груди не оторвался.

— Отличный мальчик, — заявил Кюрелен. — Как ты считаешь, он не похож на меня?

Оэлун рассмеялась, но внимательно взглянула на сына, а потом на лице у нее появилось выражение гордости:

— Мне так не кажется. У тебя милое лицо, а у него…

Они вместе посмеялись, Оэлун дотронулась до макушки младенца.

— Взгляни на его волосы. Они яркие, как золотисто-красный вечерний закат! А глаза — серые, как пески пустыни.

Помолчав мгновение, она робко поинтересовалась, волнение, звучавшее в ее голосе, не могло скрыть гордых ноток:

— Правда он будет великим человеком?

— Я в этом не сомневаюсь, — спокойно ответил брат.

Она с подозрением взглянула в глаза брата, он ответил ей уверенным взглядом. Оэлун крепко прижала младенца к груди и решительно воскликнула:

— Ты должен научить его всему, что знаешь, ты научишь моего сына читать, и еще, брат, ты покажешь ему чужие земли. Он обязательно станет великим человеком, потому что он мой сын, а для меня он важнее всего на свете!

Кюрелен о чем-то задумался, а потом ухватил младенца за ушко и с трудом оторвал его от материнской груди. От обиды малыш громко заорал и стал размахивать крохотными кулачками. Кюрелен, кажется, был доволен увиденным, он захохотал от удовольствия и приложил малыша к полной материнской груди. Малыш обиженно посопел, а потом с новой силой принялся за важное дело.

— Ты сказала, что он — твоя жизнь, — заговорил Кюрелен каким-то незнакомым голосом, — но он также принадлежит твоему мужу и своему отцу. Оэлун, не приучай сына ненавидеть отца. Ненависть к отцу разрушает душу. Мне это прекрасно известно.

Кюрелен повернулся и покинул юрту. Оэлун, нахмурясь, посмотрела ему вслед, а потом крепче прижала к себе младенца.

— Он — моя жизнь, — повторила Оэлун и нахмурилась.

Глава 5

Есугей устроил пиршество, чтобы отпраздновать крупную победу и рождение сына. Пиршество удалось. Его воины радовались и пировали вместе с ним. Жизнь этих людей была очень трудной и жестокой. Они обитали в великих заснеженных пустынях, на просторных равнинах и красных сверкающих горах. Пустыни были сухими и бесцветными, как сердце старика. Ветер и молнии, пыль и град, гром и пустота, лед и бури постоянно угрожали их жизням. У них не было постоянного дома. Кочевники переходили с места на место, чтобы попытаться скрыться от страшных снежных заносов холодной зимы, а летом избежать засухи и песчаных бурь, переждать жуткую жару, не попасть в пустынную бурю. Голод был той угрозой, которая оказывалась вместе с ними у костра каждый раз, когда они садились есть, и неважно то, насколько обильной в данный момент была их трапеза. Они не могли чувствовать себя в безопасности, подобно тем, кто жил в городах. Часто они добирались до Великой Китайской стены, защищающей народы Поднебесной от варваров. Но только немногие из них, за исключением торговцев, могли миновать суровую охрану. Участь кочевников заключалась в том, чтобы, расположившись у стены, с завистью смотреть на толстых людей, которые сновали мимо стражи, выполняя, видимо, какие-то важные дела. Если пастбища высыхали, погибал скот, кочевники, тощие и голодные, ненавидели удачливых горожан, но когда пастбища были зелены, а грабежи приносили хорошую добычу, они с презрением поглядывали на изнеженных обитателей городов и громко воспевали свою свободу и дикие степи. Освещаемые бледными лучами солнца степи, игра сполохов на зимнем небе радовали кочевников, а горожанам не суждено было насладиться этим зрелищем.

Люди, жизнь которых трудна и опасна, умеют веселиться от души. Каждая свадьба, рождение ребенка или чья-то смерть превращались в дикий разгул. Забивались самые жирные жеребята и овцы, наполнялись чаши кумысом и саке, люди танцевали, кричали, хлопали в ладоши и хохотали не переставая. Смех кочевников, освободившихся на время от трудностей жизни, постоянного страха, опасностей и вражды, кому-то напоминал рев страшных хищников. Горожане, ожиревшие, изнывающие от скуки и безделья, не умели так смеяться, потому что легкая жизнь не может родить сильный смех, идущий из души. Кюрелен говорил, что смех горожан от ума и был таким же кислым, как вода в пустыне, и таким же колючим, как степные кусты с шипами. Радость, идущая от ума, всегда бывает насмешливой и жгучей и обычно проистекает от презрения к грехам человечества. Люди в городе могли упиваться своей ненавистью к остальным, и веселье их не было заразительным. Боль и страдание, неопределенность положения и лишения, трудности и борьба были топливом для огромных пиршественных костров, заставляли плясать саму землю и восхищаться увиденным зрелищем. Такого никогда не бывало у мирно живущих и процветающих людей.

Ночь приближалась, и костры в сиреневых сумерках горели ярким оранжевым пламенем. Пологи у юрт были откинуты, и внутри краснели жаровни. Земля казалась призрачным миражом. Неровные, пропыленные ветрами равнины были пронизаны тенями серого и лавандового цветов. Огромная тишина Гоби, казалось, упала из безбрежности на землю, и даже голос желто-серой реки терялся в этой тишине. Все ярче становились оранжевые языки небольших костров, все смелее они стремились вверх, а голоса людей, слабые и грустные в этом неземном светящемся воздухе пустыни, напоминали звуки, издаваемые сверчками. Точно крохотные черные сверчки двигались между кострами и юртами люди, погруженные в свою никому не нужную жизнь. Тени изуродованных ветрами пустынных деревьев с искривленными стволами извивались, как от страшных страданий, и казалось, что они надвигаются на лагерь, приближаются к нему, будто фаланги страшных вооруженных ужасным оружием безмолвных монстров, явившихся из кошмарных снов и готовых поглотить всех и вся.

Затем небо и земля вдруг погрузились во тьму, а потом сразу появилась огромная сияющая луна, она будто выплыла из-за западных холмов, без всякого предупреждения. Ее края были четкими и ясными, а не размытыми, как это бывает в странах с более влажным климатом. Земля и небо осветились резким светом. Он был бесцветным, но насыщенным. Расстояния стали более четкими, и тени — резко очерченными. Ряды неровных острых холмов, расположенных очень далеко от лагеря, казалось, лежат на расстоянии нескольких шагов. Каждый камешек и пылинка сверкали в резком неровном лунном свете. Громадные яркие звезды приблизились на расстояние вытянутой руки, а их свирепое сияние не мог приглушить даже свет луны. В этой вселенной черноты и сверкающей белизны прозрачные оттенки серого, остроконечные тени, пламя костров, подпитываемых кизяком, шевелились подобно удивительным и фантастичным языкам. И снова на землю с диким завыванием и неприятным отдаленным эхом обрушились ледяные ветра. Казалось, что они дуют с самой луны и приходят на землю на крылах ужаса.

Мужчины сидели у костров. Они громко и хрипло смеялись. Впервые за долгое время для них настал долгожданный праздник.

Суеверных монголов поразил рассказ о сгустке крови, зажатом в крохотном кулачке новорожденного сына Есугея. Это был знак от духов неба и воздуха, без сомнений, он указывал, что сын вождя не был обыкновенным младенцем. Он станет великим Ханом, а, возможно, и Ханом Ханов — великим Каганом, завоюет необъятные пастбища для своего народа, унизит и покорит жирных жителей городов, поставив их на колени. Воины сидели у костров в толстых халатах, плечи некоторых прикрыты овчинными тулупами, у некоторых воинов были куртки из толстой выделанной кожи с лакированными нагрудниками. Круглые темные лица воинов были густо намазаны жиром. Люди много пили и громко хохотали, повторяя снова и снова рассказ о сгустке крови в маленьком кулачке сына вождя. Старики ходили от костра к костру, наигрывая веселые мелодии на монгольском треугольном хуре, дрожащими голосами напевали легенды о грозных героях и предках славных монголов. В награду певцам доставались чаши саке, и они жадно его пили, вытирая жидкие бороденки морщинистыми руками. За освещенными кострами кругами царила темнота, пронизываемая светом луны. Оранжевый свет костров позволял увидеть темные щеки или жесткие складки губ, выдвинутые вперед подбородки, на которых иногда появлялись отблески огня, от него сверкали жестокие узкие глаза. Яркие краски круглого лакированного щита внезапно выхватывались из темноты, порой холодно мерцало изогнутое лезвие меча или кинжала. За линией костров неясно выделялись черные холмики юрт. Там суетились женщины. Они подносили мужчинам вино, баранину и лепешки. Женщинам позволялось сидеть позади воинов, неподалеку от костров. Ребятишки сражались друг с другом и с ловкими собаками за остатки еды, выискивая плохо обглоданные кости. Шум, хохот и музыка стремились к высоким бесконечным небесам, а ветер в ответ подгонял и вырывал из тьмы яркие языки пламени.

Было очень холодно, пришло время переезжать на зимние пастбища. Надо постоянно подбрасывать в огонь кизяк. Обычно у костров очень редко звучали песни о любви. В песнях, прославлявших силу и ловкость воинов, воспевали смелость героев, славные победы и крепкую мужскую дружбу. Песни эти с удовольствием слушали мужчины и иногда распевали их нестройным хором, и хриплые голоса звучали тогда с огромным воодушевлением.

Кюрелен оставался в юрте сестры, которая пеленала сына в мягчайшие шелка, и с удовольствием поедал из серебряной чаши сладости, сделанные из розового нектара и наполнявшие юрту божественным ароматом. Кюрелен, громко чмокая, облизывал пальцы и продолжал пожирать редкое лакомство. Потом тихонько пропел удивительно красивым голосом строку из песни, услышанной у костра:

Кто посмеет сопротивляться нашему вождю и его сыну?

Калека захохотал, а Оэлун нахмурилась. Раньше ее не возмущало, когда брат посмеивался над Есукаем, и она охотно смеялась вместе с ним, но теперь это ее раздражало. У нее засверкали глаза, и она сказала:

— Кюрелен, ты шумишь и волнуешь малыша!

Брат удивленно поднял брови и насмешливо произнес:

— Вот уж нет. Какая чудесная песня. Ты только послушай:

Наш благородный вождь правит сорока тысячами юрт,

У него множество богатств и красивых женщин.

Его стада бродят по равнинам и по окутанным облаками холмам.

Велик вождь Хан Ханов, благословенный Небесами!

Оэлун сделала вид, что занята сыном.

Кюрелен хихикнул, огляделся, выискивая, что бы ему еще съесть, ухватил с серебряного подноса кусок вареной баранины с пахучими травами и стал с удовольствием откусывать сильными белыми зубами большие куски. Оэлун уложила ребенка, налила брату чашу саке. Тот взял чашу, но пить не стал. Какая-то тень омрачила его лицо. Он не сводил взгляда с сестры. В юрте стало тихо, и поэтому пение, крики и смех на улице казались еще громче. Юрта тряслась от порывов ветра. Малыш, лежавший среди гладких шелков, так энергично двигался, что почти освободился от тонкой розовой ткани.

Оэлун взглянула на сына и слабо улыбнулась. Взяв сына, она прижала его к груди, пытаясь завернуть в ткань, предназначенную для свадебного наряда туркменской принцессы.

— Вне сомнения, — заметил Кюрелен, — он станет Ханом Ханов.

Умная Оэлун не заметила в его словах насмешки, и глаза ее заблестели.

— Ты и в самом деле так думаешь? — воскликнула она.

Кюрелен хотел рассмеяться, но смех застыл у него на устах, калека опустил глаза и тихо сказал:

— Я в этом не сомневаюсь.

Сестра не услышала в его голосе иронии.

В тот самый момент в юрту вошли Есугей и его воины, чтобы взять ребенка, которому предстояло пройти обряд наречения новорожденного именем. Оэлун там не могла присутствовать, потому что была женщиной. Ребенка крепко спеленали, и личико у него покраснело от возмущения. Чтобы защитить его от ночного холода, Оэлун завернула его в небольшое покрывало из соболей.

Есугей — пьяный, возбужденный, молодой и прекрасный — дико сверкал глазами и громко требовал своего сына. Плечи хана украшала великолепная накидка из соболей, ранее принадлежавшая его отцу. Под ней был белый шерстяной халат с богатой вышивкой синего и красного цветов. Уши мехового малахая, немного съехавшего на затылок, были отвернуты вверх, и Кюрелен увидел, что по лбу Есугея ручьями течет пот.

Взяв сына из рук Оэлун, которая без желания рассталась с сыном, Есугей, не обратив никакого внимания на Кюрелена, пошел к выходу. Уже на пороге он услышал спокойный голос калеки:

— Есугей, твой сын станет Ханом Ханов.

— Ты так считаешь? Что еще, Кюрелен, можно ожидать от сына человека с серыми глазами? — Есугей обернулся, и его лицо загорелось от радости и гордости.

Кюрелен медленно поднялся, поскреб подбородок и сделал вид, что внимательно рассматривает младенца, начавшего вопить.

— Да, конечно, — бормотал Кюрелен. — Прошлой ночью мне снился странный сон. Я видел человека, сидящего на золотом троне посреди огромной юрты и окруженного сотнями благородных воинов с золотыми обручами на головах. Рядом с ним сидели принцессы из Китая и Самарканда. Это был Великий хан. Есугей, это был твой сын.

Улыбка расплылась по лицу Есугея. Казалось, он воспарил над землей, стал подбрасывать ребенка, не желая сдерживать торжества. Потом хан направился к выходу, но его снова остановил голос Кюрелена.

— Есугей, один из пленников — священник, а другой — святой человек из Китая. Я видел, как священник о чем-то беседовал с твоими людьми. Это очень плохо. Людям в голову могут прийти разные ненужные мысли. Прикажи пленникам замолчать под угрозой смерти.

Есугей недовольно нахмурился:

— Народ моего отца верил в разных богов, и это не приносило никому вреда.

Кюрелен несогласно покачал головой:

— Только не эти люди. Я насмотрелся на таких священников в Китае. Они сеяли смуту! Император был терпимым и мудрым человеком. Но иногда люди мудрость принимают за слабость. Так бывает среди наглецов. Императору пришлось прибегнуть к силе, чтобы обуздать людей, которых подбили к волнениям христианские священники. Говорят, что он рыдал, отдавая приказ. Когда я был в Самарканде, мне и там приходилось видеть подобное…

— Ты слишком много видел, — резко прервал его Есугей и вышел из юрты, неся на руках сына.

В юрте воцарилась тишина. Потом Кюрелен, вспомнив последние слова Есугея, тихо прошептал:

— Никаких сомнений. Нет никаких сомнений, — и грустно покачал головой.

Кюрелен бродил между кострами от юрты к юрте, искал, где бы ему погреться, что-то поесть и выпить вина. Но его не любили, и никто не отодвинулся, чтобы освободить ему местечко у огня. Наоборот, люди ближе придвигались друг к другу, чтобы не пускать калеку к теплу. Он ковылял от костра к костру, войлочный халат не спасал от холода, и Кюрелен брел, низко надвинув капюшон на длинное темное лицо. Наконец он оказался у небольшого костра, у которого сидели священник Селджукен и буддистский монах Джелми. На костре кипел котелок с кониной, было и вино. Монголы свято чтили закон гостеприимства. Селджукен молча ел, мрачно отрывая зубами куски мяса от кости. Джелми отпил немного вина и грустно смотрел на огонь, казалось, забыв, где находится. Временами он вздыхал и растирал опухшие и пораненные ноги. Селджукен то и дело наполнял свою чашу кумысом, игнорируя человека, с кем ему пришлось делить горькую судьбу.

Кюрелен присел на корточки у костра напротив пленников и дружелюбно обратился к ним. Селджукен что-то небрежно пробормотал сквозь стиснутые зубы, а монах вежливо ответил меркиту. Он немного повеселел, а когда Кюрелен заговорил с ним по-китайски, на тонком изможденном лице монаха появилась милая улыбка, а глаза заволокли слезы.

Кюрелен говорил с ним о Китае, тамошних храмах, колоколах, великолепных зданиях, его улицах и ученых, чудесных накопленных веками знаниях, о философах и музыкантах и простых учителях, о прекрасных дворцах. Джелми слушал калеку, а по лицу его текли слезы.

— Мой отец был другом старого императора, и его манускрипты остаются в сокровищнице дворца. Он был поэт, его имя — Чун Чин.

— Неужели? — воскликнул Кюрелен. — Мне известны его поэмы. Например, одна из них под названием «Перевернутая Полированная Чаша»!

— Мой отец, — Джелми улыбнулся и покачал головой, — был великим циником и хорошим любовником и ни во что не верил. Мы не должны забывать…

Кюрелен что-то вспомнил и захихикал.

— Персидские поэты не могут с ним справиться — они считают важными вещи, совершенно недостойные внимания, и говорят об этом. А китайцы в это верят. Поэзия без веры похожа на нитку ярких бусинок, нанизанных на шнурок. Они сверкают и привлекают взгляды, но ничего не стоят.

Селджукен был поражен рассуждениями, звучавшими в бесконечности Гоби, продолжая медленно пережевывать мясо, широко открывая рот. На лице его выражалось презрение, пожав плечами, он еще раз с гордостью повторил:

— Мой отец — принц.

Разговор между монахом и Кюреленом продолжался. Монах часто смеялся, и его длинные белые зубы сверкали в темноте. Кюрелен во время разговора размахивал руками. Казалось, от него исходил поток силы и энергии. Губы искривила хитрая улыбка. Джелми тихонько посмеивался над забавными высказываниями Кюрелена и, кажется, позабыл о своем плачевном положении, потому что наслаждался приятной беседой, которая словно перенесла его в дом отца. В этом доме было множество изделий из слоновой кости и драгоценного дерева, керамики, украшенной золотыми узорами. Он вырос среди изящных нефритовых фигурок и запахов благовоний, слышал разговоры друзей отца, и Кюрелен представлялся Джелми одним из тех веселых и циничных философов, которых так любил его отец.

— Как странно, что ты находился здесь, в этой глуши! Ты так учен и мудр! — воскликнул он вдруг.

Лицо Кюрелена исказила гримаса:

— Я знаю не так уж много. Я умею хорошо говорить, и мне удалось запомнить умные фразы. Однако я ничему по-настоящему не учился — для этого я слишком ленив. Я предпочитаю хорошо поесть!

Сказав это, он ухватил нежный кусочек мяса с блюда Джелми, не показывая вида, что слова Джелми ему приятны. Собеседник, которому нравились забавные речи калеки, покачал головой. Тот, прожевав мясо, внимательно взглянул на монаха:

— Мне нужно дать вам двоим важный совет. Наш главный шаман Кокчу — вредный и мстительный человек, и я сегодня видел, с какой неприязнью он смотрел на вас. Это было в тот момент, когда вы разговаривали с нашими людьми. Я вам советую не злить его. Он обладает обширными знаниями о различных ядах.

Селджукен насмешливо фыркнул.

— Мы, христиане, отправляемся в разные концы света и говорим слова нашего Бога даже тогда, когда нам угрожает смерть и мученья.

Кюрелен поднял брови.

— Поменьше болтай о мучениях. Тебе неизвестны выдумки и фантазия нашего шамана. Думай сам. Я тебя предупредил.

— Я буду проповедовать правду, — возмутился Селджукен, хотя ему стало явно не по себе.

Кюрелен перевел взгляд на Джелми, решив, что священник не стоит его усилий:

— Правда может быть облачена в разные одежды, служить многим хозяевам. В одной из известных мне поэм было множество рассуждений о правде, и поэт назвал ее наемником любого вождя. Я надеюсь, что ты не станешь ни с кем делиться своим понятием о правде. — Он сделал широкий жест, показав на горевшие вокруг костры и сидевших подле них воинов. — Друг мой, это сильные, грубые и жестокие люди. Они — дикари, ни о чем не рассуждают, а только берут. Им не нужны наука или философия. Они просто существуют и зря не болтают.

— Но ты с ними беседуешь, — заметил Джелми.

Пожав плечами, Кюрелен отпил глоток вина.

— Друг мой, ты уже слышал, что я — слишком ленивый человек.

— Почему ты не вернулся в Китай?

— В Китае я — глупец среди мудрецов, — улыбнулся калека, — а здесь — человек среди животных. Меня кормят эти животные. В Китае все гораздо умнее. — Он смачно облизал пальцы и спокойно уставился на монаха: — Не забывай, я сказал, что они — звери, и их поступки можно предсказать. Познавшие учения люди предсказуемы, но ожидай зла от каждого, и ты не ошибешься.

Шум вокруг костров становился все громче, мешая слышать друг друга. Кюрелен встал.

— Сейчас будут решать, как назвать моего племянника, — сказал он. — Я должен присутствовать при этом событии.

Кюрелен ушел, Джелми следил за ним грустными глазами. Священнику ни до кого не было дела — он пребывал в состоянии приятного опьянения. Джелми не коснулся налитого вина. Священник грубо вырвал чашу у него из рук, выпил вино одним глотком, громко отрыгнул и вытер грязной рукой бороду. Джелми не обратил на него внимания. Он размышлял.

Кюрелен подошел к яркому костру, рядом с которым стоял Есугей, державший младенца. Шаман разглядывал ребенка, громко восхищался его красотой и предрекал сыну хана блестящее будущее. Когда Есугей и шаман заметили Кюрелена, они скривились, но не произнесли ни слова.

Шаман сказал, что Есугей привез огромную добычу как раз в день рождения сына, и поэтому ребенка следует назвать по имени вождя, ограбленного и убитого Есугеем. Того звали Темуджин. Есугею понравилось это предложение, и ребенка тут же нарекли Темуджином. Воины, собравшиеся вокруг, разглядывали ребенка, у которого были серые поразительно сердитые глаза и густые рыжие волосы. Шаман волновался и обещал, что ночью вызовет духов с самого Высокого Синего Неба, которые станут опекать младенца. Кюрелен при этих словах начал хохотать, и шаман взглянул на него с черной ненавистью.

— В последний раз ты вызвал духов, они появились в виде черного медведя и убили двух хороших детей.

Шаман повернулся к нему спиной, но Есугею стало не по себе. Он прикрыл ребенка собольим плащом и задумался.

— Возможно, нам следует вызвать и других духов в честь торжественного события, — заявил Кюрелен. Он, кажется, был пьян. — Позови сюда священника и монаха, может быть, их духи более миролюбивы…

Есугей с ним согласился и послал пастуха, чтобы тот привел пленных к костру. Пока их ждали, Кюрелен обратился к шаману:

— Я говорил Есугею, чтобы он не позволял этим людям отравлять умы воинов своими странными учениями.

Шаман поразился услышанному, немного смягчив свое отношение к Кюрелену, но оставшись настороже.

— Странные учения плодят вражду, — продолжил Кюрелен. — Тебя одного хватит нашим людям.

Кокчу недоверчиво улыбнулся.

— Кюрелен — ты мудрый человек, однако далеко не все так мудры.

— Я уверен, — заметил Кюрелен, — что их следует отправить прочь со следующим караваном. Пусть идут куда хотят. В особенности это касается монаха. Я уверен, что он — святой человек. Духи могут рассердиться, если он погибнет. Думаю, что священника не охраняют важные боги. Кроме того, наступает зима, мы скоро откочуем отсюда. Каждый рот станет нам в тягость.

Кокчу облизал губы, кивнул и злобно усмехнулся.

— Год Кабана не считается очень удачливым годом для Якка Монголов, — продолжал гнуть свою линию Кюрелен. — Наверно, следует посвятить богам жертву… Хорошую жертву! Как считаешь, Кокчу?

Шаман ответил ему спокойно, однако в глазах его тлели дурные огоньки:

— Я думаю, ты говоришь чистейшую правду.

Есугей слушал их рассуждения с удивлением, а потом насмешливо заметил:

— Вы думаете одинаково — сейчас на землю обрушатся небеса.

— Мудрые люди, — ответил ему серьезно Кюрелен, — могут расходиться по пустякам, но когда дело касается серьезных дел, они вырабатывают единое мнение. — Он ткнул шамана в живот, и тот поморщился от боли. — Я прав, Кокчу?

Шаман потер живот, мрачно взглянул на Кюрелена, но сразу ответил:

— Снова ты сказал правду.

К костру подвели Селджукена и Джелми. Первый покачивался на ходу, а монах шагал спокойно и с достоинством. Шаман внимательно взглянул на обоих, задержал взгляд на Джелми, которого возненавидел с первого взгляда, медленно перевел взгляд на Кюрелена, потом снова — на Джелми, и отвратительная злобная улыбка осветила его лицо.

Есугей желал, чтобы его сына благословили все боги и не отказывали ему в дружеском расположении. Он обратился к чужим священникам, приказав усадить их на самые удобные места у костра. Пленникам подали полные чаши кумыса. Джелми спокойно улыбался, ел и пил не спеша, а Селджукен много пил, много хвастался. Воины откровенно поощряли его хвастовство, громко хохотали, постоянно наполняли его чашу.

Кюрелен, сгорбившись, сидел неподалеку и хитро усмехался. Старики заиграли на хурах. Костры горели все ярче и ярче, и пьяные воины затеяли пляски. На фоне черной ночи из темноты появлялись дикие разгоряченные лица, освещенные оранжевым светом.

Казалось, что на людей из темноты надвигались сверкающие глаза, в которых светилась ярость и дурные намерения. Хриплые голоса смешивались с воем ветра, тела покачивались в такт музыке. Воины стучали рукоятями мечей о щиты, и ледяной воздух вибрировал от этих звуков, барабанного боя. Смех опьяневших людей напоминал рев диких зверей.

Сами воины в своих лохматых шубах, сшитых из меха медведя, лисы и ласки, напоминали зверей. Узкие лбы закрывали лохматые малахаи. Сверкали крепкие, как у волков, длинные зубы. Это были братья горного льва и медведя из узких ущелий, орла белых горных пиков. Простые и сильные, они не принимали понятия милосердия, а слова «нежность» и «покой» были для них словами из чужого языка. Кюрелен жил вместе с ними среди горячих песков и пыльных бурь, но все равно они его чуждались. Он хлебнул вино чуждой цивилизации за Великой Китайской стеной. Сейчас он чувствовал себя немощным и старым, ленивым калекой. Его хитрость и изворотливость не приносили нужных ему плодов, он нашел себе местечко рядом с Джелми, и они невольно придвинулись поближе друг к другу, как люди, находящиеся в опасности. Оба дрожали от холода, который становился все сильнее. В прозрачном холодном ночном воздухе звуки казались особенно четкими и громкими, и, несмотря на общий шум, было слышно, как кто-то смеялся или кашлял у отдаленного костра.

Кто-то вспомнил, что у Кюрелена хороший голос, и Есугей приказал ему петь. К тому времени калека уже здорово напился и с трудом поднялся на ноги. Красные блики играли на твердых складках войлочной одежды, и казалось, что глаза у него загорелись красным огнем. Он пристально глядел на воинов, и они отвечали ему такими же неприязненными взглядами, что-то бормотали себе под нос. Когда людям, сидевшим у других костров, стало известно, что сейчас будет петь Кюрелен, они поспешили занять место ближе к нему. За ними по пятам следовали женщины. Три старика громко ударили по струнам своих хуров. Кюрелен раскинул руки и рассмеялся, но никто его не поддержал.

Кюрелен поклонился Джелми, который не сводил с него взгляда.

— Я спою одну из песен твоего отца и постараюсь, как смогу, перевести ее для этих грубых ушей. Они ничего не поймут, а мы с тобой получим удовольствие, — сказал ему Кюрелен.

— Я немного понимаю язык твоего народа, — тихо ответил ему Джелми. — Раньше мне приходилось иметь с вами дело.

Лицо у него повеселело, и он стал ждать начала песни.

Усталая Оэлун лежала на своем ложе, и сквозь чистый прозрачный холодный воздух до нее донесся голос брата. Она поднялась, накинула на плечи меховую накидку и с трудом добрела до входа в юрту, где опустилась на помост, обратившись в слух. Оэлун не разбирала слова песни, но ее ласкал голос брата, сильный, мощный и очень красивый:

На свете остается одна правда, хотя она может не понравиться глупцам:

Перед голодом преклоняются даже боги, —

закончил пение калека.

Голос его замолк, и в воздухе долго отдавалась эхом последняя грустная нота. Никто не стал хвалить певца. Воины в недоумении смотрели друг на друга, они были разочарованы, потому что не поняли ни единого слова. Смысл песни понял Джелми и хитрый шаман. Монах был очарован голосом певца и даже подумал, что слышал голос самого Великого Будды, что бескрайние просторы Гоби усилили звучание голоса певца, пока звуки его не достигли самих звезд. Шаман улыбался, миролюбиво смотрел на Кюрелена. Священник продолжал громко храпеть у костра.

— Кюрелен, неужели ты не знаешь песен о славных подвигах? — заорал один из воинов.

— Подвиг, смелость, мужество? — задумчиво повторил Кюрелен, как будто он никогда прежде не слышал этих слов.

Есугей презрительно сплюнул.

— Конечно, тебе они неизвестны, — заявил он под смех воинов.

— Смелость — это ответ глупца, — сказал Кюрелен.

Его поняли только Джелми и шаман, который громко захохотал.

— Тогда спой нам песню о любви, — попросил другой воин, и все вокруг засмеялись, хлопая друг друга по плечам и груди. От смеха некоторые из них даже повалились на землю. Кюрелен и любовь! Эти люди находили в самом сочетании повод для смеха. Воины хохотали, хрюкали и визжали от приступов смеха.

На лбу у Кюрелена выступили крупные капли пота, но он спокойно улыбался и ждал, когда люди успокоятся.

— Хорошо, я спою вам о любви, — тихо произнес он.

Вокруг все снова начали хохотать. Старики ударили по струнам, и сладкие звуки любовной песни разнеслись в ночном воздухе. Кюрелен пел, и в его голосе звучало отчаяние, горечь разлуки и безнадежность. С лиц воинов исчезли усмешки, а вместо них появилось удивление и удовольствие. Люди придвинулись поближе к певцу, чтобы лучше слышать его великолепный и выразительный голос, чистый и страстный.

Прекрасный, сильный голос поднимался, подобно дикой птице, из темной бездны и мук. Воины сидели, широко раскрыв глаза. За кругами, освещенными кострами, застыли безмолвные тени. На их лицах появилось странное выражение, будто люди неожиданно расстались с прежней дикостью и испытывают незнакомые варварам эмоции.

Пока Кюрелен пел, по его лицу разливался странный свет, он улыбался, но это была улыбка мученика, а руки его тянулись ввысь, будто он изо всех сил стремился к небу. Никто уже не обращал внимания на то, что тело певца изуродовано, и Кюрелен обрел, кажется, другое прекрасное тело.

По лицам воинов текли слезы, шаман отодвинулся подальше в темноту и вытирал украдкой глаза рукавом.

Джелми внимательно прислушивался к звучавшей на чужом языке отцовской песне, видя, как ее слова и голос Кюрелена глубоко взволновали людей!

Оэлун, зачарованная пением, не приближалась к кострам, но она была уверена в том, что Кюрелен знает, что сестра слышит его песню, и ей казалось, будто они с братом сейчас одни в просторах степей и в тишине ночи.

Одиноко мое ложе, и постель холодна, как могила.

Только я… Только я один…

Не имею права мечтать о ней! —

закончил свою песню Кюрелен, руки его бессильно упали, и он низко опустил голову на впалую грудь. Он, кажется, ничего не слышал, а вокруг бушевали крики, разрывая тишину Гоби.

Есугей радовался, стоя рядом с ним. Он приказал, чтобы к его костру привели одну из пленниц. Крики одобрения не прекратились, когда к Кюрелену подвели испуганную девушку. Она была пухленькой и небольшого росточка, хорошенькая. Крупные ее глаза были похожими на чернослив, а ротик — небольшой и капризный — был подобен красной ягоде. Есугей, громко хохоча, толкнул ее в бессильные руки Кюрелена и весело заорал:

— Бери ее! Я хотел оставить ее для себя, но она — твоя. Отведи ее в свою юрту, и пусть она тебе прислуживает!

Кюрелен стоял без движения. Есугей приказал отвести девушку в юрту калеки и радостно ударил брата жены по руке.

— Поспеши, Кюрелен. Это — лакомый кусочек! А ты на нее даже не поглядел. Ты всегда дрожишь от холода, и она станет тебя согревать ночью.

Воины начали выкрикивать свои советы, и Кюрелен оглянулся вокруг, слегка улыбнулся и попросил:

— Налейте мне вина.

Ему сразу с нескольких сторон протянули наполненные до краев чаши. Он постарался опустошить их все, и воины тут же прониклись к нему уважением, многие потеснились, чтобы дать ему место у костра, но он вернулся на прежнее место рядом с Джелми. Несмотря на то что Кюрелен сидел близко к огню, зубы его стучали. Он дрожал из-за пережитого волнения.

В это время Оэлун уже вернулась в юрту и опустилась на ложе. Ей принесли сына, тот не переставая вопил, но казалось, что мать его не слышит. Огромные, наполненные страданием глаза Оэлун глядели в темноту.

А на улице продолжалось веселье.

Глава 6

В самое темное время ночи, перед самым рассветом, шаман начал предсказывать судьбу Темуджина. В центре между юртами развели высокий костер, вокруг него собралось великое множество народа, чтобы послушать предсказания и стать свидетелями странного действа, которое умел устраивать шаман, вызывая в их воображении удивительные видения. Мало кому приходилось увидеть сотворенные шаманом чудеса, и кое-кто даже сомневался, что он умеет их творить, поэтому, когда разнесся слух о грядущих чудесах, со всех сторон к главному костру потянулись люди. Брошенные костры постепенно затухали, угли мерцали подобно далеким звездам, а вскоре ярко горел только один костер.

Кюрелен много выпил, но его, казалось, не брал хмель. Чем больше он пил рисового вина, тем вроде бы яснее становился его разум — калека ясно видел все происходящее вокруг. Однако потом он стал страдать от громких звуков, причинявших ему физическую боль, они ранили, как ранит кожу горячее железо. От ярко освещенных предметов появилась резь в глазах, и он опустил гудящую голову на колени. Кюрелен даже не почувствовал, как монах Джелми прикрыл его плечи своей меховой накидкой. Священник Селджукен пришел в себя после пьяного сна, сел, потер глаза, а потом снова навалился на еду.

Неожиданно у костра воцарилась тишина, и тогда с места поднялся главный шаман Кокчу. Взгляд его был устремлен к небесам. Отец шамана был гордым великим монгольским вождем из благородного рода. Кокчу — красивый высокий и худой мужчина — унаследовал от него не только сверкающие черные глаза, но и умение убеждать людей. На удлиненном и очень смуглом лице с носом, напоминающим клюв, с большим ртом, кажется, навсегда застыло жестокое, упрямое выражение. Это было лицо варвара. Широкие черные брови резко поднимались к вискам, придавая лицу дополнительную красоту и жестокость. Кокчу носил высокий, острый колпак, узкий и плотный, концы которого обрамляли лицо и свешивались подобно шарфу на плечи и прикрывали две толстые черные косы. Тело шамана до талии облегала короткая светлая шерстяная куртка с вышитыми синими, красными и желтыми узорами, изображавшими тайные знаки. Он постоянно прятал руки в ее длинных и широких рукавах. Юбка из синей шерсти с тяжелыми складками прикрывала войлочные сапоги, которые расшила чудесными узорами какая-то влюбленная в него женщина. Кокчу вытащил ладони из рукавов, и на запястьях зазвенели золотые браслеты, украшенные бирюзой.

Кюрелен с интересом разглядывал шамана. Он подумал, что при иных обстоятельствах мог бы оказаться на месте шамана, временами ему даже нравились разговоры с Кокчу, который обладал острым умом и мог рассуждать о чем угодно.

Если бы Кюрелен в открытую не насмехался над духами, в которых, между прочим, совершенно не верил Кокчу, они с шаманом могли бы стать закадычными друзьями. Порой они неплохо проводили вместе время, но абсолютно не доверяли друг другу. Как заявлял Кюрелен, среди обитателей орды они оставались единственными разумными созданиями.

Сегодня Кокчу поклялся, что навсегда перестанет насмехаться над Кюреленом.

Кокчу, смотря в небо, почтительно сложил ладони перед грудью, губы его шевелились, казалось, что он по грузился в религиозный экстаз. Окружающие почувствовали то же самое. Все, кроме Кюрелена и Джелми. Воины закатывали глаза так, что во тьме сверкали только белки глаз. Меховые шапки сползали на затылок, полуоткрытые губы обнажали зубы, сверкавшие, как у хищников.

Кюрелен склонился к Джелми и прошептал:

— Ты никогда не видел ничего подобного! Смотри внимательно!

Джелми вежливо улыбался и глядел на шамана, которого окружали сверкающие глаза, ждущие зрелища. Джелми держал в руках молитвенное колесо и в задумчивости его поворачивал. Потом Джелми прошептал:

— Бог может проявляться во многих формах, и дела этого человека — одна из подобных форм.

Кюрелен поджал губы, но ничего ему не ответил.

Тем временем Кокчу медленно поднял руки. Его темное лицо посерело, и по нему покатились серебряные капли пота, на шее жилы натянулись, как веревки. Всем окружающим было ясно, что он находится в странном напряжении. Сначала из уст шамана раздавались тихие молитвы, затем голос его окреп, стал высоким и истеричным:

— Духи Вечного Синего Неба! Я призываю вас! Вы даровали нам младенца мальчика и одарили его силой и красотой. Вы вложили ему в руку особый знак! Человеку не дано заглянуть в будущее, но мы желаем оказать этому ребенку надлежащие почести и поэтому молимся, чтобы вы дали нам знак его силы и загадочной судьбы! — Капли пота медленно стекали по лицу шамана. Красные прожилки появились на белках глаз. Он молча, не мигая, смотрел в небеса. Кокчу задрожал, судорожно сжал кулаки. Напряжение усилилось, оно волновало и пугало людей. Внезапно потух костер — от него остался лишь большой круг красных угольков. Они словно очертили кровавый круг, а в нем стоял шаман. Верхняя часть тела у него была в полутьме, а колени подсвечивались красными бликами…

В толпе раздался шепот. Кюрелен наклонился вперед и смотрел на угли, на которые были устремлены взгляды воинов, на их лицах отражался страх и отвращение к тому, что они могут увидеть. Калека ничего не видел, кроме раскаленных докрасна углей. Он взглянул в сторону Джелми. Тот тоже внимательно глядел на угли, и лицо его было бледным и напряженным. Священник Селджукен, открыв рот, тоже таращился на угли.

— Этого не может быть! — недоверчиво бормотал Кюрелен, а потом замолчал. Он увидел, что среди вспыхивающих и потухающих огоньков костра возникают очертания каких-то существ, и по спине Кюрелена пробежал холодок.

Сначала изумленным глазам предстал горный лев, лежащий на брюхе. Это был огромный лев. Голова была гордо откинута назад, и красные глаза горели от злобы и храбрости. Кюрелен видел напряженные лапы, белые клыки и острые когти. Вокруг сильного тела обвилась толстая кроваво-красная змея. Калека даже мог различить рисунок ее чешуйчатой кожи. Змея не пыталась сокрушить льва. Нет, она его спокойно обвивала, и ее плоская голова лежала на голове льва. Сверкали неприятные прозрачные зеленые глаза, и постоянно мелькал черный раздвоенный язык. Лев и змея лежали вместе спокойно, и в их глазах можно было увидеть загадку и неземную задумчивость. У них был одинаковый ритм дыхания: тело льва и кольца змеи поднимались и опускались одновременно. Возле них, глядя в небо, стоял шаман с посеревшей потной кожей. Его губы были приоткрыты, он задыхался.

Кюрелен почувствовал, как у него зашевелились на голове волосы, и отпрянул назад, разум его не желал верить увиденному.

— Этого не может быть! — громко и возмущенно заявил калека.

Он наклонился вперед, чтобы лучше разглядеть льва и змею. Эти твари почувствовали его недоверие, повернули свои головы и уставились на него. Он слышал шипящее дыхание, видел влажные клыки.

Сердце у Кюрелена начало гулко биться от ужаса.

Шаман, задыхаясь, начал говорить монотонным голосом:

— Духи вечные и ужасные, вы ответили на мой призыв и подали нам знак! Этот ребенок — силен и страшен в ярости, как горный лев, он, подобно змее, мудрый и все охватывающий. Ему не сможет противостоять ни один человек! С ним не может спорить ни одно создание воздуха, земли и гор!

По телу Кюрелена стекал холодный пот, и он все сильнее наклонялся вперед, не имея сил отвести взгляд от ужасных созданий, находящихся в кругу тлеющих красных углей. Он чувствовал, что они его видят и понимают. Их понимание было подобно безразличной к жертве смерти. Кюрелен ощущал себя лицом к лицу с сверхъестественными созданиями, находившимися за гранью реальности и здравого смысла. Они представлялись ему порождением больного воображения, они угрожали человеку, но он против них не мог ничего сделать. Если бы он видел подобное хотя бы раз, он мог и сам погрузиться в пучину безумия.

В сознании Кюрелена больше ничего не существовало. Только он и призрачные видения, явившиеся из ночных кошмаров в реальность. Откуда-то издали до него доносился монотонный голос шамана.

Кюрелен не сводил взгляда с глаз неземных созданий, и они смотрели только на него, мерно дыша, и сквозь их прозрачные тела можно было видеть вспыхивающие угли. «Я должен с ними сражаться, — подумал он, — сказать, что они не существуют, что они — только гадкие проявления отвратительной души шамана». Едва он подумал так, как ощутил, что создания словно уставились на него с ненавистью и угрозой. С невероятным усилием он отвел взгляд от огня и посмотрел на шамана, и тут сердце его замерло: глаза шамана были устремлены на него, но как только взгляды шамана и калеки встретились, Кокчу откровенно насмешливо улыбнулся.

Кюрелен скривил бледные губы, повернулся к Джелми.

— Они не существуют, — услышал Кюрелен собственный голос.

Монах даже не повернул в его сторону головы.

— Нет, они существуют, — услышал Кюрелен шепот монаха, лицо которого выражало глубокую скорбь и отчаяние. — Правда, они — порождение души злого человека. Но зло существует и помимо душ дурных людей, его с помощью разума можно вызвать наружу. Мечтой, сном остается только добро!

Шамана в тот момент пробирала дрожь.

— Мы вас видели, Великие Духи! — произнес он тихо.

Он без сил опустил руки, голова его упала на грудь.

Кюрелен не мог поверить собственным глазам: странные создания зашевелились, их очертания расплылись — на месте льва и змеи через мгновение осталась кучка тлеющих углей.

Их прозрачные глаза в тот последний момент словно о чем-то предупреждали Кюрелена, и когда угли почернели, он ощутил в душе неясный страх.

Воины глухо застонали. Их охватил ужас. Они что-то кричали, но невозможно было разобрать слова. Кокчу заулыбался. Он уселся у костра, спрятал ладони в рукава и о чем-то задумался. Встретив взгляд Кюрелена, он с тайным значением улыбнулся.

«Ты всего лишь мошенник», — подумал Кюрелен. Он не сомневался, что шаман его отлично понял, и разозлился, увидев презрительный взгляд противника.

Есугей был вне себя от радости. Он светился от счастья и даже прослезился. Всем снова налили полные чаши вина и кумыса, вновь зазвучали в руках стариков хуры. Потом кто-то предложил, чтобы судьбу Темуджина предсказали пленные монах и священник.

Пьяный священник-несторианец с раздувшимся от вина и мяса желудком, воображая себя очень важной персоной, во что бы то ни стало желал проявить себя. Воспаленное воображение не могло переварить только что виденное. Ему пришлось увидеть чудо! В голове легенды, какие-то сказания перепутались с его собственными верованиями, что туманило и без того неявное воображение. Священнику помогли подняться на ноги и поддерживали, чтобы он не упал. Бородатое лицо его сияло от выпитого и было покрыто крупными каплями пота. Он резко вскинул руки — движение было столь неожиданным, что он упал бы лицом в угли, если бы не поддержка двух крепких монгольских воинов, — и начал что-то выкрикивать. Из его выкриков можно было понять, что ему было видение, и Бог дал ему возможность наблюдать чудеса и разные тайны прошлого и будущего! В свете костра выпуклые глаза священника сверкали, подобно мокрым камешкам. На губах показалась пена. Грудь бурно вздымалась, и пот катился по лицу. Он задыхался, и все смотрели на него с уважением и страхом, кроме нахмурившегося шамана и Кюрелена, который посмеивался про себя.

Священник взмахнул руками. Сейчас он вел себя, как сумасшедший. Голос, вырывавшийся из губ, покрытых пеной, был пронзительным, дрожал и прерывался.

— Какое мне представилось видение! Издалека, сквозь пелену я вижу Невинную Деву в одеждах из лунного света, стоящую на красном алтаре. Над ее головой корона огня, а в руках она держит пламенеющий шар, и он разделится на кусочки! Смотрите, смотрите! Эти кусочки превращаются в звезды! Среди них есть самая большая звезда, и она тут же превращается в сверкающие буквы, образующие священное имя, ужасное имя… Да, да, самое святое имя!

Воины придвинулись к нему поближе, они дрожали от ужаса и радости. Лицо священника было искажено сумасшедшим экстазом. Он делал вид, что видит в небесах нечто ужасное и невероятное. Один за другим воины также начали глазеть в небо, желая увидеть там предсказание, начертанное перстами Бога.

В наступившей тишине священник неожиданно завыл, и воины от неожиданности подскочили на месте. Он снова завопил. Шаман и Кюрелен вздрогнули и обменялись недовольными взглядами.

— Я вижу имя! — вопил священник. — Это имя младенца, рожденного до восхода солнца! Это имя: Темуджин!

Воины застонали от облегчения. Многие из них рыдали и отирали слезы волосатыми руками. Есугей был бледен и дрожал от пережитого.

Священник пришел в большое неистовство. Он запрыгал и начал резко хлопать в ладоши, а вокруг лица у него развевались лохматые волосы и тряслась сальная бороденка.

— Дитя рождено от Непорочной Девы! — вопил он. — Прошло семь поколений, но это случилось только вчера. Семь звезд и семь поколений… Родился на земле Младенец! Он — Покоритель людей и Король своих подданных, меч и кнут Бога!

Кюрелен склонился к Джелми и прошептал:

— Я уже слышал эту легенду в Китае от христианских проповедников. Но там было иное имя. Не Темуджин!

Джелми не взглянул на Кюрелена, он слабо улыбался. Казалось, он не может отвести взгляда от священника.

Священник продолжал орать нечто непонятное. Он опять сильно наклонился вперед и рухнул бы в костер, если бы не крепкие руки воинов. Селджукен потерял сознание от вина и напряжения. Воины аккуратно положили его на землю, и кто-то даже накинул на него покрывало. Священник захрапел. Воины волновались. Седьмое поколение от Непорочной Девы! Неудивительно, что рождение младенца ознаменовали подобные чудеса! Некоторые из воинов начали перечислять удивительные вещи, случившиеся за последнее время, которые они никак не могли объяснить. Люди с большим воображением рассказывали диковинные истории: они видели, как ястреб разогнал стаю орлов, после заката солнце упрямо оставалось на небе. Такое произошло несколько дней назад. Вдруг расцвели весенние цветы. Они росли по берегам реки, которая по утрам была скована ранним ледком. Другие заметили красные тени, мятущиеся по поверхности луны.

Люди волновались все сильнее и кричали громче и громче.

Джелми тихо шепнул на ухо Кюрелену:

— Это удивительная старинная история. Некоторые из почитателей Будды заявляют, что он рожден от девственницы. Это говорили Лао-Це, но он этому не верил. Мне известно, что наш император хотел, чтобы такое случилось с ним самим, но мой отец и многие другие уважаемые люди пытались его отговорить от подобных представлений. Конечно, этого не может быть, но некоторые нечистые и извращенные люди предпочитают поддерживать подобную теорию.

Кюрелен пожал плечами:

— Пусть так, но эта идея не принесет вреда и обеспечит сыну моей сестры поддержку этих людей. Я вижу, что наш шаман позеленел от зависти и жалеет, что сам до этого не додумался.

Джелми заметил, что многие воины с нетерпением поглядывают на него. Потом раздались дружные выкрики, что этот святой человек также должен высказать свои предсказания. Джелми побледнел и попытался попятиться во мрак подальше от огня. Но грубые руки подхватили его и вытолкнули вперед.

— Предсказание! — вопили воины. Многие из них ударили по лакированным щитам ножнами.

Бедный испуганный монах стоял в свете костра и смотрел на окружавшие его дикие лица. Кюрелен потянул его за край желтого халата и со смехом шепнул:

— Неужели твое воображение беднее, чем у этого грязного священника?

Джелми оглядел воинов и тихо произнес:

— Я всего лишь самый низкий из низких. Кто я такой и почему со мной станет разговаривать Бог? Я не смею даже молиться… Я должен испытывать в его присутствии то, что ощущает червяк, ожидающий, что его сейчас раздавит чей-то сапог. Я меньше крупицы песка, и как может Бог обратить на меня свое внимание? Я стою меньше, чем глоток воды в пустыне.

Грубые воспаленные лица нахмурились. Воины не понимали, о чем им говорит этот ничтожный желтолицый монах. Они что-то бормотали, а потом опять раздался общий крик:

— Предсказание!

Джелми колебался, и его лицо стало совсем грустным. Он сжал ладони, откинул капюшон, и его лицо засияло, подобно изящно вырезанному из старинной слоновой кости образу. Джелми прикрыл глаза и прошептал:

— Я могу только ждать.

Кюрелен очень перепугался. Воины были сильно возбуждены и начали злиться. Кюрелен разозлился на Джелми, ведь тот был умным человеком и должен был продемонстрировать этим людям несколько размашистых жестов, что-то выкрикнуть, напустить на себя удивление, и воинам будет этого достаточно. Так обычно поступали все — и священники, и шаманы, — иначе они ни на что не годились! Если они не смогут взволновать людей прекрасной ложью, они должны будут вернуться к тяжелому труду! Но философы и священники были хитры и поэтому умели пугать и вводить в транс простых смертных, чтобы вкушать хлеб, который они честно не имели желания зарабатывать.

Джелми продолжал стоять, низко опустив голову и закрыв глаза. Он крепко сжал ладони и страстно шептал молитвы. Потом показалось, что он окаменел, губы перестали шевелиться, и он стал бледным, как сама смерть. Казалось, что он выслушивал жуткое предсказание.

Голова резко упала на грудь, будто он получил смертельную рану. Кюрелен улыбнулся, и у него полегчало на сердце. Воины ближе придвинулись к Джелми, ожидая услышать таинственное предсказание.

Джелми медленно поднял голову и открыл глаза, а потом взглянул в небо. Казалось, он постарел на десять лет. Желтая кожа на лице натянулась и стала сухой, как осенний лист. Глаза как бы отражали отсвет ужасного видения, которое не мог переварить его разум. Он начал говорить так тихо, что его слова были почти неслышны.

— Нет, невозможно, чтобы мне предстало такое ужасное видение и не может быть, чтобы это было правдой! Кто может выдержать подобное известие и остаться в живых? Никто не сможет выдержать такого отчаяния и агонии, огонь и разрушение, слышать страшные крики и остаться в полном разуме! Мой Будда, почему ты меня подверг подобному испытанию? Почему мне было такое видение?

Кюрелен улыбался все шире. Джелми действительно оказался умным человеком. Но ему не следовало переигрывать. В мозгу Кюрелена молнией промелькнула мысль, из-за которой он перестал улыбаться. Вероятно, это было страшное предсказание, коли о нем говорил монах испуганным и отчаявшимся голосом! Он пристально взглянул на Джелми. По лицу монаха ручьями текли слезы. Он сжимал и разжимал руки в приступе отчаяния. Кюрелен подумал: «Нет, не может быть. Этот человек в самом деле решил, что ему представилось ужасное видение!»

Воины в недоумении смотрели на плачущего Джелми, облизывали губы, хмурились и в испуге переглядывались. Шаман презрительно сплюнул в огонь и нахмурился.

Монах продолжал говорить слабым голосом:

— Лучше бы мне умереть, чем увидеть все это, а еще лучше — не родиться на белый свет. Кто может понять ужасную душу человека и после этого продолжать жить? Никто не сможет смотреть на свет солнца, обладая подобными знаниями! Если я продолжу жить, это будут дни мук, печали и бесконечных страданий.

Воины что-то бормотали, пытались что-то понять с помощью соседей. Кюрелен по-настоящему испугался и резко дернул Джелми за подол халата. Шаман оживился, и в его глазах засверкали злобные искры. Есугей, простая душа, ничего не понимал и нервно пощипывал нижнюю губу.

Джелми ни на кого не обращал внимания, а рыдал еще сильнее и в отчаянии сжимал и разжимал руки.

— Зачем Бог дает жизнь своим сынам на земле? Отчего они умирают? Их голоса заглушает шум ветра, а отпечатки ног засыпают вечные пески пустынь. В текущих ручьях не остается отпечатков. То же самое можно сказать и о скалах. По пыли шествуют кровавые легионы сумасшедших ненавистников и уничтожителей людей. Где они пройдут, там вырастают знамена проклятых; где они говорят, там слышны крики хищников, старающихся уничтожить мертвецов. Пламя ненависти разрушает посаженное в землю зерно. Железные шаги растоптали урожайные виноградники, а вместо вина текут реки отравленной жидкости. Все хорошее гниет в земле, а дурное превращается в вечные мечи смерти.

Голос монаха звучал грустно, но страстно, становился все громче и громче, ясно раздаваясь во внезапной тишине, напоминая жалобу, обращенную к Богу. Джелми поднял лицо и широко раскинул руки, будто увидел лик Великого Бога.

— Создатель Хаоса, для чего ты даешь нам своих сынов? Мы их уничтожили и пролили их кровь, обожали и почитали монстров, а они несли нам только смерть и муки! Твои сыны делились с нами любовью, а мы им отвечали, что ненавидим любовь, а сами алчем ненависти, с помощью которой беспомощные братья очутятся в наших жестоких руках! В Твоих глазах мы отвратительны и издаем ужасный шум, противный Твоим ушам. Мы плодим проклятых, любим тех, кто портит и уродует людей, и верим и обожаем бешеных собак. Поколение за поколением мы плодим уродов, и каждый из них уродливее и ужаснее предыдущего. Так будет до тех пор, пока разум, любовь и доброта лежат в пыли, а скелеты невинных людей белеют под лучами жаркого солнца. Поколение за поколением рождаются кровавые мечты, и небеса пылают алыми красками, а изуродованная земля продолжает стонать от страданий и ужаса!

Голос Джелми стал подобен шороху листьев, но казалось, что эхо его слов раздавалось в горах и Вселенная грустит вместе с монахом. Все вокруг застыли от ужаса. Тела людей оставались в темноте, а лица были красны от отсветов огня. Глаза воинов блестели, как глаза зачарованных хищников.

Джелми замолк, опустив голову, — у него больше не осталось сил. Он долго молчал, а потом тихо заговорил:

— Мне слышится Твой священный голос, о, Бог! Но он шепчет мне на ухо, подобно отдаленному ветру в лесах… — Внезапно он резко вскинул голову, и на тонких чертах благородного лица появилось выражение неземного блаженства. Глаза засверкали, а губы радостно улыбались. — Бог мой, я Тебя слышу! Я слышу Твои слова. Красивые слова надежды и любви! Ты говоришь, что если даже существует зло на земле, и процветают монстры, и нам слышны жалобы и плач беззащитных людей, и эти жалобы разносятся среди гор и холмов, Твоя милость все равно победит все зло. Сумасшедшие и злобные люди приходят и уходят, но земля принадлежит Господу Богу. Она останется такой. Земля будет вечно принадлежать Богу!

Голос монаха напоминал трубный глас. В нем звучали победные ноты. Его хрупкое тело, казалось, выросло и вибрировало от внутренней силы и благородного порыва. Монах уже замолчал, а в воздухе продолжало раздаваться эхо его слов. Воины ничего не поняли, но их била дрожь.

Кюрелен не сводил взгляда с огня, на темном худом лице невозможно было ничего прочитать. Таким же неподвижным оставался и шаман, который напоминал каменного божка, но смотрел на Джелми с отвращением.

Воины никак не могли понять, что происходит, и недоуменно переглядывались. Есугей также ничего не понимал и, ожидая объяснений, уставился на шамана. Он ждал, что тот ему объяснит это удивительное пророчество.

Шаман, улыбаясь, поднялся. Он держался с удивительным достоинством, церемонно и насмешливо поклонился уставшему и поникшему монаху.

— Он говорит, что слышал слова Великого Духа, населяющего Великие Синие Небеса. Тот, кто слышит предсказания Великого Духа, находится на пороге смерти. Великий Дух указал, что желает, чтобы этот святой человек пожаловал к Нему, иначе он не позволил бы своему покорному слуге услышать свой голос.

Кюрелен не прислушивался к словам шамана, но когда до него дошел их смысл, он отшатнулся, будто его с силой ударили в грудь, побелел, и во рту у него пересохло. Кюрелен нахмурился.

— Правда! Правда! — радовались воины.

Шаман улыбался.

— Что касается христианского священника — он тоже наблюдал видение, которое мы с вами не видели, и слышал неслышимый нам голос…

— Правда! Правда! — продолжали бесноваться воины.

Шаман медленно сложил ладони и с видом святоши поднял глаза вверх.

— Неужели мы посмеем навлечь на нас и на только что родившегося младенца гнев Великого Духа, отказавшись отправить прямиком к нему желанных Ему слуг? Неужели мы откажем Великому Духу в священном приношении?

— Не-е-ет! — вопили воины. Они вскочили, и от них исходил тревожный запах, как от хищников, собирающихся растерзать добычу. Запах был настолько сильным, что в его парах можно было задохнуться. Воины, глаза которых излучали свет бешенства и страсти, звенели мечами. Христианский священник в блаженном неведении продолжал храпеть, обратив ноги к костру. Джелми даже не пошевелился. Он склонил голову на грудь и медитировал.

Кюрелен с трудом поднялся. Лицо его стало серым, и он в бессильной ярости обратился к шаману.

— Ты уничтожишь святого человека из-за своей зависти и отвратительного характера?..

— Какого святого человека? — Шаман сделал вид, что сильно удивился. — Этого? — И он небрежно коснулся священника кончиком сапога. — Или этого? — Он злобно кивнул в сторону Джелми.

Воины грозно заворчали.

Кюрелен от страха потерял самообладание.

— Тебе известно, что нельзя вредить святым людям…

— Вредить? — переспросил шаман, высоко поднимая брови, как бы в крайнем удивлении. — Я ничего не сказал о том, чтобы как-то навредить им. Святых людей никто не смеет обидеть. Но в данное время что может больше всего понравиться Великому Духу, чем жертвоприношение священников в Его честь? Разве Он не указал, что желает этой жертвы?

Не дождавшись ответа Кюрелена, шаман обратился к Есугею и воинам:

— Я всего лишь слабый монах… И могу разгадывать Небесные Знаки так, как диктует мне моя мудрость. Сам приказ принести жертву может поступить только от самого Хана!

Кюрелен оглядел окружающие его жестокие дикие лица. Он сразу понял, что примитивные создания жаждут крови, и для них не существует различий между добром и злом. Если кто-либо обратится к ним с мольбой, для них в этих словах не будет никакого смысла. Кюрелен горячо обратился к мужу сестры:

— Есугей, я всегда хорошо тебе служил! Но я страдаю от одиночества. Мне не нужна жена. У меня нет детей, а у тебя они есть и могут утешить и в дальнейшем позаботиться о тебе. Этот святой человек Джелми может стать мне другом, нам с ним есть о чем побеседовать. Подари мне его жизнь, молю тебя!

Шаман насмешливо глядел на Кюрелена, но обратился к нему строгим голосом.

— Ради своего удовольствия ты хочешь подвергнуть опасности будущее и, возможно, даже жизнь ханского сына?

Воины стали грозить Кюрелену. Они размахивали мечами почти у его лица. Есугей заколебался: с одной стороны, он желал сделать приятное Кюрелену, а с другой — он был удивительно суеверным дикарем. Происходившая в нем борьба ясно читалась на его простом лице. Он смотрел то на Кюрелена, то на шамана, но никак не мог прийти к решению. Кюрелен схватил его за руку и умоляюще закричал:

— Есугей, я никогда тебя ни о чем не просил, но сейчас!..

Хан взглянул на шамана:

— Кокчу, можно ему помочь?

Шаман равнодушно пожал плечами и с грустью ответил:

— Мой господин, этого нельзя делать.

Глубоко вздохнув, Есугей коснулся рукой уродливого плеча Кюрелена, а потом успокаивающе улыбнулся:

— Послушай, Кюрелен, я дам тебе все, что ты пожелаешь. Сегодня мне достался новый плащ из соболей и красивое серебро. Если тебе не нравится подаренная мною девушка, ты можешь выбрать себе другую и даже не одну… Бери себе красивых коней, тонкие шелка, фигурки из нефрита…

Кюрелен оттолкнул его руку.

— Мне нужен этот человек — Джелми!

Калека бросился на землю, к ногам Есугея, обхватил его колени. По лицу у него ручьями текли слезы:

— Мне не нужно ничто, кроме этого человека!

Неожиданно он почувствовал прикосновение, поднял голову — это был Джелми.

— Кюрелен, я сам желаю распрощаться с жизнью, — тихо шепнул он. — Я очень устал и не хочу больше жить. Я жажду вечного покоя.

— Господин, ты все понял? — заявил шаман, обращаясь к Есугею. — Святой человек сам слышал, как его призывает Великий Дух!

— Нет! — отчаянно закричал Кюрелен и схватил монаха за край халата.

Пораженные воины глядели на калеку, желавшего лишить их удовольствия. Всегда насмешливый и резкий Кюрелен на глазах превратился в рыдающую развалину. Воины не могли поверить собственным глазам, а потом обрадовались тому, что им довелось увидеть подобную сцену.

— Позволь мне мирно покинуть этот свет, — молил Джелми Кюрелена, а тот, вскочив с колен, выхватил из-за пояса кинжал, но сразу же горько подумал: «Я не могу умереть даже ради этого человека, больше всего на свете я ценю собственную жизнь, а сейчас потешаю окружающих».

Шаман уловил быстрое движение и понял, что творилось на душе Кюрелена.

— Держите его! Бейте его! Он может убить хана! — закричал он, хитро сверкнув глазами.

Один из воинов зарычал, как дикий зверь, и прыгнул на Кюрелена, с силой ударил его кулаком по лицу, и калека без памяти повалился на землю. Кровь брызнула из разбитого носа, а воины громко захохотали и стали кричать поверженному калеке разные гадости, столпились вокруг него и пинали несчастного ногами. Кюрелен судорожно сжал край халата монаха, впился в материю мертвой хваткой. Кюрелену казалось, что пред ним предстало благородное лицо монаха, ласково глядевшего на него, а потом пола халата, подобно воде, скользнула меж пальцев, и калека погрузился в полную черноту.

Глава 7

Кюрелен с трудом приходил в себя после длительного забвения. Он лежал с закрытыми глазами, слышал отдаленный сухой хрип, дрожал всем телом. Юрта содрогалась от порывов ветра, бросавшего в стены пригоршни пески и снега.

«Вот и настала зима, и мы переезжаем на зимние стоянки», — подумал он, и от этой мысли калека сразу открыл глаза. В юрте царил полумрак, горящая жаровня испускала клубы пахнущего кизяком дыма. Кюрелен с трудом различал очертания своих любимых резных дорогих сундуков и висевшие на стенах юрты прелестные китайские шелка, на которых были изображены дивные птицы, цветы и черные иероглифы. Снаружи слышались выкрики женщин, раздраженные вопли верблюдов и ржанье лошадей, мычанье стада и блеяние овец, далеко разносившиеся в морозном сумеречном воздухе.

Он попытался приподняться, но тут же ощутил острую боль: правая рука была обмотана материей и накрепко привязана к телу. Голова, казалось, состояла из отдельных дико болезненных частей, а перед глазами плясали багровые огни. Боль, пронзавшая тело, кажется, заставила его припомнить ту ночь, когда пытался спасти жизнь буддистского монаха. От отчаяния он застонал, и тут же услышал рядом тихий шорох. Кюрелен с трудом повернул голову — рядом на корточках в полутьме сидела женщина. У него замерло сердце.

— Оэлун! — слабым голосом прошептал он. Женщина придвинулась к нему поближе.

В этот момент он понял, что перед ним не сестра, а совсем другая женщина. В неясном свете он разглядел девушку, которую отдал ему Есугей в ту ужасную ночь. Девушка ему улыбнулась и приложила прохладную руку к его лбу. От ее тела и одежды исходил горячий пьянящий запах юного немытого тела, терпкий, подобный запаху плодородной земли весной. Неизвестно почему Кюрелену стало дурно, и он даже зажал ноздри.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Шасса, — робко ответила девушка.

Кюрелену внушал отвращение откровенный запах молодой женщины, от которого у него кружилась голова, но он попытался улыбнуться Шассе.

— Я был… в таком состоянии… долго?

— Да, хозяин, очень долго. На небе светили и уходили три луны, и с тех пор, как они… принесли тебя в твою юрту, мы уже давно в пути. — Потом Шасса добавила: — У тебя были сильные повреждения, хозяин.

— Могу себе представить, — поморщился от боли Кюрелен.

Снаружи звуки сделались громче, а Кюрелену стало совсем дурно от вони, жары и дыма, наполнявших юрту.

— Отбрось быстро полог, — задыхаясь, приказал он.

Девушка немедленно выполнила приказ, и бурный ветер ворвался в духоту, пламя жаровни заметалось алыми языками. Серый дым свивался в кольца, подобно серо-синеватым пугающим духам. Воздух, проникавший в юрту, казался чистым и имел удивительный привкус горной воды. Кюрелен сделал глубокий вдох, и в груди у него что-то захрипело. Шасса сидела у полога, поглядывая на мужчину через плечо, и взгляд у нее был терпеливый и тревожный. От полога по полу юрты потянулись длинные полоски снега, белой молью снежинки разлетались по юрте.

Вдруг юрта вздрогнула и зашаталась: это Есугей со своими воинами решил не останавливаться на ночь. Крики снаружи стали сильнее. Скот дружно заржал, замычал и заблеял. Деревянные оглобли напряглись и заскрипели. Стонали огромные деревянные колеса, двигаясь по девственно белому снегу, по ледяному насту. Ветер в ярости дул еще сильнее. Кюрелен покачивался и перекатывался на своем ложе. Лицо его искажала боль, чтобы не стонать, калека с силой прикусил нижнюю губу. Девушка закрыла полог и уселась рядом с ним. Угли в жаровне потрескивали, рассыпая вокруг золотистые искры.

— Моя сестра Оэлун приходила ко мне? — спросил Кюрелен, открыв глаза и улыбнувшись Шассе.

— Да, хозяин! Когда я спала, она с малышом сидела рядом с твоим ложем.

— О! — от радостного известия у Кюрелена даже немного порозовело лицо.

— Сюда, хозяин, часто приходил шаман, пытался колдовать.

Кюрелен тихо рассмеялся, а потом нахмурился, решив обдумать все случившееся. Он осторожно потрогал свои раны и решил, что остался жив благодаря хорошему уходу. Шасса склонилась к нему. Он взглянул ей в лицо, и она, покраснев, быстро отвернулась, а Кюрелен горячей ладонью погладил ее руку.

— Шасса, ты хорошо за мной ухаживала, но тебе, возможно, не стоило этого делать, — сказал он, улыбаясь, поскольку верил, что лучше поблагодарить человека за оказанную услугу — ему приятно, а от тебя не убудет… Жить станет легче обоим — и тому, кто лгал, и тому, кто слушал его ложь.

Девушка обрадовалась и очень смутилась. Во взгляде, устремленном на Кюрелена, можно было прочитать все, что творилось сейчас в ее невинной простой душе. И Кюрелен с удивлением почувствовал, что ему стало стыдно.

В этот момент скрипящие и скрежещущие юрты с грохотом застыли на месте новой стоянки, и мужчины начали громко отдавать команды. Шасса немного откинула полог, чтобы узнать, в чем дело. Ночь стала совсем черной, окутав непроницаемый хаос, и факелы, подобно узким мятущимся вымпелам, порой выхватывали из темноты озабоченные лица, полог чужой юрты или круп коня, над которым поднимался пар. Шасса спросила у проходящего мимо мужчины, в чем дело, и тот ответил, что орда остановилась на ночевку. Дул сильный ветер, и было опасно продвигаться мимо глубоких впадин, заполненных рыхлым снегом так, что из-под снега виднелись только очертания черных острых каменных зубов, торчащих в этой страшной пасти, в которой могли исчезнуть не только животные, но и огромные юрты.

Темноту заполнили выкрики мужчин, тревожные звуки, издаваемые животными. Все пытались побыстрее устроиться на ночлег. Шасса подбросила еще кизяка в жаровню и, склоняясь над нею, пыталась поярче раздуть огонь. Фигуру девушки скрывала одежда из толстого войлока. Огонь отражался в глазах девушки, и Кюрелен подумал, что они напоминают ему глаза робкого, дикого и совершенно неприрученного зверька. Свалявшиеся волосы падали ей на лоб, длинными прядями висели вдоль округлых щек.

Кто-то снаружи попытался откинуть полог, и Шасса пошла к выходу. У Кюрелена замерло сердце. Но к нему пожаловала не Оэлун. Пригнув голову, закрытую высоким остроконечным колпаком, в юрту шагнул шаман. Он был закутан в меха и напоминал высокого медведя, стоящего на задних лапах. Подойдя к Кюрелену и обнаружив, что к тому вернулось сознание, шаман улыбнулся. Кюрелен скорчил удивленную рожу:

— Ты видишь, Кокчу, твое колдовство не смогло меня убить!

Шаман, продолжая улыбаться, ничего не ответил Кюрелену, уселся на пол рядом с ложем. Старые враги молча уставились друг на друга. Наконец шаман важно заговорил:

— Я оказался удивительным врачевателем, и ты — тому яркое подтверждение. Пройдет, однако, еще много времени, прежде чем ты полностью излечишься. Отдыхай и ни о чем не думай, — сказав это, он, наклонившись к Кюрелену, спросил: — Ты испытываешь сильную боль?

— Боль — расплата за то, что к тебе вернулось сознание, — также важно ответил Кюрелен.

Оба переглянулись многозначительно.

— Как мой племянник? Оказывают ли ему духи свое расположение? — поинтересовался Кюрелен.

— Могу тебя в этом уверить, — серьезно подтвердил Кокчу и закатил глаза вверх.

Кюрелен поморщился.

— Ты, наверно, доволен? — Он осекся, поняв, что далее ему не следовало произносить ни слова.

Кокчу торжественно кивнул. Казалось, он колебался.

Кюрелен как ни пытался, но не заметил в нем враждебности, зато ощутил, что этого человека также мучает одиночество, как и его самого. На мгновение в нем проснулась жалость к шаману, которая немедленно сменилась ненавистью, но миг спустя он почему-то решил, что эта ненависть к самому себе, в чем тут же смог убедиться, услышав слова Кокчу:

— Мы с тобой, Кюрелен, понимаем друг друга. Мы — люди среди животных и можем смеяться вместе.

Кюрелен усмехнулся:

— Но ты отказал мне в удовольствии посмеяться над тобой!

Кокчу забавно поджал губы.

— Отчего же, ты можешь надо мной смеяться. Я только прошу не делать этого на людях, — Кокчу низко склонился к Кюрелену и прикоснулся к его груди: — Послушай, Кюрелен, ты жил в Китае, там много умных людей. А тут обитают лишь звери! Почему бы тебе не поискать более подходящие цели для своих насмешек? — Голос у него был полон горечи, а глаза сверкали презрением.

Кюрелен взглянул на него, хотел ответить, но внезапно потерял дар речи от смущения. Шаман поднялся и отряхнул свои меха, потом взглянул на Шассу, скорчившуюся у огня. Девушка посмотрела на шамана глазами испуганной собачонки.

Кокчу провел ладонью по ее длинным волосам и с добрыми интонациями в голосе сказал:

— Шасса, ты хорошо ухаживала за хозяином.

Шаман покинул юрту, не сказав Кюрелену больше ни слова. В юрте после его ухода воцарилась пустота, будто он унес с собой какой-то важный компонент воздуха. Кюрелен закрыл глаза. Он кипел от ярости и унижения. Когда к нему робко приблизилась Шасса, предлагая чашу кобыльего молока, он отшвырнул ее руку и резко покачал головой.

Видимо, Кюрелен заснул, потому что когда он проснулся, Шассы не было в юрте, а рядом с ложем молча сидела Оэлун. Она откинула на плечи капюшон, и ее великолепные черные волосы обрамляли красивое лицо. Серые глаза мягко светились. Оэлун протирала тряпочкой его лицо, и он ощущал нежный аромат благовоний, налитых в чашу с теплой водой. Когда сестра поняла, что он проснулся, она на миг коснулась его щеки своей округлой теплой щекой. У Кюрелена защемило сердце, а потом начало биться в бешеном ритме, причиняя ему боль.

— Оэлун! — тихо прошептал он и двумя руками прижал ее теплую ладошку к своей груди.

Сестра ощутила биение его сердца, улыбнулась и покачала головой:

— Тебе повезло, что я родила сына и смогла умолить моего мужа, чтобы тебя оставили в живых, — сказала Оэлун, на миг переведя взгляд на извивающийся меховой сверток, лежавший рядом с братом. — Он был уверен, что ты собирался лишить его жизни, и мне пришлось потрудиться, чтобы переубедить мужа. О, Кюрелен, тебе следует быть осторожнее!

— Что ты ему сказала, Оэлун?

Она засмеялась.

— Я ему объяснила, что это невозможно, что у тебя недостанет мужества, чтобы прикончить даже мышь!

Брат и сестра засмеялись вместе, казалось, в юрте стало теплее и уютнее, будто там воцарились радость и покой.

— Братец, еще раз повторяю, ты должен быть осторожнее, — сказала Оэлун серьезно. — В следующий раз я, может быть, не смогу его уговорить.

Она взяла в руки шевелящийся меховой сверток, из которого слышались громкие протестующие вопли. Оэлун развернула несколько слоев шерстяной материи, и Кюрелен взглянул на младенца. Только теперь он понял, как долго был болен! Мальчик грозно сверкал большими серыми глазами, круглую его голову покрывали ярко-рыжие волосы, а губы рдели, как плоды граната. Оэлун положила младенца рядом с Кюреленом, крепкий малыш и калека внимательно разглядывали друг друга. Кюрелен казался пораженным.

— Забери его, — усмехнулся он. — Глаза детей видят людей насквозь.

Оэлун взяла сына на руки, отошла от ложа брата и, сев на резную скамейку, стала кормить младенца, который, громко засопев, прильнул к полной груди. Огонь красноватым ореолом окружил мать с младенцем, они будто обрели иную жизнь и силу. Кюрелен почувствовал, что против своей воли он вовлечен в некое таинство, на него повеяло покоем и благодушием.

Закончив кормление, Оэлун, укутав Темуджина, рассказала брату о своей жизни. По ее словам, ей жилось теперь полегче. Есугей нечасто приставал к ней — он был сильно увлечен своей второй женой-караиткой, которая уже ждала ребенка, и шаман обещал Есугею второго сына. Оэлун, вопреки обычаям, не позволяла караитке появляться в своей юрте. Есугей, как понимал Кюрелен, побаивался Оэлун, так как она заметно отличалась от остальных женщин орды.

Оэлун замолчала, положила задремавшего ребенка рядом с братом, и они долго не сводили друг с друга взглядов. Внезапно снаружи громко залаяли собаки и поднялся жуткий шум. Кюрелен почувствовал, как ребенок вздрогнул от шума, а потом захныкал. Темуджин широко открыл серые глаза, в них светился страх.

— Он боится лая собак, — улыбнулась Оэлун. — Услышав лай, он начинает дрожать, даже если я держу его на руках.

Кюрелен ее не слышал. Он думал о том ужасном видении, которое, как ему казалось, на миг отразилось в невинных младенческих глазах, и оно никак не было связано с лаем собак.

Глава 8

Много раз, подчиняясь неизбежной смене времен года, Кюрелен путешествовал по горам, пустыням, степям и долинам, удирая от зимы к теплым ветрам и зеленым пастбищам, и каждый раз он вновь все открывал для себя. Его удивительным образом завораживали устрашающие просторы, необоримое одиночество и ощущение, что только небольшой отряд путников остался в живых во всеобщем хаосе порывов ветра, снега, холмов и первозданной природы. От вида этих картин у него перехватывало дыхание. Он даже перестал ощущать свою боль, будто страсть и борьба природных стихий освободили его от собственных мук. На некоторое время он освободился от грустных ощущений и переживаний, и его сознание стало частью Вселенной. Оно было не таким четким, и ему сделалось гораздо легче.

Окружающая дикая природа Кюрелена пугала. Временами он с трудом боролся с желанием присоединиться к хору невидимой волчьей стаи и громко вопить в унисон с ураганными ветрами, хрипло стонать, вторя шорохам погибших тополей, елей и сухой высокой травы. Когда на фоне серого горизонта появлялись странные силуэты скачущих верблюдов, он громко их погонял, чувствуя себя их непременной частью. Он ощущал ветер и укусы льдинок, проникающие сквозь свалявшийся мех, чувствовал напряжение сильных мышц, осознавая жестокость борьбы живых существ с силами природы.

Как только Кюрелен смог с трудом сползать с постели, он, закутавшись в войлочные халаты, накрывшись меховой накидкой, выбирался из юрты и, усевшись на настил рядом с Шассой, смотрел, как она, стоя на скрипучем настиле, управляет быками. Девушка задыхалась от порывистого ветра, несущего с собой острые песчинки и колючий снег. Юрты, скрепленные между собой, скрипели и дергались. Кюрелен подолгу молча просиживал у входа в юрту, он не шевелился, дышал с трудом, вглядываясь пристально в неспешно проплывающие мимо пейзажи.

Иногда ему в голову приходили мысли о том, как уютно и тепло горожанам за толстыми стенами, перед ярко горящим огнем. Как хорошо, когда все усилия твоей души сосредоточены на восхищенном любовании великолепно выписанным на кусочке желтого шелка листом или чудесным рисунком на стенках серебряной чаши, когда можно слушать благозвучные стихи, беседовать с друзьями, интересующимися старыми манускриптами или философией. Прекрасно, когда тебя восхищает фраза, лучше которой никто и ничего не может придумать, или звуки музыки, сладким эхом замирающие вдали. Чудесно верить в то, что искусство дороже жизни, что предназначение человека заключается в поисках совершенства. Теперь он мог сказать, что поиски совершенства ведут к смерти, искусство — лишь бледное отражение состояния души, а философы и ораторы — жрецы конца! Человек-актер — труп! Человек-индивидуал — потерянный человек! Если человек откажется от души, он сможет получить настоящую жизнь, станет понимать Вселенную и принимать активное участие в жизни и таким образом обретет настоящую радость.

Кюрелен постоянно думал о сущности жизни и основе бытия. Опасности и раздоры — спутники человека. Тот, кто лишает людей этого, запирает их в безопасности толстых стен, делает из них братьев болтливых мартышек, обряженных в шелка, импотентов-евнухов, слепых ремесленников, изготавливающих золотые браслеты, и задыхающихся полировщиков драгоценных камней.

Орда с трудом продвигалась на юг. Черные округлые юрты, на деревянных настилах, подрагивали и скрипели, их тащили сильные задыхающиеся от напряжения волы. Под их копытами, под колесами хрустел слежавшийся наст. Дорога постоянно петляла, холмы отходили назад, издали напоминая рога чудовищных баранов. Иногда далеко на безбрежной равнине можно было разглядеть острые холмы, а рядом с тропой не было видно ни деревца, ни камня. На равнине шуршали от ветра серые высокие высохшие травы, и их покрывал падающий снег. Орда двигалась мимо стонущих серых лесов, мимо мест, где когда-то жили и погибали люди, а теперь обитали юркие ящерицы и небольшие степные животные. Юрты неспешно проезжали мимо иссеченных ветрами каменных стен, почерневших от времени, спускались в широкие долины с замерзшими ручьями, окруженными серыми запорошенными снегом кустами, с громоздившимися в вечном беспорядке огромными валунами и каменными колоннами, изваянными самой природой. Их силуэты отражались в замерзших небольших озерцах, похожих на разбитые зеркала. Очень редко в сером тусклом небе появлялись одинокие ястребы или другие хищные птицы, которые медленно размахивали сильными крыльями, а потом исчезали из вида.

Птицы во время полета не издавали ни звука. Даже сильный ветер, казалось, пытался приглушить свои порывы. Он перекатывался через неподвижно застывшие скалы, холмы и долины, подобно огромной тени судьбы, подчеркивая царившее вокруг безмолвие.

В огромной безбрежности медленное движение орды на юг напоминало продвижение муравьев по горным тропинкам. Крохотные и упорные они пропадали между неровными уступами скал, появлялись на плато, устланных полуразрушенными камнями, ползли к горизонту, исчезая в сером полумраке бесконечного неба.

Одна за другой юрты появлялись из земных впадин, грохотали и покачивались, с трудом взбирались на возвышенности. Так и двигалась вперед, преодолевая препятствия, орда, небольшое человеческое сообщество, как будто находящееся в единой огромной утробе. Людей, управляющих юртами, не страшили пустые степи, нагромождение камней и застывший лед ручьев и речек. В душах кочевников всегда горело одно стремление, и они, словно птицы, подчинились инстинктам, а не разуму.

Время от времени на людей обрушивались снежные бури, покрывая ледяной коркой юрты, оглобли и колеса, слепя быков и волов, лица монголов. Временами космическая тишина нарушалась странными громовыми раскатами. Кочевники в ужасе останавливались, прикрывали уши руками и шептали молитвы, а потом продолжали свой путь на юг.

Иногда в небе размытого серо-голубоватого цвета за слоем слой собирались облака, а их нижний край слегка серебрился. Днем немного оттаивала бедная растительность, и ее с жадностью поедали стада овец и коров, лошади и верблюды. Гряды гор и возвышенностей, окружающих долины, порой окрашивались яркими желтыми и пурпурными оттенками, а во время заката к ним присоединялись и сочные розовые цвета.

Глубокие лощины, неровные, извивающиеся, продуваемые ветрами, могли удержать снег только на самом дне. Жалкая пустынная растительность покрывала сухую землю, смешанную с мелкими камешками. Путники все чаще натыкались на жалкие, заброшенные оазисы, шаг за шагом продвигались вперед, старались ускорить движение.

Иногда издалека до Кюрелена, подолгу ночами засиживавшегося у входа в юрту, доносились ужасающие завывания волков — это были голоса дикой, бесконечной Вселенной.

Кюрелен знал, что вскоре предстоит встреча с другими племенами, следующими на юг. Все пытались добраться до пастбищ к северу от песков Гоби, и пока там всем хватало места. Люди думали, что пастбища столь велики, что все могут ими пользоваться, поэтому относились к другим кочующим ордам вполне спокойно, не проявляя враждебности. Мальчики из разных племен ловили рыбу вместе с молодыми монголами из племени Есугея. По утрам и вечерам им приходилось проламывать лед на реках, чтобы получить хороший улов. Бывало, они даже делились с людьми из другой орды едой, доводилось им по случаю заключения смешанных браков устраивать и совместные пиры. Молодые воины с удовольствием выясняли, кто же из них сильнее. Ощущение того, что они избавились от опасности, добавляло сочных красок веселью и пирам.

В плодородных долинах между реками Онон и Керулен зимы были относительно мягкими, а отощавшему скоту хватало корма.

Племя Есугея считало своими пастбища, простиравшиеся примерно к востоку от озера Бай-Кул.[4] В этих местах оно могло охотиться на диких зверей. Жизнь была нелегкой, и временами, когда скота в стадах оставалось мало, людям приходилось месяцами питаться кумысом и поджаренным просом. Охотники уходили далеко от стоянки, спали в снегу, не разжигая костров, чтобы взять хоть какую-нибудь добычу.

Ближе к весне отношения между племенами обострялись, и часто происходили стычки, которые завершались кровавым побоищем. Тогда же молодые воины проводили бессонные ночи, сторожа орду от внезапного нападения или собираясь в отряды, чтобы угнать заблудившийся скот соседей. Иногда люди по нескольку дней не видели никакой пищи, самые слабые гибли от холода.

Однако весной жизнь менялась к лучшему. Кобылы, овцы, коровы отъедались на зеленой и сочной траве, приносили жеребят, телят и ягнят, начинали давать много молока. Члены племени нажирались до отвала. Затем начинался долгий путь на летние пастбища. Он был немного полегче, и люди чувствовали себя веселее.

Вожди племени честно разделяли трудности и голод со всеми остальными членами своей орды. Но воинам все-таки приходилось полегче, ведь от их сил и выносливости зависело существование всех членов племени. Беременные женщины иногда получали дополнительную еду, однако обычно они с детьми могли только доедать то, что оставалось в котелках. Время, когда начиналось весеннее путешествие, — было для всех счастливым. Восстанавливались и дружеские отношения с соседними племенами. Голод уничтожал любовь, терпимость и дружбу, возможно, поэтому его затем с такой радостью топили в потоках свеженадоенного молока, и он оказывался подмятым под копытами новорожденных жеребят, телят и ягнят! Воины, почувствовав прилив свежих сил, ощущая себя живыми и обновленными, томились от похоти и начинали охотиться за женщинами чужих племен. Они, ликуя, возвращались в родную орду, а позади них в седлах рыдали новые пленницы. Обычно подобные поступки не приводили к жестоким ссорам с соседями. Женщины были нужны сильным мужчинам, а, как известно, победителей не судят. Женщины понимали, что если их желают, сражаются за них, пытаются украсть, — значит, они стоят того!

Закончилась зима сияющих алых заходов солнца над замерзшими озерами и белой пустыней. Ночью звезды светили мягче, и луна казалась такой светлой. По пути к летним пастбищам люди наблюдали красные стены и скалы на фоне темно-синих небес, а реки иногда несли «кровавые» воды, окрашенные растворенными в них частицами красной глины. Травы и кустарник сияли всеми оттенками зеленого нефрита, а в пустыне расцвели миллионы ярких цветов. Иногда под дыханием свежего ветерка пригибались к земле и снова поднимались снежно-белые цветы, а синие, розовые и золотистые лепестки взлетали над плато и вершинами пологих холмов, подобно стае экзотических бабочек, а затем устилали землю, как огромный яркий ковер. Домой возвращались неспешно, потому что стада должны были подкормиться, а люди не желали торопиться. Часто по вечерам небо разрывали вспышки молний, а земля трепетала и дрожала от оглушительного эха грома. Вся растительность — начиная от изуродованных кустов и жесткой травы Гоби и до густой травы и ярких цветов — внезапно предалась оргии жизни, и чудилось, что в воздухе раздавалось шуршание быстрорастущих растений, пробивающих толстую, плотную корку земли, казалось, что трава буквально на глазах выросла до колен. Юрты колыхались, скрипели и подпрыгивали, двигаясь по безбрежному зеленому морю. Ветер нес с собой манящие запахи. Иногда на землю падали плодородные дожди, и капли вонзались в нее, как толстые серые копья, а временами превращались в плотные стеклянные стены. От пахучих пряных запахов можно было потерять сознание. Теперь по ночам костры становились центрами веселья, воины громко пели песни и хохотали, сами рассказывали и внимательно выслушивали разные невероятные истории и легенды.

Кюрелен с радостью отправился вместе с остальными на север. Теперь у него на коленях сидел крепкий малыш Темуджин. Они вместе проводили много времени, сидя на настиле у входа в юрту. Казалось, что мальчику нравился дядя, и он часто смеялся. Иногда к ним присоединялась Оэлун, которая опять ждала ребенка и часто жаловалась на свое здоровье. Весна сильно действовала на Есугея, у которого к тому времени появилась парочка новых жен.

Солнце нежно поглаживало теплыми пальцами изуродованную больную спину Кюрелена, ребенок резвился у него на коленях или хохотал, разрывая ручками охапки сладко пахнущих цветов, собранных для него служанками. Иногда его серые глаза темнели, а в чертах лица неожиданно проявлялась примитивная жестокость пустыни, гор и равнины.

Кюрелен много раз одолевал этот путь, всегда с нетерпением ожидал встречи. Среди красных скал и колонн храмов, высеченных ветрами и ливнями из громады камня, тоже красных, как кровь, он всегда выглядывал высокий гранитный холм серо-стального цвета. На жгуче-синем небе скала напоминала профиль спящего великана, который никак не мог проснуться, и лицо которого, обращенное к ветрам и буре, смотрело в небеса. В вечной позе было нечто ужасное и даже отвратительное, думал Кюрелен. Ему эти скалы напоминали дух пустыни, дух судьбы и смерти. Возможно, думал калека, это «создание» погружено в вечный сон, но, вероятно, оно все-таки пробуждается через длительные интервалы времени, и тогда злобно посматривает на мир и, оставив на земле зло и жестокость, снова на века погружается в сон.

Много лет спустя он вспомнил об этом каменном великане, о дремлющей судьбе, когда взглянул в лицо Темуджина.

Глава 9

Выпуклая чаша земли светилась глубоким пурпурным светом, а отдельные яркие полосы желтого цвета отражались и текли с запада. Всего через одну луну снова начнется зима.

В своей юрте Кюрелен пытался отогреть руки перед жаровней. Рядом с ним тихо сидели трое юношей. Они желали услышать еще один рассказ о Багдаде, Самарканде и разных городах Китая. Джамуху интересовали лишь рассказы об удивительных людях в железных доспехах, которых как-то встретил Кюрелен, и эти люди тогда отправлялись в незнакомую страну. Касар во всем всегда сомневался. Он никогда не верил в то, что сам не мог попробовать, понюхать, коснуться, увидеть или услышать.

— Если бы ты, Касар, родился слепым, ты бы назвал людей лгунами, когда они тебе рассказывали бы о солнце, — заметил Кюрелен.

— Касар не так уж был бы неправ, — ответил ему Джамуха уверенно. — Если он не видит солнце, значит, оно для него не существует. Я так считаю.

Кюрелен улыбнулся. Ему нравился Джамуха, но он не мог удержаться, чтобы не подразнить мальчика. Это желание было вызвано тем, что он понимал, что мальчик ему не доверяет и относится к нему с холодным презрением. Кюрелен должен был объяснить Темуджину, что Джамуха не в состоянии оглянуться по сторонам.

Темуджин был нетерпелив. Он не пытался командовать, но не любил пустой болтовни и неопределенности. Дело было не в его глупости, напротив — он понимал малопонятные разговоры, которые вели между собой Кюрелен и его анда[5] — Джамуха, но ему всегда хотелось действовать. Однако нежелание вести пустые беседы не относилось к разговорам о героических легендах или необычайных приключениях. В них чувствовался аромат силы, власти, и это возбуждало его.

— Расскажи нам еще о людях с бледными лицами, — насмешливо потребовал Касар, брат Темуджина.

Кюрелен хмыкнул.

— Они не были такими бледными, когда потерялись в песках Гоби, а мы на них напали. От жара солнца и постоянно дувших сильных ветров, несших с собой песок, у них лица покрылись струпьями, из которых сочилась кровь! На них были серебристые доспехи из металла. Они совсем не напоминали наши нагрудники из лакированной твердой кожи, а их сабли — лучше кривых турецких. Они убили и съели своих коней… Воинов было примерно пятьдесят, и они нам сказали, что их было гораздо больше в начале долгого путешествия. Своего вождя они называли Великий Князь! Мы понимали их речь, потому что среди нас было несколько христиан-несторианцев, и двое из них бывали за горами в далекой стране под названием Русь. Там проживают люди, говорящие на разных языках. Оказалось, что эти воины сбились с дороги. Они заявили, что отправились в путь, чтобы вести в незнакомой стране смертный бой и спасти ее от тех, кого они называли «безбожниками». Мы поняли, что так они называли людей из племени, жившего в другой стране, в которой умер Бог этих бледнолицых людей. Словом, все у них очень глупо и запутанно. По нашему разумению, мужчины должны сражаться ради женщин или еды, новых пастбищ или для того, чтобы добыть прекрасные вещи. Я с самого начала не очень поверил истории, которую они нам рассказали. Их накормили и смазали жиром сгоревшие на солнце лица. Им дали много вина, и, выпив его, они рассказали о своих истинных целях. Оказалось, что эти люди хотели найти человека, которого они называли Престер Иоанн, Старик с Гор. Он жил в громадном городе с палатками и юртами, покрытыми золотой тканью, и обладал многими сокровищами. Мне удалось узнать, что они слышали и о Китае, где, как они заявили, улицы и храмы сделаны из золота, а двери, ведущие в храмы и дворцы, украшены бирюзой и другими драгоценными каменьями. Там даже конская сбруя украшена серебром, а женщины — само воплощение красоты! Говоря о подобных вещах, они сладострастно облизывали губы. Я им сказал: «В Китае действительно много сокровищ, но не тех, которые вы желаете найти. Эти земли богаты сокровищами разума, драгоценностями философии, красивыми камнями чудесных манер и уменья красиво жить!» Им ничего не было известно об этих сокровищах, эти люди насмешливо смотрели на меня, как обычно смотрят на тех, кто лишен разума. После этого мне стало ясно, что именно этих людей следует считать варварами, хотя китайцы так называют нас. На наше гостеприимство они хотели ответить воровством и предательством. Они много разглагольствовали о Боге, но как-то утром мы проснулись и обнаружили, что они забрали самых лучших коней моего отца и двух моих сестер. Мы последовали за ними и без труда догнали. Потом мы оставили их тела на расправу хищным птицам. Я был в то время молод, и мой отец сказал мне: «Берегись того, кто приходит со святым словом и скромно возведенными небесам глазами, потому что этот человек обязательно окажется лгуном, вором и предателем!» Потом отец приказал подвергнуть пыткам христиан-несториан, живших среди нас, а затем они были убиты, ведь явно понимая то, о чем между собой говорили бледнолицые, они нас об этом не предупредили.

Кюрелен положил в рот кусок баранины и с удовольствием начал жевать. Казалось, ему было приятно вспоминать прошлое.

— Мой отец был мудрым человеком! Он предпочитал убивать, а не вести споры. Я думал, что ему понравились сабли и доспехи христианских воинов, поэтому ему на руку было их предательство. В ином случае ему пришлось бы что-то придумывать, чтобы оправдать нарушение законов гостеприимства.

Мальчики расхохотались. Джамуха слушал Кюрелена очень внимательно, и учитель взглянул на него.

— Джамуха, твоя мать — жена Лотчу, сводного брата Есугея. Она из рода найменов и была одной из самых красивых девушек. Но до свадьбы с Лотчу она родила ребенка от бледнолицего человека, и этот ребенок — ты! Как все странно: ты не любишь сладких слов, и ты не святоша, не предатель и не хитер. И это доказывает, что можно подпортить и хорошую кровь.

Джамуха сдержанно улыбнулся — ему не нравились те, кто любил шутки и был остроумен. Уверенный в том, что Кюрелен над ним посмеивается, он в душе был очень горд. Сильное солнце и дикие ветра Гоби не смогли сделать смуглой белую кожу Джамухи, а его глаза были такими же синими, как воды Проклятого Озера. Сам он как-то раз видел этот мираж. Однако синева его глаз не была суровой или чересчур насыщенной. Нет, глаза у него были бледно-синие с поволокой, будто их насыщенный цвет был размыт утренним туманом.

Волосы Джамухи имели оттенок осенних листьев, а тело его было стройнее, чем у Темуджина, и весил он меньше его. Широко расставленные глаза Джамухи не были узкими и раскосыми, как у остальных ребят. Нос у него был маленьким и немного вздернутым, а губы красиво очерчены. От этого юноши не исходил запах опасности, ему несвойственны были припадки ярости, когда он злился, то становился холодным и бледным, как смерть, и лишь напряженные красивые черты лица выдавали глубину его эмоций. Он, будучи смелым, не любил борьбу, которая была основным развлечением молодых Якка Монголов. Из-за его странного нрава его не очень любили. Он держался в стороне, часто бывал хмурым и даже надменным, а временами — очень добрым и чутким, вероятно, поэтому ему зачастую подчинялись люди, не обладавшие чувством собственного достоинства.

Правда, он бывал щедрым, в особенности к очень бедным и беззащитным. Его глаза не выражали каких бы то ни было теплых чувств и человеческих эмоций, относящихся к любому человеку, кроме Темуджина. Однако и его он не считал слишком умным. Когда в орду возвращались охотники с трофеями, его не интересовали мечи, сабли, копья или колчаны со стрелами, он оставался равнодушен и к лакированным щитам, скоту и верблюдам, его даже не волновали мешочки, полные серебряных монет, среди которых иногда попадались и золотые монетки. Мать Джамуху обожала, и он отвечал ей тем же, отчим Лотчу хорошо к нему относился. Джамуха мог выманить все, что ему нравилось, из их доли трофеев. В юрте, которую он делил со своими сводными братьями, стоял принадлежащий ему крепкий китайский сундук, изготовленный из твердого черного дерева. В этом сундуке юноша хранил длинные шелковые отрезы с серебряными нитями, чудесные резные фигурки из слоновой кости, манускрипты с удивительными иероглифами и изображениями прекрасных лиц и великолепных китайских пейзажей. Там же хранились серебряные чаши, кинжалы в костяных ножнах, небольшие коврики, сверкающие подобно редким жемчужинам, и даже бусы из бирюзы и жемчуга, серебряные и костяные флейты. В лицо над Джамухой никто не смел смеяться, потому что его отчим Лотчу был свирепым вином, да и в нем самом было нечто таинственное и странное, отчего шутки застывали на губах насмешников. Джамуха уже давно понял, что люди смеются над теми, кто им напоминает их самих, и если кто-то сидит с тобой рядом, есть и пьет из твоей чаши, он посчитает себя равным тебе или даже стоящим выше тебя. Джамуха тайно считал, что ему нет равных среди этих людей, но никого не презирал, кроме Кюрелена, который смеялся тогда, когда лучше было промолчать. (К концу жизни Джамуха не доверял и тем, в чьих глазах видел смех, или подозревал, что они посмеиваются про себя.) Шаман терпеть его не мог, и от него и от Кюрелена Джамуха ничего не мог скрыть, хотя был очень скрытным и эгоистичным.

Он подозревал не без оснований, что Кюрелен его раскусил, и в душе отвращение к калеке смешивалось у него с неким уважением к его проницательности.

Кюрелену он нравился. Он знал, что Джамуха никогда не лгал, не хитрил и никогда сознательно не был жестоким. Если юноша в чем-то поклялся, то обязательно выполнял свою клятву. Он обладал чувством чести, неведомым для многих. Кюрелен научил его читать по-китайски и даже кое-чему из тюркского языка. Его понимали люди, живущие в Багдаде и Самарканде. Он обучал его философии и религии разных стран. Однако не смог заставить его понять, что не стоит смеяться и издеваться над другими людьми. Кюрелен с сожалением отмечал, что Джамуха был слишком эгоистичным, не понимал шуток и превыше всего ставил свою гордыню, кичась своей исключительностью. Все это, как думал Кюрелен, вызывало к жизни насмешки и отстраненное наблюдение за другими людьми.

В последние годы у Кюрелена сложились ровные отношения со старым врагом — шаманом. Как-то он обратился к нему:

— Когда тебе удастся наконец избавиться от меня, тебе, Кокчу, придется подыскивать нового собеседника. Будешь разговаривать с Джамухой. С ним тебе будет гораздо легче — он не умеет насмехаться и не станет жалить тебя.

— Умные люди, — хитро улыбнулся шаман, — те, кто способен насмехаться над другими, — опасны, но более опасны те умники, кто вовсе не в состоянии смеяться!

Он ткнул Кюрелена пальцем в грудь.

— Мы с тобой, Кюрелен, — мошенники, и поэтому нам интересно друг с другом. Тот, о ком ты сейчас говоришь, от нас сильно отличается, и мне он совсем не нравится.

Джамуха, как с удовольствием отметил Кюрелен, также не испытывал симпатии к шаману. Но он не спорил, не подшучивал над ним, нельзя было понять даже, уважает ли юноша его за положение в племени. Джамуха просто не замечал шамана. Мать Джамухи была весьма привлекательной, и Кокчу долгое время имел с ней связь. Если бы не это обстоятельство, Джамуху наверняка нашли бы мертвым с торчащим из спины кинжалом или еще хуже… он пропал бы в степи, оставленный на растерзание хищным птицам, ведь Кокчу давно считал юношу своим смертельным врагом.

Кюрелен сначала побаивался, что из-за своего друга Темуджин станет меньше любить его, дядю, но потом этот страх пропал — Джамуха не желал влиять ни на кого, даже на своего друга.

Однажды Джамуха надменно возмутился жестокостью и развратом, царящими среди Якка Монголов. Их похотливость вызывала изумление, а жестокость и жадность его возмущали. Кюрелен, к собственному удивлению, сказал на это:

— Именно эти качества сделали наш народ непобедимым, сильным. Благодаря им мы всегда можем постоять за себя. Тебе очень нравятся те люди, что живут в городах, но они такие слабые. Храмы — место, где могут находиться евнухи, а академии — это дома кастрации настоящих мужчин. Человек, просиживающий большую часть времени на толстой заднице и занимающийся медитацией, обладает душой раба. Тот, кто пишет манускрипты, и тот, кто их читает, — люди без главного стержня в жизни!

Джамуху мало волновали поучения калеки, но к рассказам о путешествиях христиан он относился с любопытством.

Зато Темуджина интересовали только богатства и власть Китая. Ему нравилось слушать о его загнивающем великолепии, цинизме, военачальниках, министрах, принцах и императорах. Сын хана обожал, когда его дядя рассказывал о северной династии Цзинь[6] и о южной династии Сун,[7] об ужасном трагическом хаосе, который образовался из-за распрей в этом могущественном государстве. Кюрелен обратил внимание на то, что юноше интересны всяческие упоминания о военной слабости Китая и о силе городов тюрков, расположенных неподалеку от реки Орхон. Когда Темуджин слушал подобные рассказы, у него возбужденно раздувались ноздри, а в раскосых серых глазах разгорался звериный огонек.

Темуджин был привлекательным юношей. Правда, он был не так высок и строен, как его ненавистный сводный брат Бектор, а грудь его была не так широка, как у Бельгютея, брата Бектора. Однако старший сын хана был шустрым и увертливым, как лисица; никогда не уставал и мог шагать быстрее других юношей его возраста. Он все видел вокруг себя и уже в юном возрасте обладал манерами настоящего вождя. Лицо Темуджина потемнело от ветра и солнца, а скулы были широкими и резко очерченными. Две толстые рыжие косы обрамляли его лицо. Губы были жесткими, и их редко касалась улыбка. Казалось, он не желал тратить время на смех. Раздутые ноздри, широкое темное лицо и упорный твердый подбородок привлекали к себе взгляды, однако людям не нравилось смотреть Темуджину прямо в глаза. Жестокость окружала его плотной пеленой, и это не было примитивной невинностью или обычным состоянием молодого человека, желающего утвердиться в жизни. Жестокость его была осознанной, твердой и непробиваемой, как камень, и равнодушной, подобно смерти.

Кюрелен понимал, что Джамуха мог считать Темуджина не очень умным или проницательным, так как никогда не умел правильно оценить человека, а единожды дав кому-нибудь свою оценку, предпочитал ее не менять. (Джамуха до конца жизни так и не смог должным образом оценить глубину натуры Темуджина. В его душе постоянно царила усталость, невозможность что-либо довести до логического конца, и так было даже в юности. Он с трудом наконец начал понимать разницу между поверхностью нетерпеливой натуры Темуджина, его грубыми повелительными манерами, и тогда Джамуха пришел в ужас, им охватило отвращение, он выбрал смерть, как другие выбирают опиум. Он начал ненавидеть самого себя. Он сильно страдал и испытывал к Темуджину жуткую ненависть. Он повторял себе, что давно должен был все понять, но ему помешал эгоизм и желание на все глядеть свысока, поэтому он проглядел в Темуджине те черты, которые давно были ясны Кюрелену и некоторым другим людям.)

Бесконечная энергия Темуджина, желание все понять и попробовать, страсть к жизни и разным ее проявлениям, все это оскорбляло Джамуху. Как-то раз он даже назвал Темуджина варваром. Темуджин пристально взглянул на него и разразился долгим насмешливым смехом, и Джамуха был этим оскорблен.

Кюрелен хорошо понимал своего племянника и пытался объяснить многое Оэлун, когда она требовала, чтобы он научил его читать и писать. Но мать была слепа, и они с братом вели долгие и обидные споры по этому поводу.

— Ты учишь этого бледнолицего Джамуху, похожего на слепого белого верблюда! — возмущалась Оэлун. — Отчего ты не желаешь учить моего сына Темуджина?

Брат повторял ей снова и снова:

— Оэлун, Темуджину не нужна грамотность! Ему могут навредить лишние знания! Он — значительнее и сильнее любых слов. Я не смею его ничему учить. — Затем он продолжал: — Если ты отправишь сына в Китай к тем людям, которые делают из мужчин евнухов, то потом я стану его учить.

Он даже с неприязнью подумал: «Я, наверно, единственный, кто помнит предсказания в то время, когда сыну Оэлун давали имя, и я, видимо, единственный человек, кто верит в эти предсказания. Широкий лоб этого юноши, его злые проницательные глаза цвета гранита, его рот с оттопыренной нижней губой, суровое, холодное и дикое выражение лица, его голос… Нельзя сказать, чтобы он был слишком громким, но он умеет убеждать… Все эти черты отличают Темуджина от остальных людей. В нем есть что-то такое, от чего начинают дрожать обычные люди, а более сильным становится не по себе, и они боятся его еще больше. Подобные ощущения всегда отражаются на лице Джамухи, когда он разговаривает или смотрит на своего друга. Он старается спрятать страх под надменной маской или делает вид, что Темуджин его раздражает».

Отведя взгляд от этой парочки, Темуджина и его друга, Кюрелен стал наблюдать за Касаром.

Юноша не отличался особым лицом, в нем не было темных глубин и суровости Темуджина, мелочности и капризов Джамухи. Это был прямой и открытый юноша, невысокий, с сильными плечами, на которого было приятно смотреть. В нем, кажется, отсутствовали зависть и жадность, не было никакой излишней страсти, кроме той, которая присуща нормальному здоровому юнцу. Его ум дремал и не доставлял ему страданий. Касар любил мать и своего брата Темуджина, а Бектора ненавидел, потому что тот ненавидел Темуджина. Касар и Кюрелена любил из-за его любви к Темуджину, и, ощутив неприязнь шамана к Темуджину, стал врагом шамана. Все в нем было просто и ясно. Единственный, кто портил настроение этой преданной натуре, был Джамуха. Темуджин очень любил своего друга, а Касар питал к Джамухе примитивную ненависть, но глубоко скрывал это чувство, боясь, что Темуджин станет плохо к нему относиться, если узнает об этой ненависти.

Плоское и круглое, как полная луна, лицо Касара с широкими скулами слегка отдавало желтизной. Сквозь узкие щелочки напряженно смотрели черные зрачки. Плоский широкий нос с большими ноздрями делал Касара похожим на хрюшку. Полные губы ярко-красного цвета, уголки которых были слегка опущены, придавали ему капризное выражение. Свои жесткие черные волосы Касар стриг коротко, отчего его большая круглая голова казалась еще больше. Кюрелен понимал, что у этого обычного юноши преданное, как у собаки, сердце.

Джамухе хотелось узнать побольше о загадочном континенте на западе — откуда прибыл его отец. Кюрелену пришлось вспомнить все, что было ему известно, чтобы дополнить те небольшие собственные наблюдения. Ему хотелось немного приукрасить свой рассказ, но приходилось сдерживаться и говорить правду, так как Джамуха, хоть ничего и не видел, кроме пустынь и гор Гоби, но мог сразу ощутить фальшь в рассказах.

— Джамуха Сечен, — сказал он. — Ты подобен дырке в песке, и эту дырку никогда и ничем не заполнишь. Я рассказал все, что мне было известно.

Джамуха на это холодно усмехнулся:

— Расскажи им еще раз все то, что я могу слушать постоянно и никогда не буду доволен услышанным.

Кюрелен покорно пожал плечами. Темуджин слегка нахмурился, но рассказ слушал внимательно, Касар же зевнул и запустил руку в горшок с мясом, подцепив один кусок, отправил в рот и с удовольствием облизал грязные пальцы.

Шассы не было в юрте, поэтому Касар, поднявшись, подкинул кизяк в огонь. Огонь в жаровне разгорелся с новой силой. Касар стоял рядом, широко расставив ноги и упершись руками в бока, казалось, ему было ужасно скучно. Теплый воздух от жаровни обдувал плотное тело Касара, огонь отбрасывал тени на лицо, сверкал в глазах, напоминавших глаза горного волка. Длинный широкий халат из грубой серой шерсти на плотной талии был перетянут поясом из толстого красного войлока. Из-за пояса была видна рукоять короткого кинжала. Касар не сводил взгляда с Темуджина, на его лице было преданное собачье выражение.

По стенам юрты, словно по барабанам, колотил ветер.

Кюрелен продолжал рассказывать:

— К западу лежит удивительная страна, населенная разными народами. Говорят, что там земли плодороднее, чем в Азии. Там есть леса, нам здесь никогда не встречались растущие там деревья. Горы в тех краях высоки, подобно нашим горам. Они синие, как сумерки, и нависают одна над другой, а вершины их покрывает вечный снег. Есть там и множество степей, как у нас, и текут никогда не пересыхающие реки. Одни из этих рек зеленые, как трава, другие напоминают цветом золото. Озера подобны морям из серебра. Там есть суровые и темные места, где живут великаны с желтыми волосами и глазами, как у ястребов. Этих великанов невозможно приручить, как нельзя приручить орлов. Есть и жаркие страны, где народ весел и питается сладкими плодами, растущими на удивительных деревьях. На этих землях есть множество городов, но ни один из них не сравнится с городами Азии. Они строят города из серого камня, плохого дерева и глины, и в них царит страшная грязь. Люди там грубы и уродливы. Глупость и невежество этих народов могут сравниться лишь с их хитростью и трусостью. Их храмы очень низкие. Города же располагаются далеко друг от друга, и между ними нет дорог. Там повсюду темные леса и несущие болезни реки. Люди в тех краях постоянно воюют между собой, предавая и ненавидя друг друга. Своей жестокостью они превосходят даже тюркские племена. Честь, преданность, щедрость и дружба для них — пустой звук. Чем ты поражен, Джамуха Сечен? Не сомневайся в моих словах, от верных людей мне известно все это, сказанное — истинная правда. Они говорили, что многие в тех землях называют себя христианами, можно ли назвать настоящей эту веру, если она плодит подобных чудовищ? Что касается их женщин, то говорят, у них кривые ноги, гнилые зубы, и от них исходит ужасная вонь.

Молодые люди захохотали. У Касара, стоящего рядом с огнем, влажно сверкали белые крупные зубы.

— У них нет музыки, культуры и ученых. Не существует философии и нет никаких школ, — продолжал Кюрелен. — Самый жалкий раб на улице Китая может с презрением плевать в них. Их поэзия не стоит доброго слова. Это усилия малого ребенка как-то выразить себя, а их песни состоят из грубых немелодичных звуков, издаваемых инструментами странствующих певцов. Их правителей, напоминающих медведей с трудом переваливающихся на задних лапах и ревущих, как дикие звери, даже нельзя сравнивать с султанами Персии и Бухары, Кундуза, Балха и Самарканда, ни в какое сравнение со служителями ислама, персидскими имамами и саидами не идут их священники, эти грязные клоуны, которые лишь бормочут что-то под нос, но в самом деле ничего не знают. Мне известно, что временами у них хватает наглости являться ко двору Китая. Китайский император верит в добро и терпение, и он достойно их принимал. Эти дикари и варвары сидели в его присутствии в своих одеждах из шерсти и хлопка, перепоясанных вервием, их грязные ноги воняли в кожаных сандалиях, а в волосах и длинных бородах кишмя кишели вши, а их дыхание напоминало вонь птиц, питающихся падалью. А они смели поглядывать на высокородных дам и господ императорского двора. Насекомые с одежд дикарей расползались по роскошным коврам, а они как ни в чем не бывало по-хозяйски располагались на шелковых диванах, покрытых золотой парчой, хватали сладости грязными пальцами из тонких фарфоровых блюд и чаш. Император оказался глупцом! Я уже вам рассказывал о том, как его предали эти священники!

— Я никогда не видел людей из незнакомых мне стран, — заметил Темуджин, — но я их презираю.

Касар опять зевнул. Он поднял полог юрты и выглянул наружу.

— Шепе Нойон и Бектор дерутся, — с интересом сказал он и сообщил: — Бектор не соблюдает правила и пытается ударить Шепе Нойона ногой в живот.

Темуджин тут же поднялся на ноги, выглянул из-за плеча Касара и закричал:

— Ты прав, Касар! Надо выйти поучить Бектора!

Они вдвоем выскочили из юрты, оставив Джамуху и Кюрелена, который потер руки и заявил, что ему больше нечего сказать. Джамуха, не сводивший с него мрачного взгляда, с трудом сдерживая неприязнь к собеседнику, спросил грубо:

— Кюрелен, мне хотелось бы знать только одно: кто те люди, кому мой отец приходился братом?

Кюрелен хмыкнул, но ответил серьезно:

— Они называли себя крестоносцами, или спасителями. Говорили, что они несут другим народам благородство и красоту своей веры и доброту своего Бога. Ничего они сюда не принесли, но тем не менее вернулись в свои дома не с пустыми руками — своим женам привезли в подарок болезнь сарацинов, поделились они ею и с другими женщинами.

Глава 10

Шепе Нойон был приятным юношей, храбрым, но весьма возбудимым. Темуджин очень его любил, относясь как к своему младшему брату. У Шепе было крепкое гибкое тело и милое лицо невинного ребенка со смеющимся ртом и танцующими глазами. Его также отличали веселость, остроумие, а также любовь к девушкам. Кроме того, Шепе, как часто говорил Темуджин, понимает язык лошадей. Едва он к ним приближался, они сразу начинали ржать и сверкать глазами. Шепе не давал им никаких внятных приказаний, но кони его слушались, а когда сидел в седле, он словно становился с конем единым целым. Его шутки напоминали острые осколки льда, поэтому в племени они не всем нравились. Хмурый Джамуха к Шепе относился ревниво, ему не нравились его ум, постоянный смех и острый язык, но ему приходилось мириться с юношей. Все уважали Шепе за удивительную в таком хрупком и стройном теле смелость. Он великолепно, без промаха стрелял из лука и, принимая участие в налетах, превращался в неукротимого воина. Он был еще очень молод, но даже старики поражались его знаниям и военной смекалке. Женщины обожали Шепе, он тоже постоянно уделял им внимание. Мать юноши, его сестры всегда угощали его самой вкусной едой.

Бектор — сводный брат Темуджина, ненавидел Шепе Нойона так, как он ненавидел всех тех, кто любил Темуджина и кого тот любил. Сильный, плотный телом юноша с темным лицом и сильно нависшими над глазами бровями, треугольными скулами и толстыми брезгливыми губами, Бектор любил на всех давить, и он не был трусом. В нем было нечто, что нравилось даже его врагам, а их было у Бектора немало.

Он любил только своего младшего брата — Бельгютея, который просто обожал Темуджина и с удовольствием проводил время в его компании. Бектор мало говорил, почти всегда был мрачным и суровым, раздражительным и не испытывал страха на поле битвы. Его сердце переполняли горечь и ненависть, в особенности к Темуджину. Он считал, что именно он должен был стать первенцем Есугея, а не сероглазый и рыжеволосый сын Оэлун, который при каждой встрече смеялся над ним. Они оба прекрасно понимали, что ненавидят друг друга и являются заклятыми врагами.

У Бектора не было друзей. Даже Бельгютея он не считал настоящим другом, потому что тот суровости брата предпочитал веселье друзей, окружавших Темуджина. Бельгютей оставался приятным и щедрым юношей. У него было множество друзей, однако ему было невозможно доверять. Он всегда оставался верным лидеру и победителю, из преданности мог пожертвовать жизнью ради него. Правда, если лидер хотя бы раз будет побежден, Бельгютей сразу окажется среди тех, кто захочет добить неудачника. Он был еще пока слишком молод, но часто раздумывал и сравнивал шансы на победу своего брата Бектора и сводного брата Темуджина. Он размышлял о том, кого же из них предпочесть, кому оставаться верным. Сейчас он считался другом Темуджина и Бектора и очень нравился Темуджину.

Тем временем Темуджин и Касар, подойдя к центральному костру, узнали у стариков причину драки. Оказывается, Шепе смеялся над Бектором, потому что тот, по его словам, не пользовался успехом у девушек, и стал давать ему похабные советы. Бектор долго держался, но потом терпенье у него лопнуло, и он напал на Шепе Нойона, который был его гораздо легче и не умел так свирепо драться.

Среди монголов не было принято, чтобы сильнейший нападал на более слабого, поэтому среди тех, кто наблюдал за потасовкой, пронеслась волна возмущения. Но вскоре они перестали возмущаться и начали громко кричать, увидев, что Шепе пришел в себя после первого нападения и уже всерьез защищается от Бектора, напоминая чем-то смелого лисенка, сопротивляющегося свирепому волку. Бектор казался невозмутимым, и только шаман заметил, что он наносит удары не в полную силу и его напускная ярость производит определенное впечатление на зрителей. Наконец, чтобы прекратить неравную борьбу, Бектор резко поднял ногу и двинул ею прямо в живот Шепе Нойона.

Именно этот удар заметил Касар и возмутился. К тому времени, когда Темуджин и Касар подбежали, Бектор торопился прекратить смехотворную борьбу. Он ухватил Касара за талию и начал его сгибать назад. Позвоночник юноши зловеще похрустывал, а на приятном лице Шепе показалось выражение боли, но тем не менее он не желал поддаваться противнику. В глазах невольно выступили слезы, и он изо всех сил напрягся. Шепе резко выкинул руку вперед и сунул большие пальцы в ноздри Бектора, из ноздрей хлынула кровь, потекла по губам и подбородку.

Темуджин что-то выкрикнул и кинулся на Бектора. Он сильно ударил Шепе по рукам, и тот упал у его ног. Кто-то оттащил почти потерявшего сознание юношу от костра. Все кругом замолчали. Есугей строго уставился на сыновей. Позади столпившихся у костра мужчин появились женщины и дети, глаза их были широко раскрыты, а на лицах отпечаталось крайнее удивление. Среди них оказалась Оэлун, рядом стояла мать Бектора. Они, ненавидевшие друг друга, неотрывно смотрели на двух молодых людей, застывших подобно раскрашенным статуям варваров. Юноши слегка наклонились вперед, зубы их сверкали, а ноздри раздувались, пальцы были судорожно сжаты. Женщины, затаив дыхание, молились каждая за своего сына, каждая просила своего духа, чтобы тот помог ее сыну. Никто не заметил, как к костру прихромал Кюрелен, которого сопровождал мрачный и молчаливый Джамуха, совсем побледневший от волнения.

Глаза противников встретились: одни от гнева казались еще чернее обычного, другие — серые — были расширены от ярости. Оба юноши ощущали горячее дыхание друг друга. В свете костра они напоминали сильных хищников, готовых к схватке. Искаженное темное лицо Бектора подергивалось от ненависти и возмущения. Казалось, по нему пробегали глубокие полночные тени. Губы, растянувшиеся в злобной улыбке, обнажили сверкающие зубы, и казалось, вот-вот из них раздастся грозный рык.

Лицо Темуджина своим цветом напоминало китайский свинец, а глаза были подобны серебру, на поверхности которого отражались сияющие молнии. Кюрелен даже загляделся на юношу, который являл собой образец примитивной красоты. Оба юноши были высокого роста, хотя Бектор был массивнее Темуджина, который, в свою очередь, был более ловок. Чувствовалось, что их ненависть друг к другу подобна той, что бывает между животными, она свободна от хитростей и предательства. Они стояли молча, каждый ожидал первого движения противника.

Все вокруг замолкли. Воины от напряжения нахмурили брови, с нетерпением ожидая начала схватки, лишь из глоток вырывалось горячее дыхание, да костер оглушительно потрескивал в наступившей тишине. Вскоре Кюрелену стало ясно, что Бектор не нанесет удар первым.

Вдруг, как распрямившаяся пружина, Темуджин кинулся на противника. Он схватил его за талию и попытался свалить в огонь. В тот момент его охватила бешеная черная ярость. Он совсем позабыл о Шепе Нойоне. Долгие годы в нем копилась эта ненависть, она, подобно гнезду диких ос, росла в его сердце, отравляла ядом мозг. В нем проснулась жажда убивать и подняла его на крыльях злобы.

После первой попытки юноши замерли и стояли, крепко упершись ногами в землю. На теле буграми вздулись мускулы. Лица их были так близки, что можно было видеть, как расширяются темные зрачки в сверкающей радужке, вдыхать горячее дыхание врага. Противникам казалось, что в мире нет ничего важнее их схватки и что во всей Вселенной остались только они вдвоем. Они позабыли, где находятся и кто они такие, они воплощали силы природы во всеобщем хаосе. Их объединило одно желание, одна страсть — убивать. Силы их были равны, и юноши стояли, не двигаясь, и ждали, кто начнет бой. Их поза никого не обманывала: всем была известна подоплека этой схватки. Лица юношей побагровели от напряжения, и выступили темные вены на шее и на лбу. Огонек в глазах превратился в пламя, ногти побелели, как мел, а мускулы ног напряглись до предела.

Внезапно воины разразились криками. Темуджин ударил ногой по бедру Бектора. Очень медленно Бектор стал гнуться назад, а вместе с ним клонился вперед Темуджин. Позвоночник Бектора начал опасно похрустывать. Братья все так же не отводили друг от друга взглядов, но на устах Темуджина появилась волчья усмешка.

Через миг Бектор со стоном упал, в руках брата его тело осело, и на губах появилась белая пена, глаза закатились и стали видны белки в красных прожилках. Глаза застыли, как у мертвеца, но Темуджин продолжал сгибать обмякшее тело назад. Еще мгновение — и хребет будет сломан, но тут неожиданно раздался пронзительный тонкий выкрик. Мать Бектора пробилась через тесно стоявших воинов. Казалось, в нее вселилась нечеловеческая сила, женщина бросилась на Темуджина и вонзила острые зубы ему в шею, повисла на нем, как ласка висит на огромном волке. Теперь она не издавала ни звука, а лишь прокусывала шею все глубже и глубже. Ее голова оказалась совсем рядом с головой сына, которого от падения удерживали руки врага.

Темуджин не ожидал подобной атаки, резкая боль, причиняемая зубами обезумевшей женщины, стала мучительной, он ощутил как его кровь потекла по шее. Это был вампир, который никогда не выпустит его из своих зубов. Темуджин покачнулся, руки его ослабели, он выпустил бесчувственное тело Бектора, которое свалилось ему под ноги. После этого Темуджин постарался освободиться от бешеной тетки, прикосновение которой наполняло его ужасом. Сердце его сильно колотилось в груди, он почувствовал непреодолимую тошноту.

Он как пьяный мотал головой из стороны в сторону и покачивался. Женщина не отпускала его, будто вся ее жизненная сила перешла в желание не разжимать челюсти. Он пытался ее ударить, сжимал ей бока, царапал, у него уже перехватывало дыхание, но она его не отпускала.

Издалека до него доносились крики, а потом перед глазами стало темно. Ему показалось, что он скользит по склону темного холма в полную черноту, ощущал горение и сильную боль на шее, почему-то ему стало стыдно и неприятно. Затем вопли стали сильнее, в голове гулом отдавался резкий хохот, он открыл глаза.

Он лежал на спине, головой почти касаясь огня, но на него никто не обращал внимания. Воины выли от восторга, колотили друг друга со смехом по плечам и спинам, катались в пыли и с удовольствием наблюдали редкое зрелище, в котором принимали участие Оэлун и мать Бектора. Женщины бешено царапали друг друга, вырывали длинные пряди волос, вопили и катались в пыли у ног воинов. Потом они расходились в разные стороны и снова набрасывались друг на друга, обжигались о пламя костра, задевали ногами не успевших отойти подальше воинов, которые от хохота уже не могли подняться с земли и рыдали от смеха. Женщины рвали друг на друге одежду и вскоре оказались почти голыми. Из клубка катающихся тел по временам показывалась обнаженная нога или голая грудь, ляжки или весь торс. Женщины рычали, подобно злобным медведицам, вонзали крепкие зубы в плечо, горло или руку противницы. Оэлун пыталась встать на колени, продолжая наносить удары и царапать караитку, но потом та подмяла ее под себя.

Лица их были искажены, по ним струйками текла кровь, и они совсем не напоминали лиц нормальных женщин.

Вскоре тела женщин, боровшихся в пыли и грязи, прикрывали только длинные взлохмаченные волосы. Руки и ноги женщин переплелись, а из пересохших глоток вырывалось хрипящее дыхание. Казалось, обе они потеряли рассудок. Воины без сил валились на землю, вместо хохота у них из глоток вырывались прерывистые стоны и кашель.

Темуджин с трудом сел и потряс головой, пытаясь прийти в себя. Бектора кто-то оттащил в сторону. Неожиданно Темуджин увидел обнаженное тело матери, покрытое синяками, кровавыми ссадинами, ее лицо, опухшее и обезображенное, от увиденного ему стало так стыдно, что он вдруг разрыдался. Почти в тот же миг он услышал громкие крики и увидел отца: Есугей размахивал кнутом, которым укрощали взбесившихся верблюдов. Он стоял над телами продолжавших драться женщин и бил их изо всей силы, не разбирая, куда попадет удар кнута. На обнаженных телах женщин мгновенно вскипали глубокие кровавые следы. Иногда кнут захватывал длинные пряди волос, и Есугей без жалости вырывал их, оставляя красные раны на голове. Женщины, наконец откатились в разные стороны, пытаясь прикрыться руками и подбирая под себя ноги. Противницы скрестили руки над нежной плотью грудей и вдавили головы в плечи. Ягодицы резко вздрагивали под обжигающими ударами кнута. Темуджин зажмурился, по лицу его катились слезы.

Он почувствовал, что его оттаскивают от костра. Очнулся он в юрте Кюрелена. Калека все еще не пришел в себя после жуткого хохота. Джамуха с бледным лицом, на котором застыло выражение отвращения, осторожно обмывал лицо друга холодной водой и оттирал сгустки крови на шее.

— Тебя покусала волчица, — тихо заметил он.

Темуджин сказал с возмущением о позоре матери, но Кюрелен продолжал посмеиваться и покачал головой:

— Никогда не жалей о том, над чем можно посмеяться.

Джамуха с отвращением уставился на калеку, сказал тихо:

— Кюрелен, ты неправ. Иногда смех убивает, он становится хуже смерти, боль, им наносимую, невозможно вытерпеть.

Глава 11

Бектор тоже рыдал, узнав о позоре своей матери.

— Я теперь не смогу никому взглянуть в глаза, зная, что моя мать, слабая женщина, спасла меня от смерти, — он рыдал, но не пожелал увидеть мать, хотя та, избитая соперницей и Есугеем, стояла у юрты, которую он занимал вместе с Бельгютеем.

Мать хотела с ним поговорить, но сын не желал ее прощать. Он впустил только шамана. Тот всегда был для него хорошим советчиком и другом, а сейчас хотел ему помочь. Потом пришел Есугей, стал бранить сына, Бектор склонил голову от стыда и не стерпел, когда Есугей сильно пнул его ногой. Юноша понимал, что Есугею, вождю племени, стыдно за позорное поведение сыновей, и он на нем срывает собственную злость. Есугей говорил, что его возмущает то, что братья начали драться друг с другом. Бектор понимал, что отец не стал бы так беситься, если бы поединок закончился гибелью одного из противников. Монголы философски воспринимали горе — но никак не желали мириться с позором. Есугей кричал, что его сыновья могли бы заслужить славу, если бы кто-либо из них погиб, а живыми они сделались мишенью для насмешек рабов и жалких пастухов.

Бектор покорно сносил побои и оскорбления. Он понимал, что отец прав, чтобы показать свое раскаяние, поцеловал ему сапоги. Юноше хотелось умереть в забвении, и он об этом тут же сказал отцу.

Мрачно выслушав сына, Есугей промолвил:

— Придет день, когда вам придется вступить в смертельную схватку с братом, и все решит пролитая кровь и смерть одного из вас. Заранее готовься к этому дню!

Темуджину тоже досталось от Есугея, который избил и отругал сына. Вскоре по всей орде пролетела весть, что ради спасения собственной чести Есугей приказал сыновьям сойтись в смертельной схватке. Им придется подождать до тех пор, пока они не станут более закаленными и сильными.

Тем временем шаман попытался утешить Бектора:

— Темуджин старше тебя почти на целый год.

Бектор почти всегда прислушивался к шаману — тот ему нравился, и, кроме того, шаман ненавидел Темуджина.

— Ты не должен забывать, что Темуджин очень юркий и ловкий, а у тебя есть только сила.

— Но он честно со мной дрался, — быстро возразил Бектор.

Шаман обменялся презрительными взглядами с сидевшим тихо, слегка улыбавшимся Бельгютеем, прекрасно его понимавшим.

— Бектор, ты должен понимать, что необходимо выиграть состязание любым способом. Говорят, что победу нельзя считать настоящей, если для ее достижения применялись нечестные приемы, но так считают только глупцы. Победитель всегда найдет оправдание у своих сторонников, одержавшего победу оправдывает время, а побежденного все считают неудачником.

Бектор посмотрел на шамана с недоверием, страхом и отвращением, однако, не отличаясь умом, он всегда верил тем, кто обладал способностью уговаривать и убеждать. Вот и на этот раз он, нахмурив разбитые в кровь брови, задумался ненадолго, а потом решил, что, видимо, действительно, он ошибался, и шаман прав. Но ему все еще было не по себе.

— Может, мне надо будет свалить его и ударить кинжалом в спину, когда он не ожидает этого? — наконец спросил он.

— Возможно… Но это не принесет тебе чести. — Шаман сделал вид, что задумался. — Хитрость должна быть такой изощренной, что люди станут ее принимать за смелость. Я подумаю, а потом дам тебе совет, если ты на это согласен. Можно презирать дураков, но не забывать о них.

Бектору понравился этот совет, но он продолжал волноваться.

Шаман смазал израненную спину Бектора снадобьем, а потом удалился. Бельгютей расхохотался. Бектор посмотрел на брата, лицо его побагровело, и он швырнул чашей в Бельгютея. Тот легко уклонился от удара и захохотал еще громче.

— Ты все воспринимаешь слишком серьезно! — воскликнул он. — Драка была что надо до тех пор, пока не вмешались бабы! Но я все равно рад, что они вам помешали, потому что мог потерять моего братца.

Бектор нахмурился, хотя ему было приятно слышать такие слова, наконец он улыбнулся и тихо спросил:

— Ты ко мне лучше относишься, чем к Темуджину?

Хитрец не колебался ни секунды:

— Ты — мой брат. Когда наш отец умрет, ты должен стать ханом, а не Темуджин. Тебе только нужно слушаться шамана.

— Ты ему доверяешь?

Широко раскрыв глаза, Бельгютей усмехнулся:

— Я вообще никому не доверяю, даже тебе, Бектор. Ты слишком прост. А другие люди… они хитрецы. Ты должен доверять шаману, пока он поддерживает твои интересы, а затем… не доверяй никому!

На плечи Бектора лег груз печали, и даже резкие сильные черты его лица выглядели беззащитными. Он действительно был простаком, и его огорчало, что другие люди могут быть такими хитрыми предателями. Он немного завидовал их способности хитрить и обманывать.

Шаман, уйдя от Бектора, отправился в юрту Темуджина. Кюрелену уже надоели и жалобы племянника, и грусть Джамухи, поэтому он с удовольствием приветствовал шамана.

— О, Кокчу, ты можешь как-то помочь этим слабакам! Они не переставая рыдают, как девчонки.

Шаман поджал губы и, ничего не ответив, осмотрел раны Темуджина.

— Слюна женщин ядовита, а кусаются бабы, как собаки, — отметил он.

Кюрелен поморщился, ему не понравилось выражение лица старого врага, и он понимал, что тот всего лишь притворяется.

Длинные темные руки шамана гибкостью напоминали змей. Он прижал ладони к шее Темуджина и забормотал заклинания. Кюрелен улыбнулся, а Джамуха холодно следил за происходящим, держа в руках окровавленные тряпки.

Кончив с заклинаниями, шаман сурово посмотрел на Темуджина:

— Родственники не должны драться. Я пришел к тебе от Бектора, ему сейчас очень стыдно. Я ему сказал: «Тебе известно, что каждому человеку необходимы друзья, а братьям — братья. Наш мир очень суров, и в нем нет прощения или надежды для побежденных. Постарайся помириться с твоим братом Темуджином». Когда проливается кровь родственников — это очень дурной день!

Кюрелен сделал вид, что удивлен подобными нравоучительными речами. Кокчу, не взглянув на него или Джамуху, твердым шагом покинул юрту, и в каждом его движении читалось осуждение и холодное возмущение. Когда он ушел, Кюрелен переглянулся с Джамухой, побелевшим от злости.

— Когда змей рассуждает о братской любви, честные люди должны бежать прочь как можно быстрее, — заметил он.

Темуджин не сказал ни слова и нахмурился сильнее, но Джамуха горячо сказал:

— Правда, Кюрелен. Если бы Бектор убил Темуджина, шаман не стал бы рассуждать о братской любви и родной крови.

Кюрелен согласно кивнул головой.

— Люди должны быть настороже в присутствии соперников, но они должны вооружаться, когда к ним жалует священник, желающий властвовать!

Глава 12

Темуджин и его друзья, Джамуха Сечен, Шепе Нойон, Субодай и брат Касар, были в отличном настроении. Темуджин обожал белых жеребцов, и его отец подарил ему такого жеребца. Белый жеребец стал наградой за то, что Темуджин, наткнувшись на огромного медведя, поразил его насмерть коротким кинжалом, совершив тем самым поразительный подвиг. С тех пор Темуджин всегда ездил только на нем. Джамуха Сечен предпочитал коней черной масти, небольших, быстрых, они очень ему подходили. Шепе Нойон обожал веселых и бойких животных серой масти. Сейчас он сидел на молодой пятнистой кобылке с очень выразительными глазами и высоко задранным хвостом. Субодай ездил на серой кобыле, двигавшейся подобно тени. Ее всегда было очень трудно обнаружить в степи.

Орда Есугея уже добралась до зимних пастбищ. Зелено-серые степи на закате как бы принизывали звенящие капельки и кристаллы замерзшей воды. Вдали от мерцавшего моря высокой шелестящей травы плавали фиолетовые холмы с удивительными прожилками розового оттенка. На востоке пылало озеро темного алого цвета, и на этом фоне вырисовывались черные резкие фигурки пяти всадников. Они быстро с криками скакали сквозь шуршащую высокую траву. Охота была хорошей. Юноши казались единым целым с конями. Прямые упругие спины покачивались в такт с движениями животных, сильные кривоватые ноги плотно обхватывали пышущие жаром бока лошадей. Высокие остроконечные шапки разрезали закат, как черные кинжалы. Войлочные халаты по тонкой талии были плотно перепоясаны кожаными поясами, а на спинах юношей болтались колчаны со стрелами. Какими бы неясными тенями они ни вырисовывались на фоне неба, Кюрелен всегда мог определить, кому принадлежит та или иная тень. Темуджин был выше всех, да и его жеребец также был очень высоким по сравнению с остальными лошадьми. Конь нес седока со спокойной гордостью, будто всадник спускался из удивительного, никому не знакомого мира. Рядом с ним скакали его друзья, они гордо держали юные головы, а плечи у них были широко расправлены.

Кюрелен давно заметил, что Темуджин привлекал к себе преданных, храбрых и порядочных воинов, и частенько это были люди, более благородные, чем он сам. Среди преданно любивших его людей не было ни одного хитреца или того, кто заботился только о собственной выгоде. Кюрелена всегда это поражало, потому что Темуджин временами бывал злобным и вредным, резким юношей, которого почти невозможно было в чем-то убедить. Кроме того, он был слишком нетерпелив и мог проявлять неуемную жестокость, однако его отличали щедрость и бесстрашие — черты, присущие монголам. Если он в чем-то поклялся другу, то никогда не нарушал данное слово. Честность его была проста и примитивна. Если он пытался хитрить, это не была изощренная хитрость Джамухи, и в ней проглядывало что-то наивное. Если он что-то намечал, то держался выбранного пути до конца. Временами Темуджин проявлял мудрость и героическое достоинство. И все же не эти черты вызывали к нему преданное отношение друзей. Это было нечто иное, считал Кюрелен. И это «нечто» светилось во взгляде серых глаз, в непроницаемом, как у орла, властном профиле. Этого юношу изготовили таинственные силы, даже можно сказать, сверхсилы, чтобы он встал над остальными людьми. Он был оружием богов, предназначенным для достижения удивительной и ужасной цели, известной только им самим. Друзья Темуджина понимали это подсознательно.

Ему становились преданными люди, вроде Касара, бездумные, как дети, и такие, как остальные люди во Вселенной. Джамуха и ему подобные также его любили, хотя познали мудрость знаний и о многом размышляли. Он привлекал к себе людей типа Шепе Нойона, веселых искателей приключений, смелых, отчаянных, постоянно жаждущих новых сражений и никогда не устающих. Но самое странное заключалось в том, что этот юноша, не обладающий моральными принципами, был горячо обожаем Субодаем, молчаливым, храбрым, чистым, преданным и умным человеком. Темуджин действительно со временем обещал стать Ханом Ханов, под чье знамя из черных хвостов яка стремились встать разные люди, в том числе и Бельгютей, который всегда следовал за победителем, чтобы ухватить свою долю добычи.

Кюрелен часто говорил, что в присутствии честных людей, подобно Субодаю, остальные люди или чувствовали себя не очень хорошо, или сразу начинали ему во всем доверять, а иногда также неожиданно проникались к нему ненавистью. Субодай обладал телом и лицом молодого бога, прекрасного, спокойного и задумчивого. Его улыбка освещала все вокруг, как луч света. Голос был низким и приятным. Он никогда не совершал жестоких поступков и, конечно, не помышлял о предательстве. Не было воина храбрее, бесстрашнее и более ловкого, чем он. Субодай великолепно владел мечом и прекрасно скакал на коне. Иногда Кюрелену казалось, что Субодай гораздо умнее Джамухи, страшно ревнивого, обладавшего хмурым и капризным характером, к тому же Субодай обычно изъяснялся весьма просто, и его мог понять самый тупой человек. У него было больше врагов, чем у Темуджина, но те, кто его искренне любил, относились к нему лучше, чем к сыну Хана. Кюрелен научил Субодая читать. Во время уроков Джамуха постоянно отпускал всякие реплики, а Субодай молча слушал объяснения, и его спокойные синие глаза неотрывно смотрели на Кюрелена. (Даже когда его жизнь подходила к концу, никому не были известны его потаенные мысли. О них не догадывался даже Кюрелен…) Шаман ненавидел Субодая сильнее, чем Джамуху Сечена, которого он по временам мог подкупить умной фразой.

Субодай знал о лошадях больше Шепе Нойона, который легко с ними общался. Когда он сидел на своей серой кобыле и утренний свет падал на его лицо, многие думали, что он — прекрасный и волшебный дух, передающий приказ своей кобылке прикосновением, вздохом или легким движением кисти. Хотя он был еще очень молод, Есугей поставил его во главе отряда молодых всадников, и Шепе Нойон злился из-за этого, но не терял присутствия духа. Правда, никто, даже самый завистливый человек, не мог долго злиться на этого юношу.

Касар, так же как и Джамуха Сечен, ревновал к нему Темуджина, который, кажется, любил Субодая больше всех. Но иногда Темуджину было неловко в его присутствии. Он возмущался и пытался с ним не общаться. Кюрелен понимал, что так бывало в тех случаях, когда Темуджин совершал дурные поступки.

Часто во время отдыха Субодай играл на дудочке, и слушателям казалось, что звуки издает не эта серебряная дудочка, а поет его душа.

Когда Субодая что-то забавляло, он не начинал сразу хохотать, как это делали остальные монголы, любившие посмеяться так же сильно, как они любили охоту и набеги, в такие моменты освещалось радостью все его лицо, и светлые огоньки плясали в синих глазах.

Кюрелен заметил, что, когда молодые люди подъезжали к орде, каждый из них занимал соответствующее место подле Темуджина, ехавшего в центре: справа скакал Джамуха Сечен, слева — преданный Субодай. За ними поспешал простак Касар, а вокруг, то вырываясь вперед, то отставая, с криками и воплями скакал весельчак Шепе Нойон. Подобно путевой звезде, Темуджин притягивал к себе тела и сердца своих последователей. Этот смелый, непредсказуемый юноша с сердитыми глазами и четким профилем обладал удивительной таинственной силой, которой никто не мог сопротивляться.

У юношей было отличное настроение, они распределили между собой трофеи. На небе уже светила луна, и под ее металлическим светом отдаленные холмы отливали странной чернотой. Длинные травы степи светились серым цветом и покачивались, подобно таинственному морю. Бесконечное небо напоминало цветом разбавленное молоко, а острый и чистый воздух слегка туманил голову.

Молодые люди с криками и шутками мчались по безбрежной степи, с треском щелкая кнутами. Они привставали на стременах, за ними с трудом поспевали бешено лающие собаки, пытающиеся вцепиться на ходу в ноги мчащихся коней. Старики выходили из юрт и с удовольствием смотрели на веселье молодежи, потускневшие глаза светились ярче от зависти к молодости и силе. Девушки хлопали в ладоши и хихикали, дети громко вопили. Женщины посильнее раздували притухшие костры, над которыми грелись котелки с едой. Все радостно улыбались. Внезапно пронзительно заревели верблюды, натягивая тонкие поводья. А кони, стоявшие прежде спокойно, громко заржали и стали брыкаться. Взволновались даже овцы и коровы. Когда молодые люди наконец прискакали в орду, с морд их коней клочьями свисала белая пена.

Темуджин и его друзья собрались возле костра Кюрелена, где им тихо прислуживала спокойная и молчаливая Шасса. Они собрались у его костра не только из-за симпатии к Кюрелену. Давным-давно они поняли, что только в его котелке можно найти самые вкусные блюда с жирной подливой. Каким-то образом ему удавалось постоянно иметь разные иноземные лакомства, а кожаные бурдюки просто лопались от вина и кумыса. Если в орде было мало молока, его всегда можно было найти у костра Кюрелена. Молодые люди наедались у него до того состояния, когда были не в силах проглотить больше ни кусочка, а после этого они уговаривали его, чтобы он спел им необычные и странные песни. Песни эти волновали им кровь и наполняли неясными желаниями. В юрте калеки они могли свободно шутить и подначивать друг друга, смеяться, устраивать состязания по борьбе. Они чувствовали, что их окружают друзья, и все друг другу рады. Юноши понимали, что Кюрелену, несмотря на его острый язык, нравится находиться в окружении молодежи, что он откровенно любуется их силой, молодостью, красотой и бесстрашием. Кюрелен терпеть не мог собак и никогда их не заводил, у Темуджина здесь не было необходимости скрывать страх перед этими животными от своих друзей. Когда юноши начинали хвастаться, Кюрелен не смотрел на них с презрением, как это делали остальные взрослые, не насмехался над ними, как смеялись старики, завидовавшие и ненавидящие молодежь, а наоборот, с удовольствием их выслушивал. Даже если он критиковал их и говорил гадости, они над ним посмеивались, понимая, что он все равно их любит и не сделает им вреда.

В тот вечер Темуджин ел с огромным аппетитом. Казалось, что его сжигает возбуждение и внутренний огонь. Он пил до тех пор, пока Кюрелен не возмутился и не забрал у него чашу, сделав грубое замечание. Темуджин настоял на том, чтобы померяться силами со всеми друзьями, и даже после того, как он их всех поборол, огонь внутри его не стал меньше. Глубоко и тяжело дыша, он стоял у костра, широко расставив ноги и упершись руками в бедра, и хрипло хохотал. Ночью стало очень холодно, но его шерстяной халат был распахнут, а по бронзовой влажной от пота груди, сверкая, стекали струйки пота.

— Спой нам! — потребовал он у дяди и подбросил столько топлива в костер, что пламя взвилось высоко в небо.

Кюрелен запел, и все вокруг замолкло, когда его удивительный голос сладко и сильно звучал под звездами. Сначала Кюрелен спел одну из самых любимых песен Темуджина:

По всей земле разнесутся слухи обо мне:

Он умер в седле. Он умер, как Бог!

— Да, да! — задыхаясь, вскричал Темуджин, когда прозвучали последние слова песни. — Я умру в седле! Я умру, как Бог! Но до этого я стану Императором, Самым Храбрым Полководцем и Великим Правителем!

Друзья громко расхохотались, услышав хвастливое заявление.

— Хан сорока тысяч юрт! Это великолепная империя! — выкрикнул Шепе Нойон и сделал шаг к огню.

Темуджин выставил ногу, и Шепе Нойон оказался на земле.

Улыбка пропала с потемневшего лица Темуджина, который с яростью оглядел притихших друзей. Грозные облака ярости пробегали по его лицу, которые искажали гримасы, а серые глаза стали черными, потому что до предела расширились зрачки.

Кюрелен собирался сделать юноше замечание, но передумал.

— Где тот верблюд, который желает посмеяться надо мной? — возмущенно завопил Темуджин.

— Сядь, Темуджин, — спокойно и с отвращением заметил Джамуха. — В твоем брюхе скопилось слишком много кумыса.

Темуджин со злобой на него накинулся:

— О тебе, Джамуха, говорят, что у тебя печенка желтого цвета, и она отравляет твою кровь!

Джамуха ему не возразил, но лицо его стало напоминать каменную маску, он не сводил спокойного пристального взгляда с лица друга. Все вокруг притихли.

Темуджин посмотрел на Джамуху, и вдруг он побагровел от стыда и смущения. Кюрелен посчитал, что настало время ему вмешаться.

— Должен тебе заявить, что для Великого и Идеального Полководца у тебя слишком длинный язык, как у пердучей старухи! Ты раздулся от спеси, как переполненный мочевой пузырь. Тихо отойди в сторону и отлей, а мы тебя подождем!

Все вокруг начали ухмыляться, а Темуджин снова распалился, лицо его побагровело, а глаза свирепо сверкали. Не улыбался один Джамуха. Он, отвернувшись, смотрел на дальние холмы, а его глаза излучали холод и презрение.

Казалось, против своей воли Темуджин воскликнул:

— Прости меня, Джамуха!

Джамуха к нему не повернулся и, продолжая смотреть на холмы, тихо промолвил:

— Я тебя давно простил.

Темуджин сразу притих, сел на землю и посмотрел на своих друзей. Шепе слегка усмехнулся. Касар в ярости оглядывался и был настроен защищать своего брата от кого-либо, кто посмеет его критиковать. Субодай сидел молча и о чем-то раздумывал. Его красивое лицо оставалось поразительно спокойным. Именно от его вида у Темуджина вдруг защемило сердце, и он поклялся, как делал это уже тысячу раз, что будет впредь следить за своим поведением и за тем, что говорил. Его язык, как острый меч, ранил его друзей. Юноша решил, что завтра же отдаст Джамухе свою самую любимую вещицу — китайский кинжал с серебряной рукоятью, украшенной бирюзой, но он прекрасно понимал, что пройдет несколько дней, прежде чем их отношения с Джамухой восстановятся. А Темуджин в такие моменты сильно страдал, понимая, насколько сильно он любит своего друга, которому нанес обиду, и себе был противен.

Субодай попросил Кюрелена спеть его любимую песню, и великолепный голос старца снова зазвучал в ночи, страстно и грустно.

Прекрасное лицо Субодая стало серьезным и грустным, и тень сомнений затуманила глаза Джамухи. Лицо Темуджина напряглось и почернело, казалось, ему неприятна звучавшая в ночи песня.

— Это песня для стариков! — заявил он, встал, оглянулся, и его серые глаза потемнели, и в них засветились дикие огоньки. Подняв голову, Темуджин пристально посмотрел в небо. Рядом тенью проскользнул Бектор, он остановился, и в его глазах можно было прочитать черную злобу и мрачную ненависть.

Глава 13

Есугей вызвал к себе в юрту Темуджина. Рядом с ним сидел шаман и двое стариков. Темуджин остановился перед отцом. Есугей внимательно оглядел сына с головы до пят.

— Ты уже повзрослел, и для тебя надо подобрать невесту, — наконец вымолвил отец. — Я собираюсь отправить тебя в орду Олхонода, где есть красивые невесты, у которых имеется приличное приданое. Готовься. Тебе придется пожить с родителями твоей суженой. Ты возьмешь с собой двоих друзей, которые останутся там с тобой, чтобы ты не так сильно скучал по дому.

Хан продолжал смотреть на сына, и его морщинистое лицо посветлело: юноша был красив.

— Отец, я действительно должен ехать так сразу? — сказал Темуджин недовольно.

— Сейчас же! И поспеши, Темуджин. Ваши кони уже ждут вас!

Темуджин отправился в юрту матери, но она не пожелала выслушивать его жалобы.

— Тебе пора обручиться, — повторила мать слова Есугея. — Когда ты женишься, то возвратишься в орду отца, а после его смерти — станешь ханом.

Оэлун вручила сыну небольшую серебряную шкатулочку с душистыми маслами, предназначавшуюся для невесты, и улыбнулась ему теплой и любящей улыбкой.

— Сын мой, я хочу, чтобы у меня было много внуков, — сказала мать и коснулась лица Темуджина изящными руками. Ей было очень приятно, что у нее такой сильный и красивый сын, она гордилась им. — Ни один человек не должен жить одиноко. В определенный срок он должен взять в руки меч обязательств. Тот, кто этого не делает, должен умереть. Так было всегда.

Кюрелен по-философски отнесся к жалобам племянника. Калека ткнул искривленный палец в его грудь:

— Что? Разве ты не мужчина? Если это так, возвращайся к отцу и проси его об отсрочке!

Темуджин от ярости стал багровым. Он посмотрел в хитрющее лицо дяди, и в первый раз в жизни ему захотелось его ударить. Пока юноша боролся с приступом ярости, Кюрелен, продолжая хихикать, открыл сундук и достал оттуда два широких серебряных браслета с великолепным рисунком, который напоминал хрупкую сеть паука, покрытую изображениями виноградной лозы и цветами с лепестками из бирюзы и темно-красных камней. Темуджин позабыл о злости, восхищенно разглядывая браслеты.

Кюрелен вздохнул, и браслеты скользнули в жадно протянутые руки племянника. Затем из сундука было извлечено широкое ожерелье с таким же рисунком. Темуджин издал радостный возглас, глядя на сверкающие и позвякивающие в его руках украшения.

— Может, твоя невеста окажется красивой и усилит блеск этих безделушек, — заметил Кюрелен. — И пусть она будет столь же чиста, как это серебро. Говорят, что женщина, которая будет носить эти украшения, родит много сыновей.

Любовавшийся украшениями Темуджин, кажется, не слушал дядю, но тот сказал еще кое-что, заставив племянника удивиться:

— Пусть твоя жена любит тебя больше всех на свете, — произнес тихо Кюрелен. — Наш народ не считает любовь женщины стоящей вещью. Мы хотим, чтобы они доставляли нам удовольствие на ложе и постоянно рожали детей… Так происходит потому, что мы — варвары. Ты должен понять, что на свете нет ничего драгоценнее женщины, которая нам мила. Любовь подобна воде в пустыне или коню, когда тебе нужно удрать от врагов, мечу — во время сражения. Любовь — это крепость и спасение. У кого есть такая женщина, тот обладает бесценным сокровищем, а в придачу к нему — раем.

Темуджин был поражен. Он взглянул на дядю, ожидая увидеть на его лице насмешку, но Кюрелен был абсолютно серьезен.

— Ты когда-нибудь любил, Кюрелен? — удивленно спросил Темуджин и кинул взгляд в сторону сидевшей неподалеку Шассы, которая плела волосяные веревки. Увидев взгляд юноши, она как-то жалко усмехнулась и ниже склонила голову.

— Да, — ответил ему Кюрелен, лицо которого осталось равнодушным. — Тебе пора идти. Тебя ждет отец!

Темуджин решил, что в поездке в орду невесты его будут сопровождать Субодай, Шепе Нойон и Джамуха Сечен.

Поначалу растерявшись от этого известия, вскоре молодежь уже вовсю радовалась приключению. Даже Джамуха смеялся больше, чем когда-либо. Темуджин его поддразнивал, потому что Джамуха поклялся, что женится раньше него, но ни с кем еще не был помолвлен. Субодай спокойно улыбался и подгонял коня плеткой.

Друзья ехали навстречу закату, воздух быстро становился холодным. Они давно покинули богатые пастбища, а сейчас медленно продвигались по неровностям пустыни, освещенной кровавым светом умирающего солнца.

Тут и там высились черные валуны, их гладкая поверхность слегка сверкала в лучах заходящего солнца. Перед валунами уходили ввысь две огромные каменные колонны, напоминавшие полуразвалившуюся арку перед входом в храм. В отдалении можно было разглядеть скалы, похожие на разрушенные крепостные стены с острыми зубцами, черневшими на фоне неба. В этом ужасном красном аду монголам не встретилось ни единого живого создания. Перед путниками были только черные валуны, красная земля и давящее на душу одиночество. Вскоре им стало не по себе, и они со страхом взирали на бесконечное алое небо, странную землю под ногами, освещаемую каким-то адским пламенем, порожденным уже почти закатившимся солнцем. Тишина вокруг напоминала спокойствие смерти. Кони почувствовали настроение людей и, когда под копытами хрустели мелкие камни, волновались и начинали ржать.

Когда путники поднялись на небольшую возвышенность, их взглядам открылось огромное туманное озеро синего цвета. Его берега загромождали пурпурные пирамиды из камней. Поверхность озера была спокойной, и в ней не отражался красный свет, идущий с красных небес. Берега озера были неразличимы, утонув в туманной дымке, а воды его сияли, как полированное стекло. От зрелища неподвижной темной воды захватывало дух. Казалось, что вы видите сон, задремав в сумерках. Озеро лежало без движения, и казалось, надо сделать шаг, и окажешься рядом, но потом оно отодвигалось от вас на многие лиги, то темнело, то становилось светлее с оттенком грязной бирюзы и аметиста. Озеро простиралось далеко в красную, без единого растеньица, пустыню и сливалось с ней.

При виде озера Темуджин удивленно вскрикнул, Джамуха что-то пробормотал, а Субодай молча залюбовался зрелищем. Есугей спокойно взирал на синие воды, лукаво поглядывал на юных спутников.

— Не может быть! — закричал Темуджин. Он глубоко вздохнул, но обжигающий воздух не принес к нему свежий запах воды.

Довольный увиденным Есугей кивнул.

— Это ненастоящее озеро, — сказал он. — Это просто обман, мечта. Каждый вечер, на закате это озеро появляется в этом самом месте. Его называют Проклятым Озером, потому что многие люди распрощались с жизнью, пытаясь отыскать его. Днем, когда солнце стоит высоко в небе, тут ничего нет, кроме белой равнины, усеянной зеленоватыми камнями. Старые мудрецы говорят, что когда-то много лет назад здесь действительно было озеро, а вокруг расстилались плодородные земли, в богатых городах жили люди. Но сейчас это не озеро, а его отражение. Злая шутка, погубившая множество народа.

Глядя на озеро, юноши примолкли, и в тот момент оно им казалось страшным, и вид его угнетал их, но пробежал неприятный холодок. Темуджин с трудом сдерживался, чтобы не подъехать к озеру поближе. Он жаждал сделать это, чтобы освободиться от мучившего его ужаса. Еще раз оглядев низкие каменные пирамиды, полуразрушенные колонны, Темуджин покачал головой, в этой ужасной тишине он ясно различал неровный стук собственного сердца.

— Давайте отсюда побыстрее уедем! — неожиданно со страхом воскликнул сдержанный Джамуха.

Не дождавшись ответа, он ударил плетью коня, так что тот вырвался вперед. Темуджин и Есугей захохотали и последовали за Джамухой. Проехав небольшое расстояние, они обнаружили, что с ними нет Субодая, и, оглянувшись, увидели черный силуэт на фоне красного неба. Субодай глядел на озеро, застыв подобно статуе. Его стали громко звать. Когда он их наконец услышал и приблизился к ним, все увидели его лицо, оно будто отражало колдовство Проклятого Озера.

Горящее небо быстро погасло, и почти сразу пустыню окутала ночная тьма.

Ночью, когда, закутавшись в меха, Темуджин заснул у огня, ему приснился странный сон. Ему снилось, что он и Джамуха оказались на берегу Проклятого Озера. Оно его просто зачаровало, и Темуджин не отрываясь глядел на него, ощущая поразительное волнение и чувствуя, как по спине и лицу льется горячий пот. Когда он посмотрел на Джамуху, ему показалось, что он видит лицо мертвеца. В глазах Джамухи ясно читались ужасные муки, он показал взглядом в сторону озера, его губы двигались, и хотя Темуджин не слышал ни звука, он понял, что Джамуха его о чем-то предупреждает. Темуджин продолжал смотреть на него, а Джамуха, распахнув одежду, показал свою грудь. На ней была кровоточащая рана, и в ее глубине можно было различить сердце Джамухи, которое замедляло биение с трудом выталкивая наружу густые фонтанчики крови.

Глава 14

На следующий день Темуджин позабыл об озере и о своем сне.

Почва пустыни напоминала на солнце растрескавшиеся пластины чистого золота, а далекие холмы с неровными вершинами, каменные колонны и разрушенные храмы отливали нежным цветом нефрита на фоне переливающегося перламутра неба. Бесконечный сильный ветер дул порывами. Молодые люди с криками вырвались вперед. Они щелкали плетками, делали огромные круги, заставляли коней вставать на дыбы, перепрыгивать через валуны. Молодые голоса громким эхом разносились по степи.

Днем стало настолько жарко, что пришлось искать приют у скалы, напоминающей огромный позвоночник какого-то неведомого древнего животного. Место, где они остановились, представляло собой долину с высохшими серо-зелеными кустарниками. Яркий белый свет ослеплял, и из глаз обильно текли слезы. Лучи солнца нестерпимо жгли. Лошади низко опустили головы и тяжело дышали. Темуджина разморила жара, и он лениво наблюдал за тем, как скорпионы и ящерицы быстро переползали от одной тени к другой. Больше в этой жуткой жаре никто и ничто не двигалось. Казалось, весь мир состоял только из удушающе жаркого солнца, раскаленных камней и пустыни.

Вдруг среди палящего ада появилась крохотная фигурка на коне — черная мушка в белом пламени, — и она медленно ползла по желтому песку и глине пустыни. Путники сразу насторожились, проверили, на месте ли оружие, удобно ли расположены колчаны, полные острых стрел.

Прошло много времени, прежде чем всадник приблизился — в пустыне сложно точно определить расстояние, — когда он наконец въехал в долину, тени стали совсем длинными. Когда всадник заметил вооруженных людей, он, натянув поводья, внимательно пригляделся к ним. Они тоже глядели на него. Перед ними был старик, высохший, с темной кожей и хитрым лицом, как у состарившейся обезьянки. Из-под низко опущенного капюшона глядели блестящие хитрые глазки. Незнакомец улыбнулся.

— Братья, я вас приветствую, — вежливо сказал старик. Он переводил взгляд с одного воина на другого, и наконец его взгляд остановился на Темуджине. Он добавил: — Я — Дай Сечен.

Есугей и юноши поднялись и также вежливо поприветствовали старика. Есугей сказал:

— Я — хан Якка Монголов, а это — мой сын Темуджин. Я хочу выбрать для него невесту из рода Олхонодов. Это род его матери. Вот Субодай. Его родственники пасут оленей, а его отец теперь стал членом моей орды. А это Шепе Нойон, и его отец принадлежал к враждебному народу, но сейчас он служит мне. — Он коснулся плеча Шепе Нойона и ласково улыбнулся. — Шепе никто не может превзойти в храбрости… даже его отец. Он один напал на Гутчлука и угнал огромное стадо белоносых коней и подарил их мне в знак нашего союза. А это Джамуха, анда моего сына.

Дай Сечен вежливо слушал все, что говорил ему Есугей, но продолжал пристально вглядываться в лицо Темуджина. Наконец старик сказал:

— У твоего сына глаза сверкают, как зеленый камень, а лицо напоминает полуденное небо. Прошлой ночью мне представился белый ястреб, спускающийся с небес. Он нес солнце и луну и стоял передо мной, сияя ярче яркого дня, а его глаза были глазами Темуджина. Когда моя дочь Борте появилась из юрты, ястреб опустился ей на плечо. Братец, мое племя не пылает враждой к твоему племени. Пусть твой сын едет в мою орду и взглянет на мою дочь. Она прекраснее любой другой девушки.

Есугей заколебался, но Темуджин горел желанием сделать именно так, как говорил старик, и он сказал:

— Ничего не случится, если мы взглянем на девушку, помимо всего, нам нужен отдых.

Видя нерешительность Есугея, Дай Сечен сказал:

— Это божий знак. Сами боги сделали так, чтобы я встретил твоего сына на пути. Я умею предсказывать будущее, и мои дядья — шаманы. Твой сын станет править многими народами, он соберет их в огромную орду.

Суеверный Есугей не смог устоять перед откровенной лестью. Как только солнце начало двигаться к западу, путники последовали за Дай Сеченом и прибыли к крупному оазису, где расположились примерно двадцать тысяч юрт. Дай Сечен отправился с гостями к своей юрте, минуя толпы любопытных женщин, детей и яростно лающих собак. При звуке лая лицо Темуджина побелело и задрожали губы. Субодай никогда не смеялся над своим другом из-за его боязни собак, он ехал рядом и все время плеткой отгонял нахальных псов, а Шепе радостно хихикал.

Местные воины сердечно приветствовали гостей. Им принесли воду в серебряных тазиках, чтобы путники могли обмыть пылающие лица и раздраженные солнцем руки. Был организован отличный ужин. Когда темнота спустилась и разгорелись костры, Дай Сечен взял Темуджина за руку и повел его к юрте, где жила его первая жена с единственной дочерью, красавицей Борте. Есугей и друзья Темуджина пошли следом. Остановившись у входа, он позвал женщин, и те медленно вышли наружу. Талию Борте стягивал пояс в виде извивающейся серебряной змейки с глазами из красных камней. Ее плечи украшала великолепная накидка из соболей, подаренная отцом в преддверии обручения.

Когда Темуджин увидел Борте, он понял, что для него больше никто не существует во всем мире. Он увидел совсем юную девушку, почти ребенка, с небольшим прямым носиком и тонкими руками. Она была очень стройной. Небольшая головка с густыми темными блестящими волосами была гордо откинута назад, будто она была дочерью самого императора, а не ребенком бедного степного богатура.

Ее серые, как сама зима, и такие же холодные глаза были большие и очень спокойные. Их обрамляли черные шелковые ресницы, настолько густые, что тень от них ложилась на щеки. На гладком бледном личике резко выделялся алый, как цветок весной, ротик. От ярких губ ее лицо казалось страстным и надменным. К сожалению, Темуджин не мог разглядеть хорошенько ее фигуру, укутанную с головы до пят в мягкий шерстяной халат, но воображение быстро позволило дополнить портрет девушки.

Жена Дай Сечена низко склонила голову, приветствуя гостей, но Борте прямо и холодно взглянула на Темуджина. Его тело охватило пламя, кровь у него закипела, а кости, казалось, начали медленно плавиться. Он почувствовал, что сердце не вмещается в груди, оно билось настолько сильно, что юноша был уверен, что все остальные люди видят, как пульсируют вены у него на шее и на висках. У Темуджина дрожали колени, и он ощущал радость и восхищение, голод, желание и страсть. Алые губы девушки зашевелились, и она холодно улыбнулась ему. В тот момент он желал схватить ее в крепкие объятия и с силой начать целовать, причиняя ей боль.

Дай Сечен все время хитро улыбался, так как видел, что молодой Темуджин очарован… Что он просто сгорает от страсти. Отец вложил ладошку дочери в крепкую руку Темуджина. Когда юноша почувствовал прикосновение руки Борте, он решил, что его сердце сейчас разорвется, и, задыхаясь, не сводил взгляда с ее шеи и губ.

Есугей внимательно оглядел девушку, будто она была молодой кобылкой, которую он собирался купить, а потом стал торговаться с Дай Сеченом по поводу приданого. Его сын был сыном хана — вождя сорока тысяч юрт, а не какого-нибудь табунщика, и Дай Сечен должен это понимать. Отец девушки кивнул и почесал затылок.

Из-за плеча Темуджина Шепе Нойон с интересом разглядывал Борте. Он улыбался и тихо причмокивал губами в знак одобрения. Субодай серьезно и внимательно взглянул на девушку. Джамуха всех и всегда ревновал к Темуджину, поэтому и к ней отнесся весь прохладно.

Борте понравился Темуджин, хотя он и стоял перед ней, словно телец на закланье, но крепко сжимал ее ладошку, а его серо-зеленые глаза, казалось, пожирали девушку, правда, в них было и нечто жалкое. Она подумала, что ей повезло, так как ее обручают со старшим сыном хана, ведь в ее тонком девичьем теле таилась страсть к власти. Борте всегда была любимицей отца, и когда все поняли, что из нее вырастет настоящая красавица, он ей пообещал, что не выдаст ее за простого монгола, и мужем дочери станет хан, правитель могущественной орды. И вот теперь к ней пожаловал сам молодой хан. Он был красивым, несмотря на его странный и смущенный вид, девушка сразу поняла, что он отличается удивительной смелостью и силой воли. Она с удовольствием ощущала его крепкую руку, сжимавшую ее ладонь, и тепло, которое распространилось вдруг по телу. Она снова улыбнулась, и ее губы стали влажными и алыми.

У Борте был властный характер, и, несмотря на молодость, она чувствовала и понимала, что перед ней стоит мужчина, которым она сможет повелевать с помощью своего тела, что она его обязательно покорит, и он будет выполнять все ее желания. Она взглянула прямо в глаза Темуджину и ощутила холод сомнения, кинжалом вонзившегося в сердце, теперь холодный кинжал предупреждения пронзил ее сердце. Она не была уверена в своих силах и даже немного испугалась.

Чтобы немного прийти в себя, она отвела взгляд от Темуджина и посмотрела на Субодая, и тут же прерывисто вздохнула, позабыв про Темуджина, уже не чувствовала его горячей руки, зачарованная совершенной красотой юноши, гордостью и умением держать себя в руках. Румянец залил ее щеки, а губы увлажнились, как от прикосновения утренней росы, девушка, забыв обо всех запретах, улыбнулась Субодаю. Лицо ее светилось, тело горело от внутреннего жара, груди напряглись, еще миг — и она, кажется, двинулась бы навстречу этому чудному явлению.

Темуджин ничего не замечал. Он был ею околдован, и его подавляло собственное неукротимое желание. Но Шепе Нойон посмотрел укоризненно и недовольно поджал губы. Субодай, недвижный, как статуя, ответил на ее взгляд спокойно и нежно, но казалось, он ее не видит, думает о чем-то своем, мысленно переносясь куда-то далеко от этого места.

Красный язычок Борте быстрым вороватым движением облизал пухлые губы, а ноздри прямого маленького носа начали раздуваться. Девушка стала воплощением страстной похоти. Вдруг, словно подчиняясь неслышному строгому голосу, она отвела взгляд от Субодая и посмотрела на Джамуху. И в тот же момент от юной прелестницы осталась лишь голая женская плоть. Как только ее взгляд встретился с взглядом Джамухи, Борте поняла, что перед ней стоит смертельный враг, который уже раскусил ее и теперь ненавидит всем сердцем. Он смотрел на нее холодным каменным взглядом, а его губы казались высеченными из гранита. Джамуха резко повернулся и пошел прочь, а Борте провожала его ненавистным взглядом. Казалось, сердце ее полно яда, будто змея вонзила свои зубы ей прямо в грудь.

Глава 15

Есугею понравилась невеста сына, но он сделал вид, что ему предлагают слишком малое приданое.

— Мой побратим Тогрул Сечен из племени караитов, — начал он хвастаться. — И он сделает моему сыну богатые подарки, если Темуджину понравится невеста.

Дай Сечен воскликнул:

— Есугей, моя дочь происходит из равного твоему благородного рода, в котором были сероглазые люди, как и в роду Темуджина.

Несмотря на все разговоры, Дай Сечену все равно пришлось добавить еще кое-что к приданому дочери.

— Когда мой сын усядется на белой шкуре жеребца, ему станут повиноваться множество племен и кланов, — уверял возбужденно Есугей.

Он покинул Темуджина во второй вечер. Джамуха, Шепе Нойон и Субодай намеревались его сопровождать, но хан, правильно поняв выражение лица сына, приказал друзьям Темуджина остаться с ним еще на несколько дней. Есугей распрощался с Дай Сеченом и его ордой и, возложив руки на голову Борте, благословил ее.

— Она умная девушка, — решил он.

Он не ошибался. Борте влюбилась в Субодая, но прекрасно понимала, что он по положению в обществе гораздо ниже Темуджина, сына хана Якка Монголов. Если бы даже ей удалось, презрев долг, желание отца и все законы ее племени, выйти замуж за Субодая, она этого никогда бы не сделала. Тем более Темуджин тоже был весьма привлекательным юношей, пусть и волновал он ее чуть меньше, чем Субодай.

Подобно Оэлун, она была умной и сметливой девушкой. Когда она вспоминала Субодая, то хитренько усмехалась и легко облизывала красным язычком пухлые губки, а вот с Джамухой старалась не встречаться. Тот с ней вообще не разговаривал. Девушка думала о нем, как о скорпионе, и считала, что он недолго останется другом Темуджина после того, как она станет женой ханского сына.

В Джамухе она видела вражду, недоверие и ненависть. Уж она-то наверняка сможет повлиять на мужа и должна любыми средствами избавиться от злобного врага, чей неморгающий и презрительный взгляд она постоянно ощущала на себе. Девушка начинала дрожать от отвращения, а временами ей казалось, ощущала, как ее горло сжимают холодные пальцы ужаса от одной мысли, что Джамуха будет с презрением наблюдать за ней постоянно. Пару раз она попыталась перетащить его на свою сторону — сладко улыбалась ему и строила глазки. Юноша, ничего не говоря, от нее отворачивался, словно совсем ее не замечал. Порой она даже опасалась, что он поговорит с Темуджином и уговорит друга оставить невесту. Чтобы предотвратить такое развитие событий, она, как могла, демонстрировала свою увлеченность Темуджином, иногда специально дразнила жениха и возносила его к небесам одним лишь прикосновением и тихим смехом.

Возвращаясь из орды Дай Сечена, Есугей пел и веселился от радости. Он уже почти миновал Проклятое Озеро. Было время заката, и Есугей остановился, чтобы снова насладиться удивительным зрелищем. В тот вечер, однако, озеро как никогда напоминало дурное привидение, парящее в огромной тишине пустыни.

Солнце быстро село за крутыми холмами на западе, поднялся сильный резкий ветер. Есугей давно привык к грустному пейзажу пустыни, но сейчас сердце билось у него, как у загнанного зверя. Когда он заметил костер, горящий у холмов, так напоминавших хребет древнего чудовища, он чуть не закричал от радости и облегчения. Однако чем ближе хан приближался к ним, тем тревожнее становилось у него на душе: в лиловых сумерках становилось все больше и больше костров, и Есугей понял, что перед ним татарский лагерь. Пользуясь тем, что его пока еще не почуяли собаки, он старался собраться с мужеством, успокаивало лишь то, что вечный закон степи предписывал даже врагу оказывать гостеприимство, когда он об этом попросит. Между его народом и татарами существовала извечная вражда. Есугей с трудом заставил себя подъехать ближе, и когда к нему вышел вождь, он попросил проявить гостеприимство и дать приют на ночь.

Есугея окружали хмурые и суровые лица, но он ожидал ответа, высоко подняв гордую голову. После мгновения напряженной тишины вождь пригласил его стать его гостем. Потом блюдо хана снова и снова наполняли едой и щедро поили вином. Он рассказывал об обручении Темуджина и Борте, а вождь продолжал мрачно улыбаться. Он многозначительно переглянулся со своими воинами, когда, опьянев, гость начал хвастаться. Есугей почувствовал, что к нему возвратилась смелость, и он даже покровительственно заговорил с вождем, старательно делавшим вид, что его интересуют рассказы Есугея.

Есугей покинул татарский лагерь на рассвете. Он неважно себя чувствовал, но решил, что перепил и съел слишком много в предыдущий вечер. При прощании он не почувствовал какой-либо насмешки или вражды, но когда он обернулся, чтобы в последний раз махнуть хозяевам рукой, они стояли и глядели на него, и ни одна рука не поднялась в прощальном приветствии.

Солнце застыло высоко на небе, и стало очень жарко, и Есугей понял, что умирает. По щекам его катился ледяной пот, а желудок мучили ужасные схватки. Хан свесился с седла, содержимое желудка тут же полилось на песок. Жаркая пустыня кружилась вокруг Есугея, и на кровавом небе невыносимо сверкало несколько все сжигающих солнц.

«Они меня отравили», — подумал Есугей. Собрав остатки сил, он арканом крепко привязал себя к коню, а потом бессильно уронил голову на конскую гриву. Больше он ничего не помнил, ощущая лишь жуткие страдания и бесконечные боли в желудке. Изо рта у него текла кровь. А затем он потерял сознание.

Когда хан наконец открыл глаза, то обнаружил, что находится в своей орде и лежит в собственной юрте. Есугей видел расстроенные лица воинов и серые глаза Оэлун, шамана, который не переставая бормотал заклинания. Хан с трудом сдерживал стоны, прикусил до крови нижнюю губу, а потом потребовал к себе своего сына Темуджина.

Кюрелен подошел к хану, встал на колени. Калека с грустью смотрел на умирающего Есугея, и тот с трудом улыбнулся ему. Услышав, что за Темуджином уже послали Касара, Есугей закрыл глаза.

Когда Темуджин приехал, его отец уже умер.

Глава 16

— Преданность? — Кюрелен пожал плечами и насмешливо взглянул на племянника. — Существует только один способ добиться вечной преданности твоих соратников. Необходимо сделать так, чтобы им было выгоднее оставаться тебе верными.

— Это нечестно, — сердито заметил Джамуха.

Шепе Нойон рассмеялся, но смотрел на Темуджина глазами, сверкающими, как твердые маленькие камешки.

— Темуджин, если тебе нужна моя жизнь, бери ее!

Касар настолько смутился, что грозно нахмурил лицо, чтобы скрыть невольно выступившие слезы. Он не смог ничего сказать, а только сильно бил кулаком в крепкую ладонь другой и смотрел на брата сверкающими глазами.

Субодай серьезно сказал:

— Темуджин, ты меня хорошо знаешь…

У Темуджина глаза оставались красными и распухшими от слез, которые он пролил, оплакивая отца.

— Кто же мы такие? Кто последует за мной? Калека, женщина и несколько моих друзей, которые еще не стали мужчинами! — Голос у Темуджина был хриплым, и юноша смотрел на окружающих людей с бессильной злостью.

Все мрачно молчали, поняв правду его слов.

— Даже шаман меня покинул и встал на сторону Бектора! — волновался Темуджин. — Мне кажется, они плетут против меня заговор.

— Я в этом уверен, — подхватил Кюрелен. Он говорил с Темуджином настолько серьезно, без обычной иронии, что юноша, привыкший к тому, что дядя с помощью шуточек и насмешек всегда пытался его подбодрить, в тот миг почувствовал, как холодная рука сжала его сердце.

— Тогда мне следует сейчас же убить Бектора! — завопил простак Касар, вытащил из-за пояса меч и легко пробежался пальцем по острому краю.

— Вот уж глупость, — ответил ему Кюрелен. — Кокчу сразу же найдет кого-нибудь, чтобы тот тебя убил. Если ты желаешь уничтожить врага, выбив из его рук меч, ты зря потратишь время. Необходимо уничтожить самого врага, а не только отобрать у него меч.

Шепе Нойон вытащил кинжал и быстро сказал:

— Я убью шамана.

Кюрелен улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Нет, я не могу лишить себя такого удовольствия. Но это будет в будущем. А пока мне нравится с ним беседовать. Вы — юные глупцы. Вы можете убить хана, взять в рабство людей, если вы обладаете достаточной силой, они вам станут подчиняться и простят вас, а со временем даже начнут вами восхищаться. Однако, если вы посмеете коснуться их священников, люди наверняка поднимутся и свергнут вас. Такова сила предубеждений. Все люди боятся своих богов, даже если до этого над ними смеялись. Не нарушайте верность священникам, и вам не придется их опасаться. Темуджин, ты должен перетянуть на свою сторону Кокчу.

— Каким образом?

— Постарайся сделать так, чтобы ему было выгодно сохранять тебе верность.

Все опять мрачно замолчали.

Действительно, положение Темуджина было весьма сложным и опасным. Он глядел на своих друзей с беспомощной яростью. Лицо у него потемнело, а глаза светились зеленью, как у волка в ночи.

Когда Темуджин появился дома, Есугей был мертв уже два дня. До прибытия старшего ханского сына воины орды Есугея взволнованно обсуждали сложившееся положение. Более половины из них решили, что должны уйти из-под знамени из черных хвостов яка и искать новых и значительных вождей, чтобы присягнуть им на верность и служить под их началом. Они заявляли, что у них самих есть жены и дети, свои стада, и они должны их защитить.

— Кто сейчас останется в орде Есугея? — спрашивали сомневающиеся и сами отвечали: — Слабая женщина и ее дети.

В самом деле, у сына хана не было военного опыта, недостаточно воинов, которые могли бы стать ему и его близким надежной защитой.

У сторонников Темуджина были лишь затупившиеся мечи и знамя, за которым никто не желал следовать.

— Сильное колесо сломалось, и всадники лишились коней, а питающую нас воду поглотил песок. Пора и нам уезжать отсюда, — рассуждали воины.

Воины, возможно, не додумались бы до этого, но шаман подсказал им нужные мысли. Он намекал, что Бектор надежный, сильный юноша, который мог им всем пригодиться и сможет повести их к новым вождям. А кто такой Темуджин? Юноша со взрывным нравом, приходящий в ярость и бушующий по разным поводам и без них. Прекрасно, когда люди остаются кому-либо верными, но верность никуда не годится, если она ведет к погибели. Это мираж, к которому идут глупцы. Мудрые люди хотят жить.

Почти две трети воинов решили покинуть орду. Пока Темуджин со своими друзьями обсуждал в юрте Кюрелена сложившуюся ужасную ситуацию, люди запрягали волов и быков и собирали свои стада. Была весна, и орде предстоял путь к летним пастбищам. Вокруг юрт Темуджина и его семейства образовался пустой круг тишины и одиночества, сбежали даже собаки.

Оэлун появилась в юрте брата неожиданно для всех. Спокойное лицо ее было суровым, а серые глаза сверкали от возмущения и обиды. С гордо поднятой головы на плечи упала меховая накидка, открыв роскошные волосы, пронизанные струйками серебра. Женщина на мгновение застыла на пороге, оглядывая своих сыновей и брата, и губы ее скривила презрительная усмешка.

— Вы сидите тут, как побитые собаки, а в это время люди оскорбляют жену мертвого хана! Крепкий камень разбили, и вокруг не осталось ничего, кроме мелких камешков!

Появление Оэлун поразило всех, но больше то, как гордо она выглядела. Кюрелен поднялся и сжал ее руки в своих ладонях, поразившись их холоду.

— Что ты хочешь сказать, Оэлун? Мы здесь думаем над тем, как исправить положение. Тебя кто обидел?

— Шаман только что сообщил, что не позволяет мне присутствовать при совершении священных обрядов. Я стала с ним спорить, а на меня с криками возмущения напали остальные женщины и приказали, чтобы я покинула их лагерь и пастбища. «Ты здесь чужая, женщина! — кричали они. — Наши мужья за тобой не последуют. Ты — лишняя здесь. Убирайся вместе со своими детьми!»

Сыновья вместе с друзьями окружили мать. Их трясло от гнева, и в юрте слышно было хриплое дыхание. Кюрелен, взглянув в глаза сестры, поднял ее правую руку, которая сжимала кнут, и, улыбнувшись, сказал спокойно:

— Сестра моя, ты заставишь повиноваться остальных женщин. Не беспокойся, мы тебя не покинем.

Кюрелен ушел из юрты один, пряча ладони в широких рукавах, в которых он спрятал кое-что еще.

В орде царило возбуждение. Все готовились к отъезду. Пастухи и табунщики сбивали в стада громко орущих животных. К горизонту уже тянулась длинная цепочка верблюдов и юрт, коров, коней и овец. Вокруг затаптывали кострища и собирали вместе детей. Кто-то, мельком заметив Кюрелена, быстро отводил взгляд, а кто-то гадливо сплевывал на землю, он же тем временем направлялся к юрте шамана Кокчу.

У калеки на пути встали два воина, попытались отогнать прочь, но он униженно начал их просить:

— Я хочу попрощаться с шаманом, пожелать ему доброго пути.

— Ха! — ответил один из воинов и плюнул ему на ноги. — Он не желает иметь ничего общего с чужой нам женщиной, ее родственниками и ее ублюдками-сыновьями. Кроме того, шаман собирается в путь и не желает тратить на тебя время.

Кюрелен заговорил громче, прекрасно понимая, что сейчас за пологом шаман внимательно прислушивается к его словам.

— Но мне обязательно нужно перекинуться с ним парочкой слов, и это очень важно, — он вздохнул. — Часто обычные дела мешают людям понять, что для них в жизни главнее. Если он не желает меня видеть, так тому и быть!

Он повернул прочь от юрты, но в это мгновение полог ее откинулся, шаман появился на помосте. Он держался холодно и надменно взглянул на Кюрелена.

— Что тебе нужно от меня? — спросил он подозрительно.

Кюрелен про себя усмехнулся и оглянулся на суетящихся вокруг соплеменников.

— Прости меня, Кокчу, что я тебя отвлекаю в такой важный момент, но я тебя долго не задержу.

Калека поднял глаза на шамана, они казались глазами доверчивого и слабого олененка. Шаман не сводил с гостя взгляда, а потом насмешливо улыбнулся:

— Входи в юрту.

Сказав это, он сам быстро вошел внутрь.

Воины были поражены, что-то забормотали и отошли в сторону. Кюрелен взобрался на помост, тщательно прикрыл за собой полог. Кокчу уже сидел на полу, скрестив ноги и держа ладони в рукавах. Он ждал, что ему скажет Кюрелен.

— Нам не стоит зря тратит время, рассуждая о верности сыну Есугея, — заявил тот.

Кокчу улыбнулся:

— Кюрелен, нам не стоит говорить друг с другом так, как рассуждают глупцы. Это пустая трата времени. Мы с тобой умные люди. Садись.

Кюрелен сел, а шаман взял чашу с вином и подал ее своему врагу. Кюрелен поблагодарил его и сделал большой глоток.

— Мне, Кюрелен, будет тебя не хватать и придется откровенно разговаривать только с верблюдами.

Гость грустно покачал головой.

— Я написал Тогрул-хану, побратиму Есугея. Он поможет его сыну… Кроме того, он умный человек и весьма знаменит. Я написал этому человеку, что ему было бы интересно побеседовать с тобой.

Шаман удивленно поднял брови, в словах Кюрелена он слышал откровенную угрозу, но сделал вид, что слышит только слова.

— Передай мои сожаления хану, возможно, мы с ним встретимся в будущем.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Кюрелен и протянул чашу шаману.

Тот налил в чашу вина, не сводя внимательного взгляда с гостя.

— Передай хану, Кюрелен, что даже шаманам хочется жить и что сами боги презирают побежденных…

— Боги часто ошибаются, — насмешливо улыбнулся Кюрелен. — Например, сегодня они тоже неправы.

Он что-то вытащил из широких рукавов, и Кокчу с изумлением увидел, что ладони калеки полны золотых и серебряных безделушек, украшенных драгоценными камнями. Кюрелен внимательно за шаманом наблюдал и увидел, как побледнело его лицо.

— Это всего лишь малая часть того, что Тогрул-хан прислал Темуджину для его невесты. Он обещал прислать еще. Даров было настолько много, что Темуджин пожаловал эти безделушки и украшения мне. Кокчу, мне очень жаль, что ты уезжаешь. В знак уважения и на долгую память я хочу, чтобы ты выбрал что-нибудь для себя.

Он протянул ладони к шаману. Тот ничего не взял и побледнел еще сильнее.

Кюрелен тихонько рассмеялся.

— Любой из этих вещиц ты сможешь заплатить за красивую женщину, белого коня или за оружие для сотни воинов.

— Кюрелен, ты лжешь! — мрачно заявил Кокчу, подняв голову.

— Возможно, — продолжал смеяться Кюрелен.

— Мне известно, что Тогрул-хан славится жадностью и осторожностью.

Кюрелен покачал головой.

— Выбирай, Кокчу. Этого добра у меня очень много.

Шаман дрожащими руками осторожно вытащил золотую цепь и нить бирюзовых бус.

— Ты вор, должен тебе сказать, — произнес Кокчу.

— Возможно. Но ты сам сказал, что боги любят умных людей, — ответил калека.

Шаман ласково погладил бусы и отложил их в сторону, а потом снова уставился на Кюрелена.

— Что ты хочешь? — презрительно поинтересовался он.

Кюрелен облегченно вздохнул.

— Наконец у нас начинается разговор двух честных людей. Известно, что Тогрул-хан поможет Темуджину и отомстит за него, если в этом возникнет необходимость. Но такого не потребуется, потому что я верю в судьбу Темуджина. Ты сам предсказал ему власть и известность, — ухмыльнулся Кюрелен.

Шаман ничего не ответил, продолжая внимательно слушать.

— Я могу правильно судить о людях. Поклянись в верности Темуджину, и ты станешь ханом среди священников. Если же ты ему изменишь, тебе это не принесет пользы.

— Ха! — воскликнул шаман, наклоняясь вперед и внимательно разглядывая свои ногти.

Кюрелен потряс ладонями, и сокровища откликнулись нежным звоном, а он, высыпав их перед собой, медленно вытянул из общей кучки нить, на которую были нанизаны золотые монеты, и легко перебросил ее на колени шамана.

— Это еще одно доказательство моего уважения, — заявил гость.

Шаман медленно поднял на него глаза, темное лицо его казалось совсем черным.

— Судьба будет благосклонна к Темуджину, — сказал Кюрелен. — Те, кто последует за ним, будут сопровождать его по дороге к власти.

Кокчу улыбнулся, а потом громко захохотал. Он положил золотые монеты рядом с цепью из золота и бирюзовыми бусами, а затем наклонился к Кюрелену, схватил его за плечи и легонько потряс:

— Кюрелен, мне будет скучно без бесед с тобой. Отправляйся вместе со мной!

Шаман и Кюрелен вышли из юрты вместе, они улыбались друг другу, воины не могли понять, в чем тут дело.

К востоку тянулись шлейфы пыли — свидетельство бегства людей. Пыль эта окутывала их следы золотистым облаком. В стойбище осталось совсем немного народа, готового следовать за передними повозками.

Шаман шагал по стойбищу в сопровождении Кюрелена. Люди отрывались от своей работы и непонимающе глядели им вслед. Шаман подошел к центру почти опустевшего лагеря и громко закричал. Его внушительная высокая фигура и красивая голова четко выделялись на фоне горячего желтого заката. Через несколько мгновений на площади собрались все, кто еще не покинул бывшую орду Есугея. Бектор, хмурый и ничего не понимающий, стоял рядом с братом Бельгютеем и своей матерью. Темуджина окружали друзья. Лицо его потемнело от ярости и бессилия. Шум голосов затих от презрительного взгляда шамана, и все стали его слушать.

— Куда вы отправляетесь? — закричал шаман. — Неужели вы хотите покинуть своего хана, сына Есугея, вы, неблагодарные собаки?! В ваших сердцах нет верности, и ваши души черны от предательства. Вы подобны хрупкому колесу, которое ломается даже о мелкий камешек, или плохому мечу, который гнется от первого удара.

Люди в удивлении глядели на него, вытаращив глаза. Они ничего не понимали. Глупо моргая, нахмуря лбы, они пытались разобраться в словах шамана. Он поочередно переводил свирепый взгляд с одного бронзового лица на другое. Под его свирепым взглядом все опускали глаза. Люди в душе спрашивали себя — правильно ли они поняли вчера его слова.

Шаман насмешливо и грозно усмехался.

— Я знаю, вы все верите, что вам обрадуется хан тайджутов. Но вы ошибаетесь. Если отправитесь к нему — вас там ждет смерть. Хан подумает: «Что за предатели пожаловали ко мне? Они покинули собственного вождя, когда он в них так нуждался. Они приползли к моим ногам, подобно своре воющих и дрожащих псов. Такие люди заслуживают только смерти. Во время сражения они будут подобны мечу из бамбука, коню со сломанной ногой, которому нельзя будет доверять во время битвы, или лепешке из муки, которой пытаются заткнуть дыру в каменной стене, когда рядом не оказывается настоящего камня». Вот что подумает о вас хан! Вы должны понять, что он вас не примет, но если вы мне не верите — отправляйтесь к нему! Молодой хан не желает иметь предателей среди своих воинов, не хочет, чтобы его окружали люди с сердцами верблюдов!

Бельгютей давно сторонился Темуджина, думая, что его звезда клонится к закату, однако сейчас он стал ему дружелюбно улыбаться, Бектор же до крови прикусил губу. У Темуджина от удивления широко раскрылись глаза, а Джамуха с отвращением отвернулся. Другие члены рода переминались с ноги на ногу, почесывались, краснели и неловко глядели друг на друга.

Шаман многозначительно уставился на выжженную степь, простиравшуюся за пределами орды, а потом перевел взгляд на людей. Он напоминал Кюрелену человека, прогуливавшегося в саду и по одному собиравшего самые сладкие и спелые фрукты. Шаман посмотрел в глаза каждому человеку и, казалось, взглядом своим что-то им приказывал. Наступила тишина, в которой чувствовался невыносимый ужас. Все глядели в лицо шамана, которое светилось странным светом.

— Взгляните! — воскликнул Кокчу. — Духи послали нам знамение!

Все посмотрели вверх, и из каждой глотки вырвался возглас ужаса. Кюрелен тоже последовал примеру остальных и тут же поджал губы. У него от восхищения сверкали глаза. Сначала там, куда указывал шаман, ничего не было видно, кроме золотистого пара и пыли, сопровождавших быстро удаляющиеся юрты и скот, но потом стена пыли разошлась в стороны, подобно занавесу, и там, где ранее ничего не было, появились неясные очертания огромных всадников, молча чего-то ожидавших. На поднятых пиках медленно развевались вымпелы, а их лица были как бы высеченными из гранита окружавших холмов и скал. Их молчание наводило ужас, а ожидание неизбежно вызывало дрожь. Казалось, что их головы были выше холмов, а их кони были серыми, призрачными и в три раза больше обычных коней. Неземные вымпелы развевались от порывов небесного ветра. От вымпела к вымпелу стремились бледные молнии, и каждому показалось, что он слышит вдалеке отдаленные звуки труб и барабанов, заставляющие всех дрожать.

Шаман поднял руки и закричал ужасным голосом:

— Духи Синего Неба пришли на помощь Темуджину, сыну Есугея!

Люди застонали от ужаса, упали на землю и прикрыли головы руками. Животные сильно разволновались и раздували ноздри, вдыхая острый кислый запах человеческого страха. Темуджин, его друзья и Кюрелен стояли недвижимо. Кюрелен улыбался и думал про шамана: «У этого негодяя такое же живое воображение, как и у меня!»

Постепенно яркая картина потускнела, и облако уплыло, подобно золотому пару. Один за другим, дрожа, люди поднимались с земли, продолжая трепетать. Они попадали на колени перед Темуджином, клянясь ему в верности и повиновении. Над их склоненными головами Кокчу и Кюрелен обменялись насмешливыми взглядами: калека в восхищении и приветствии коснулся лба рукой, а шаман наклонил голову в знак того, что он все понял.

С Темуджином, однако, осталось слишком мало народа, и молодой хан был в бешенстве. Его ничто не могло успокоить, и он отправился к матери, но вскоре вернулся из ее юрты с криком:

— Моя мать исчезла! Я ее нигде не могу найти!

Когда на землю пали сумерки, в орду возвратилась Оэлун. Все были поражены, не только потому, что Оэлун ускакала из орды на коне, прихватив с собой бунчук с черными хвостами яков, но известием о том, что эта женщина поскакала вдогонку за удирающими членами орды, и когда она их догнала, то угрозами и попреками заставила вернуться и присягнуть на верность ее сыну. Она въехала в лагерь с высоко поднятой головой, над ней развевался бунчук Есугея-Темуджина, за ней следовали в юртах перепуганные монголы, и поспешали их стада.

Кюрелен пораженно уставился на сестру и впервые улыбнулся ей обычной доброй улыбкой без тени насмешки. Темуджин побагровел от злости, развернулся и отправился в свою юрту. В тот момент он испытывал ненависть к матери, потому что она его посрамила во второй раз.

Глава 17

— Ты просто глупец, — спокойно заявил Кюрелен.

Темуджин уставился на него гневным взглядом. Буйный характер юноши стал в этот миг особенно заметен: упрямые губы были крепко сжаты, сверкающие зеленые глаза поменяли цвет, как случалось в те моменты, когда у него изменялось настроение.

— Я опозорен навеки, и все это из-за моей матери! — кричал он.

Кюрелен пожал плечами.

— Повторяю: ты глупец! Только благодаря матери у тебя есть преданные тебе воины, и ты до сих пор жив. Или ты предпочел бы остаться беззащитным, чтобы с тобой расправились? Ты считаешь, что это была бы героическая смерть? Ха-ха! Мне казалось, что у тебя есть хоть какие-то мозги. Запомни: неважно, каким образом человек смог сохранить свою жизнь, важно то, что он все еще жив. Неважно, как он добился победы. Важно то, что он победитель. Будь же благоразумным! Помни, что ты теперь хан Якка Монголов, и должен подумать о будущем. Ты все еще можешь потерять людей твоего клана, а значит, есть опасность встретить собственную смерть.

— Кюрелен прав, — медленно сказал Джамуха, нахмурив брови. — Ты не можешь изображать здесь обиженного героя и держаться так надменно. Ты нужен своему народу.

— Пусть народ воспевает героев, я предпочитаю петь вместе с ними, а не быть героем их песен! — захохотал Шепе Нойон.

— Темуджин, я рад, что ты жив, — сказал свое слово Субодай.

Только Касар, бездумно обожающий брата, начал с ними спорить:

— Вам не понять моего брата! Вы только и думаете о своей выгоде, вам незнакомо чувство чести…

— Прекрасно, что Темуджина поддерживает человек с таким, как у тебя, сердцем, Касар. Но прошу тебя, никогда не давай ему никаких советов, — произнес Кюрелен, глядя на юношу с укоризненной, но доброй усмешкой, и потом обратился к тяжело дышавшему Темуджину: — Возьми себя в руки и попробуй выслушать мой совет. Тебе надо помириться с твоим братом Бектором, или хотя бы сделай вид, что стараешься с ним помириться. Ты не смеешь в такое время устраивать раздоры в орде. Тебе также придется заключить мир с шаманом. Его поддержка будет ценнее поддержки тысячи воинов! Вождь может делать все, что хочет, со своим народом. Он должен быть уверен в верности священников, и для этого они тоже должны быть довольны, иметь хорошую еду и красивых женщин. После первого же набега отдай Кокчу самую красивую женщину и не забывай ему льстить. Конечно, тебе не удастся скрыть от него своих настоящих чувств, но Кокчу будет приятно, если ты станешь спрашивать у него совета — он будет уверен в собственной силе. Иногда лесть приносит больше пользы, чем подарки, а гладкие речи могут принести тебе друзей.

— Все люди дураки, — презрительно заметил Темуджин.

— Мудрецам это известно, — Кюрелен согласно кивнул головой. — Но они никогда не говорят об этом вслух, а мы об этом подумаем позже. Сейчас ты и твой народ в опасности. Родственник твоего отца — Таргютай-Кирилтюк и Тодьян-Гирте, два тайджутских вождя, знают, что ты жив, а ты для них опасен, и, кроме того, тебе принадлежат пастбища, к которым они давно приглядываются. Они понимают, что им лучше убить тебя и взять под свою опеку твоих людей. Твой отец был храбрым человеком, они догадываются, что ты можешь стать его достойным наследником, но тебе придется это доказывать. У них уже находится значительная часть твоих людей, и если бы не помощь твоей матери и Кокчу, ты потерял бы всех своих людей. Что ты собираешься делать?

— Я хочу обратиться к Тогрул-хану.

Кюрелен призадумался.

— Тогрул-хан — хитрый, как лисица, христианин-несторианец. Он известен своей изворотливостью, предательством и трусостью! Возможно, ты сможешь убедить его, что тебе стоит помогать. Но сначала он тебя проверит, а только затем решит, как поступить.

— Дай мне передохнуть, — попросил Темуджин и вышел в темную ночь.

На востоке темного неба сверкали зарницы, а за холмами слышались удары грома, и временами зарницы ярко освещали черные силуэты холмов. В лагере догорали костры, люди погрузились в сон. Неспешно вахту несли табунщики, которые дремали у полупотухших костров. Темуджин пришел в ярость от увиденного, стал охаживать плеткой дремавших табунщиков, молча и жестоко хлестал провинившихся. Побитые табунщики потирали плечи, удивленно смотря вслед Темуджину, который продолжал обход лагеря. На следующий день они рассказывали своим женам:

— Этот юноша скоро станет великим ханом. Он даже ходит, как настоящий вождь. Когда он смотрел на меня, его глаза светились, как глаза волка в темноте, и мне стало страшно.

Темуджину трудно пришлось той ночью, но он усвоил важный урок: «Некоторых людей можно привлечь на свою сторону словами; других — с помощью любви; очень многих — подарками; но все охотно подчиняются силе».

Он понял, что крепкий хлыст в руке хозяина убедительнее любых слов, и люди больше боятся хорошего пинка, чем всех богов. Конечно, ему еще предстояло узнать, что на свете очень мало людей, которых можно переубедить, и еще меньше людей, которые вообще ничего не боятся, кроме собственной совести. Однако к тому времени, когда ему это стало известно, он понял, что эти люди не играют важной роли, если правитель не сомневается в собственной власти.

Отойдя за пределы орды, Темуджин остановился. Он стоял под звездами, и темный ветер обвевал его лицо. Юноша внимательно смотрел на далекие холмы и сверкающие зарницы. Он еще не пришел в себя, хлыстом сбивал пыль с сапог, а лицо его оставалось мрачным.

Он не заметил, как к нему приблизилась собака, нервно нюхавшая воздух, но, услышав ее ворчание, он хлестнул ее плетью, и собака с громким воем отскочила в сторону. В этот момент ему стало полегче, и он решил, что, пожалуй, сможет кое-чего добиться. Он отошел еще дальше от юрт, сел на плоский валун и глубоко задумался.

Его мысли путались, смешивались и, наконец, подобно облачку, воспарили ввысь. К Темуджину постепенно вернулось спокойствие, юноша почувствовал, как к нему приходят сила и уверенность. Его сердце билось ровнее и сильнее. Он поднял голову и снова взглянул на звезды.

Вдруг ему что-то привиделось, удары сердца стали чаще, и он подумал: «Кто же сможет меня победить, если я никому не желаю покоряться? Кюрелен может надо мной смеяться, но пусть смеется… Слабые люди пытаются над всеми посмеяться, потому что смех для них — это бальзам для ран, которые наносят им сильные люди. Я не стану смеяться, я буду жить!»

Поднявшись, Темуджин решительным шагом направился в юрту своих сводных братьев, Бектора и Бельгютея. Они уже спали, но Темуджин громко стучал и разбудил их. Бельгютей разворошил притухший огонь и в слабом алом свете жаровни дружелюбно взглянул на Темуджина. Бектор сидел на куче мехов и мрачно ждал, что скажет Темуджин, который медленно переводил с одного юноши на другого сверкающий взгляд.

— Мы с вами братья, — тихо сказал он. — Я ваш старший брат и хан, и я требую от вас верности. Если я проиграю, вы проиграете вместе со мной. Вы поклянетесь мне в верности не из-за нашей общей крови или потому что я требую от вас любви. Нет, вы это сделаете исходя из собственной выгоды. Если вы мне не подчинитесь, я вас убью своими руками. Если останетесь вместе со мной, не пожалеете.

— Я не предатель, — громко и зло заметил Бектор.

— Ты всегда пользовался моей верностью… и любовью, — тихо добавил Бельгютей. Он постарался, чтобы в его голосе звучали нотки обожания, а глаза сверкали братской любовью.

Темуджин помолчал, продолжая смотреть на братьев, но про себя подумал: «Бектор меня ненавидит, но не предаст. Но из-за его ненависти его всегда станут использовать мои враги. Он не очень умен и не умеет красиво говорить. Бельгютей пойдет за мной до тех пор, пока будет уверен, что за мной — победа. Он не так опасен, как Бектор, но он не верит словам, потому что сам понимает, как мало они на самом деле значат».

«Бектор должен будет умереть», — в этот момент решил Темуджин, и это решение его ничуть не взволновало. Его положение оставалось крайне сложным, и он ни тогда, ни позже не поддавался сентиментальным доводам или родственным чувствам.

— Я никогда не проиграю, — вслух сказал он, обращаясь к Бельгютею, и, легко спрыгнув с настила, отправился к матери.

Оэлун ласково смотрела на него, понимая, как сильно сын на нее злился. Взглянув ему прямо в лицо, она не произнесла ни слова, поняв, что перед ней уже не робкий юнец, а сильный мужчина. Сын наклонился к матери и поцеловал ее в лоб.

— Благодарю тебя, мать. Ты очень храбрая женщина, и я всегда стану обращаться к тебе за советом. Ты можешь распоряжаться моими юртами. Завтра я привезу сюда мою жену, и ты ей скажешь все, что необходимо знать моей супруге и будущей матери моих детей.

Словами сына Оэлун была очень тронута, радовалась им и испытывала к нему уважение.

— Мне давно известно, что тебя ждут великие свершения и ты всегда будешь повелевать другими людьми. Тебе предстоит пройти длинную и трудную дорогу, но ты отправишься по ней, ничего не боясь, и придешь к славе и власти. Ты никого, кроме себя, не должен опасаться. Помни: человек не всегда бывает рабом других людей, он больше всего страдает от собственной совести и ощущения, что он не достоин чего-то ценного. Поверь мне, что ты выше других людей и станешь знаменит.

— Я всегда так думал, — ответил ей Темуджин, в тот момент он действительно так думал.

Затем Темуджин отправился к Кокчу. Тот был занят тем, что готовил какое-то снадобье. Шаман весьма церемонно встретил гостя, от которого не ускользнули его насмешка и снисхождение, и он злобно уставился в глаза Кокчу:

— Мне известно, что ты мошенник и предатель. Ты понимаешь, почему я говорю с тобой откровенно — у меня нет времени для лести. Ты всегда отдавал предпочтение Бектору. Он тебя слушает, а я — нет. Ты задумал с его помощью повергнуть меня в прах, потому что ты меня ненавидишь. Тебе нравятся люди, похожие на тебя самого, но я вижу, что в глубине сердца ты их ненавидишь! Ты плетешь заговоры, уподобляясь всем другим священникам. Но я говорю, что нуждаюсь в тебе, потому что ты много знаешь и ты — умный человек. Служи мне честно, и настанет день, когда ты провозгласишь меня ханом ханов. Попробуй мне изменить, и я разрежу тебя на кусочки. Ты меня понял?

Кокчу прищурился, губы его посерели. Он внимательно смотрел на Темуджина и думал в тот момент: «Ты — маленький простоватый лисенок. Мы с тобой померяемся хитростью, и я над тобой еще посмеюсь! Тот, кто мне грозит и пытается устрашить, даже не знает, какого он приобретает врага».

Думая так, он посмотрел на Темуджина и испытал странное волнение. Возможно, перед ним стоит глупый хвастливый юноша… «Поживем, увидим… — решил шаман. — Теперь все зависит от того, что важнее для меня — желание власти или жажда мести».

Пытаясь изобразить на лице искреннюю любовь и уважение, он вслух произнес:

— Темуджин, ты сказал мне грубые слова, но я должен прощать, давать умные советы и оставаться верным моему хану. Будем надеяться, что в будущем мы станем лучше понимать друг друга и пройдем отведенный нам судьбой путь вместе. Твои угрозы печалят меня, но я понимаю, как ты еще молод и не имеешь нужного опыта, поэтому я тебя ни в чем не виню.

В юрте царила тишина. Каждый ждал, когда другой отведет взгляд. Потом Темуджин словно начал оттаивать и улыбнулся. Но это была невеселая улыбка. Он коснулся рукой плеча шамана.

— Тебе, Кокчу, всего лишь нужно выполнить то, что ты сейчас говорил, это все, чего я от тебя прошу, — сказав это, он покинул шамана.

Кокчу долгое время после его ухода не двигался и о чем-то думал, на его темном умном лице можно было прочитать многое. Наконец он рассмеялся. «Я должен помнить, что месть принесет мне меньше выгоды… Но мы еще посмотрим… Неужели ему подсказал эти слова Кюрелен? — подумал он через мгновение. — Если это так, то я знаю, что мне делать. Если нет, то мне придется еще раз обдумать свои действия».

На следующий день Темуджин созвал всех своих людей. Он стоял перед ними полный решительности, лицо его было жестоким, и он казался старше своих лет.

— Наше положение ужасно, — сказал он. — Но мне ничто не грозит, но если же вы меня предадите, мы все погибнем. Следуйте за мной, и нам никто не сможет сопротивляться. Запомните: я никогда не бросаю слов на ветер!

Кюрелен изумленно подумал: «Он же сам в это верит!»

Глава 18

Вскоре Темуджин отправился за своей невестой.

Дай Сечен, когда услышал, что случилось в орде Есугея, захотел изменить свое решение: пусть, мол, Темуджин соберет свою орду, станет сильнее, а потом женится. Ему не стоит везти молодую жену в бедную орду, где ее ждут испуганные голодающие люди. Однако когда Темуджин в ярости взглянул на него, старик, вблизи увидев его глаза, замолчал и, недолго думая, промолвил:

— Я не верил, что ты останешься в живых.

Он устроил великолепный свадебный пир. Собрались все молодые воины, одетые в бараньи тулупчики с ярко раскрашенными лакированными нагрудниками поверх свободных, богато расшитых кожаных курток красного и коричневого цветов. За плечами у них виднелись пики, а в колчанах торчали острые стрелы. Загорелые лица покрывал толстый слой жира, защищавший их от кусающих и ранящих ветров Гоби. Женщины надели нарядные шерстяные халаты и хвастались ожерельями и браслетами. Для пира закололи самых жирных овец и лошадей, и орду окутали запахи жарящегося мяса. Воины сложили оружие перед юртами в знак дружбы и сидели по правую руку от старейшин. Выпивка лилась рекой. Перед тем, как выпить свою чашу, каждый воин несколько капель напитка выплескивал в юрте на все четыре стороны светы, отдавая дань духам. Старики с хурами пели о героях, выводили громкими голосами свадебные песни, переходя от одного костра к другому, ели, от души пили и отправлялись к следующему костру.

Воины пили, хлопали в ладоши, кричали и пели. Рисовое вино и перебродившее кобылье молоко лились в их глотки, как вода. Вскоре они начали неуклюже плясать, ударяя в такт движениям по кожаным щитам. С наступлением ночи веселье разгоралось все сильнее. Широкие бронзовые лица со смеющимися губами и влажными белыми зубами лоснились в свете костров. Рядом с танцорами по земле метались их уродливые тени, походившие на мохнатых чудовищ. За ними расстилались темные равнины, и сверкали в бездонном небе одинокие звезды.

Праздник продолжался три дня, а потом к Темуджину привели Борте и посадили по правую руку от него. Девушку обрядили в халат из белого тонкого сукна, вышитого красными, синими, желтыми и серебряными нитями. На лоб спускались подвески с тяжелыми серебряными монетами и крупными каплями темно-синей бирюзы. На голове возвышался высокий конус, основу которого составлял тонкий слой коры, покрытый вышитым шелком. Плечи Борте укрывала соболиная накидка, а ее запястья украшали тяжелые браслеты с серебряными монетами и крохотными серебряными фигурками.

Темуджин не сводил с невесты взгляда, ноздри его широко раздувались, а на верхней губе выступили крупные капли пота. Он хрипло и глубоко дышал. Девушка тихонько взглянула на него из-под ресниц, губ коснулась мимолетная хитренькая улыбка, и вздох приподнял небольшие грудки. Темуджин крепко сжал руки и свирепо оглянулся, словно желая доказать себе и всем остальным, что, несмотря на обуревавшие его чувства, он по-прежнему остается мужчиной. Поблизости от Темуджина сидел спокойный Субодай, и Борте исподтишка поглядывала на него.

Шепе Нойон, как всегда, напился и был очень весел. Рядом с ним сидел напряженный Джамуха с презрительно поджатыми губами. Он ничего не пил, зато замечал все вокруг. Иногда Борте выводил из себя его застывший взгляд. Она невольно посматривала на Джамуху, и сердце ее замирало от страха, ярости и отвращения. Девушка каждый раз вспоминала о том, что поклялась погубить Джамуху, отдалить его от мужа. В эти мгновения ее алые губки бледнели и ноздри окружали синие тени.

Перед юной парой остановился старик-певец и начал петь:

Моя любимая сидит рядом со мной.

На ней свадебный наряд, перепоясанный синим кушаком.

Она останется рядом со мной до самой старости…

Борте, казалось, не слушала слов песни, она взглянула на Субодая, и у нее защемило в груди, из горла вырвался тяжелый вздох. Темуджин протянул к ней руку, и Борте задрожала всем телом.

Дай Сечен чувствовал себя неуверенно и сильно волновался. В разгар праздника он позвал Темуджина в свою юрту. Дай Сечен был хитер, говорил недомолвками и во время разговора прибегал к разным уловкам, которые так ненавидел Темуджин. Он долго хмыкал, но потом, испугавшись сверкающих яростных глаз Темуджина, вкрадчиво заговорил:

— Мне известно о всех твоих неприятностях и о том, к каким уловкам пришлось прибегнуть тебе и твоей матери, чтобы ты смог удержаться на «Белой шкуре» жеребца. Мне известно, что твои люди тебя покинули, и понятно, что тебе до сих пор еще грозит опасность…

Темуджин презрительно прервал его:

— Тебе, как мне кажется, известно слишком много, и ты меня утомил, перечисляя мои неприятности… У тебя есть, что еще мне сказать? Если есть, то говори, а потом помолчи…

Старый Дай Сечен хитро прищурил узкие глазки, потянул себя за бороду и тихо произнес:

— Ах, Темуджин, я меньше буду беспокоиться о своей дочери, если ты обратишься к анде твоего отца, его побратиму, Тогрул-хану, вождю тюрков-караитов. Если ты отправишься в караитский город, защищенный высокими стенами, и потребуешь помощь у Тогрул-хана, он поможет тебе.

Он внезапно замолчал, потому что у Темуджина глава загорелись красным огнем ярости. Молодой человек поднялся и начал расхаживать взад и вперед по юрте, как плененный тигр, потом, остановившись перед тестем, он громко заорал:

— Ты стар, но не обладаешь мудростью! Тебе должно быть известно, что к другу не обращаются с просьбой, когда ему нечего предложить! За это он станет тебя презирать, а потом откажет в просьбе. Ты должен приехать к нему достойно, с хорошими дарами, друг тогда будет очень рад тебе, и сам предложит тебе свою помощь. Если я сейчас отправлюсь к Тогрул-хану, он сразу подумает: «Это всего лишь скулящий и слабый юнец. Все, что он у меня потребует, ко мне никогда уже не возвратится. К тому же, оказав ему помощь, я сам могу попасть в беду». Рассуждая так, он будет абсолютно прав. Сильный всегда помогает только сильному. Я должен доказать своему названому отцу, что мне стоит помочь, еще до того, как я к нему обращусь за помощью.

Лицо Дай Сечена при этих словах стало кислым от разочарования, губы упрямо сжались, и он подумал: «Даже сейчас я могу забрать у него свою дочь, сказав, что ее с ним ждет смерть или постоянный голод, напомнить, что муж должен подготовить для жены надежный дом, прежде чем она покинет юрту своего отца. Если он со мной не согласится… Что ж, он лишь беспомощный юнец, с ним всего трое его друзей, и я легко с ним справлюсь. Его племя не сможет мне отомстить, потому что мои люди сильнее их».

Темуджин внимательно изучал лицо старика, сидя перед ним на полу, скрестив ноги. Его лицо потемнело, а губы крепко сжались, вытянувшись в прямую жесткую линию. Молодой хан заговорил столь тихо, что прошло мгновение, прежде чем Дай Сечен понял его слова.

— Если ты, Дай Сечен, меня предашь, то не доживешь до завтрашнего дня! Когда я родился, мне предсказали, что я стану править людьми. Неужели ты осмелишься спорить с духами, предсказавшими мне это?

Дай Сечен посмотрел на Темуджина и улыбнулся.

— Темуджин, ты не веришь в предсказания, но готов их выполнить. — Он встал и взял Темуджина за руку. — Возможно, я — глупец, но я тебе верю. Когда я смотрю на тебя, мне кажется, что я читаю твою судьбу. Послушай, с моей дочерью отправятся не только ее слуги, но и десять воинов со своими семьями, юртами и стадами. — Он помолчал и вздохнул: — О Тогрул-хане говорят, что его родственники живут хорошо, имеют золото и серебро, а у воинов много оружия, и они владеют даже зажигательной китайской смесью. За крепкие толстые стены в их города никто не может проникнуть. Ты не передумал?

— Нет, — тихо ответил Темуджин. — Я к нему отправлюсь не жалким просителем, а лишь как союзник. Мне придется расправиться с тайджутами собственными руками. Поверь мне!

— Ты сказал хорошие и смелые слова, — задумчиво заметил Дай Сечен, — так говорят все молодые люди, верю, что это не просто хвастовство.

— Я уже не жалкий юнец, — мрачно усмехнулся Темуджин. — Людей старят не года, а их знания. Мне многое известно, но самое главное — это то, что человек должен быть мудрым, чтобы стать сильным и непобедимым. Он может многое обещать, чтобы привлечь на свою сторону людей. Но с подчиненными людьми лучше использовать силу и устрашение. Его воля — это высшая воля! Он не может быть им равным, а должен стать для них богом и управлять по своей воле их жизнью и смертью. Он должен им казаться таинственным и бесстрашным, и они должны его бояться. Добрый властитель — слабый властитель, народ станет его презирать.

Лицо Темуджина почернело от ярости и презрения, он продолжал жестко:

— Я узнал множество разных вещей, но мне известно, что душа человека напоминает душу верблюда, и тому всегда требуется плетка. Никто никогда не посмеет сказать, что Темуджин не держит слова. И за это меня станет любить мой народ, и перед нами никто не устоит! Что касается меня, я останусь непобедимым до тех пор, пока не буду никому доверять.

Дай Сечен улыбнулся и потянул за бороденку, а потом, взяв Темуджина за руку, сказал:

— Кажется, мы поняли друг друга. Давай вернемся к невесте.

Борте должна была уйти в сопровождении служанок и своих сводных сестер, а Темуджину пришлось ловить ее, пробираясь между юртами, будто он ее силой забирает из отцовской орды. Женщины стояли у него на дороге, а Борте в это время перебегала из юрты в юрту. Это была веселая игра, и все с радостью принимали в ней участие. То и дело раздавался громкий смех и слышались похабные шуточки. Темуджину мешали пройти пьяные веселые воины, они толкали его, что-то кричали. Он начал борьбу по-настоящему, и пьяненькие мужчины только разлетались по сторонам.

Борте, услышав его приближение, выскочила из юрты, где пряталась, и побежала в следующую юрту, стоящую поодаль, добежала до настила и только собралась на него взобраться, как увидела перед собой огромную серую тень. Девушка зажала рот руками, чтобы заглушить испуганный вопль, а потом разглядела в тени Джамуху.

Они молча стояли, как две неподвижные статуи, и не сводили друг с друга глаз. Шло время, шум погони приблизился, но они продолжали молчать, чем-то напоминая борцов перед началом смертельной схватки. За горизонтом, на востоке светился серебристый огонь, казалось, что земля плавает в молочном море тумана. Молодой человек и девушка стояли не двигаясь, прочитав в глазах друг друга смертельную ненависть. Борте понимала это предупреждение Джамухи, знала, что перед ней враг, который ни перед чем не остановится.

Вскоре показались преследующие Борте люди. Лицо девушки было бледным, она взглянула на приближающегося Темуджина, а потом повернулась к Джамухе, но того уже не было. Казалось, его проглотила земля.

Темуджин схватил Борте в объятия, громко закричав от радости. Девушка не стала сопротивляться и улыбнулась жениху. Но сердце ее билось с барабанным грохотом, а по спине проползла холодная противная змейка.

Глава 19

Кюрелен насмешливо наблюдал за триумфальным возвращением племянника, привезшего свою молодую жену. Темуджин был возбужден, шумно хвастался женой, как это присуще очень юным мужчинам. Кюрелен отнесся к этому с иронией, но потом решил: «Наверно, я здорово постарел».

Ему нравилась красота Борте, правда, он обратил внимание на то, что девушка надменна, своевольна и любым способом пытается добиться своей цели. Она привезла Оэлун накидку из спинок черного соболя. Это был великолепный подарок, но молодая женщина передала его с таким лживо-почтительным видом, что умным людям стало понятно: она считает народ Темуджина бедным и беззащитным, а сама она происходит из более богатого рода, который живет гораздо богаче и легче. Пастбища ее отца богаты сочной травой, и его уважают вожди других племен. Она уже слышала ужасную историю об опасности, грозившей Темуджину от рук Таргютая, объявившего, что теперь именно он является хозяином северных пастбищ Гоби, и о том, как он постыдно бежал. Темуджин сам рассказал ей об этом, кипя от злости. Он говорил ей, что ему пришлось отступить, так как он не может сейчас вернуть своему народу принадлежавшие им пастбища. Его неуклюжие объяснения не смогли изменить мнение Борте. Для нее человек, бежавший от опасности, не стоил сочувствия. Однако она не жалела, что вышла замуж за Темуджина. Он оставался ханом, хотя у него под началом было слишком мало людей, а сама Борте была прозорливой девушкой и верила в супруга, хотя не очень сильно его любила, и можно сказать, его очень побаивалась. Решив, что Темуджин должен стать Ханом Ханов, Борте продумывала все шаги, необходимые для достижения этой цели. Борте усмехалась, вспоминая, как жалел отец, что она не родилась мужчиной. Теперь она знала, что необходимо подчинить себе Темуджина, а потом правильно его направлять, а чтобы добиться этого, необходимо избавиться от Джамухи.

К своему изумлению, Борте поняла, что ей придется бороться не только с Джамухой, но и с Оэлун, и даже с Кюреленом.

Борте с неприязнью и ненавистью стала выяснять, что же Кюрелен желает Темуджину и что хочет сам получить от племянника. К своему удивлению и удовольствию, она обнаружила, что дядя мужа вполне нормально воспринимает и ее собственные цели, и относится к ним не очень серьезно. Кюрелен честно признался ей, что было бы хорошо, если бы Темуджин стал тем, кого она желает видеть в нем. Но если даже такого не случится, и он просто будет жить в мире и согласии, то и это уже не плохо. Человек не должен в жизни слишком много страдать.

— Ты так думаешь, потому что ты — калека! — жестоко и честно кинула ему в лицо красивая девушка.

«Глаза у нее словно лед на замерзшем озере», — подумал Кюрелен и вспомнил, что такими они оставались у нее даже тогда, когда Борте улыбалась.

— Дитя мое, какую жизнь ты себе представляешь для Темуджина? — улыбнулся он и заметил, как засверкали серые холодные глаза, будто их коснулся отсвет молнии.

— Я желаю, чтобы он правил Гоби! — не очень громко ответила Борте, но в ее голосе ясно слышалась решимость.

— Потому что ты его любишь?

Девушка заколебалась, не зная, отвечать ли правду, но потом решила: раз Кюрелену нравится честность, она ответит как есть.

— Нет, — она мило улыбнулась, — потому что я обожаю себя!

Друг друга они прекрасно понимали и немного побаивались, однако между ними никогда не было неприязни. Борте была уверена, если Кюрелен станет ей противоречить, то лишь для того, чтобы ее помучить. Он станет с интересом следить за ее действиями, даже поможет, когда у нее возникнет в этом необходимость. Она уже поняла, что хотя он всячески высмеивал людей, стремящихся к власти, сам страстно желал обладать этой властью! Только честная оценка собственных возможностей и отменное чувство юмора не позволяли вступать в заговоры. Он понимал, что ему многое не дано, но оставался мудрым, чтобы не мстить за это.

Оэлун увидела в жене сына родственную душу и сразу же возненавидела Борте, потому что она мешала ее собственной власти. Они взглянула друг на друга, и Оэлун подумала зло: «Я уже немолода». А Борте решила, что Оэлун правила слишком долго. Так началась борьба за Темуджина, которая могла закончиться только со смертью одной из противниц. Ненависть между двумя женщинами была жгучей и непрекращающейся.

Борте перебирала в уме всех, кто мог бы ей оказать поддержку или стал бы мешать. Ее не волновал Касар, и она мило ему улыбалась, поняв, как тот обожает Темуджина. Юноша был простым, смелым и преданным брату, и Борте удалось внушить Касару, что она обожает Темуджина и желает ему только добра и хочет, чтобы тот многого добился в жизни. Касар ответил ей преданностью и обожанием. В дальнейшем ничто не смогло поколебать его верности Борте.

Молодая женщина понимала, что нравится Шепе Нойону, однако он оставался проницательным человеком и мог восхищаться ее глазами или губами, но с радостью перерезал бы ее стройную шейку, узнав, что Борте предала собственного мужа. Она поставила себе задачу покорить сердце Шепе, постоянно с ним заигрывала, но его было невозможно обмануть, и ее попытки только забавляли молодого человека. Вскоре они стали друзьями, веселыми и хорошо понимающими друг друга. Борте была уверена, что он не будет ей мешать, если она задумает сделать что-то для выгоды Темуджина, какими гадкими методами она ни пользовалась бы при этом. Девушка понимала, что ведет игру с огнем, но остановиться уже не могла.

Вскоре Борте поняла, что шаман представляет для нее серьезную угрозу, которую ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов. Она видела, что ему трудно устоять перед женской красотой и лестью, но он уступал им лишь до тех пор, пока не страдали его собственные интересы. Кокчу никогда и ничем не стал бы жертвовать, даже если с помощью этой жертвы ему может достаться прекрасная женщина. Сначала она сильно беспокоилась, думая, как обезоружить шамана, но постепенно успокоилась. Ей нужно было только намекнуть ему, что при выигрыше Темуджина он не останется внакладе, и шаман будет на ее стороне.

Потом перед ней предстал Бектор. Она поняла, что Бектор, не прилагая к этому никаких усилий, может стать ее самым страшным врагом, с которым будет трудно справиться из-за Кокчу и остальных людей, ненавидящих Темуджина. Поэтому она спокойно решила, что Бектор должен умереть.

Надо было решить, как действовать. Когда умрет Бектор, шаману останется только одно — преданно следовать за Темуджином. Расправа над Бектором должна произойти как можно скорее, решила Борте. Но что выбрать? Яд? Мать научила Борте использовать самые страшные яды. Оставалось лишь все тщательно продумать, а потом действовать.

Джамухе, решила Борте, тоже придется умереть, если она не придумает, как от него избавиться иным способом. Возможно, ее спасет не только его смерть. Темуджин никогда не поверит никакому обвинению в адрес Джамухи. Наоборот, он станет ему больше доверять. Но так будет до тех пор, пока он сам не убедится в справедливости обвинения… Это должно произойти с помощью самого Джамухи, но чтобы все произошло, как она хочет, нужно это тщательно спланировать. Придется проявить ум, расчет и хитрость, а пока следует получше понять Джамуху и найти способ, чтобы он сам погубил себя.

Оставался еще Субодай, чистый, вежливый, прекрасный, благородный, чья душа напоминала свежий ручей и налитую оттуда сладкую воду в серебряной чаше. Влечение к нему не оставляло ее ни на миг и все время росло, пока ей не стало казаться, что при виде Субодая ее кровь превращается в жидкое пламя. Если ей суждено его соблазнить, она должна это сделать умно и с огромными предосторожностями, чтобы обмануть множество враждебных глаз, следящих за ней. Она спрашивала себя, не догадываются ли шаман и Кюрелен о съедавшей ее страсти, но решила, что Кюрелен ни во что не станет вмешиваться, если только она не предаст Темуджина. Если уж она будет изменять Темуджину, то ни в коем случае не должна попасться на глаза Кюрелену.

Борте твердо верила, что ни один мужчина не может сопротивляться страсти, если к тому же у него появятся для этого достаточные возможности. Соблазнение Субодая, верного, бесстрашного и правдивого, оставалось для нее сложной задачей. Его никогда не свернет с дороги страсть, а только великая любовь, и ни одна темная тень не должна замарать эту любовь. Она понимала, что придется приложить немало усилий, чтобы выполнить поставленную задачу, ведь в глазах Субодая она должна оставаться верной, чистой, преданной женой, лишь тогда он ее сможет полюбить, а уж потом не потребуется много времени, чтобы окончательно его покорить и подчинить себе. Он не начнет с похоти — он ею закончит. Иногда она презирала Субодая и даже сомневалась в его мужских способностях, но ее страсть сметала в сторону все сомнения, и она знала, что ничто не имеет никакого значения — только страсть и ее удовлетворение. Борте, кажется, доставляла извращенное удовлетворение сама мысль о том, что преданный мужу человек полюбит ее за то, что она будто бы всецело предана мужу!

Все ее замыслы превращались в дым, как только она видела перед собой пристальный взгляд Джамухи, и поэтому была уверена: чтобы исполнились ее желания, необходимо убрать с дороги это препятствие.

Ей не дано было узнать, что Темуджин всегда сам принимал решения, и никто на него не мог повлиять. Того, кто решил, что смог на него повлиять, обманывало собственное тщеславие. Темуджин никогда таких людей ни в чем не разубеждал, считая, что разочарованные люди способны совершить непредсказуемые поступки, а ему нужны были вера и повиновение соратников. Он понимал, что людям нужен тот, кто поведет их к цели, на кого они смогут, по их мнению, влиять. Вера в это помогала укреплять их преданность. Если они предадут его, это будет означать, что они предали самих себя. А только святые или сумасшедшие вредят себе.

Истинная натура Темуджина была известна одному Кюрелену, и именно поэтому он никогда не давал ему советы впрямую, отчего племянник думал, что сам пришел к решению.

Глава 20

Кюрелен как-то сказал Темуджину:

— Когда человек понимает, что у него нет друзей, именно в этот день он прощается с детством!

Темуджин принимал это суждение с некоторыми оговорками, считая, что иногда человеку может повезти, и у него оказывается друг, но только один…

Могут быть верные последователи, вроде Шепе Нойона, Касара и Субодая, но ему, считал Темуджин, здорово повезло, что у него есть настоящий друг — Джамуха Сечен, его духовный анда и побратим.

У человека может быть такая благородная мать, как Оэлун, красивая, трудолюбивая и умная жена, вроде Борте, может быть мудрый и любящий советник наподобие Кюрелена, но редко встречаются друзья, которые дороже матери, жены, детей и остальных родственников.

Темуджин никогда не сомневался в дружбе и преданности Джамухи. Только с ним он мог свободно и честно обо всем разговаривать. Темуджин всегда жаждал полной свободы и простоты отношений, на которые не могли бы повлиять насмешки и притворство или омрачить неискренность. Он возвращался к этим отношениям, как человек возвращается в чистый оазис после приключений и долгого отсутствия. Его мучили страсти, но жажда чистой дружбы не покидала его никогда, и он находил ее в общении с Джамухой.

Они часто беседовали, порой расходились во мнениях по тем или иным вопросам, но они понимали и доверяли друг другу. Случалось, эти двое надолго уезжали верхом и вели долгие разговоры в степи, а сородичи обижались на них.

Темуджин испытывал потребность побыть наедине с Джамухой; в его присутствии ему не было необходимости притворяться. Ему часто приходилось лгать, и ложь не нравилась, она была пустой тратой времени. С Джамухой он никогда не прибегал к лжи, радовался тому, что был сам собой, будто сбрасывал тесную пропотевшую одежду и голым кидался в холодную воду.

Из-за Таргютая, после смерти Есугея провозгласившего себя правителем северного Гоби, народу Темуджина пришлось изменить кочевье от зимних к летним пастбищам. Сначала Темуджин кипел от гнева, но не в его натуре было долго гневаться на неизбежные события. Только глупцы тратили силы души на то, чего они сами не могли изменить. Конечно, молодому хану было противно вести свои стада к плохим пастбищам, чтобы не разозлить Таргютая. Но требовалось время, чтобы убедить Таргютая в том, что Темуджин не является его врагом, а лучшим оружием в борьбе против Таргютая Темуджин считал само презрение Таргютая к себе. Пусть он думает: «Молодой хан — лишь мелкая желтая собака. Он не стоит моей вражды, и я не буду на него охотиться».

Темуджин был уверен, что с годами станет гораздо сильнее. Тем временем он послал к Таргютаю нескольких людей своего племени, чтобы те убедили противника в том, что они предали интересы Темуджина. Перейдя к Таргютаю, они заученно твердили:

— Темуджин понял, что не может возглавлять свой народ, и он желает принять клятву верности тебе. Но он горд и поэтому сейчас желает набраться силы, чтобы с достоинством тебе сказать: «Я способен быть одним из твоих данников, нойон».

Через некоторое время Темуджину сообщили, что, услышав эти речи, Таргютай презрительно засмеялся и промолвил:

— У сына Есугея, оказывается, больше здравого смысла, чем я думал. Пусть он докажет, чего он стоит, и, вероятно, позже я позволю ему поклясться мне в верности.

Темуджин побелел от ярости, а потом мрачно улыбнулся. Несмотря на взрывной характер, он обладал поразительным терпением кочевника, правда, отличался тем, что никогда не смирился с поражением, считая, что судьбу можно и должно изменить.

Однако шло время, его народ жил все беднее, пастбища с трудом могли прокормить скот, и люди начали роптать, говоря, что Темуджин так и останется жалким правителем еще более жалкой орды. Он слушал эти слова, и его побелевшие губы крепко сжимались. Он ничего не говорил, а только глядел на людей, и те холодели от ужаса.

Однажды вечером он отправился покататься с Джамухой, чтобы скинуть постоянное напряжение и злость и спокойно все обдумать.

Из-за страха перед другими правителями людям приходилось обходить стороной хорошие пастбища, и во время путешествия они вплотную подходили к подножьям великих гор, где почти не было травы, окрестности были неровные и усеяны камнями. Тут можно было хорошо поохотиться на антилопу, лисиц и медведей, но травы для корма скота, к сожалению, было мало.

Воздух был свежим и прохладным, его пропитывали хвойные запахи, к которым чуть-чуть примешивались запахи, идущие от покрытых мхом камней. Темуджин ехал впереди. Его подгоняли горькие мысли. Его молодой белый жеребец легко перепрыгнул через каменную россыпь, а потом застыл подобно статуе, и его длинный хвост и гриву едва шевелил ветерок. На фоне бледного неба и синих гор лошадь и всадник застыли, их силуэты казались особенно четкими в вечернем полумраке. Темный четкий профиль Темуджина излучал грусть, и слабые тени на его лице были словно отсветом далеких снегов. Солнце, далекое и холодное, сверкало на уздечке, рукоятях кинжала и меча. Глаза молодого хана вобрали в себя синеву неба и сверкали, как твердые полированные синие камни. Плечи у Темуджина были широкими и прямыми, а спина была крепкой спиной воина. Ничем не покрытые рыжие волосы поблескивали так, будто в них вплетены золотые нити. Суровый, мрачный и дикий, с бронзовой кожей, покрытой ранними морщинками, он был частью окружающего ландшафта, в котором соединялись синие и белые краски, обозначавшие нескончаемую линию неба и гор.

О чем думал Темуджин? Джамуха часто спрашивал себя, грустно глядя на молчавшего друга. Ему припомнился юный Темуджин, неспокойный, подвижный и любящий посмеяться. Неужели юность окончательно минула, а на смену ей пришло нечто не очень приятное и пугающее?

Джамуха вдруг почувствовал опасность, пришпорил свою темную лошадку и встал рядом с Темуджином. Они стояли рядом долгое время и ни о чем не говорили. Темуджин внимательно смотрел на далекие горы и долины, пронизанные нитками рек. Вокруг властвовала тишина.

— Мы должны добыть себе пастбища, — сказал Темуджин после долгого молчания. — Много пастбищ… Или мы погибнем. Мой народ меня боится, но еще больше он боится смерти. И в конце концов этот страх победит. Мне необходимо победить Таргютая в открытой схватке, а затем стать повелителем Северного Гоби!

— Почему бы не присоединиться к нему? — удивился Джамуха.

Темуджин помолчал, а потом тихо сказал:

— Нет, я должен его победить, но с помощью Тогрула. Мне надо сделать так, чтобы Тогрул отнесся ко мне как к достойному союзнику. Я кое-что надумал. Мне придется отвезти ему плащ из черных соболей и убедить, что мне стоит помогать.

— Как ты это сделаешь?

Темуджин улыбнулся и легонько хлестнул плеткой белого жеребца. Тот вскинул голову, и его снежно-белая грива начала колыхаться, как чудесное легкое кружево.

— Послушай, Джамуха. Кто мы такие и кем был мой отец? Мы были бедняками-грабителями. Охотники за хорошими пастбищами. Подобные тысячам таких же людей, борющихся за выживание в степи. Мы постоянно затевали кровавые схватки, но почти ничего в результате этих сражений не приобретали. Грабители, охотники, хвастуны, воины, рабы бедности и трудностей, постоянно боящиеся того, что наш род может окончательно исчезнуть с лица земли. А что, если этих людей объединить, взять с них клятву верности и повиновения? Они ведь смогут стать сильной угрозой для городов, способных платить им дань.

Джамуха нахмурился и поджал губы.

— Дань, — прошептал он. — Но нам нужны только пастбища… спокойствие и мир.

Темуджин снова улыбнулся, на этот раз это была презрительная усмешка. Он пристально взглянул на Джамуху и продолжил рассуждения, будто не слышал его слов.

— Человек, ищущий мира и покоя, напоминает мелкого зверька, находящегося среди лисиц. Только тот, кто храбро сражается и добивается победы, заслуживает мира, и он его получит. Послушай меня внимательнее! Тебе известно, что каждый из слабых правителей пытается привлечь на свою сторону как можно больше людей, чтобы стать сильным, покорять и грабить слабые племена. Каждый маленький нойон должен делать именно так или он погибнет. Постоянная борьба, победы и поражения уничтожают слабых правителей, мелких ханов. Человек должен доказать свою силу с помощью оружия, а не только подарками, как это делают горожане. Если слабый человек делает подарки, то его все презирают. Только сильные люди могут предлагать подарки. Люди последуют за сильным вождем и будут рады, если он к тому же окажется щедр. Нужно, чтобы набеги продолжались, и война между нами не прекращалась. К сильному человеку всегда примыкает множество народа. Значит, нужен такой человек — сильный, хан ханов, такой, чтобы смог добиться повиновения и верности от всех степняков, такой, что уберет правителей вроде Тогрул-хана и Таргютая, которые ненавидят друг друга и от постоянной вражды которых возникает беспорядок. Значит, их следует смести.

Джамуха внимательно глядел на своего друга.

— Ты считаешь, если объединить всех мелких ханов под началом одного сильного человека, тогда наступит мир, и все народы станут спокойно жить рядом друг с другом и ничего не бояться?

Темуджин снова улыбнулся, его сильный и хрипловатый голос сделался очень тихим:

— Мир! Человек, желающий мира, смотрит прямо в свою могилу!

Темуджин неожиданно закричал и сильно хлестнул жеребца. Тот высоко прыгнул и, крутясь, поднялся на дыбы. Темуджин теперь напоминал внезапно ожившую полную жизненной силы статую. Лицо его стало каким-то диким, и Джамуха вздрогнул от ужаса. Глаза Темуджина метали зеленое пламя. Конь опустился на четыре ноги и помчался прочь как бешеный. Всадник миновал долину, его конь, скользя на склонах в облаке золотистой пыли, спускался все ниже. Топот копыт отзывался громким эхом, и весь воздух заполнился громовыми раскатами.

Джамуха, проследив взглядом за другом, не спеша проследовал за ним на своей легкой черной лошадке, покашливая от желтой мелкой пыли. Темуджин остановился внизу в долине между холмов. Его конь тяжело водил боками, с них падала пена. Когда Джамуха подъехал поближе, Темуджин ему ласково улыбнулся. Перед его улыбкой не мог устоять никто, однако глаза его насмешливо сверкали, будто он потешался над своим любимым другом.

— Если бы я не знал о твоей смелости, я бы стал подозревать, что ты, Джамуха, один из тех городских евнухов, о которых нам рассказывал Кюрелен.

Румянец неспешно окрасил бледное лицо Джамухи, так бывало только тогда, когда он сильно злился или был взволнован.

— Я тебя не понимаю, Темуджин! — воскликнул он, пытаясь заглушить мучившее его плохое предчувствие.

Темуджин уже забыл свои слова и причину, по которой он их сказал. Он указал вдаль плеткой.

— Там расположена Хваризмианская Империя Центральной Азии, а там — Империя Цзинь Китая. Это богатые и весьма обширные земли. Там много домов, храмов, дворцов, широкие мощеные дороги, сады с удивительными деревьями, рукотворные озера. Кюрелен рассказывал мне об этом. Он также говорил, что правители этих земель подобны жирным похотливым старикам с гнилым желудком. Эти люди беседуют с учеными, сидят в садах в окружении поющих женщин, но их дряблые тела прикрывают одежды из золотой парчи и вышитый шелк, пальцы их унизаны украшениями, ноги и руки у них мягкие и пухлые, как раздувшийся мочевой пузырь. Их желания — поесть и выпить… Им необходимы странные непонятные удовольствия, но они не прилагают усилий, чтобы их добиться. Когда певцы ласкают их слух нежными мелодиями, они слабо и лениво улыбаются, а из их тел сочится жир. Богатство, развратная похоть и безмятежная жизнь превратили их в евнухов душой и телом. Они готовы к тому, чтобы их разрушили. Им уготована смерть от меча, которым сразит их сильная рука!

Темуджин помолчал и уставился синими невинными глазами на Джамуху. Тот хмурился, пытаясь понять друга.

— Джамуха, ты помнишь персидские истории, о которых нам рассказывал Кюрелен? Они были о великом покорителе народов, пришедшем с запада, Искандере Двурогом.[8] Его сравнивают с богом!

Джамуха отчего-то решил, что Темуджин пытается его высмеять (когда он бывал в подобном настроении, мог придумать все, что угодно).

— Каким образом это связано с тем, что нашему народу придется искать защиту от Таргютая? — скрывая смущение, спросил Джамуха. — И еще с тем, что нам необходимы плодородные пастбища?

Темуджин, продолжая улыбаться, не сводил взгляда с друга.

Джамуха в смятении поинтересовался:

— Ты говоришь об одном улусе или каком-то ином объединении? Но ведь это невозможно! Татары, меркиты, тюрки, уйгуры, найманы, тайджуты — все эти племена никогда не смогут спокойно жить вместе и подчиняться одному вождю! — Ответа не было, и Джамуха тихо добавил: — Мне всегда нравилось жить в мире, но есть ли человек, который сможет все это осуществить?

В его взгляде на Темуджина читался вопрос, а глаза друга загорелись от нетерпения. Темуджин ответил ему не сразу, казалось, он что-то внимательно обдумывал, и его мечта с каждым мгновением становилась все более ясной и четкой.

— Что в сказанном тобой общего с хорошими пастбищами для нашего скота? — Джамуха повысил голос, будто он разговаривал с глухим.

Темуджин громко расхохотался, и лошадка Джамухи внезапно понесла.

— Ничего! Ничего! — крикнул Темуджин вдогонку другу, натянул поводья, его конь встал на дыбы, а он, когда опустился, ударил его плетью, и конь быстро помчался прочь.

Джамуха сильно отстал от друга, и его охватила печаль, он чувствовал себя покинутым, а в сердце его кольнула холодная змейка дурного предчувствия. Темуджин удалялся по извилистой узкой долине, Джамуха, глядя ему вслед, удивленно произнес:

— Неужели людям нужно что-то большее, чем хорошие пастбища и мир?

Глава 21

С той поры Джамуха избегал Темуджина по причине, которая ему самому была непонятна. Однажды он по обыкновению спокойно сидел у огня перед юртой сводных братьев. Они были молоды и очень веселы и вели себя, как молодые животные. Джамуха, от природы сдержанный и молчаливый, с удовольствием проводил с ними время. Он с ужасом начал понимать, что в натуре Темуджина присутствовали отвратительные и даже страшные черты, о которых он не подозревал прежде. Оказалось, что он совершенно не знал юношу с резкими жестами и бурной порывистой речью, и его волновали неясные высказывания друга о господстве и желании властвовать над людьми.

Внезапно он отвлекся от своих мыслей и увидел хитрого Бельгютея, который присел к их костру. Улыбнувшись Джамухе, быстро поймал малыша, младшего из его братьев, который в очередной раз едва не угодил в огонь, потом уселся поближе к костру, стал шутить с детьми, а те бурно радовались его шуткам. Джамуха, нахмурившись, наблюдал, как веселый Бельгютей играл с детьми. Ему даже показалось, что он в первый раз так внимательно рассматривает сводного брата Темуджина. Стройный и гибкий юнец с приятным лицом вел себя так, словно у него не было никаких врагов. Джамухе почему-то именно это казалось неприятным, однако он вынужден был признать, что так происходит из-за того, что Бельгютей никого не обижал, не был агрессивным, наглым и злым, а всегда не только с удовольствием шутил и смеялся, но и хорошо относился к людям. Тем не менее Джамуха продолжал сомневаться в его искренности, ведь приятное лицо часто скрывало злое сердце, а милые улыбки таили ужасное зло. Ему всегда казалось, что Бельгютей тщательно скрывает свои сокровенные мысли, правда, в его смехе никогда не таилась насмешка, но это еще ни о чем не говорило.

Мать Джамухи подошла к костру и принялась отчитывать младших ребятишек, они разбежались, а Джамуха и Бельгютей остались одни.

Джамуха презрительно подумал: «Он явился сюда неспроста!» Краешком глаза он заметил, что Бельгютей внимательно за ним наблюдает, а когда он прямо взглянул ему в лицо, тот расплылся в милой улыбочке. Джамуха не ответил ему улыбкой.

— Говорят, Темуджин собирается прибегнуть к помощи Тогрул-хана, — спокойно заметил Бельгютей.

— Кто знает! — холодно ответил Джамуха, пожав плечами.

Бельгютей продолжал смотреть на Джамуху, понимая, что ему не удалось его обмануть.

— Я всегда любил Темуджина, — честно заявил он, — и я всегда верил в его великую судьбу.

Почему-то эти слова разозлили Джамуху, и он нетерпеливо ответил:

— Какая судьба? Странно, что все пережевывают это слово, как верблюд жует колючки. Бельгютей, ты пришел сюда не для того, чтобы обсуждать будущее Темуджина!

Говоря это, он почувствовал тошноту, будто кто-то поймал его на предательстве.

— Ты прав, Джамуха, — рассмеялся Бельгютей. — Я не собираюсь обсуждать планы Темуджина. Меня сюда привели братские заботы. Прошлой ночью кто-то пытался отравить Бектора, моего брата.

Джамуха в ужасе уставился на Бельгютея.

— Темуджин никогда не станет травить Бектора! Ты просто дурак! Чтобы между ними ни было, все можно разрешить в открытом споре!

Ответив Бельгютею, он почувствовал, что ему стало совсем дурно, и подумал: «Откуда мне это известно? Я же совсем не знаю Темуджина!»

Спокойно пожав плечами, Бельгютей искренне проговорил:

— Я рад, что ты так считаешь, и мне сразу стало гораздо легче, потому что я люблю Бектора. Но как бы я тебе ни верил, мне ясно, что его пытались отравить. В последние дни у брата было плохое настроение, и он очень мало ел и, возможно, таким образом ему удалось уберечься от действия яда.

— Расскажи мне все! — разволновавшись, попросил Джамуха, у которого от ужаса похолодели губы.

Лицо Бельгютея потемнело, на мгновение он задумался, а потом сообщил:

— Прошлым вечером Бектор проходил мимо юрты Темуджина, а Борте готовила в котелке похлебку из мяса антилопы. Темуджин сидел и ел вместе с Кюреленом, как это часто бывало. Когда Борте увидела Бектора, она сделала вид, что очень ему обрадовалась, предложила ему поесть, даже называла его «брат». — Он замолчал и пристально уставился на притихшего Джамуху. — Она заявила Бектору, что ее злит то, что Темуджин очень хорошо относится к Кюрелену и что он часто оставляет ее одну. Мой брат такой простодушный, верит всему, и, если к нему обращаются как к другу, он жаждет ласки, как побитый пес. Несмотря на свой мрачный вид, он жаждет добра и мира. Внешность лишь отражает пустоту в его душе, а ему хочется, чтобы его полюбили, и своей резкостью скрывает одиночество и тоску. Людей, подобных Бектору, легко приручить к себе, но я знаю, если их обманывают, то их месть ужасна.

Он помолчал. Джамуха тоже ничего не говорил, между бровей у него пролегли глубокие морщины.

Бельгютей вздохнул.

— Бектор сидел и разговаривал с Борте и даже не осуждал ее за слишком свободный язык. Он был так одинок. Она положила еду себе и ему из одного котла, уговаривала его поесть. Но у него, как я сказал, было дурное настроение, поэтому он из уважения к хозяйке проглотил всего несколько кусочков, а потом покинул Борте. Он мне сказал, что в Борте было нечто, что внушало ему отвращение, хотя она на самом деле очень красивая.

Он подождал ответа, но Джамуха молчал, и Бельгютей, став еще печальнее, продолжил повествование:

— Бектор лег спать и вдруг проснулся от ужасной боли в животе, а потом позвал шамана. Когда пришел Кокчу, он закричал, что брата отравили. Он приготовил ему отвар и заставил его выпить. Бектора вырвало, и изо рта вылетали куски пищи, пропитанные кровью…

Джамуха застыл от ужаса и отвращения, а потом прерывистым голосом спросил:

— Но ты же сказал, что Борте сидела рядом с Бектором и ела из того же самого котелка?

Бельгютей кивнул.

— Правда. Я спрашивал об этом Бектора. Но женщина входила и выходила из юрты. Она приносила чаши, кумыс и жареное просо. У нее была возможность подмешать отраву к пище Бектора. Он вспомнил, что у пищи был какой-то странный привкус. А может быть, она заранее положила отраву в его чашку.

Джамуха наклонил голову и уставился на огонь.

— Послушай, Джамуха, — продолжил Бельгютей. — Мне не дает покоя мысль о том, что у Борте нет причин травить Бектора, если только ей не приказал это сделать Темуджин!

Джамуха, не глядя на Бельгютея, тихо заговорил:

— Тебе не приходит в голову, что она могла это сделать сама, без чьего-либо приказа, а лишь для того, чтобы как-то помочь мужу…

Бельгютей откинул голову назад и расхохотался, успокоившись, проговорил:

— У нее дерзкие глаза. Я поражен, что она до сих пор не отравила самого Темуджина, ведь всем известно, что она жаждет любви Субодая! Нет, я думаю, она травила Бектора по приказу Темуджина…

Он замолчал, потому что глаза Джамухи пылали синим огнем ярости. Сдержанный юноша был вне себя от злости.

— Это ложь! — кричал Джамуха. — Она хотела отравить Бектора. Сама! И мне известно почему! — Он вскочил на ноги и весь дрожал, пытаясь прийти в себя. Когда он снова заговорил, у него был удивительно тихий голос: — Не бойся, больше никто не станет пытаться отравить Бектора. А сейчас уходи!

Бельгютей покинул Джамуху, а того еще долго била сильная дрожь. Затем он низко надвинул на голову капюшон и отправился задами к юрте Темуджина.

Борте сидела у огня вместе с Оэлун, и когда женщины увидели вошедшего, очень удивились. Оэлун сдержанно его приветствовала, а Борте побледнела и ничего не сказала. Джамуха, не ответив на приветствие Оэлун, сразу обратился к Борте. В его взгляде были ненависть и отвращение:

— Ты пыталась отравить Бектора!

Оэлун вскрикнула, но Борте лишь сильно побелела и нахально сказала:

— Ты лжешь!

Джамуха яростно покачал головой.

— Тебе известно, что я не лгу. Запомни одно: Темуджин сам должен разобраться с Бектором. Если ты сама сделаешь это — а я знаю, что у тебя есть для этого свои причины, — Темуджин станет всеобщим посмешищем. Я пока ничего не расскажу Темуджину, потому что он тебя убьет за то, что ты лезешь не в свое дело. Но, если ты еще раз попытаешься расправиться с Бектором, твоему мужу станет известно все!

— Что тебе известно, Джамуха? — с большим интересом спросила Оэлун.

Но он смотрел только на Борте, у которой побелели губы, а глаза стали огромными, и в них плескались ужас и ненависть. Джамуха развернулся и быстро ушел. Издали он слышал резкие визгливые голоса женщин, оскорблявших друг друга, потом раздался вскрик, и Джамуха понял, что Оэлун отвесила Борте тяжелую оплеуху. Он вернулся к себе юрту. Братья уже спали. Джамуха улегся на свое ложе и закрыл глаза, но спать он не мог. Однако думал он не о Борте. Его снова и снова посещала одна мысль: «Неужели она это сделала по приказу Темуджина?»

Глава 22

Джамуха недооценил Борте, решив, что он сильно ее напугал или смог отвлечь от поставленной цели. На самом же деле он ей подсказал, что следует быть осторожнее и воспользоваться другим способом.

Борте была хитрой и прекрасно понимала, как следует завоевывать доверие других людей. В первую очередь это касалось Оэлун, которая ее не любила и ревновала к сыну. У Борте не ушло много времени на то, чтобы убедить Оэлун, что она обожает Темуджина и превыше всего ставит его безопасность и процветание. Сначала Оэлун не очень-то верила невестке, но потом смягчилась.

— Я не питаю вражды к Бектору, — как-то заявила Борте, — но могу сказать, что он в опасности.

Оэлун была поражена известием, а потом согласилась с «честным» заявлением молодой женщины. Борте пристально вглядывалась во взволнованное лицо Оэлун, слушала, как та пытается сказать что-то приятное о Бекторе, согласно кивала, подтверждая, что старшая женщина предложила хороший способ помирить двух сводных братьев. Правда, позже Оэлун решила, что кивок согласия означал нечто иное, и у Борте были собственные планы.

Борте считала, что есть люди, которые никогда не успокоятся и не смогут понимать и подчиняться другим, а их подчинение будет показным. Она также полагала, что примирение может принести определенную пользу, если оно произойдет в подходящее время. Если же для примирения придется приложить большие усилия, с ним лучше не связываться; сильный человек просто должен уничтожить своего врага. Жизнь слишком быстро проходит, чтобы идти к цели обходным путем, и не стоит помнить о приличиях и милосердии, считала она. Если на дороге стоит цветущее дерево и мешает человеку пройти, то дерево следует срубить, а не идти в обход. Так холодно и равнодушно рассуждала эта молоденькая женщина.

Борте было понятно, что у Темуджина нет времени на ожидание! Кроме того, она верно рассчитала, что муж станет противиться чужому плану, если он к тому времени выработает собственный. Осторожно, как бы неуверенно, начала она внушать ему, что в самом существовании Бектора для него таится ужасная опасность. Она говорила словно очень неохотно, показывая Темуджину, что только огромная любовь к нему заставляет ее говорить подобные вещи. Не сводя с Темуджина огромных серых глаз, она говорила, что любому человеку трудно поверить в то, что со стороны его брата исходит опасность, даже если об этом говорит его собственная жена. Она изо всех старалась скрыть от Темуджина, что ей известно, какие ужасные у него отношения с Бектором, а ее серые глаза казались невинными.

Темуджин с интересом слушал жену, но лицо его оставалось мрачным и подозрительным, глаза, чем дольше смотрел на красавицу жену, становились влажными и мягкими. Он был страстно влюблен и постоянно ее желал… Она сидела у его ног и говорила тихим, нежным и любящим голосом, а Темуджин неловко перебирал пряди ее темных шелковых волос. Борте слегка наклонилась вперед, чтобы ему было хорошо видно прелестное очертание ее высоких конических грудок, и как бы нечаянно выставила вперед ногу, окутанную мягкой тканью, позволяющей видеть приятную округлость бедра и стройную лодыжку. Говоря мужу разумные вещи, Борте приправляла их призывом к удовольствию и страсти. Она понимала, что все аргументы окажутся более весомыми, если к ним добавить намек на страсть. Борте презирала мужчин, чья сила и решительность исчезали при виде волнующейся женской груди и чьи знания становились ненужными, когда перед мужским взором открывались стройные пышущие страстью бедра.

Темуджин, как она успела заметить, славился тем, что не мог устоять перед красивой женщиной. Он начал волноваться и отвел глаза в сторону. Он понимал, что его жена была совсем не глупа, но признавать это ему не хотелось. Он сам давно приговорил Бектора к смерти, и когда Борте пыталась ему намекнуть на это, она только лишний раз подписала смертный приговор сводному брату своего мужа.

Однако Темуджин ей ничего тогда не сказал, впрочем, до конца жизни он никогда не делился с ней своими важными планами. Был только один человек, которому он рассказывал все.

В Джамухе было что-то, чего тайно побаивался Темуджин. Сам он никогда не чурался нечестных или отвратительных деяний, считая, что ради достижения можно использовать все цели и средства, что деяние было отличным, если оно принесло желаемые результаты. Темуджин понимал, что Джамуха, у которого не было в душе холодного расчета, так не думал. Кюрелен мог не одобрить какое-то действие и высоко поднимать брови, но если Темуджин добивался поставленной цели, тот лишь шутил и смеялся, забыв о своем прежнем мнении. Шепе Нойон обожал веселые приключения и был доволен, если все шли к поставленной цели по-умному и с шуточками. Субодай никогда не осуждал ни единого человека, а Касар просто обожал Темуджина, и для него в Темуджине не было отрицательных качеств. Лишь Джамуха не радовался результатам, если они достигались нечестными средствами, тогда он строго и серьезно смотрел на Темуджина, и тому становилось стыдно, от этого Темуджин злился на своего несгибаемого друга. Ему никогда не удавалось что-то скрывать от Джамухи, но сейчас он дал себе обещание, что сохранит в тайне задуманное и не проговорится другу, которому для его же пользы лучше находиться в неведении относительно планов Темуджина.

Бектор должен быть убит без всяческих отсрочек, как Темуджину намекнул Кюрелен. Бектор не должен мучиться перед смертью, убийство должно быть простым, ведь оно было вызвано только необходимостью. Так он решил для себя. Когда Темуджин увидел Джамуху, он едва не проговорился, но смолчал. Каждый день он обещал, что поговорит с другом и убедит в необходимости расправиться с Бектором, однако, глядя в серьезные строгие глаза Джамухи, никак не мог найти нужных слов.

Джамуха понимал, что Темуджин хочет рассказать ему нечто неприятное, и это страшило его. Он также понимал, что Темуджин не сможет по обыкновению как бы небрежно рассказать ему о совершенном поступке. На этот раз поступок был слишком важным. Осознавая это, Джамуха одновременно ощущал успокоение и страх. Ему не хотелось слышать ничего неприятного, и он убедил себя, что чем дольше он ничего не узнает, тем дольше он сохранит свой душевный покой.

Когда Темуджин предложил ему поехать покататься, Джамуха подумал: «Сегодня он мне все расскажет».

Он не мог понять, ощущает ли он облегчение или страх.

Друзья отправились в пылающие красные холмы и миновали синие горы, углубились в земли Тогрул-хана, богатые зелеными, пышными, но узкими пастбищами. Здесь им никто не мог помешать. Они остановились у огромного вулканического валуна, дававшего небольшую тень. Темуджин ласково улыбнулся своему другу, и это, как всегда, вызвало ответную улыбку. Они спешились и сели в черной тени на фоне сверкающего белого света выжженной пустыни. Темуджин предложил другу рисовое вино. Он был очень разговорчивым и смеялся больше обычного. Смех звучал резко, будто шел не от открытой души. Джамуха отчего-то чувствовал себя неуютно и с трудом выдавливал из себя улыбки, к тому же шутки Темуджина были злыми и острыми. Казалось, молодого хана сжигала лихорадка, его внутреннее волнение выражалось в зеленом сиянии глаз, в красных пятнах на высоких бронзовых скулах и в том, как резко белели влажные крупные зубы. В самом центре варварской души, подобно красным углям, горел огонь смущения. Его всегда мало волновало, что могут подумать о нем другие люди, но он нуждался в одобрении своего друга. Наконец он заметил небрежно:

— Через несколько дней я отправляюсь к Тогрул-хану со своими предложениями и требованиями. Со мной отправишься ты, Шепе Нойон, Субодай и Касар. Но я не могу решить, кто будет поддерживать порядок и союз среди моих людей, когда меня с ними не будет? Тебе известно, что без меня они волнуются, трясутся от страха, как горная антилопа, и могут разбежаться в разные стороны. Нам следует серьезно подумать об этом.

На секунду Джамуха почувствовал облегчение. Значит, не все так плохо…

— Конечно, этим займутся Кюрелен и твоя мать, — ответил он. — У них есть опыт и мудрость. Твоя жена тоже умная, и ей не занимать решительности. Еще остается шаман. Ему известны его обязанности, и он понимает, что для него лучше.

Лицо Темуджина потемнело, и глаза превратились в сверкающие изумруды. Он отвернулся и начал кусать губы, а потом тихо сказал:

— Шаман! Я ему не доверяю. Когда я уеду, он снова начнет плести заговоры против меня. У священников — короткая память, когда речь идет об их выгоде!

— Ему не перехитрить Кюрелена! — задумчиво промолвил Джамуха. — Возможно, его лучше взять с собой.

По спине у него пробежал холодок, и он вздрогнул от дурного предчувствия.

Темуджин резко поднялся и коснулся рукой черного гладкого камня, резкими краями рвавшего горячее синее небо, повернулся спиной к Джамухе, и голос его звучал неясно:

— Я не могу доверять людям, если их не будут контролировать и сдерживать шаман, Кюрелен и моя мать, — он помолчал. — Тебе известно, что Кокчу хорошо относится к Бектору…

Сердце Джамухи сжали холодные клещи. Он поднялся, подошел к Темуджину и громко сказал:

— Возьми с нами Бектора! Мне известно, как ты его ненавидишь, но он безвреден, и ему хочется тебе служить! Ты должен его понять. Ты говоришь, что он тебя ненавидит, но это лишь ответ на твою ненависть. Пусть он докажет тебе свою верность… Покажи ему, что ты хочешь с ним примириться…

Темуджин раздраженно захохотал.

— Разве тебе не понятно, что это кровная ненависть, и мы никогда не сможем помириться? Когда я смотрю на Бектора, я вижу в нем вечного врага, он должен быть уничтожен. Это понимает даже Кюрелен.

В горле Джамухи словно застрял кусок острого камня. Он попытался его проглотить, а потом постарался сказать очень спокойно, хотя губы его застыли, будто скованные лютой стужей.

— Кюрелен совсем не такой мудрый, каким ты его считаешь. К тому же он слишком много болтает, а мудрый человек говорит только перед тем, как начать действовать. — Он грустно улыбнулся. — Поэтому во мне нет настоящей силы. Я говорю, чтобы не действовать, как это делает Кюрелен. Если… если с Бектором что-либо случится, Кюрелен первый возмутится.

Темуджин ничего не ответил. Джамухе был виден его сильный и резкий профиль, застывший, как камень, рядом с которым они остановились.

Джамуха заговорил громче:

— На свете нет вражды, которую нельзя было бы приглушить, и нет требований, которые было бы невозможно выполнить. Не существует врага, которого нельзя было бы превратить в друга.

Темуджин в ярости повернулся к другу, и тот понял, что его ярость частично направлена против него самого.

— У меня нет времени! — кричал он. — Я не могу больше ждать! Я должен выполнить все, что я решил!

Джамуха попытался скрыть свою дрожь и заговорить спокойно:

— Что же это такое?

Темуджин ответил ему не сразу, он тяжело дышал, а потом проговорил удивительно спокойно и сдержанно:

— Мне нужно устранить Бектора со своего пути.

— Каким образом? — выдохнул Джамуха.

Он вспомнил, как Борте пыталась отравить Бектора, ему стало дурно, и он закрыл глаза. Темуджин ему не ответил, каменная маска спокойствия слетела с его лица, на Джамуху словно глядела его ужасная душа.

— Уж не собрался ли ты его убить?! — попытался улыбнуться Джамуха.

Темуджин все еще молчал.

— Ты не смеешь убивать своего брата! — вдруг закричал Джамуха тоненьким голосом и тут же откинулся назад, потому что душа Темуджина опять выглянула из-под маски. Это было ужасное зрелище. Джамуху, кажется, парализовал ужас, он не мог двинуться.

— Разве ты не мой анда? — спросил Темуджин тихо и зло усмехнулся.

И снова они смотрели друг на друга. Лицо Джамухи приняло цвет серого гранита, освещенного синей молнией, а сердце у него билось неровно и, казалось, пропускало временами несколько ударов, грудь сжала острая боль.

— Я — твой анда, — прошептал он. — Никто у меня не может этого отобрать. Даже ты.

Темуджин продолжал улыбаться, потом, не произнеся ни слова, он пошел прочь, взобрался на коня и, не взглянув на друга, поехал, будто был тут один. Он всегда будет в мире один.

Джамуха смотрел вслед Темуджину, испытывая такое головокружение и слабость, что ему пришлось опереться о камень. Закрыв глаза, он слышал удалявшийся стук копыт коня Темуджина, потом воцарилась полная тишина.

Темуджин спокойно возвращался в орду, перед ним стояла важная задача. Он искал Касара, который был искусным лазутчиком, а когда нашел, взглянул ему в глаза и спросил:

— Где Бектор?

Касар никогда не отличался умом, но едва увидев лицо Темуджина, тотчас понял, в чем дело. Он побледнел, но сразу ответил:

— Бектор на восточном пастбище с лошадьми, а с ним — Бельгютей.

— Поехали со мной! — приказал Темуджин.

Темуджин отправился в свою юрту, взял колчан и лук, а когда вышел, его уже ждал Касар. Они сели на коней и неспешно поехали на пастбище. Темуджин ехал впереди, Касар чуть отстал. Темуджин почти никогда не разговаривал с младшим братом и, наверно, сказал белому жеребцу больше слов, чем Касару. Жеребец его обожал и понимал даже по движению бровей.

Твердая глина пустыни звенела под копытами коней. Вдалеке неровной стеной стояли красные холмы. Небо становилось синее, и было очень жарко. Тени исчезли, остались только синие расплывшиеся пятна рядом с валунами, лежавшими многие века в безмолвии.

Иногда с громким пронзительным криком из серой, сухой и острой травы вырывалась степная птица, тревожно металась над головами всадников. Ветерок их обвевал, как невидимая струя воды, но никак не смягчал сухого мертвого жара пустыни.

Они спустились к долине, где росло несколько невысоких пальм с узкими острыми листьями. Там паслись кони, гривы которых переливались от слабого ветерка. На камне под пальмами сидели Бектор и Бельгютей.

Бельгютей первым заметил Темуджина и Касара и крикнул, приветствуя их. Он бросился к ним, радостно размахивая руками. Лошади в табуне подняли головы и заржали. Бектор поднимался медленно и неохотно, даже на расстоянии от него исходили волны недоверия и ожесточенности.

Бельгютей, улыбаясь, подбежал к Темуджину, начал что-то говорить, однако, когда увидел лицо брата, слова застряли у него в глотке. Он уже поднял руку, чтобы ухватиться за уздечку, но она бессильно упала. Его кожа резко пожелтела, как глина пустыни. Он застыл на месте. Черты лица у него исказились, и только глаза сверкали нестерпимым блеском. Он стал похож на человека, внезапно столкнувшегося с неотвратимой судьбой.

Темуджин миновал его, а Касар на миг замешкался, вынимая стрелу из колчана, а потом проехал мимо Бельгютея. В руке Темуджина была его сабля, и он подъехал к Бектору. Тот нахмурившись ждал его. Темуджин сверху вниз взглянул на сводного брата. Несчастный Бектор сразу понял, что привело сюда Темуджина. Тело его отклонилось назад, а лицо посерело, губы застыли, и он, не моргая, смотрел на Темуджина. Даже высокий твердый воротник халата Бектора не скрывал, как сильными толчками бился пульс на шее.

Касар приблизился к Темуджину, натянул тетиву, на мгновение его охватила тревога, его смущал взгляд Бектора. Лишь на миг он отвел глаза, и стрела полетела в Бектора. Обычно Касар мог убить врага одной стрелой, но сейчас его руки дрогнули, и стрела вонзилась Бектору в живот.

Бедняга попятился, руки метнулись к ужалившей его стреле, застрявшей в кишках. Кровь сразу же окрасила его пальцы, и он сильно согнулся, а потом упал на колени. Но Бектор не стонал, не отвел взгляда от Темуджина. Тот возмущенно взглянул на Касара.

— Идиот! Самый настоящий идиот! — тихо сказал он, выхватил лук из дрожащих рук брата, спокойно и уверенно вложил свою стрелу, взглянул на стоящего на коленях и истекающего брата.

Бектор не мог разогнуться, меж пальцев, сжимавших стрелу, на сухую землю вытекала яркая струйка крови и впитывалась в пыль.

— Я бы не заставил тебя страдать, — оправдываясь, сказал Темуджин.

Они с Бектором посмотрели друг на друга в последний раз. Казалось, что они не могли отвести взоры. Бельгютей стоял поодаль, неотрывно глядя на Касара. В ярком белесом свете жаркого солнца все участники и свидетели убийства казались окаменевшими.

Взгляд Бектора становился бессмысленным, на бледных губах выступила кровавая пена, струйка крови вытекла из ноздри, окровавленные пальцы крепко держали стрелу. Но, чувствуя приближение смерти, он все еще не отводил взгляда от Темуджина.

Молодой хан натянул лук, подобно лучу света стрела полетела и вонзилась в сердце Бектора. Он без звука упал лицом в землю, а потом тело его, дернувшись, легло на бок. Глаза Бектора закатились, но по-прежнему казалось, что он не желает отвести взгляда от Темуджина.

Возвратив лук Касару, Темуджин развернул коня. Жеребец раздувал ноздри от запахов крови и смерти, и он начал дрожать. Касара била дрожь, содержимое желудка вывалилось на землю. Темуджин подъехал к Бельгютею и взглянул на него сверху вниз. Тот бесстрашно смотрел в его лицо и даже слегка улыбнулся белыми губами.

— Я тоже сейчас умру? — наконец спокойно спросил он.

Темуджин долго молчал, а потом тихо ответил:

— Отправляйся со мной.

Он двинулся в путь, за ним последовал Касар. Бельгютей сел на коня, собрал весь табун и поехал за ними, сделав огромный круг, чтобы не ехать мимо мертвого Бектора.

Темуджин подгонял коня, но он совсем не походил на человека, старающегося ускакать от чего-то неприятного. Касару, смотревшему на него будто сквозь туман, он казался огромной фигурой из другого мира, прямой и грозной, за которой вился шлейф судьбы.

Глава 23

Кюрелен холодно и презрительно сказал:

— Ты должен собой гордиться. Ведь ты убил беззащитного мальчишку.

— Если бы он был таким беззащитным, я бы его не убивал, — спокойно ответил Темуджин.

Несколько мгновений Кюрелен пытался осмыслить неприятную правду, а потом к своему неудовольствию был вынужден ее признать. Он заговорил, не глядя на племянника:

— Тебе нужно было помолвить его с девушкой другого племени и таким образом от него избавиться.

Темуджин мрачно усмехнулся:

— Это заняло бы время, а у меня его нет!

Впервые очень внимательно Кюрелен взглянул на племянника и был вынужден признать: «А ведь он прав!» Он ощутил настоящий ужас, но попытался, как обычно, уговарить себя, что обладает огромным влиянием на Темуджина и если дело коснется чего-то весьма серьезного, его племянник обязательно с ним посоветуется. И вот теперь Темуджин не посчитал нужным советоваться с дядей. Это значило, что Кюрелен потерял свое влияние на него, а также то, что он совершенно не знал Темуджина. Перед ним стоял незнакомец, засевший в черной башне собственной души, куда кроме него никто не мог проникнуть.

Кюрелен был ущемлен — оказывается, он не разбирался в людях, знал о них не более деревенского дурачка. Он подумал: «Как же я ошибался! Не существует единой меры, по которой можно судить всех людей. Все люди — разные. Тот, кто заявляет, что разбирается в них, ничего о них не знает. Он — самоуверенный глупец! Все попытки понять человека кончаются разочарованием и обидой».

Он давно считал, что в Темуджине сосредоточена удивительная и угрожающая сила. Теперь он был в этом полностью уверен. Его всегда отталкивала и пугала сила, казавшаяся безрассудной, перед которой человек был не в состоянии что-либо сделать, но сейчас, глядя на Темуджина, он понимал, что в его силе содержится определенный резон, что он не действует под влиянием мгновения. Поэтому его сила казалась более ужасной. Ведь он не был безрассудно смел. Нет! Он следовал по определенному плану, и это для Кюрелена казалось самым страшным.

Он снова заговорил, но его слова звучали неубедительно:

— Уходи. Я не могу тебя видеть.

Кюрелен прекрасно понимал, что в нем сейчас говорит самолюбие, и он не может рассуждать объективно. Он горько подумал: «Я ничего не знаю».

Как только Оэлун узнала о кошмарном поступке Темуджина, она, низко спустив на лоб капюшон, отправилась в юрту матери Бектора. Бедная женщина от горя даже не могла рыдать. Когда она увидела Оэлун, то уставилась на нее воспаленными глазами, в которых не было слез. Оэлун встала перед ней на колени и, рыдая, начала целовать ее ноги.

— Прости меня за то, что я родила убийцу! — кричала она.

Караитка, простое, глупое создание, обладала тем качеством, которое не всегда присуще умникам, несчастная мать подняла Оэлун, обняла ее, а потом сказала:

— Тебе сейчас хуже, чем мне, и я утешу тебя!

Прежнюю вражду между ними смыли горькие слезы.

У бедной караитки остался ее мертвый сын, а Оэлун поняла, что лишилась Темуджина. Ей было ясно, что теперь она не сможет любить сына, как прежде, безрассудно. Она ему перестала доверять. Между ними отныне всегда будет стоять убийство, подобно кровавой тени. Она вспомнила о своей невестке и почувствовала, что та приложила к этому убийству руку. Как же Оэлун ненавидела эту молодую красавицу!

Оэлун отправилась к Темуджину. Тот сидел в юрте вместе с Касаром. От ужаса и горя она сразу постарела, и у нее был дикий вид, глаза горели ужасным гневом, волосы растрепались, грудь бурно вздымалась от неровного дыхания. Взглянув на двух юношей с презрением и возмущением, она заговорила с сыном, смотревшим на нее непроницаемым темным взглядом, холодным, как лед.

— Ты — трус и чудовище! — кричала мать. — Человек, поднявший руку на брата, да будет проклят в веках! Берегись! Бойся своей тени. Она может встать и поглотить тебя! Подумай о своем сердце, ни одно другое сердце тебе теперь не поверит. Не выпускай из рук плетку — никто больше не встанет на твою защиту. Заостри свой меч. Ни один меч не будет тебя защищать! Прикажи шаману, чтобы он оставался у входа в твою юрту, потому что злые духи придут за тобой.

Темуджин молча выслушал мать, но когда она закончила свои обвинения, легкая усмешка тронула его губы. Почему-то эта усмешка подействовала на мать, как красная тряпка на быка, но в то же время до ужаса испугала.

Наконец Темуджин обратился к ней, сказав тихо:

— Мать, отправляйся в свою юрту и успокойся. Ты слишком много болтаешь. Я сделал только то, что должен был сделать. Во мне не было зла против Бектора. Ты — всего лишь женщина и ничего не понимаешь. Отправляйся прочь!

Оэлун казалась парализованной от ужаса, она, шатаясь, пошла в свою юрту. Глаза ее ничего не видели, а губы были холодны, как у покойника. Позже мать убитого Бектора, придя к ней, долго не могла успокоить бившуюся в рыданиях противницу.

Темуджин остался с Касаром, он был бледен, но настроен решительно. Он ждал. И ожидания его не обманули — друзья один за другим пришли к нему. В том, что так случится, Темуджин не сомневался. Пришел Субодай. Он был удивительно спокоен, долго молча смотрел на Темуджина, а потом преклонил перед ним колени, поднял его руку и положил ее себе на голову, сказав при этом:

— Я буду рядом с тобой до самого конца и стану охранять тебя от врагов. Я стану твоим мечом. Я превращусь в юрту, чтобы защитить тебя от ветра. До самого конца я буду на твоей стороне!

Темуджин был страшно растроган, потому что он понимал, что выстраданная верность более всего ценится на белом свете!

Потом к Темуджину подошел Шепе Нойон. Он был бледен, но все равно улыбался. Когда Шепе заговорил, стало ясно, что он готовился к разговору, но, оказавшись перед лицом человека, чьи руки обагрила кровь брата, не сразу собрался и только продолжал улыбаться фальшивой, словно приклеенной к губам улыбкой. Потом лицо человека, обожавшего шутки и приключения, стало суровым и решительным. Шепе встал на колени перед Темуджином.

— Ты — мой хан! — не сводя с него взгляда, сказал он, и его верхняя губа поднялась, будто ему было трудно выговорить эти слова.

«Он останется мне верным, потому что понимает, что я не остановлюсь ни перед чем», — подумал Темуджин.

Затем настала очередь Бельгютея. Темуджин протянул к нему руки и сказал:

— Брат мой! Сядь рядом со мной!

Бельгютей сидел совершенно спокойно, и никто не смог бы прочитать его мысли. У него покраснели веки. Он сел слева от Темуджина, как и Шепе Нойон, приняв его защиту и благоволение. Если бы на месте Темуджина был бы кто-то другой, он до конца дней был бы смертельным врагом Бельгютея, но сейчас юноша понимал, что должен служить молодому хану.

Все продолжали чего-то ждать, и каждый понимал, чего он ждет. Ждали Джамуху, анду Темуджина. Время шло, а он не появлялся. Касар по простоте души начал злиться. С возмущением думал о том, как посмел анда Темуджина оскорбить его? Он огляделся, но увидел, что Темуджин абсолютно спокоен. Ни Касар, ни другие юноши не подозревали, как тревожно билось сердце Темуджина, он думал про себя: «Если Джамуха не придет до рассвета, я буду знать, что он нарушил правила нашей дружбы». Но от этих рассуждений он не разозлился, а огорчился. Печаль давила ему на сердце, как свинец. Он мысленно молил судьбу, чтобы Джамуха пришел. Пусть придет, даже если он во всем его обвинит. В тот момент Темуджину не было нужно прощение Джамухи — пусть он не поймет, лишь бы просто пришел.

Рассвет уже разжег бледный неровный огонь вдоль границ горизонта на востоке, когда наконец явился Джамуха. Он вошел настолько тихо, что никто его не услышал.

Темуджин, кажется, не увидел, а почувствовал присутствие друга.

Когда он взглянул на Джамуху, молча стоявшего перед ним, сердце его вздрогнуло. Юноша был белее мертвеца, видно, он сильно страдал. Он несколько раз пошевелил безмолвно губами, прежде чем смог заговорить. В сухих глазах Джамухи Темуджин увидел нечто такое, от чего ему стало стыдно.

— Джамуха, у меня не было вражды против Бектора, — сказал Темуджин.

Джамуха молча смотрел на него, а потом спросил тихим и слабым голосом:

— Это ты пытался отравить Бектора пару дней назад?

Темуджин изумленно уставился на него.

— Отравить Бектора? Ты что, сошел с ума, Джамуха?

Он замолчал, потому что Джамуха встал перед Темуджином на колени и, глядя на него глазами, полными слез, просто сказал:

— Ты — мой анда.

И он сел по правую руку Темуджина, который был сильно поражен поведением друга.

В юрте снова надолго воцарилось молчание. Теперь Темуджин ждал шамана.

Сначала он думал сам сходить к Кокчу, но потом решил, что этого не стоит делать, ведь если он отправится к шаману, тот станет победителем. Солнце появилось над горизонтом, когда Темуджин приказал Шепе Нойону:

— Сходи к шаману и прикажи ему немедленно прийти ко мне.

Глава 24

Шаман вошел в юрту, лицо его бороздили морщины, оно посерело, но внешне он был спокоен, выглядел величавым и уверенным в себе. Кокчу не ведал, что его ждет. Может, Темуджин что-то узнал о его происках? Захочет ли он слушать его доводы или проявит свой крутой нрав? Шаману грозила мучительная смерть, какую всегда приберегали для предателей, но он вошел в юрту с чувством достоинства, если и испытывал чувство страха, то старался его не показывать.

Кокчу смотрел только на Темуджина, торжественно восседавшего среди своих молодых соратников. Глаза молодого хана стали серыми и светились. Шаман приготовился к самому плохому. Он уже смог заметить, что, когда глаза Темуджина вдруг приобретали синий оттенок, значит, он замышлял какую-то хитрость, от ярости они светились, как изумруды, а помыслы о расправе делали их невинными и серыми.

Кокчу не преклонил колена, потому что подумал: «Если он собирается меня убить, я не стану перед ним унижаться!»

Склонив голову, шаман ждал.

Темуджин заговорил тихим голосом, а глаза посерели еще сильнее:

— Кокчу, мне известно, как ты любил Бектора, и тебя сильно огорчила его смерть.

У Кокчу задрожали ресницы, и он тихо ответил:

— Темуджин, ты — хан, бедному священнику не остается ничего, как только оправдывать все деяния.

Темуджин улыбнулся и попытался сыграть доброго «правителя», глаза засветились изумрудами.

— Ты любил Бектора, как сына, и поэтому я хочу объяснить тебе, почему я так с ним поступил. Ты мне нужен, чтобы ты поддерживал меня перед моим народом. До меня дошли слухи, что люди в ужасе от моего поступка.

Кокчу промолчал, испепеляя взглядом Темуджина. «Неужели он боится?» — думал шаман, веривший в силу своего взгляда, через мгновение он решил, что это не так.

Темуджин продолжал говорить нарочито мягким голосом:

— Если бы среди моих людей не было предателей, я не стал бы убивать Бектора. В их руках он мог стать мечом, разящим меня. Поэтому мне пришлось с ним расправиться, и вся вина лежит не на мне, а на этих предателях. Это на их руках алеет его кровь!

Кокчу пытался показать, что он спокоен, но его сердце билось болезненными рывками.

— Я желаю покончить с насилием, — грустно продолжал Темуджин, — надеюсь, смерть Бектора послужит предупреждением предателям. — Он помолчал, а потом резко и громко добавил: — Ты меня понял, Кокчу?

У шамана были белые губы, но он твердо ответил:

— Я понял тебя, мой хан.

Темуджин улыбнулся, но улыбка его была страшной.

— Кокчу, ты умный человек, а мой дядюшка Кюрелен всегда говорит, что те, кто обладает умом, всегда поддерживают только сильных людей. Кокчу, я никогда не был слабым человеком и вождем никогда таким не буду!

Шаман уважительно склонил перед ним голову. «Значит, я не умру», — подумал он, и ему самому стало противно от того, как задрожали от облегчения его ноги.

Темуджин продолжал внимательно наблюдать за шаманом злобными и жестокими глазами:

— Я ненавижу предательство, и не сомневайся, если появится необходимость, я снова расправлюсь с предателями собственными руками. Ты должен это сказать моим людям. Ты им объяснишь, что Бектор был предателем и заслужил смерть. Учти, в следующий раз предателя будет ждать мучительная смерть.

Снова шаман покорно склонил голову.

— Передай моему народу, что это ты сказал мне, что Бектор должен умереть, потому что во сне ты узнал о его предательстве.

Кокчу медленно поднял согбенную голову. Его губы побелели еще сильнее, и после долгой паузы он еле слышно прошептал:

— Как прикажешь, Темуджин.

Темуджин снял с пальца золотой перстень с крупным фиолетовым камнем — его подарил ему Кюрелен. Взял руку Кокчу и надел на палец шамана кольцо. Кокчу не мог отвести взгляда от подарка, понемногу его запавшие и серые щеки порозовели.

— Правители могут процветать без священников, но без правителей священники исчезнут с лица земли, — заявил Темуджин.

Коснувшись пальцами лба, Кокчу низко поклонился Темуджину. Тот взглянул на присутствующих с торжествующей улыбкой, в которой можно было различить презрение к побежденному шаману.

— Отправляйся, Кокчу, и не забывай о моих приказаниях.

Шаман покинул юрту. Восток серебрился и отдавал перламутром. Женщины разводили костры, дым темной спиралью ввинчивался в чистый утренний воздух.

Стоял молча Кокчу, смотрел на небо. По его лицу пробежала судорога. Он погрозил кому-то невидимому крепко сжатым кулаком, словно желая его проклясть. В первых лучах утреннего солнца ярко сверкнул перстень, Кокчу уставился на него расширенными глазами. Сжатый кулак медленно разжался, поднятая рука опустилась, потрескавшиеся губы тронула кривая ухмылка.

Он отправился выполнять приказ хана, думая о том, как успокоить людей.

Темуджин отправился в шатер к жене. Она не спала всю ночь, и, когда он вошел, она приподнялась с ложа, с ее плеч соскользнул белый халат из тонкой шерсти, оставив ее обнаженной. Она стояла перед ним голая в неясном розоватом огне жаровни, протянув к нему гладкие руки, а ее губы освещала соблазнительная улыбка.

Темуджин мгновение стоял неподвижно, любуясь ее совершенным телом. Борте взглянула ему в глаза, и сердце, бившееся от страха за содеянное, стало стучать ровнее — она поняла, что победила. Борте кинулась мужу в объятия, а он впился в ее губы с криком любви, похоти и радости.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

— Мой народ, — говорил Темуджин, — побежден и рассеян по земле. Людям приходится бояться, они стыдятся этого и сильно унижены. Они бедны и гонимы. Я — хан горстки перепуганных детей и старух, но среди них есть мужчины, чья воля от страха превратилась в воду. Но я за них отомщу! Я выведу их из теснин к пышным пастбищам, и они смогут мирно ставить свои юрты рядом с чистыми плещущимися водами.

Так говорил Темуджин своему народу перед тем, как ехать к побратиму своего отца Есугея, сильному, хитрому и трусливому Тогрул-хану, христианину-несторианцу и караитскому тюрку. Темуджин брал с собой Шепе Нойона, Джамуху Сечена, Субодая и Касара.

В свое отсутствие он поручил дядюшке Кюрелену править своим народом, а за женщинами и детьми должна была приглядывать Оэлун. Правой рукой Кюрелена он сделал шамана, а левой должен быть Бельгютей. Он сказал, что его жена стала ханшей и что все должны выполнять ее приказания.

Он смотрел на своих оборванных и обедневших людей и видел, что их осталось совсем мало. Перед его взором виднелись бедные юрты, небольшое количество скота, коней, коз, овец и верблюдов. И вдруг ему стало страшно. Однако люди не смогли ничего прочитать на его свирепом, суровом, неподвижном лице и в сверкающих глазах. Темуджина ярко освещали солнечные лучи, он твердо держал в руках копье, восседал на коне как вождь, его окружали верные слуги. На луке седла лежало его величайшее сокровище — накидка из спинок черных соболей. Это было подношение Тогрул-хану.

«Что я могу сделать из этих нищих и голодных людей? — думал он. — Смогу ли вывести их из ужасной нищеты и стать сильным правителем? Я собирался стать Ханом Ханов. Что мне для этого нужно? Достаточно ли для выполнения этой цели оружия, храбрости, ненависти, неутолимого желания власти? Смогут ли слабые сердцем последовать за мной? По силам ли мне сделать покорителей Вселенной из этих голодных кочевников?»

Он обратился к Джамухе, и его глаза были невинно синими, как у ребенка:

— У моего народа должно быть достаточно пастбищ для скота и пространства для охоты, и мои люди хотят жить в мире.

Шепе Нойону он говорил:

— Если человек не любит рисковать, он не может считаться живым. Пусть мой народ очнется от спячки и оживет.

Касару он говорил совершенно иное:

— Мой народ любит меня, а я люблю свой народ. Они простые люди, а такие люди обычно мудрые и хорошие. Я желаю им служить.

Субодаю Темуджин сказал:

— Я должен сделать мой народ сильным, потому что выживают сильные люди. Но они должны стать для других хорошими соседями и оставаться щедрыми и добрыми.

С Кюреленом было проще:

— Мы должны выжить, — заявил он ему.

С собой он оставался честным:

— Превыше всего — я!

Для каждого из своих людей он был отражением их собственной мечты. Он был для них тем человеком, каким они желали бы видеть самих себя. Он им казался сильным, непобедимым и величественным. Ему удалось обмануть даже Джамуху. Впрочем, тот и сам изо всех сил пытался ему поверить. Однако он не мог обмануть Кюрелена или Кокчу. Кюрелен надеялся на лучшее, а Кокчу желал отражать свет его власти.

Темуджин отправился в путь в мрачном настроении. Кюрелен предложил кое-что из накопленных им сокровищ передать Тогрул-хану, но племянник отказался.

— Нет. Если ты предлагаешь множество сокровищ, то возникает подозрение, что дела у тебя обстоят неважно.

Он старался, чтобы никто не догадался о том, как его волнует то, останется ли ему верным собственный народ. Темуджин понимал, как всех ужаснуло убийство Бектора. Грубый и невежественный народ отличал добро и зло! Если бы Темуджин сражался с Бектором в открытой и честной борьбе, и она закончилась бы смертью брата, тогда всем все было понятно, и ни у кого не возникло бы никаких сомнений. Но все вышло иначе, и люди все еще никак не могли прийти в себя после известия о братоубийстве.

Темуджин убеждал себя, что у него не было иного выхода, а в закоулках разума появилась странная мысль, что ужас открывает путь к власти, и этому также помогают совершенные убийства. Для открытой битвы с Бектором потребовалось бы время. Кроме того, Темуджин совсем не был уверен, что ему удалось бы победить в сражении, поскольку Бектор был гораздо сильнее его. Позже к Темуджину придет слава самого храброго и безрассудного человека, но, по правде сказать, это было не так. Он считал, что покорители людей должны выглядеть сильными и смелыми. Храбрость правителя прекрасно действует на народ, но если он умеет хорошо говорить и силой слов может воздействовать на людей, этого часто бывает вполне достаточно.

Путь Темуджина лежал к могущественному Тогрул-хану. О нем говорили, что у него есть сорок шатров из золотой парчи, которые стоят на заливных лугах неподалеку от Великой Китайской стены. У караитов многие города также были окружены стенами, и дома там были построены из глины. Караиты были частью тюркского народа и отличались тем, что были опытными и удачливыми торговцами, а самые богатые из них жили в роскоши в городах. Немолодой уже Тогрул-хан был приятен в обращении, имел гладкое улыбающееся лицо и тихий вежливый голос. Он легко приспосабливал свои верования к меняющимся обстоятельствам: когда было выгодно, он исповедовал ислам и поклонялся Мухаммеду, а временами почитал христианство. Его подданные по большей части были обращены в христианство Святыми Андреем и Фомой, и по мере того как Тогрул-хан старел, он также все более склонялся к этой религии. Он был великим лгуном и циником, смело прибегал к обману и не чуждался предательства. Он заботился только о себе и не чурался убийств, однако всегда умел хорошо подобранным христианским высказыванием оправдать любое чудовищное деяние. Но вместе с тем за счет своего обхождения он всегда мог рассчитывать на верность и помощь побратимов — множества бедных вождей, подобных Есугею. Тогрул-хан часто нарушал свои обещания, но простодушные и доверчивые вожди никогда его в этом ле винили. Он столь искренне извинялся, и его оправдания звучали так правдоподобно, что люди всегда верили его словам. Им стоило только заглянуть в его честные, широко раскрытые глаза, открыто смотревшие со старого серьезного лица, прислушаться к мягкому тихому голосу, как обиженные ханом оставались его побратимами, что давало ему все, а им — ничего!

— Ты можешь быть честным смелым человеком и героем, перед которым исчезают все препятствия, — как-то цинично заявил он сыну. — Но любовь и верность других людей — чепуха. Главное, говорить людям приятные вещи и ни с кем не спорить, всем мило улыбаться и давать обещания, которые не собираешься выполнять. Пусть твои глаза с любовью глядят на всех твоих «друзей», даже если ты их ненавидишь… Я могу тебе сказать, что люди обладают душой собаки, они станут за тобой покорно следовать и с радостью умрут за тебя. Ловкий язык ничего не стоит, но он может обогатить его владельца. Существует другой, более сложный путь добиться подчинения, — продолжал Тогрул-хан, — это путь страха и ужаса. Но он забирает столько сил! Я предпочитаю более легкий путь.

О Тогрул-хане ходили легенды в Европе, где называли его Престер Иоанн. Христиане часто приезжали в его города и пользовались гостеприимством хана. Он всегда щедро одарял посетителей и поражал их своей роскошью. Им никогда в голову не приходило, как их презирал этот хитрый и ловкий старик. Он считал их варварами из западных земель. Иногда, когда в его владениях оказывались богатые купцы, желавшие проложить новые караванные пути от восточных сокровищ до жаждущих покупателей запада, стоило Престеру Иоанну шепнуть об этом своим людям, как весть доносилась до самых дальних караитских городов, а купцы уже никогда не возвращались на родную землю, скелеты их выбеливало жгучее солнце пустыни, а привезенные сокровища каким-то образом оказывались в сундуках Иоанна.

Темуджин знал о Тогрул-хане только из рассказов отца, который, подобно остальным мелким степным вождям, его обожал.

Хотя отец всегда говорил о Тогрул-хане с уважением, Темуджин давно научился не верить словам и отправился к названому брату Есугея с открытыми и зоркими глазами и с непредвзятым мнением. Джамуха был очень оживлен, что случалось с ним нечасто, говорил, что Тогрул-хан обладал репутацией честного и доброго принца, преданного своим последователям и заботящегося об их процветании, и вопреки слухам, не похотлив и не стремился к власти, будучи весьма образованным, предпочитал мир и покой. Одна из его жен была дочерью великого Персидского шаха, чудесно играла на лютне, знала множество рассказов и легенд и умела рисовать. Хан ее обожал и, говорят, многому у нее научился. Джамуха заранее предвкушал приятные разговоры и интересные беседы на разные темы.

Шепе Нойон сильно волновался, заявлял, что ему будет душно в городе, он там задохнется. Касар жаждал, чтобы Темуджин получил помощь от Престер Иоанна. Что касается Субодая, он, как всегда, промолчал.

Друзья быстро продвигались к реке Тюла. Темуджин к тому времени неожиданно изменил план действий. За свою жестокую и неспокойную жизнь у него иногда случались поразительные предвидения, о которых иногда он рассказывал людям, что рождало удивительные легенды о нем и его общениях с духами. Сначала он хотел просить помощи у старика, но потом передумал, решив сделать так, чтобы Тогрул-хан сам поклялся ему в дружбе и помощи.

За последние несколько недель он распрощался с суевериями, но прекрасно понимал, как остальные люди суеверны, и это можно использовать для достижения своей цели. Удивительно, что такой молодой человек обладал хитростью опытного человека. Но все равно он оставался по духу кочевником и поэтому, конечно, верил в приметы и т. д.

Путешествие заняло у них трое суток. На третьи сутки над пустыней разразилась страшная буря. Темуджин ничего не испугался, но остальные воины были вне себя от страха. Найдя углубление у подножья невысокого красного полуразрушенного холма, путники притаились там, ожидая конца бури.

На землю упала кромешная тьма, бесконечное небо дрожало, и в нем проносились мрачные зеленоватые облака, которых временами разрывали на куски красные всполохи, небеса раздвигались и оттуда слышались ужасающие раскаты грома, которые немилосердно потрясали землю. Иногда все вокруг освещалось непонятным розовым пламенем и можно было различить даже самый маленький камень на огромном расстоянии, а холмы выглядели нарисованными на шелке.

Дождя не было, и только дул непрекращающийся резкий ветер. Он словно старался разрушить хрупкую защиту из камня, за которой прятались Темуджин с друзьями. Порывы ветра несли с собой пыль и песок из дальних мест, небольшие острые камешки ранили лица и руки, не давали дышать. Друзья Темуджина уже не могли выносить этот шум и песок, они повернулись лицом к скале и закрыли глаза.

Его же не испугала буря, и он пытался что-то разглядеть, хотя был так же, как и все, оглушен шумом и ослеплен пылью. Его завораживали мятущиеся небеса. Темуджин прикрыл рот полой плаща, прищурился, чтобы спастись от слепящего ветра. В сердце его росла ярость, почти равная ярости разбушевавшейся стихии. Эта ярость была настолько сильна, что казалась наслаждением и грозила перейти к сумасшествие.

Он думал про себя: «Вот это сила! Она напоминает мне себя, и таким я буду всегда!»

Когда буря ушла за далекие скалы и холмы, все стали нервно смеяться от облегчения, от радости, что остались в живых. Темуджин молчал, втайне презирая своих товарищей, они казались ему жалкими и чужими. В тот момент он распрощался с юностью.

Его уже не страшила поездка к Тогрул-хану, он спокойно смотрел в будущее и был уверен, что у него все будет хорошо.

В огромный лагерь старика Тогрул-хана прибыли на рассвете, когда воздух был свежим и его можно было пить, как сладкую воду чистого источника.

Лагерь был огромным, состоявшим из тысячи больших юрт, был полный порядок. Тут и там стояли огромные шатры, покрытые золотой или серебряной парчой с красивыми украшениями и яркими развевающимися на ветру вымпелами. Все они располагались в зеленой долине по берегам пурпурной реки Тюла, чьи воды постоянно волновались, как быстрая ртуть. За лагерем неровными уступами поднималась к небу гора, и ее цвет менялся от самых нежных голубых полутонов до темного фиолетового цвета, а венчали ее выделявшиеся на фоне небесной синевы снежные шапки. Сосновые леса располагались на склонах гор, наполняя свежий воздух пьянящим сосновым запахом. Это было великолепное тихое место, куда Тогрул-хан удалялся со своим двором, чтобы отдохнуть от жарких и перенаселенных городов.

Пока Темуджин и его спутники приближались к лагерю, тишину утра порвал чистый и звонкий звук. Это звучал предупреждающий сигнал рожка. Сразу перед лагерем появилось несколько воинов на великолепных жеребцах. Звук рожка показался Темуджину, едущему впереди, фанфарами, возвещавшими появление Покорителя мира. Он не замедлил бег своего коня, а, наоборот, хлестнул жеребца и вырвался вперед, подальше от своих друзей. Среди воинов появился священник в коричневой шерстяной рясе и неспешно пошел к нему навстречу.

Темуджин подъехал к нему и остановился. Священник поднял правую руку и перекрестил его.

— Да будет с тобой мир, — сказал он и подозрительно взглянул на спутников Темуджина, который впервые слышал, чтобы так приветствовали незнакомцев, но неспешно поднял руку.

— Да будет мир и с тобой, — ответил он и продолжил: — Я хочу говорить с моим названым отцом Тогрул-ханом. Передайте ему, что Темуджин, сын Есугея, просит его принять.

Священник и воины не двигались, казалось, они колебались, начали переговариваться, а потом окружили Темуджина и его друзей, объявив им, что они все тут же отправятся к Тогрул-хану. Воины поняли, что видят перед собой одного из бедных степных правителей.

Глава 2

Сначала их сопроводили к юрте, предназначенной для посетителей.

Слуги принесли им чистую воду в серебряных и фарфоровых чашах с великолепным рисунком и белый холст, чтобы вытирать руки и лица. Потом им предложили кобылье молоко и чудесный хлеб, а в большой чаше лежали сладкие и душистые фиги. Так здесь угощали всех визитеров, но Темуджин воспринял все это как чудесное предзнаменование.

Наконец пришел надменный воин и, объявив, что Тогрул-хан сейчас примет гостей, повел их к огромному шатру, парчовый купол которого сверкал на солнце. Темуджин вошел, и его ноги утонули в роскошных бухарских коврах. Вдоль стен на резных табуретах из самых редких пород дерева мягко светились золотые и серебряные лампы. На диване, покрытом шелком, в чудесных вышитых шерстяных одеждах полулежал старый хан и пил из золотого кубка молоко.

Темуджин, друзья которого остались снаружи, стоял в полутьме. Тогрул-хан посмотрел на высокого крепкого юношу с храбрым, темным лицом и одарил его отеческой доброй улыбкой, какую он всегда приберегал для посещавших его мелких вождей. Однако неожиданно заготовленная улыбка сползла с лица, и он внимательно взглянул на Темуджина, прищурив глаза. Медленным жестом передав чашу рабыне, стоявшей перед ним на коленях, он выслал ее из шатра.

Темуджин молча преклонил колена перед стариком, коснулся лбом пола. Однако его жест совсем не был жалким, а даже вызывал уважение. Подняв голову и глядя в глаза Тогрул-хану, Темуджин сказал:

— Твой сын пришел к тебе, мой названый отец, чтобы подтвердить верность слов моего отца Есугея!

Перед Темуджином был небольшой старик, лысый и очень худой, с гладким и мягким лицом, крохотными, как у птицы, живыми глазками. На старческих запястьях позвякивали золотые браслеты, и искривленные пальцы были украшены множеством колец. Темуджин должным образом оценил роскошные одежды. Но кроме них он видел иное, что было главнее: перед ним предстал настоящий хан! Менее проницательный человек увидел бы перед собой сухонького старичка с милой улыбкой, облаченного в богатые одежды и окруженного роскошью. Темуджину же удалось заглянуть за внешнюю мишуру, и от увиденного он мрачно сжал губы и сразу насторожился.

После долгого молчания Тогрул-хан протянул хрупкую руку и радостным голосом заявил:

— Добро пожаловать, сын мой. Мои глаза переполнила радость — я увидел тебя! Сядь справа от меня, и я стану наслаждаться твоим присутствием!

Его мягкий и приятный голос как бы обвевал душу. Старик коснулся рукой плеча Темуджина, изо всех сил изображая радость от его приезда. Он поинтересовался, успел ли позавтракать его дражайший сын, а потом стал вызнавать подробности о смерти отца и в отчаянии покачивал головой. Никто не смог бы более естественно выразить печаль. Он живо расспрашивал о мельчайших деталях, Темуджин, слушая старика, ощущал вес его руки на своем плече, ни на миг не забывая, что сейчас в его жизни наступил самый важный момент и что этот человек в любое мгновение может нанести ему смертельный удар, ибо он способен на жестокость и предательство.

Темуджин презирал этого старика. Если бы великий хан был суровым и жестоким, но не скрывал этого, он понял бы это и стал его за это уважать. Но больше всего на свете Темуджин ненавидел хитрость и цинизм. Ему была отвратительна жестокая душа, говорящая медовым голоском приятные и милые слова о любви, мире и набожности.

Однако вместо того чтобы дать понять, что сразу раскусил уловки старика, он преподнес ему плащ из черных соболей. Увидев роскошь лагеря, великолепные шатры, ковры и драгоценные безделушки, Темуджин испугался, что его подарок недостаточно богат, но теперь он понимал, что жадный караитский хищник будет рад любому дару. Тогрул-хан погрузил кривые пальцы в мягкий мех и любовно его погладил, потом поднял плащ и легко прижал его к лицу. Темуджин не сводил взгляда со старика, и его начало мутить: было что-то порочное в том, как старые костлявые пальцы похотливо перебирали живое тепло роскошных шкурок, как нежно хан прижимал мех к своей морщинистой пожелтевшей щеке. Темуджин вспомнил, как эти меха облегали молодые красивые плечи Борте, и его охватила ярость. Ему даже показалось, что старик похотливо щупает прелестные смуглые плечи Борте. В тот миг, поймав на себе взгляд старика, Темуджин вдруг понял, что могущественный, богатый и развращенный Тогрул-хан дико завидует его силе, молодости и красоте. Он не мог не понимать, что зависть — сестра-близнец ненависти, и подумал, что обрел могущественного врага.

Он еще раньше знал, что Тогрул-хан его враг, и вот теперь надо было развеять все подозрения старика и сделать так, чтобы тот пожелал иметь Темуджина в качестве союзника.

Тогрул-хан обещал устроить в честь Темуджина пир и большой праздник.

— У нас уже давно не было праздника! — заявил старик. — Но сейчас ко мне приехал мой названый сын, это большая радость для меня. Бог решил порадовать меня на старости лет и пожаловал мне еще одного сына.

Он возвел глаза к небу, Темуджин последовал за его взглядом и увидел над головой хана огромный золотой крест, украшенный великолепной эмалью. Он видел кресты у двух-трех своих людей, которые исповедовали христианство, но он как-то не обращал внимания на этих несторианцев. Кокчу с подозрением относился к этим людям, как и ко всему, что могло угрожать его процветанию. Темуджин же, как и его отец, считал, что люди могут верить во что угодно, лишь бы их вера не мешала им оставаться верным своему вождю. Однако сейчас Темуджин испытывал странное чувство, ему казалось, что золотой крест является сущностью Тогрул-хана и с ним каким-то образом связана опасность, исходящая от хитрого старика.

Тогрул тем временем позвал слуг и приказал отвести спутников Темуджина в предназначенные для них юрты и окружить всяческими удобствами.

— Что касается тебя, сын мой, — сказал он, обращаясь к Темуджину и ласково касаясь головой его плеча, — ты пока побудешь со мной. Я хочу побольше узнать о тебе, узнать, каким образом я смогу тебе помочь.

Темуджин посмотрел на него, и Тогрул, сказавший этот вежливый «пустячок», на самом деле ничего не стоивший, резко остановился и молча уставился на Темуджина. Он увидел странное выражение лица молодого воина, его сверкающие изумрудные глаза. Хан решил, что Темуджин всерьез воспринял его слова и сейчас начнет одолевать его просьбами. Потом ему стало не по себе — он решил, что просьб не будет.

Тогрул-хан всегда считал, что следует внимательно наблюдать за «противником» и что умный человек это делает абсолютно незаметно. И вот теперь он видел, как Темуджин наблюдает за ним. Старик начал злиться и решил, что это отнюдь не говорит об отсутствии хитрости и ума у Темуджина — юноша попросту не обращал никакого внимания на разные хитрости и увертки. Старик прикусил нижнюю губу, и его пронзило ощущение враждебной беспомощности. Потом он улыбнулся и пожал гостю руку.

— Какой я стал забывчивый! — воскликнул он, весело посмеиваясь. — Моя дочь Азара тоже должна тебя поприветствовать! Ее мать была из Персии, и она верит в Бога Иисуса. Мою дочь обучали лучшие учителя, она очень умна, и мне нравится, когда она бывает у меня. Если бы только она была мужчиной! Я прикажу, чтобы ей сообщили о твоем приезде!

Хан вызвал другого слугу и приказал позвать дочь. Неожиданно старик возмутился и смутился одновременно. Ведь он не собирался показывать свое сокровище этому грязному и бедному степному вождишке! Чтобы как-то скрыть это смущение, он призвал на помощь дочь. Внутри он горел от ярости и, чтобы замаскировать недовольство и душевное смятение, прибег к помощи милых льстивых слов и улыбок. А сам продолжал думать: «Что я наделал? Почему я позвал дочь для этого грязного ублюдка из выжженной степи, жалкого грязного варвара из бескрайних пустынь?»

Потом его смущение затопила волна возмущения и ненависти.

Откинулся полог шатра, и вошла Азара. Темуджин, обожавший прекрасных женщин, взглянул на нее и остолбенел.

Азара была очень высокой, почти такого же роста, как и он сам.

Темуджин подумал: «Она напоминает молодую березку — такая же белая и стройная и может легко клониться от ветра».

На девушке были надеты белые, почти прозрачные шелковые шаровары, схваченные на узких бедрах изогнутым золотым пояском. Груди у нее были высокие, острые и невинные, и их прикрывали золотые кружки, украшенные камнями. Ее руки и шея были белее молока, а кожа, казалось, светилась, как перламутр.

Чистый и нежный овал лица прикрывала тонкая туманная вуаль. Кожа ее была удивительно нежной, чудесно розовела на губах и щеках. Глаза, сверкающие как самый черный гагат, обрамляли золотистые густые шелковые ресницы. Длинные пушистые волосы также были бледного золотистого цвета, точно были сделаны из сплава золота и серебра. Девушку украшали ожерелья, браслеты и кольца, и их было так много, что она вся сверкала и блестела в свете огней.

Азара держалась с большим достоинством, была спокойна, будто двигалась, словно зачарованная. Когда она скромно улыбнулась и поклонилась отцу и его гостю, Темуджин подумал, что она действует будто в полусне. Он удивлялся все больше и больше, а потом подумал: «Какая девушка! Тот, кому она достанется, получит самый ценный дар! Какая великолепная красота!»

Сердце его быстро билось, а на лбу и над верхней губой выступил пот.

Тогрул-хан ласково коснулся ладонью головы дочери, усадил ее слева от себя и стал нежно перебирать пряди ее золотистых волос.

— До того, как уменьшится луна, она будет помолвлена с Бухарским калифом, прослышавшим о ее великолепной красоте, — заявил Тогрул. Он настолько был ослеплен красотой собственной дочери, что позабыл о хитрости и так восхищенно смотрел на Азару, как люди могут смотреть на красивую кобылку, которая не понимает человеческого языка и остается послушным и прекрасным созданием.

Темуджин позабыл о существовании Борте, ощутив, как напряглось его тело, запылало от страсти.

Темуджину было известно, что Бухарский калиф, этот похотливый старик, имел огромный гарем, представил обнаженную Азару в объятиях калифа, почувствовал, как к голове прилила кровь, и лицо побагровело от ярости. Тело его горело, как камень под лучами пылающего солнца, он взглянул на нежные, хрупкие руки девушки, белизной напоминающие ему чудесные цветы, и тут неожиданно вспомнил руки Борте, широкие с короткими пальцами и твердыми мозолями на ладошках. Эти руки умели ткать, шить, доить кобыл и коров. А от тела Азары исходил запах жасмина и розы, дурманящий мужчин, как самый крепкий напиток.

Тогрул-хан внимательно следил за Темуджином. Он, казалось, впитывал в себя красоту девушки и изнывал от страсти. Внезапно молодой человек побледнел и стал похож на саму смерть, дрожал и сильно кусал губы. В тот момент старик осознал, что пригласил сюда дочь, чтобы отомстить! Он совершенно не понимал, почему ему вдруг захотелось возвыситься над жалким степным кочевником? От этого он был настолько растерян, что «наклеенная» улыбочка пропала с его лица и оно перекосилось от ярости. Усилием воли он растянул губы в улыбочке и постарался говорить легко и просто:

— Сегодня, сын мой, ты мне скажешь, чего ты желаешь. Я хочу тебя заранее заверить, что я обещаю исполнить все твои просьбы!

Он не поверил, что сам сказал эти слова, и никак не мог понять, что его заставило выговорить их.

Темуджин начал говорить, не отрывая взгляда от сказочной девушки:

— Отец мой, мне от тебя ничего не нужно. Я приехал, чтобы поклясться тебе в верности и предложить тебе мою помощь, если ты пожелаешь.

Эти удивительные слова, сказанные громко и твердо, поразили Азару, она медленно перевела мечтательный взор на Темуджина, постепенно, как во время рассвета, темнота рассеялась, словно спала с ее глаз, и она наконец увидела сильного и красивого молодого человека.

Они молча смотрели друг на друга, и в воздухе пробегали змейками молнии. На лице девушки проявилось удивленное, испуганное выражение. Она была зачарована пробудившим ее ото сна немного пугающим незнакомцем.

Азара внезапно улыбнулась, будто увидела того человека, о котором она давно и тайно мечтала. Поднявшись, не спросив на то позволения, Азара покинула золотой шатер отца, словно улетела как белый чистый голубь на мягких тихих крыльях.

От глаз Тогрул-хана ничего не было возможно скрыть, и он насмешливо ухмыльнулся. Его не волновали чувства дочери — она была всего лишь женщиной, пусть даже прекрасной, и у нее не было настоящей души, а лишь чудесное тело, предназначенное для Бухарского калифа. Тогрула волновал только Темуджин, и то, что он увидел, согрело и немного успокоило его ядовитую душу. Миг спустя ему пришлось перестать улыбаться, потому что Темуджин повернулся к нему, его лицо побледнело и было ужасным, а глаза сверкали зеленым огнем. Тогрул невольно подумал: «Я никогда прежде не встречался с подобным человеком. Его следует опасаться, как волка». В нем проснулась смертельная ненависть, и хан продолжал рассуждать: «Но он ведь жалкий бродяга из пустынных степей, и я его раздавлю, как слизняка или червя!»

Хан был очень озабочен, но заставил себя ласково улыбнуться Темуджину, пряча злобные глаза в сетке морщин.

Темуджин твердо сказал ему, не меняя свирепого выражения лица:

— Отец мой, сегодня я скажу тебе очень важные вещи!

Когда он ушел, старый хан остался один, погруженный в думы. Потом он сказал вслух:

— Ты никогда не вернешься домой, наглый наследник голодной пустынной крысы!

Внезапно он замолчал, и в шатре послышалось его прерывистое и хриплое дыхание, а в глазах заметался злобный огонь. Ноздри старика раздувались, он стал пронзительным голосом звать слугу, а затем потребовал вина. Когда ему подали вино, он выпил чашу одним глотком.

Чаша дрожала у него в руках.

Потом Тогрул вытер губы белым шелковым платком. Возмущенный взгляд хана уставился на золотой крест. Он поднял сухой кулак и закричал:

— Я за все отомщу!

Но эти слова показались ему странными, и он разразился пронзительным глупым смехом.

Глава 3

Во время пира Темуджин сидел рядом с Тогрул-ханом, незаметно оглядывался по сторонам и презрительно думал: «Неужели люди могут драться и умирать ради подобных безделушек? Наверно, толстое расплывшееся тело убивает все желания!»

Темуджин мог выпить огромное количество вина и не быть пьяным. Алкоголь делал его злым и увеличивал желание властвовать. Когда Темуджин пил, то начинал понимать, что в его власти сделать все, перед ним расстилались далекие горизонты, а сердце билось ритмично и сильно. Он чувствовал, как вырастал выше гор и облаков! Он уже обладал нечеловеческой волей, и ему казалось, что он один стоит на горе и под его ногами расстилается Вселенная. В эти мгновения его было невозможно в чем-то переубедить, и он лишь укреплялся в своей вере в то, что со временем ему суждено стать ханом ханов. Ему было понятно, почему он никогда не ощущал благоговения перед другими людьми и даже не испытывал уважения к ним. Ему было понятно, отчего он ко всем ощущал только презрение, и теперь он также презирал могущественного Тогрул-хана, желавшего только роскоши. Темуджин чувствовал, что судьба зовет его вперед и прорастает в нем, как женщина ощущает зарождение и рост в своем теле младенца.

Действия Тогрул-хана подогревала ненависть, и ему хотелось поразить жалкого и нахального нищего-степняка роскошью и великолепием праздника, в этом он превзошел самого себя. Но уже во время приготовлений он впал в гневное настроение и задался вопросом: «Для чего я так стараюсь? Почему я готовлю для него чудеса, которые я обычно удивляю важных гостей?»

Ответа не было.

У шатров были откинуты пологи, и в них сверкали яркие лампы. Золотые, хрустальные и серебряные лампы свисали с шестов, воткнутых в пахучую траву. Полыхали огромные костры, в которые бросали полные горсти мирра и сандалового дерева. Они наполняли чистый горный воздух одуряющими запахами. На огне кипели котлы, за которыми присматривали женщины в алых, синих и белых нарядах. На вертелах жарилась дичь, а баранина и конина томились в густом соусе. Из снежно-белой муки пекли вкуснейший хлеб и подавали его на серебряных подносах. На столах теснились блюда с редкими фруктами, от взгляда на которые начинали обильно течь слюни, а цветом эти фрукты напоминали редкие драгоценные каменья. Кувшины и другие емкости с вином источали волшебный дурман, который свободно лился, подобно родниковой воде. На столах теснились блюда с лакомствами, от которых исходил аромат розы. Было также великое множество нежных и поразительно вкусных печеностей, а в душистые экзотические соусы добавлялись удивительные, мало кому знакомые травы и приправы. К столу была подана рыба из высокогорных ручьев, тушеная в вине.

Кругом трепетали от ветерка, летящего с темных гор, шелковые ярко раскрашенные вымпелы. Слуги и служанки постоянно что-то подносили, а на руках у них звенели серебряные браслеты, и множество музыкантов исполняло чудесную мелодичную музыку, а им вторили сладкие, высокие женские голоса.

На низких столах были разостланы белые шелковые скатерти с чудесным изящным рисунком. У столов на шелковых пуховых подушках восседали Тогрул-хан, Азара, Темуджин и его друзья.

Шутки, смех и пение просто оглушали. Военачальники и вожди сидели рядом с Тогрул-ханом. Они пели, ели, громко о чем-то рассуждали, временами исподтишка с презрением и насмешкой поглядывали на Темуджина и его бедно одетых друзей. Сами они подобно Тогрулу были одеты в дорогие шелковые халаты и сверкали драгоценностями. Они подолгу жили в городах, и в их подчинении было много народа, они командовали крупными армиями. Они чувствовали неприязнь Тогрул-хана к Темуджину и понимали, что этот пир вполне мог бы стать погребальным, но когда разговаривали с Темуджином и его друзьями, в их голосах слышались насмешливое уважение и завуалированная ирония.

У Темуджина был острый, как у хищного зверя, нюх. Он был человеком, привыкшим к опасности, сразу все понял, но оставался абсолютно спокойным и делал вид, что безразличен к окружающей роскоши. Тогрул-хан вскоре понял, что на Темуджина не произвели впечатления ни красота, ни богатство, но главное — почувствовал грозившую ему опасность. Поэтому хан изо всех сил пытался развеять опасения молодого воина, говорил с притворной нежностью, что испытывает к нему отцовские чувства.

— Твой отец был врагом Таргютая, теперь тот оказался и твоим врагом. Мне об этом стало известно. Мне также известно, что он тут же воспользовался твоим сложным положением. Это — нечестно! Я могу предложить тебе помощь, если ты только ее у меня попросишь!

Темуджин улыбнулся, но губы у него оставались крепко сжатыми, казалось, они были обведены белой линией, что говорило о его сильном гневе.

— Благодарю тебя, отец, за твою доброту. Но я сам стану бороться с Таргютаем. У меня есть храбрые воины, которые с радостью пожертвуют ради меня своими жизнями. Что касается меня, то в глубине сердца я уверен, что ни один человек не может меня предать или покорить. — Он пристально взглянул в глаза Тогрула, и его взгляд напоминал взгляд невинного ребенка — такими синими и абсолютно честными были его глаза.

Тогрул выдержал его взгляд и подумал: «Это пустынная пантера!» Он сладко улыбнулся и ласково коснулся руки Темуджина.

Темуджин нахально глазел на Азару, которая внимательно прислушивалась к разговору, поймав на себе его взгляд, девушка покраснела и опустила голову. Увидев это, Темуджин улыбнулся, чувствуя себя настоящим Покорителем Вселенной.

Внезапно раздался звук цимбал, и дрожащее эхо полетело к звездам. В свободное пространство между накрытыми столами выбежала дюжина красивых рабынь в шелковых шальварах синего, алого и белого цветов. От тел танцовщиц исходил пьянящий запах благовоний, он колебался, подобно сладкому горячему ветерку. Сначала их движения, сопровождаемые музыкой флейт и тихим рокотом барабанов, были медленными и простыми. Все происходило, как во сне. Они казались невинными девушками, а не изощренными гуриями, привыкшими к похотливым играм и умевшим доставлять радость, вызывать похоть и бесстыдно ее удовлетворять.

Их обнаженные груди, плечи и гибкие руки отливали в свете ламп, как шелк, а от блеска драгоценностей слепило глаза. Их ноги выделывали сложные движения, от которых нежно звенели колокольчики, укрепленные на лодыжках. Их улыбки напоминали улыбки людей, погруженных в сказочный транс. Казалось, что они не замечали взглядов сотен похотливых глаз.

Потом барабаны забили громче и ритмичнее. Танцовщицы что-то страстно выкрикивали, возбужденные своими видениями, вздымали руки. Все быстрее и быстрее пищали дудки, жутко грохотали барабаны. Обнаженные тела девушек блестели от пота, и его запах начал перебивать сладкий аромат благовоний и душистых масел. Вскоре воздух стал настолько тяжелым, что было почти невозможно дышать. Кругом похотливо блестели глаза, красные губы стали влажными и обнажали белые зубы. Воины, сидевшие на корточках, начали громко вопить и хлопать в такт в ладоши. По темным их лицам ручьями тек пот, они тянули хищные руки к женщинам, которые начали судорожно дергаться и тихонько постанывать, мягко покачивая влажными гибкими телами. Когда танцовщицы смотрели на воинов, в глазах их можно было заметить наглый животный смех и приглашение… Они похотливо покачивали бедрами, передергивали ягодицами, хрипло смеялись, поглядывали на воинов и трясли грудями. Многие воины, вскочив на ноги, пытались ухватить женщин за руку или за волосы, но танцовщицы громко визжали, переворачивались словно змеи, ловко избегая прикосновений обезумевших от зрелища мужчин. Это был дикий и похотливый танец. Головы людей плыли от настойчивой, ритмичной музыки, а едкие ароматы не давали нормально дышать. Однако неожиданно раздался опять звук цимбал, и девушки исчезли. Воины, утирая красные потные лица, снова уселись и начали пить, чтобы заглушить память о том, что они видели.

Тогрул-хан обратился к Темуджину, который не сводил взгляда с Азары, прикрывшей лицо вуалью:

— У калифов Бухары и Самарканда не было женщин, подобных моим танцовщицам. Ты обратил внимание на то, как они похожи? Даже я не могу отличить одну от другой. Их выискивали на рынках рабов во многих городах. У них похожи губы и глаза и даже волосы одного и того же оттенка. Мне предлагали за них целое состояние.

Темуджин продолжал смотреть на Азару и ответил ему громким отчетливым голосом:

— Я не видел никого прекраснее!

Его голос пробудил девушку к жизни. Она подняла голову, повернула к нему лицо и, встретившись с Темуджином глазами, покраснела. Потом робко улыбнулась в знак того, что поняла его.

Она плотнее прикрыла лицо вуалью, руки ее дрожали.

Тогрул-хан все это видел, и его лицо покрыли сотни морщинок от злобной всезнающей улыбки. Он сделал знак рабу, наполнявшему чашу Темуджина. Тот все время пил, но казалось, что не чувствовал опьянения. Взгляд его оставался твердым, а жесты — спокойными и уверенными.

Пир продолжался, его сопровождала зовущая к утехам музыка и сладкое пение. Костры горели все ярче, и стволы окружавших лагерь сосен были окрашены в розовый цвет.

«Он собирается о чем-то поговорить со мной. Почему он до сих пор не сказал мне ни слова? Чего он ждет?» — мысленно рассуждал Тогрул-хан, внимательно поглядывая на Темуджина и помимо воли восхищаясь им. Это восхищение умножало его ненависть.

Раб склонился к уху Тогрула и что-то прошептал. Старик кивнул, а потом обратился к Темуджину:

— Ко мне пожаловал гонец с важными вестями. Я оставлю тебя на некоторое время.

Темуджин встал и помог подняться Тогрулу. Когда старик почувствовал его крепкую руку, он пришел в бешенство, ощутив собственный возраст и слабость. Темуджин тут же опустился на подушку, которую прежде занимал Тогрул-хан, и склонился к Азаре. Ноздри его раздувались, и он жадно вдыхал сладкий аромат ее тела, показавшийся ему необычным и говорящим о ее невинности, а потом шепнул девушке:

— Когда я смотрю на тебя, то боюсь поверить собственным глазам, и меня охватывает удивление. Разве кто-то может с тобой сравниться?

Он не мог бороться с чувствами и схватил ее за руку, его горячее дыхание колебало шелковую вуаль.

— Взгляни на меня, Азара! Я люблю тебя, Азара! — прошептал он ей прямо в ухо, касаясь губами легкой ткани.

Девушка задрожала еще сильнее. Она была заколдована его изумрудными глазами. Казалось, ею овладел ужас.

— Нам ничего не сможет помешать! — шептал он ей сквозь сжатые в порыве страсти зубы. — Я вернусь сюда снова и потребую тебя!

При этих словах она неожиданно побелела, задрожала, как от смертельной опасности.

Темуджин удивился и отпустил ее руку. Азара наклонилась к нему и в первый раз он услышал ее торопливый шепот:

— Когда мой отец предложит тебе в знак вашего договора о взаимной помощи испить вина и тебе поднесут серебряную чашу, ты возьмешь ее, но ни в коем случае не пей вино!

Темуджин удивленно уставился на девушку, ее глаза были наполнены слезами, она поправила вуаль, стремительно поднялась и исчезла. Темуджин не смог ее остановить. Она унеслась от него, как быстрая молодая олениха спасается от грозного охотника.

Темуджин в задумчивости поднял чашу, сделал глоток, взглянул на своих друзей, сидевших за соседним столом и внимательно наблюдавших за ним. Он склонил голову, как бы говоря, что все в порядке. Шепе Нойон радостно улыбнулся и подтолкнул Субодая. Он решил, что Азара сбежала от излишне настойчивых приставаний Темуджина.

Вскоре вернулся Тогрул-хан и, увидев пустое место Азары, спросил:

— Где моя дочь?

Темуджин, не дрогнув, ответил:

— Она просила меня извинить ее, потому что она устала и отправилась в свои покои.

— Неужели? — протянул старый хан, и по его желтой коже побежали морщинки. Он сел рядом.

Темуджин восхищался вкусом пряного вина. Тогрул был доволен. Он подумал: «Азара сбежала от его приставаний, а теперь этот дикарь делает вид, что ему все равно!»

Тогрул был доволен, склонившись к Темуджину, он сказал:

— Сын мой, ты собирался о чем-то поговорить со мной. Сейчас для этого самое подходящее время.

Отставив чашу, Темуджин вежливо склонил голову:

— Ты прав, мой отец. Мне нужно тебе о многом сказать, и, если ты не устал, я тебе сейчас все расскажу.

Лицо его стало мрачным, а губы, казалось, были высечены из мрамора.

— Я начну с того, что обращу твое внимание на следующее, — тихо произнес он. — Ты богат и обладаешь великой властью, у тебя есть города, окруженные толстыми стенами. Но даже ты не чувствуешь себя в безопасности из-за борьбы, из-за постоянных свар тысяч племен, кочующих по степям и горам. Из пяти твоих караванов в целости до места добираются только три. Любой мелкий вождь привлекает к себе множество людей, когда вокруг распространяется слава о том, что он удачлив и награбил много сокровищ. Торговцы лишаются жизни, страдают от грабежей. Тебе известно, что когда случается голод, кочевые племена нападают на маленькие города, которыми ты правишь, и полностью их разрушают. Я не раз задавал себе вопрос, можно ли изменить этот порядок. Правда, то, что происходит, вернее было бы назвать беспорядком. Возможно, так было не всегда, но сейчас установленные когда-то нашими прародителями правила нарушены…

Тогрул-хан приготовился выслушать речь простачка-кочевника с насмешкой, но так был поражен четкостью, с которой выражал свои мысли варвар, что, забыв на время о своих коварных планах, тихо сказал:

— Продолжай!

Темуджин улыбнулся, а его глаза стали темно-нефритового цвета.

— Кочевники враждуют из зависти, давних обид и несбывшихся желаний. Мы постоянно воюем, уничтожаем друг друга. Мой отец когда-то сказал мне, что в прежние времена мы владели ремеслами, изготавливали бронзу и железо, лепили горшки, и наши кузнецы и ковроделы славились далеко за пределами наших племен. Кроме того, мы умели изготавливать крепкое оружие. Но теперь мы получаем оружие из Хорасана и Китая. У нас нет времени и опыта для того, чтобы изготавливать его самим.

— Продолжай! — прошептал Тогрул.

Темуджин отпил вино и спокойно сказал:

— Тебе кажется, что я говорю с тобой о глубокой старине, но это не так. Всем известно, что богатые горожане перестали нам помогать. Вы уже не выбираете среди нас сильных вождей, которые могут объединить кочевые племена. Из-за вашей жадности, из-за того, что вы не желаете думать о будущем и не видите, в чем ваша выгода, нет человека, который мог бы объединить всех, и в наших племенах процветают лгуны, убийцы, грабители, воры и налетчики. Каждый из вождей ведет борьбу за выживание племени, но и вы от этого страдаете.

Голова Тогрул-хана напоминала череп мертвеца, и в свете огней по лицу его тек пот, он гримасничал, как старая обезьяна.

Темуджин неторопливо наполнил чашу и поднес ее к губам, а потом медленно и с удовольствием ее осушил. Он вытер рот и от удовольствия громко крякнул.

— Никогда прежде мне не доводилось пить подобный нектар, — заявил он с мальчишеской улыбкой названому отцу.

Тогрул-хан крепко-накрепко сжал его руку. Казалось, его пальцы пронзили плоть и уцепились за кость. Темуджин был поражен силой старика. У Тогрула глаза сверкали, словно красные потухающие угли.

— Продолжай, — горячо шепнул он сквозь сжатые зубы.

— Кажется, я уже выпил предостаточно, — без смущения сказал Темуджин.

— Нет. Продолжай! — гневно возразил старик.

Темуджин снова налил вино в чашу и не торопясь выпил. Окружение хана было привлечено необычным выражением лица своего повелителя, пытаясь разобрать хотя бы слово, но громкая музыка, крики и смех не давали им такой возможности.

Темуджин поставил чашу, утер губы и с дружеской улыбкой обратился к Тогрул-хану. Глаза гостя сверкали, как изумруды.

— Никакой безопасности, никакого покоя, никакого порядка, — тихо сказал он. — Вы теряете свои караваны, и горожане в злобе кусают пальцы, но сделать вы ничего не можете. Уйгурские, караитские и мусульманские купцы не по своей воле расстаются с богатыми караванами на северном пути из Китая, Самарканда или Бухары. Они теряют караваны и на южных путях из Алтая! А горожане посиживают в своих садах и оплакивают свои потери! И почему? — Он презрительно возвысил голос и оторвал от своей руки болезненно сжавшие ее пальцы старика. — Потому что вы не умеете думать. Вы лишь хотите получать больше богатств! Вам и в голову не приходит, что люди, бродящие по степям, давно желают объединиться. Они жаждут получить вождя, с которым будут уверены, что получат пищу, безопасность и покой. Сейчас мы действуем, как можем, а вы теряете свои богатства, потому что не знаете вождя, на которого можно опереться. Того, кто объединит всех кочевников, будет их держать в руках и подкармливать с помощью ваших денег.

Тогрул прихватил желтыми зубами сухие губы, и его глаза сверкали под тяжелыми нависшими веками, и он снова кинул:

— Продолжай!

Темуджин пожал плечами.

— Я уже сказал, что пора положить конец бесконечным сварам и волнениям между голодными и нищими кочевниками. Они не должны мешать движению караванов. Но племена может объединить только сильный человек, которого будут поддерживать ваши богатства и у которого будет много оружия и коней. Только такой человек может дать безопасность вашим караванам. Я верю в это.

Он замолчал, сунул в рот сладость, сделав вид, что больше ни о чем не желает говорить.

Тогрул-хан задумался, сидел неподвижно, только глаза сверкали, да билась жилка на виске.

— Сын мой, — слащаво улыбнулся он, — меня очень заинтересовали твои рассуждения. Расскажи еще. Мне приятно тебя слушать. В твоих речах звучит мудрость.

Темуджин поднял брови и сделал вид, что он смущен медоточивыми похвалами, а потом снова заговорил:

— Мой дядюшка, Кюрелен, рассказывал мне, что добро мира выражают поэты, философы и мудрецы. Но кого интересует добро? Тебе известно, что мир принадлежит торговцам и тем, кто делает оружие. — Он насмешливо усмехнулся, и в его глазах можно было прочитать издевательство и презрение. — Я уважаю твоих купцов. Для них я лишь нищий кочевник, которому не известно, когда в следующий раз ему удастся поесть. Для них превыше всего доходы, и они могут всем пожертвовать ради своих богатств. Тебе все это прекрасно известно. Однако ты не подозреваешь, что сильный человек сможет тебя и их защитить от огромного множества бедных и голодных людей!

Темуджин вытер липкие руки о белоснежное полотно и сказал так тихо, что Тогрул сначала не распознал в его словах ненависти и угрозы:

— Я ненавижу купцов! Но больше всего я ненавижу тех, кто думает только о том, как бы набить брюхо и поразвлекаться с женщинами. Тебе, уверен, вскоре придется с такими людьми столкнуться и принять во внимание их желания, или ты умрешь! Тебе необходима поддержка умного человека, который ненавидит их. Он должен подчинить их своей воле и вести туда, куда пожелает, должен уметь защищаться и не мешать вам процветать. Беднякам нужно немного хлеба и вина, а их ненависть он должен будет направить туда, куда выгодно ему. Он должен попытаться все это исполнить.

Темуджин замолчал, вокруг раздавался хохот и крики, а старик и юноша, не мигая, уставились друг на друга. Лицо Темуджина было твердо и спокойно.

Тогрул наклонился к Темуджину и что-то зашептал, пока того не замутило от его горячего и вонючего дыхания.

— Но где же найти такого вождя?

Темуджин не отводил от хана взгляда и после долгой паузы пожал плечами, равнодушно заявив:

— Кто знает!

Молодой воин снова налил себе вина и медленно осушил чашу.

Тогрул с трудом переводил дыхание, и лицо его кривилось, он смотрел в сторону приближающегося слуги, который нес на серебряном подносе две золотые чаши, украшенные камнями.

— Господин, вот вино, которое вы приказали подать, — сказал слуга и поклонился Тогрулу.

Тогрул-хан взглянул на чаши, а Темуджин равнодушно взирал на них, делая вид, что не знает, в чем дело.

Некоторое время Тогрул пристально смотрел на чаши, а потом, изобразив на лице кисло-сладкую улыбочку, покачал головой и отослал слугу прочь.

— Мне не нравится это вино. Уберите его с глаз долой.

Слуга поклонился и унес серебряный поднос.

Темуджин усмехнулся, а Тогрул-хан снова стал делать вид, что просто обожает гостя, он заговорил ласково:

— Темуджин, ты — странный юноша, но я тебя люблю! Я хочу преподнести тебе небольшой подарок, чтобы показать мое расположение к тебе.

Сказав это, он достал парчовый мешочек, развязал тесемку, и в свете огней засверкали золотые монеты. Тогрул завязал мешочек и бросил на колени Темуджина, затем снял с пальца массивный перстень и надел на палец Темуджина.

— Вот, сын мой. Теперь тебе известно, как я тебя люблю! Я — твой названый отец и торжественно напоминаю о нашем священном обещании друг другу. Ты никогда не должен забывать об этом!

Он склонил голову к плечу Темуджина, обнял юношу.

Приближенные Хана раскрыли рты от изумления. Друзья Темуджина разразились радостными криками, потрясая поднятыми руками. Люди Тогрул-хана изумленно молчали.

Когда пришло время идти спать, Тогрул сказал своему названому сыну:

— Я долго размышлял над твоими словами. Ответь, каким образом даже очень сильный человек сможет объединить все кланы, если в них полно грабителей и убийц?

Темуджин поднял руку, медленно сжал кулак, как будто что-то раздавил, затем прошептал:

— Силой. Только силой!

Глава 4

Друзья Темуджина радовались успеху, по дороге домой много пели и шутили. Даже молчаливый Субодай громко радовался тому, что его любимого друга не посмел оскорбить могущественный Тогрул-хан. Только Джамуха, кажется, не был рад. Он задумчиво ехал рядом с Темуджином, опустив голову и прикусив губу.

Темуджин понимал, что виной тому — недоверие и осуждение его действий. Иногда Темуджин начинал нетерпеливо спорить с другом, пытался убедить его в том, что действует правильно. Ему хотелось получить одобрение Джамухи, добиться того, чтобы друг его понял. Однако иногда — и так случалось все чаще и чаще — ему было наплевать на чужое мнение, и постный вид Джамухи раздражал.

Джамуха ждал, что Темуджин спросит его о причине дурного настроения, и тогда он сможет ему все сказать, но тот ни о чем не спрашивал, и это пугало Джамуху. Он незаметно взглянул на бронзовый резкий профиль друга и увидел, что Темуджин спокоен и собран, и у Джамухи камешком покатилось вниз сердце. Пришлось заговорить первому:

— Темуджин, ты слишком много хвастался перед Тогрул-ханом. Ты сделал глупость и чересчур много ему наобещал! А помощи у него не просил, а ведь мы ездили к нему именно за этим. У тебя на пальце сверкает кольцо, подарок Тогрула, но его воины за нами не следуют! Почему так получилось?

Темуджин улыбнулся, но не повернул головы:

— Я не просил у него воинов и помощи.

Бледное лицо Джамухи покраснело от гнева, но, взяв себя в руки, он продолжал говорить ровным спокойным голосом.

— Почему, Темуджин? Какая глупость! Мы возвращаемся такими же бедными и беспомощными, каким мы были раньше. Ты приобрел только новое кольцо, — насмешливо заметил он, — но на него не купишь новых пастбищ и не защитишь наших жен и детей.

Легко огрев плеткой жеребца, так что тот скакнул вперед, Темуджин, спокойно посмотрев на бледное небо, начал говорить как бы про себя:

— Бывает время задавать вопросы, а иногда лучше промолчать. Сейчас лучше молчать.

— Но Тогрул-хан в последнем напутствии напомнил тебе, чтобы ты не забывал своей клятвы! — резко и холодно воскликнул Джамуха. — Он тебя ею связал! Подходящее ли время говорить об этом?

— Нет, это было неблагоприятное время, чтобы напоминать мне об этом, — он прямо посмотрел на Джамуху. — Ты — мудрый человек, но подобно остальным мудрецам, ты плохо разбираешься в людях. Ты живешь в мире, где слова имеют определенный смысл, все действуют как честные люди, а улыбки у людей честные. Сказать по правде, в твоем мире все очень просто, и там за простыми вещами ничего не скрыто. К сожалению, это ненастоящий мир, в котором люди обманывают друг друга, в котором царит предательство, жадность, ложь, жестокость. Мир, где правит сила! Я имею дело с настоящим миром, и мне приходится пристально смотреть, как каждый игрок бросает кости. Я должен помнить, что все ложь, пусть даже мне пытаются доказать, что это не так. Мне известно, что за каждой улыбкой таится вражда, а люди сладкими словами и ласковым голосом пытаются скрыть свое настоящее лицо.

— Ты считаешь, что Тогрул-хан не стал бы тебе помогать? — не поверил ему Джамуха.

— Возможно, он бы помог. Я даже уверен, что он мне дал бы все, что я у него попросил. Но для этого был неблагоприятный момент — он мне предложил, а я, конечно, отказался!

— Что скажет Кюрелен? Он станет тебя ругать! Ему известно, что нам очень нужна помощь!

Темуджин усмехнулся:

— Кюрелен сам хитер, и он все поймет правильно.

Джамуха был сильно разочарован и огорчен.

— Ты не стал просить помощи, потому что хотел произвести впечатление на девушку с золотыми волосами! — воскликнул он. — Я все видел. Ты весь исходил от похоти и пожирал ее глазами и пытался изображать из себя важного человека! Ты неравнодушен к любым женщинам, если только у них вместо лица не морда верблюда!

Темуджин громко расхохотался:

— Правда, мне нравятся женщины, и мягкие ляжки женщины можно променять на власть! Но я все равно предпочитаю им власть!

— Ты хвастаешь, как ребенок, — продолжал отчитывать друга Джамуха. — Я же слышал твои слова! «Сильный вождь!» «Крепкий властитель!» Ты говорил это Тогрул-хану, а тот посмеивался! Ты — всего лишь нищий кочевник с восемью кобылами и пятью жеребцами, кроме того, у тебя есть еще умирающие с голоду женщины и дети, да жалкая горстка воинов. Ты говорил как Хан Ханов, а у тебя есть только небольшой мешочек с золотом, который тебе кинули, как кидают кость подыхающей с голоду шелудивой собаке! Ты мечтаешь о величине, а твое брюхо приросло к спине от голода, и в нем частенько нет ни крошки пищи!

Темуджин ответил ему настолько спокойно, что Джамуха содрогнулся от дурного предчувствия.

— Тогрул-хан надо мной не посмеивался. Но ты прав, я о многом мечтаю, но моя мечта станет явью, и я стану ханом ханов!

Джамуха пытался засмеяться, но смех застрял у него в глотке.

— Попытайся не ухудшить жизнь твоего народа, — хрипло промолвил он. — Твои люди слишком бедны, а живут — хуже некуда. Они голодны и ни во что не верят. Хороший вождь им сочувствует и живет для того, чтобы помочь своему народу. Когда-то вождь был отцом клана. Он их кормил и направлял по правильному пути, а сейчас кровные связи исчезли, и каждый грабит для себя, как дикая собака, покинувшая общую стаю…

— Я сказал, что нам необходимо объединиться, — равнодушно заметил Темуджин.

— Но ты имеешь в виду совершенно иное! — покраснев, завопил Джамуха. — Тебе нужно объединение, чтобы покорять. А я хочу объединения ради безопасности и чтобы бедным и бездомным хорошо жилось.

Темуджин повернулся к другу, на его лице ничего нельзя было прочесть, как на гладко отполированном камне, и он холодно сказал:

— Я должен тебе напомнить, Джамуха, что ты только что напомнил мне, что я — бедный и жалкий, что мне не стоит увлекаться мечтами.

Джамуха молча на него посмотрел, а потом хлестнул плеткой свою черную лошадку и вскоре оказался далеко впереди, пробираясь через кусты тамариска, пустынный колючий кустарник, и перепрыгивая через валуны. Его крохотная фигура уже напоминала черную точку, передвигавшуюся по горизонту. Друзья видели, как ускакал Джамуха. Подъехав к Темуджину, Касар взволнованно спросил:

— В чем дело, брат?

— Джамуха захотел глотнуть свежего воздуха, — ответил Темуджин и рассмеялся.

Джамуха вернулся только тогда, когда они остановились на ночлег у подножия нависшей над землей скалы. Он был бледен и молчалив, повторяя про себя, что напрасно пытался убедить в чем-то Темуджина.

Темуджин был слишком молод и уже растерял более двух третей племени, доставшегося ему от отца. Джамуха понимал, что пройдет немного времени, и его покинут оставшиеся люди, перейдя к сильному вождю, который сможет заботиться о них. Тогда Темуджин наверняка будет убит каким-нибудь сильным вождем другого племени, если только не превратится в униженного члена толпы. Джамухе казалось, что он прочитал судьбу друга, но это было не так… Ночью Джамуха не сомкнул глаз, Темуджин лежал рядом с ним, дышал ровно и глубоко, как во сне, однако когда луна, передвигавшаяся по небу, послала холодный луч к подножию скалы, и он осветил лицо Темуджина, Джамуха увидел, что глаза анды открыты. Опершись на локоть, Джамуха тихо позвал:

— Темуджин!

Ему так хотелось, чтобы все было по-прежнему, и в его голосе слышалась просьба о примирении.

Темуджин повернул голову и ласково спросил:

— Ты тоже не можешь спать? Пошли, прогуляемся?

Он поднялся, и Джамуха последовал его примеру. Холодный ночной воздух был чистым и острым, как тонкие льдинки в проруби.

Они прошли мимо спавших друзей, с головой закутавшихся в накидки, миновали расседланных коней, спящих, вздрагивающих во сне.

Звуки шагов были почти не слышны, словно они утопали в мягкой черной земле. Небо напоминало перевернутую серебряную чашу, так отполированную, что от нее во все стороны стремились блестящие лучи, пустыня была готова их поглотить. Тишина была странной. Скалы, стоящие вдалеке, напоминали рукотворную стену, и друзьям казалось, что за каждым их движением следят тысячи призрачных глаз. Высокий кустарник и одинокие мертвые ели будто только и ждали случая, чтобы ожить. Все вокруг было каким-то нереальным, но не таким, как бывает во сне. Их черные и колючие тени метались по песку. Словно были наделены какой-то неведомой силой и существовали сами по себе, независимо от людей.

Темуджин остановился и посмотрел на небо, а потом сказал тихо:

— В такие ночи, Джамуха, я испытываю удивительное ощущение, будто я связан с другим миром. Миром злобы и ужаса. Я ничего не могу объяснить, и я не вижу того мира, но я чувствую, как вдыхаю его воздух и как мое тело касается его обитателей и до меня доносится биение их сердец. Оно во мне и вокруг меня. Иногда меня одолевает страх, и мне неясно видятся всяческие ужасы, но я их не могу разглядеть. А временами, как сейчас, мне кажется, что я все могу понять! — Он помолчал, а потом крикнул: — О, удивительные духи, живущие рядом с людьми и ненавидящие их! Я с вами! Прошу вас, покажитесь и помогите мне! Ведь мы с вами понимаем друг друга! Вам понятен человек, вроде меня, потому что я соткан из ветра, ужаса пламени и могу снова вернуться к ним. Я знаю, что так случится со мной, но мне непонятно — почему. Это известно только вам. Я не прошу открыть мне тайну. Нет! Только помогите мне! Не покидайте меня, потому что я вас знаю, я — меч в ваших руках!

Поднятое лицо Темуджина было похоже на маску из черного камня, грубо вырезанную серебряным ножом, а глаза его сверкали, как у сумасшедшего. Он широко раскинул руки, а его плащ ниспадал тяжелыми складками. Высокий человек, стоящий под луной, был подобен статуе из темного камня, освещенный светом иного ужасного мира.

Джамуха сказал себе: «Он — сумасшедший. — И повторил: Он — сумасшедший!»

Он понимал, что солгал себе, преисполнился страха и предвидения чего-то ужасного. Джамуха уставился на небо и на короткий момент уверовал в то, что жуткое ЗЛО остановилось, чтобы послушать, и всепонимающими глазами смотрело на Темуджина.

«Наверно, это был демон», — решил Джамуха.

Он не мог рассуждать нормально и подумал, что, возможно, это было чье-то присутствие, могущее одним прикосновением превратить весь мир в прах.

Темуджин опустил руки, повернулся к Джамухе и улыбнулся.

— Пошли отсюда, — сказал он спокойно.

Джамуха последовал за ним, а затем с трудом проговорил:

— Что ты собираешься делать? Ты же не просил помощи у Тогрул-хана…

Темуджин пожал плечами, сказал, продолжая улыбаться:

— Мне известен конец путешествия, и я знаю, что меня ждет впереди. Я себе напоминаю человека, идущего по предначертанной ему дороге. Он видит перед собой лишь короткий отрезок пути. Я перехожу от одной точки к другой, и мне известно, что я иду по дороге… Меня ведет моя судьба. Мне это известно, и я доволен… — Он обнял Джамуху за плечи и сказал: — Идем со мной, мой анда. Давай отправимся в путь вместе.

Джамуха всегда считал себя разумным человеком, но сейчас он, к собственному изумлению, услышал свой резкий крик:

— Нет, нет! Никогда! Никогда!

Глава 5

Они ехали домой по направлению к маленькой речке Тунгел, где расположилось их племя, и Темуджин с удовольствием думал о Борте, встречи с которой очень ждал. Он вспомнил, что будучи у Тогрул-хана он ни разу о ней не подумал, и хитро ухмыльнулся. Он был очарован прекрасной Азарой, но не видел ее с тех пор, как она, рискуя жизнью, предупредила его о предательстве отца. Теперь он пытался представить себе ее чудесное лицо, ему казалось, что он вызывает виденье рая, и это виденье он должен попытаться добыть себе в реальной жизни.

В его желании было нечто большее, чем обычная похоть. Азара была наградой, о которой могли мечтать все мужчины. Она станет его! А пока что Азара оставалась сияющей луной, парящей в серебряном свете над темными скалами и пещерами, где он обитал. В этих тенистых пещерах он мог спокойно жить с Борте, но дочь Тогрул-хана здесь даже представить было невозможно. Эти две женщины, как он полагал, никогда не могли встретиться.

Они отличались друг от друга, как земля от неба.

«Азара — подруга моего сердца и души, и ничто не сможет нас разлучить, Борте — подруга моей плоти, мать моих сыновей, и мне с ней приятно делить ложе».

Чем ближе он подъезжал к Борте, тем приятнее и радостнее становилось у него на душе. Они быстро приближались к дому и ехали по ровной поверхности пустыни. Горячий ветер обжигал лицо и руки, на мордах лошадей выступила пена, и они с трудом переводили дыхание в такой духоте. Вдали тускло мерцали желтые воды реки, и всадники подогнали коней. Повернув за красную скалу, они начали громко кричать, чтобы предупредить о своем возвращении. Им были видны черные юрты, собравшиеся у реки, бешено лающие собаки помчались людям навстречу.

Неожиданно Темуджин натянул поводья и негромко вскрикнул. Его друзья тоже замерли, молча глядя на небольшой лагерь, расположившийся в долине у реки. При ярком свете расплавленного солнца было видно, что там царила полная тишина, прерываемая только лаем собак, который жалким эхом раздавался в воздухе.

В деревне не замечалось никакого движения, не было видно пасущихся лошадей или коров с овцами, не горел огонь, не бегали дети, женщины не суетились у костров. Казалось, что кроме собак в лагере больше никого нет. Юрты бросали на песок темную чернильную тень, вдали золотом отливала река.

Темуджин дико завопил и, резко ударив плетью коня, помчался к юртам. Его товарищи не отставая следовали за ним, рядом бежали воющие собаки, пытаясь ухватить коней за ноги.

Темуджин ворвался в облаке горячей пыли в центр лагеря, слетел с жеребца и рванулся к юртам, где жили его мать, жена и дядя, краем глаза заметив, что пологи других юрт отброшены в сторону и лениво колыхались в оглушающей жаре. Его никто не встречал, но он уловил слабые рыдания и жалкий женский вой.

Влетел в юрту Оэлун и увидел Кюрелена, который лежал на ложе, его лицо напоминало маску смерти. Возле своего брата на корточках сидела бледная и растерянная Оэлун. Она обмывала его лицо и грудь, не обращая ни на кого внимания. Казалось, что она пытается удержать остатки жизни, покидающие ее брата. На полу рядом с ней скорчилась Шасса, еще две старые служанки и трое или четверо молодых женщин, которые крепко прижав к себе малых детей, покачивались, сидя на корточках, и не переставая стонали. По другую сторону ложа Кюрелена стоял шаман. Его мрачное лицо было напряжено, руки он сложил на груди. Когда он взглянул на вошедшего Темуджина, в его глазах появились злобные огоньки.

— Надо было бы тебе пораньше вернуться, — мрачно заявил он, — но теперь тебе ничто не поможет.

Темуджин побледнел, у него гневно раздувались ноздри. Он подошел к матери и коснулся ее плеча, но она даже не взглянула на сына. Она умоляюще глядела на брата, лежащего без сознания, и ничего не замечала. Сын потряс ее за плечи, сначала осторожно, а потом со всей силой, но мать ничего не видела и не слышала. Темуджин резко повернулся к шаману, который ехидно улыбался.

— Что случилось? Где моя жена? И где остальные?

Его друзья столпились на пороге юрты, пытаясь заглянуть внутрь.

Кокчу усмехался, не скрывая своей ненависти.

— На второй день после твоего отъезда сюда пожаловали меркиты, варвары из белых замерзших земель. Наши воины пытались защитить орду. Всех перебили, кроме шести человек, а эти шестеро удрали, спасая свои жизни. Среди них был и Бельгютей. Меркиты забрали с собой множество женщин и детей. — Шаман помолчал, и его глаза стали еще злее. — Они ворвались в юрту твоей жены Борте и захватили ее. Кюрелен пытался им помешать, один из меркитов пронзил его плечо пикой и оставил его умирать. Я молил, чтобы они не трогали Борте, но они смеялись надо мной, говоря, что они из одного клана с твоей матерью, которую твой отец украл у ее мужа. Они также сказали, что Борте станет рабыней у родственника первого мужа твоей матери, что так они отомстят за прежнюю обиду. Они забрали с собой наши стада и мать Бельгютея.

Пока шаман говорил, Темуджин стал таким белым, что казалось, будто в его теле совсем не осталось крови.

Темуджин не мог прийти в себя. Он опустил голову, его лицо было белее снега. Он не двигался и, кажется, не слышал, как Шепе Нойон, Субодай и Джамуха, громко закричав от отчаяния, выскочили из юрты и побежали к своим юртам, безуспешно пытаясь отыскать матерей и сестер. В душной юрте не переставая выли бедные женщины и малые дети. Шаман внимательно следил за Темуджином и ехидно усмехался. Его радовали беды народа, поскольку они ранили Темуджина.

«О чем ты сейчас думаешь, самонадеянный мечтатель? — ехидно спрашивал себя шаман. — Хвастун, ты слишком много на себя взял и получил по заслугам! Ты представил себя Ханом Ханов! Я счастлив, что вижу твое смятение и то, как тебя унизили! Ты не привез с собой ни одного воина от Тогрул-хана. У тебя не осталось никого, кроме воющих женщин, их сопливых выродков и твоих голодных, нищих друзей. Куда ты теперь отправишься, дикая собака? Все готовы расправиться с тобой, и еще до ночи твое тело станет едой хищников!»

Казалось, что Темуджин прочитал эти страшные мысли, он медленно поднял голову и уставился страшным взором на шамана. Тот невольно испугался и в страхе облизал губы, будто перед ним предстал дикий зверь, выскочивший на него из засады. Когда Темуджин заговорил, голос его оставался спокойным:

— Кокчу, ты пока еще жив…

Шаман задрожал и с трудом промолвил:

— Я же не воин. Я всего лишь священник.

У Темуджина искривились губы.

— Да, да, ты прав. Когда умирают хорошие люди, священники остаются жить.

Кокчу попятился, снова облизал губы, но не смог ничего проговорить.

Кюрелен слегка повернул голову и слабым голосом застонал. Темуджин склонился к дяде и коснулся ладонью его лба. Его поразило, насколько горячим был лоб и текущий по нему пот. Только сейчас Оэлун осознала, что рядом с ней стоит сын, и посмотрела на него запавшими глазами. Она хрипло вскрикнула и разразилась рыданиями, прислонилась головой к его ноге и наконец смогла полностью отдаться отчаянию. Длинные черные волосы закрыли ее лицо.

Темуджин уставился на сморщившееся лицо Кюрелена.

— Кюрелен! — громко позвал он дядю. — Кюрелен, это я — Темуджин! Я пришел, чтобы отомстить за тебя и за всех нас!

Кюрелен снова зашевелился, будто откуда-то издалека он услышал настойчивый призыв Темуджина и попытался на него ответить. Касар встал на колени рядом с матерью, прижал ее голову к своей груди и молча неловко попытался ее приласкать и успокоить. Ее крики и рыдания разрывали душу. Темуджин не сводил взгляда с дяди, и по его воле тот начал сопротивляться поглощавшей его темноте и медленно попытался всплыть из небытия.

Опухшие веки задрожали, пошевелились потрескавшиеся губы, а затем веки медленно поднялись, и застланные предсмертной пеленой глаза обратились к Темуджину. Кюрелен улыбнулся и попытался поднять здоровую руку, повязка на другом плече была покрыта бурыми пятнами крови.

Темуджин наклонился, почти коснувшись ухом сухих губ Кюрелена, — было ясно, что калека пытался ему что-то сказать, — и с трудом разобрал слабый шепот:

— Ты вернулся. Теперь я буду жить…

Темуджин улыбнулся ему белыми губами.

— Ты обязательно будешь жить. Ты мне нужен, как никогда!

Он нежно погладил морщинистый лоб, и на восковом лице Кюрелена появился слабый румянец. Он глубоко вздохнул, повернул голову и заснул. Потом Темуджин обратился к матери. Он встал перед ней на колени и обнял измученную женщину:

— Не плачь, Кюрелен будет жить. Я тебе это обещаю, и еще я обещаю отомстить за твое горе и страдания!

Оэлун горько рыдала на плече сына, потом неожиданно заснула в объятиях сына. Через некоторое время он передал ее заботам служанки, и та осторожно уложила Оэлун на пол рядом с раненым братом и принялась обмахивать спящих Кюрелена и Оэлун.

Тем временем возвратились друзья. Темуджин вышел наружу в раскаленное марево и, стоя на настиле, поглядел на них.

— Друзья мои, — тихо проговорил он, — к нам пришло великое горе. Но мы не можем терять времени, оплакивая потери. Мы должны мстить. Я хочу получить назад свою жену, а вы — своих матерей и сестер. У нас нет времени для печали, мы не должны приходить в отчаяние, иначе все мы пропадем. Шепе, тебе придется возвратиться к Тогрул-хану за подкреплением. Субодай, Касар и Джамуха останутся со мной.

Шепе Нойон побелел и коснулся лба, затем отправился к разоренной материнской юрте, наполнил бурдюк кумысом, взял мешок проса для себя и для своего измученного коня. Вскоре друзья уже видели маленькую фигурку, удалявшуюся к горизонту, затем она исчезла за красным утесом.

Темуджин дал матери возможность немного поспать, а потом разбудил ее и приказал, чтобы она с женщинами приготовила ему и его друзьям еду из оставшихся продуктов. Он понимал, что с горем следует бороться, начав заниматься работой. Вскоре женщины развели пару костров, а юноши отправились на охоту и вернулись с добычей, принеся несколько лисиц, кроликов и ласок. Лагерь казался пустынным и заброшенным, однако когда вечером люди собрались у костров и разделили то малое количество пищи, что удалось приготовить, у людей сразу появилась надежда. Они выпили остатки кумыса и вина. Темуджин возвращал людям желание жить, давая пример своими решительностью и страстной силой воли. После ужина он приказал Касару и Субодаю играть и петь. Касар запел сильным юношеским голосом, над пустынным лагерем понеслась красивая мелодия. Пологи покинутых юрт трепетали от дуновения степного ветерка, на небе высветились звезды, огромные и холодные. Кюрелен проснулся, услышав живительную музыку. Лихорадка стала понемногу отступать, он слабо улыбался, держа любимую сестру за руку. Шаман испуганно прятался в своей юрте.

Джамуха был вне себя от горя. Налетчики не только убили отчима и увели с собой мать, маленькую сестренку и младших братьев, но и украли сундук с его сокровищами, которым были ему также дороги, как и жизнь близких. Он был расстроен, что даже, несмотря на сильный голод, не смог себя заставить поесть. Он вспоминал каждую статуэтку из слоновой кости, каждый разукрашенный кинжал, каждую чашу, украшенную эмалью, и каждый древний манускрипт с изящными рисунками, и ему казалось, что его сердце кровоточит.

«Если исчезают красота и прелестные вещи, что же остается на земле?» — думал он и утирал слезы рукавом.

В эту ночь Темуджин спал один — место Борте рядом с ним пустовало. Он смотрел на черные стены юрты, и его губы зло кривились. Он заставил себя закрыть глаза и погрузиться в сон, зная, что завтра предстояло совершить множество дело, вскоре он уже спал, прижимая к себе меч.

Глава 6

На следующее утро Темуджин сказал друзьям, что им придется искать в горах и пустыне тех шестерых воинов, что удрали вместе с Бельгютеем от меркитов. Сам он с Джамухой собирался отправиться по наиболее опасному маршруту в места, где бесчинствовали тайджуты, а Субодай и Касар должны были идти соответственно на север и на запад. Прежде чем уходить, им пришлось наловить дичь для женщин и детей, чтобы хватило на несколько дней. Лишь после этого начались поиски пропавших воинов.

Темуджин и Джамуха ехали рядом долгое время, пристально оглядывая окрестности. Они останавливались лишь для того, чтобы немного передохнуть. Их встречала тишина пустыни. Они то и дело звали своих воинов, осматривали пещеры, впадины в холмах и неглубокие долины, но в ответ слышали только хриплые вопли пустынных птиц. Днем приходилось объезжать оазисы и не показываться вблизи ручьев из-за опасения наткнуться на тайджутов. Только ночью они пробирались к воде.

На третий день Джамуху охватил настоящий ужас, он уже падал от усталости, и ему казалось, что рядом с ним молча едет не его анда Темуджин, а изваянное из камня существо, кипящее яростью. Темуджин не уставал, почти не разговаривал, никогда не оборачивался, а стремился только вперед, и было ясно, что так будет продолжаться до тех пор, пока он не достигнет своей цели. Лицо Темуджина за время пути стало совсем бронзовым от загара, нос заострился и стал похож на клюв хищной птицы. Молодые люди не разговаривали друг с другом, тратя силы лишь на то, чтобы звать потерявшихся воинов. Они все глубже проникали в земли тайджутов, и им приходилось постоянно держаться настороже. Теперь они уже почти не звали друзей, а только искали на земле их следы. Как-то в фиолетовых сумерках они увидели отдаленные оранжевые огни лагеря тайджутов и бесшумно, как невидимые тени стороной объехали его.

Наконец Джамуха не выдержал:

— Не может быть, чтобы они забрались так далеко в эти опасные места. Давай вернемся!

Темуджин долго не отвечал, но потом сказал:

— Ты прав. Если мы их не найдем сегодня, то возвратимся. Но я чувствую, что сегодня мы с ними встретимся.

Юноши добрались до степи, и Темуджин, стоя по колено в траве и осматриваясь, сказал:

— Это пастбища моих людей. Я должен вернуть эти пастбища!

— Да, они когда-то были нашими, — грустно ответил Джамуха. — И тайджутам совсем не нужны эти земли. Зачем люди захватывают больше того, что им нужно? В мире хватит места для всех народов!

Темуджин медленно повернулся к другу, в его глазах Джамуха прочитал такое презрение, что ему показалось, что друг ударил его в лицо. Однако Темуджин ничего не сказал, он быстро вскочил на коня и поскакал прочь.

«Я его совсем не понимаю, — с горечью подумал Джамуха. — Но разве я когда-нибудь его понимал до конца?»

Он догнал Темуджина — молодой хан приветствовал его самой нежной улыбкой. Они спокойно поехали рядом. Джамуха радовался миру, покою и думал, что на свете нет ничего лучше дружбы, веры и любви, а люди, испытывающие эти чувства, совсем не похожи на тех, что заражены ненавистью ко всему. Такие люди напоминают слепцов, и они опасны, поэтому все остальные, чтобы спасти мир от гибели, должны их убивать.

Ночью они остановились в сосновом лесу, спали под одним покрывалом. Правда, спал только Темуджин, а Джамуха не сомкнул глаз, иногда поглядывая на друга. Тот лежал на спине, и его спокойное с резкими чертами лицо было обращено к луне, напоминая ужасный силуэт великана, который еще в детстве показал ему Кюрелен, сказав, что это профиль Темуджина. И это оказалось правдой. Лицо его спящего друга было лицом великана — сильное и исполненное власти. И снова у Джамухи щемило сердце, и он понимал, что абсолютно не знает друга. Спящий Темуджин казался ему более суровым, чем наяву, и готовым исполнять предначертания судьбы.

— Мы должны возвращаться, их тут нет, — сказал Джамуха на следующее утро.

Темуджин с ним согласился. Глаза его странно светились, и Джамуха понял, что тот думает о чем-то другом. Его глаза напоминали спокойное серое озеро, в них пролетали его думы, подобно грозовым облакам. Потом Темуджин промолвил:

— Здесь великолепные пастбища, я должен их отдать моим людям.

От зеленой долины исходило спокойное сияние, казалось, что перед ними огромное зеленое озеро с волнами, пробегавшими от слабого ветерка, доносившего сладкие и свежие запахи земли и травы. На севере возвышался единственный белый пик, ослепительно сверкавший на солнце. Чистотой воздух напоминал воды горного ручья.

Джамуха не ответил, и Темуджин с улыбкой обратился к нему:

— Ты считаешь, что я хвастаюсь, и не веришь мне?

Джамуха, немного помолчав, с горечью ответил:

— Я тебе верю.

Днем Темуджин заявил:

— Ты был прав, нам следует повернуть обратно.

Они развернулись и поехали прочь от белого пика, казавшегося таким далеким. К вечеру степь была позади, они уже поднимались по террасе, когда заметили, что к ним мчится конный отряд тайджутов. Ими овладел страх, и на какое-то время они замерли.

Джамуха выкрикнул:

— Тайджуты! Они нас увидели! Удираем скорее!

Но вражеские всадники и в самом деле уже заметили их и быстро приближались, впереди скакал Таргютай, старый враг Темуджина. Он узнал юношу по рыжим волосам и по тому, как тот гордо восседал на жеребце. Таргютай радостно завопил, поскакал к Темуджину во главе своих людей, воинственно потрясавших пиками и копьями.

— Вперед! — тихо скомандовал Темуджин.

Друзья развернулись и помчались вперед, как тени.

Вокруг них слышался резкий свист стрел. Солнечный свет разрывали в клочья хриплые дикие выкрики преследователей, кони которых были полны сил, в отличие от сильно утомившихся коней Темуджина и Джамухи.

Темуджин свирепо посмотрел на Джамуху:

— Скачи вперед! Я их попытаюсь хотя бы немного задержать.

— Позволь остаться, — бросил решительно Джамуха. — Ты умрешь — я умру вместе с тобой.

— Глупец! — воскликнул Темуджин и улыбнулся.

Он натянул поводья, и конь встал на дыбы, а затем развернулся. Темуджин держал копье, а Джамуха натягивал лук. Оба неподвижно застыли на фоне синего неба.

Тайджутов озадачил этот маневр, и они поскакали чуть медленнее. Таргютай вырвался вперед, думая, что его воины следуют за ним. Единственное его желание было убить Темуджина, а тот, прищурившись и наделив копье на врага, смотрел, как уменьшается расстояние между ними. Таргютай мчался, как карающая тень, и его конь низко стелился по зеленой траве. Наступил миг, когда Темуджин с силой метнул свое копье во врага. В следующее мгновение острие копья застряло в ляжке Таргютая, а еще через мгновение стрела Джамухи пронзила шею его коня. Конь заржал, рванулся вперед, а Таргютай вскрикнув от боли, тщетно пытался натянуть поводья, а затем резко качнулся назад и вылетел из седла.

Конь сделал несколько резких скачков, сильно ударил копытом в живот Таргютая, а потом тоже упал. Скакавшие за вожаком всадники не успели вовремя среагировать, попытались объехать упавших, но пара всадников со всего лета врезались в повалившегося на бок коня, и попытались не угодить на распластанное на земле тело Таргютая, и тут же попадали с коней. В воздухе раздались дикое ржанье коней и крики людей.

— Бежим! — выкрикнул Темуджин, и они с Джамухой помчались прочь. Пытаясь избежать смерти, они все время подгоняли коней, мчались с бешеной скоростью, привстав в стременах, прижавшись лицами к шеям своих коней, не замечая, куда скачут. Задача была одна — удрать подальше от врагов. Коней тоже обуял страх, и они, будто позабыв об усталости, мчались вперед и вперед, брюхом касаясь высокой травы.

Темуджин оглянулся.

То, что он там увидел, вызвало у него громкий смех. Тайджуты сильно поотстали, друзей преследовали только три всадника. Они лениво помахивали арканами и громко выкрикивали угрозы. Вскоре преследователи и вовсе отстали. Впереди уже виднелся белый пик — гора Бурхан.

Темуджин не сводил взгляда с пика — там они могли некоторое время спокойно передохнуть. Кони окончательно выбились из сил и с боков у них клочьями падали крупные хлопья пены. Всадники с надеждой вглядывались в небо в ожидании сумерек.

Вскоре пурпурный занавес опустился на землю, белый пик отливал розовым на фоне аметистового неба. Ветер задул сильнее, над горой выступило нечеткое лицо луны, и вскоре она засветила в полную силу. Всадники замедлили ход, им показалось, что они одни остались на всей земле. Кони тяжело дышали, им следовало отдохнуть, друзья спешились и дальше повели коней, держа за уздечку.

Под ногами кончилась трава, а вокруг валялись осколки камней, и, словно редкие зубы, из земли высовывались валуны. Джамуха и Темуджин устроились на ночлег под невысокой скалой. Они боялись развести огонь, хотя холодный воздух резал руки и лицо, как лед.

Закутавшись в накидки и тесно прижавшись друг к другу, они были так измучены, что сразу заснули. Над ними возвышалась гора Бурхан.

Пришел рассвет в буйстве перламутра, золота и синевы. Темуджин был бодр и свеж, оглядевшись, он сказал серьезно:

— Эта гора спасла мою жизнь. До конца своих дней я буду здесь приносить жертвы и прикажу одному из своих детей, чтобы он продолжил делать это и после меня.

Он сложил руки на груди и три раза низко поклонился горе, которая утром блистала белым пламенем, а затем поклонился солнцу и молил Вечное Синее Небо и в дальнейшем охранять его.

Чуть позже, попив воды из холодного горного ручья и проглотив жменю сухого проса, друзья отправились в сторону дома, пересекая открытые пространства только ночью.

Только через несколько дней они добрались до маленькой речки Тунгел. В лагере они с радостью узнали о возвращении Бельгютея и его воинов.

Кюрелен выздоравливал и с удовольствием выслушал рассказ Темуджина о том, как они удирали от тайджутов. Ночью шаман по просьбе Темуджина принес жертву Вечному Синему Небу в честь спасения молодого хана.

Спустя два дня возвратился радостный Шепе Нойон, и с ними прибыл большой и грозный отряд воинов-караитов, которых послал Темуджину Тогрул-хан.

Глава 7

Кюрелен внимательно наблюдал за Темуджином и поражался. Его племянник, не жалея сил, обучал своих воинов и воинов-караитов тому, как следует действовать во время нападения на меркитов. Он входил во все мелочи и разработал подробный план действий. Не сразу Кюрелен понял, что это нечто большее, чем попытка отомстить. Темуджин ясно объяснил, что убивать следует только тех меркитов, которые окажут сопротивление, что надо больше брать людей в плен и попытаться захватить всю орду меркитов. Особенно он настаивал на том, чтобы во время набега не трогали женщин и детей меркитов, а воинов следовало разоружать и связывать для безопасности. Потом с насмешкой добавил, что не следует трогать шамана и стариков.

Он ничего не говорил о своей жене Борте. Это возбудило у Кюрелена любопытство, и он позвал племянника к себе в юрту. Там Кюрелен высказал ему свое недоумение тем, что Темуджин не желает мстить за похищение жены и за убийство множества людей из его племени. Кюрелен даже насмешливо заявил, что, возможно, сердце Темуджина стало слишком мягким или его совершенно не интересует Борте, которая может дурно подумать о муже, раз он не собирается мстить за ее унижение.

Темуджин сказал такие слова, которые люди будут повторять в течение последующих веков:

— Люди стоят больше, чем желание отомстить, а объединение важнее, чем личные желания!

Кюрелен задумчиво поглядел на племянника, а потом улыбнулся:

— Тебя не волнует, что твою жену изнасиловал меркит и, возможно, она уже от него понесла?

Темное лицо Темуджина побелело, но он спокойно сказал:

— Я уже говорил, что есть вещи более важные, чем женщина, и более значимые, чем боль чьего-то сердца!

— Храбрые слова, — насмешливо заметил Кюрелен. — Кажется, ты не страдаешь от человеческих страстей, и ум твой холоден.

— То, что я должен сделать, никак не связано с человеческими страстями. Они в конечном счете ничего не стоят.

— Что же ты хочешь? — с любопытством спросил Кюрелен.

— Весь мир! — спокойно улыбнулся Темуджин и пошел прочь.

Когда Кюрелен остался один, он громко расхохотался.

— Весь мир! — повторял он. — Глупец! Но я верю в то, что в конце концов все так и будет!

Кюрелен, опираясь на плечо Шассы, медленно подошел к выходу из юрты и выглянул наружу. Темуджин сидел на белом жеребце, в окружении Касара, Джамухи, Шепе Нойона, Бельгютея, Субодая и остатков своих воинов. Воины-караиты с непроницаемыми темными лицами наблюдали за ними. Тогрул-хан отдал им приказания, и они были готовы к тому, чтобы безоговорочно следовать за Темуджином и повиноваться ему до самого конца. Кроме того, ему самому удалось убедить их в своей смелости, решительности и уме.

Темуджин сидел на коне, и красный отсвет вечера напоминал пламя, окружавшее его. Он отдавал последние приказы глубоким и спокойным голосом. Даже собаки, словно проникнувшись важностью происходящего, молча обнюхивали ноги коней. От вечернего августовского солнца рыжие волосы Темуджина словно отбрасывали отблески огня.

Он поднял над собой копье и помчался вперед. Весь отряд с хриплыми выкриками рванулся за ним, не нарушая рядов. Под конскими копытами дрожала земля. Всадники мчались к солнечному заходу, и их черные силуэты резко выделялись на этом фоне, а за ними клубились алые облака пыли.

Кюрелен опустил полог юрты и повернулся к Шассе со странной улыбкой, ласково погладил женщину по щеке и сказал незнакомым хриплым голосом:

— Тебе известно, Шасса, что ты видела начало Потрясения Земли? — Он помолчал, а потом добавил: — Ты можешь надо мной посмеяться, посчитав, что старый калека болтает всякую чушь, но если даже ты сейчас станешь смеяться, то все равно запомни: я сказал тебе правду.

В небе взошла луна, заливая землю и небеса серебряным светом. Темуджин и его воины старались ничем себя не обнаружить, в воздухе раздавалось только позвякивание уздечек и мягкий топот лошадиных копыт. Никто не разговаривал. Они тенями стлались под лунным светом, осторожные и готовые ко всему, держа в руках копья. Отряд продвигался по извилистым проходам между скалами, опускался во впадины, поднимался по террасам. Наконец, когда луна стояла высоко в небе, они завернули за пологий холм и увидели внизу огни и прозрачный дым лагеря меркитов.

Темуджин остановил коня и стал внимательно изучать расположение лагеря. Лагерь был огромным, там было около пяти тысяч человек.

Черные юрты образовывали большой круг, а костры были разведены в центре. До Темуджина доносились отдаленные звуки музыки и смех, слышалось тревожное мычание и блеяние животных. Собаки, кажется, почувствовали приближение чужаков и начали выть.

— Вперед! — подняв копье, крикнул Темуджин.

Его призывный клич подхватил весь отряд, а лошади заржали, высоко задрав головы. Подобно черной туче эта орда ринулась на лагерь.

Меркиты не ожидали какого-либо нападения, а тем более того, что Темуджин пожалует с большим подкреплением. Они не были готовы к отражению атаки. Увидев, как на них летят свирепые воины, обволакивая темными волнами страха весь лагерь, воины побежали к своим юртам, чтобы взять оружие, но враг не дал им такой возможности. Их хлестали плетками и обматывали арканами, а потом тащили по земле за своими конями. Тех, кто сопротивлялся, люди Темуджина убивали сами или упрямцам разбивали черепа копытами возбужденные запахом крови животные. Мрачные меркиты славились своей храбростью и старались не сдаваться в плен. Ржанье коней, визг женщин и детей, выкрики мужчин, лай собак — все эти звуки заполнили лунную ночь громом звуков.

Темуджин храбро сражался с разрозненными защитниками лагеря, разя их копьем и стараясь подальше проникнуть в полуразоренный лагерь. Он прорвался к кострам, стал громко звать жену, став в тот момент не мстящим воином, а мужем, ищущим свою жену.

— Борте, — кричал он. — Борте, любимая! Я, Темуджин, приехал за тобой!

Кто-то схватил его коня за поводья и повис на них. Он поднял кулак, чтобы ударить мешавшего движению человека, но через миг узнал Борте. Вскрикнув от радости, он, свесившись с седла, схватил ее за талию и усадил на коня позади себя. Борте обвила руками шею мужа, прислонилась к его спине и разрыдалась.

— Мой муж! Мой милый муж! Наконец ты приехал за мной!

— Неужели ты не верила, что я не оставлю тебя в беде? — ответил он.

Вокруг кипела жестокая, смертельная схватка. Воины почти полностью обезвредили меркитов. Они гнали их перед собой, поторапливая плетьми и кнутами. Среди пленных были мужчины, женщины и дети. Затем пришло время грабежей, из юрт воины вытаскивали наружу тех, кто надеялся там переждать налет. Всех согнали на открытое место, а всадники окружили их тесным кольцом. Темуджин подъехал с Борте, сидящей позади него, и обратился к людям.

Его голос был спокойным и твердым:

— Послушайте вы, меркиты, я приехал сюда не только для того, чтобы мстить. Тот, кто захватил мою жену, умрет, его ждет ужасная смерть! Но я прибыл к вам и как друг и Покоритель народов. С этих пор я буду вами править. А сейчас живо впрягайте волов и быков в повозки, следуйте со своими юртами за мной.

Он взглянул сверху на бледные испуганные лица и улыбнулся. Кругом царила тишина. Ответом ему служили лишь враждебные и упрямые взгляды и слезы. Но Темуджин был доволен.

Когда Темуджин возвращался в свою орду, за ним следовали тысячи пленных, тянулись тучные стада и табуны крепких коней. Тарахтели колеса сотен юрт, где сидели рыдающие женщины и скулящие дети. Воины-меркиты молча следовали за ним, бросая вокруг свирепые взгляды.

Вечером меркит, забравший себе и изнасиловавший Борте, был медленно сожжен заживо. Это должно было послужить уроком для многих воинов.

Глава 8

Темуджин радовался тому, что у него появились первые подданные. Однако радость победителя никак не отражалась на его поведении. Он говорил громким спокойным голосом, сдерживая кипевшие в нем страсти. Рядом с юртой Темуджина стоял шест с девятью черными хвостами яков, гордо развевавшихся на ветру.

Никому не были известны тайные думы Темуджина. Теперь ему стало понятно, как к собственной пользе можно использовать страх и террор. Он вызвал к себе шамана.

Кокчу сразу явился — покорный, но по-прежнему хитрый. Когда он глядел на Темуджина, в его глазах светилось ядовитое уважение, а голос звучал униженно. Шаман низко поклонился молодому хану. Тот небрежно развалился на ложе, рядом с ним лежала Борте. Темуджин, глядя на шамана, перебирал пальцами ее длинные темные волосы.

— Сегодня, Кокчу, у нас будет большой пир в честь моей первой победы. После пира ты должен поговорить с моим народом. Ты расскажешь людям о видении, посетившем тебя прошлой ночью!

Шаман снова поклонился.

— И что же это было за видение, мой господин? — тихо спросил Кокчу, в голосе которого можно было различит насмешку.

Темуджин улыбнулся.

— Что я рожден, чтобы стать Повелителем Гоби! Те, кто последует за мной, будут идти к победам, славе и станут богаты! А те, кто посмеет меня ослушаться, умрут страшной смертью, и духи Вечного Синего Неба проклянут их на века!

— Но я уже говорил людям об этом, — снова улыбнулся Кокчу.

— Скажи им еще раз! Они должны испытывать ужас, страшиться моего взгляда, моего голоса и моей руки. Они должны меня бояться. Привлеки к этому духов!

У Кокчу хитро заблестели глазки:

— Наверно, будет лучше, если я попрошу, чтобы Господин Духов спустился на землю сам и обо всем рассказал людям!

Он взглянул на улыбающуюся Борте и кивнул в ее сторону, а потом быстро поклонился и покинул юрту. Темуджин захохотал:

— Если человека поддерживают священники, ему некого бояться!

Он начал страстно целовать Борте, и она возвращала ему ласки. Но между ними не исчезла темная тень… Луна стала полной, а потом уменьшилась и полностью исчезла, и Борте поняла, что ждет ребенка, и Темуджину стало об этом известно, однако никто не смог бы сказать, был ли этот ребенок зачат от Темуджина. И тогда и позже Темуджин пытался себя уговорить, что ему это не так уж важно знать. Монголы любили детей, они были доказательством силы клана. Во время набегов и военных действий за детьми охотились так же старательно, как за стадами и табунами. Дети представляли собой один из главных призов войны. Темуджин часто повторял, что люди важнее, чем сундуки с золотом. И все-таки, когда он сжимал Борте в своих объятиях и вспоминал, что ее также держал в руках другой человек в черной горячей близости ночи, его сердце горело в жгучем пламени, которое обжигало его плоть. С течением времени все стало не таким острым и обидным. Он любил Борте. Она его забавляла и волновала, и ему нравился не только ее ум, но даже хитрость и расчетливость, и он обожал ее красивое молодое тело. Темуджин даже не подозревал, до какой степени она на него действовала, и ведь он всегда любил женщин.

До похищения ее меркитами она надеялась, что ребенок поможет сделать сильнее ее власть над Темуджином и ей станет легче им управлять. Но сейчас происхождение ребенка оставалось спорным. Борте обладала мудростью старой женщины, и поэтому, скрыв горечь, она решила ждать. Она понимала, что ей придется дождаться другого ребенка, отцом которого будет Темуджин, и в этом никто не посмеет сомневаться. А тем временем она осторожно, без излишнего нажима пыталась направлять Темуджина по нужному ей пути.

Ей удалось завоевать уважение Субодая, заставив его восхищаться своей верностью Темуджину. Субодай часто заходил в юрту Темуджина, и если там была Борте с мужем, нежно посматривал на молодую женщину своими прекрасными спокойными глазами, его смешили ее шутки, а она, скрывая вожделение, скромно опускала взгляд.

Борте требовались выдержка и утешение, потому что Оэлун так и не простила сына за убийство Бектора и нанесенное ей оскорбление, и она делала все, что было в ее силах, резко и постоянно осаживала молодую женщину, отчего у той жизнь была невыносимой. Оэлун понимала, что молодая женщина должна ей подчиняться, выказывать знаки уважения, и вела себя с Борте холодно и строго. Казалось, что она на ней пыталась выместить обиду за все свои унижения и горе. Только после того, как стало ясно, что Борте ждет ребенка, Оэлун отказалась от хлыста, которым воспитывала невестку и била всякий раз, когда ей казалось, что Борте ее ослушалась.

Темуджин, одержав первую победу, мучился от сомнений, о которых никто не должен был догадаться, ведь он сам выбрал себе дорогу и должен ее одолеть до конца, и ничто ему не помешает.

Меркитам пришлось примириться с новым господином, потому что в Гоби царил один закон — закон выживания, а выживал самый сильный. Это был закон природы, и люди не могли ему сопротивляться, они поверили, что Темуджин обеспечит их безопасность и у них будут хорошие пастбища. А это было их самое главное желание. Оказавшись под властью сильного господина, они честно ему служили и оставались ему верными. С Темуджином теперь были воины-караиты, которых ему прислал Тогрул-хан, Тогрул, приказавший, чтобы к ним присоединились и их жены с детьми и юртами. Он также прислал сундук, полный сверкающих золотых монет, и кибитку с мечами, кинжалами, щитами и копьями. Спустя пару дней он пожаловал Темуджину еще один подарок: двадцать самых лучших кобыл с жеребятами и отару жирных овец.

Получив эти дары, Темуджин лишь мрачно усмехнулся. Однако вскоре мимо его лагеря проследовал караван, присланный купцами вестник повторил их похвалы в адрес Темуджина и передал ему сундук побольше, наполненный серебряными монетами и драгоценными камнями. Темуджин в знак благодарности послал сотню лучших воинов, чтобы те сопровождали караван по самым опасным местам Гоби. Отрядом командовал Шепе Нойон, умный и изворотливый. На него можно было положиться — богатый караван будет в безопасности и с таким сопровождением спокойно доберется до места назначения.

Впоследствии Шепе с усиленными отрядами воинов постоянно сопровождал караваны. Ни один караван не проходил мимо, не прислав богатые подарки Темуджину. Вместе с подарками ему передавали слова благодарности и обещания в будущем оказать поддержку. Иногда в качестве подарка присылали искусных рабов, умеющих выделывать кожи, мастерить седла и уздечки, были среди рабов плотники и кузнецы, ткачи и оружейники.

Темуджин организовал отряды нокудов, в них входили лучшие воины, умелые всадники, среди которых были умные, храбрые и преданные люди. Кюрелен одобрительно наблюдал за деятельностью племянника.

Темуджин потребовал, чтобы каждый нокуд присягал лично ему, он постарался довести до сознания каждого воина тот факт, что лояльность по отношению к Хану — превыше всего. Выше верности клану, семье, жене, ребенку, другу. Нокуды были свободны и не трудились, как это делали рабы. Это были чистой воды военные люди, командиры, организаторы, под чьей командой служили остальные воины. Они гордились своей властью. Темуджин мудро не вмешивался в их методы обучения и командования, требовал лишь полного подчинения и верности себе. Нокуды служили ему, как служат Богу, и без колебаний пожертвовали бы своей жизнью за него. Они первыми получали плоды грабежей, имели самых красивых женщин и крепких коней. Отряды нокудов были гибкими, но дисциплинированными, дикими и верными, наглыми и послушными, воины этих отрядов стали первой военной кастой пустынь и степей. Темуджину удалось пробудить в нокудах удивительное восхищение и любовь к себе. Он никогда не нарушал своего слова, говоря, что настоящий лидер должен всегда держать слово — это для него является первейшим законом. Все это в одинаковой степени касалось и наград и наказаний.

Вскоре вести о новых порядках, заведенных Темуджином, облетели пустыни и достигли других племен; о нем говорили, что у него теперь множество земель. Он был властителем, требовавшим нечеловеческой преданности, а он сам, в свою очередь, был предан собственному народу и служил для всех примером.

Джамуха Сечен с огорчением наблюдал за возвышением новой военной касты. В его представлении нокуды оставались паразитами, которые жили за счет слабых, бедных и беззащитных. Раньше каждый член племени служил господину по его приказу. Но господин никогда не вмешивался в личную жизнь людей, он представлял членам клана пастбища и требовал, чтобы люди помогали защищать эти пастбища. Теперь же каждый член племени стал слугой какого-то нокуда, и в его жизни появились постоянные повинности, и он трудился не покладая рук. Теперь люди не могли вести прежнюю свободную и независимую жизнь, когда каждый член племени оставлял себе то, что ему удалось захватить. Теперь все они считались рабами и слугами нокуда, и человек отдавал всю свою добычу в общий «котел», а нокуд делил все добытое, как ему взбредет на ум. Люди должны были безропотно выполнять свои обязанности, приносить пользу всем, но у них самих не оставалось ничего для личной жизни. От людей требовалось повиновение, и любое отклонение от установленных правил жестоко каралось и часто кончалось смертью. Нокуды были жестокими и немилосердными, они постоянно внушали людям, что первый закон выживания состоит в беспрекословном повиновении. Тот, кто посмел нарушить этот закон, объявлялся врагом племени. Того, кто пытался высказывать этим недовольство или отлынивал от работы, называли предателем, и наказание на бедолагу обрушивалось подобно удару меча.

Отряды нокудов Темуджина вскоре состояли из множества умелых командиров. Среди них был Шепе Нойон, Джамуха, Субодай, Касар и Бельгютей. Темуджин организовал и личную военную охрану, что позволило ему более не вникать в обычные дела орды. Ими занимались нокуды, а Темуджин собирался заниматься действительно важными делами.

Джамухе пришлось себе признаться, что в первый раз в племени воцарился порядок, что вся орда действительно теперь как единое целое, став сильной, послушной и грозной силой, и каждый ее член был звеном общей цепочки и крепкой спицей в колесе. Его не радовало, а ужасало такое проявление сплоченности и потеря кочевниками своей самостоятельности, он с тоской воспоминал о тех временах, когда каждый служил защитой своему господину, а для него самого законов не существовало. От членов орды требовалось беспрекословное повиновение во всем. Люди превратились в рабов, которыми управлял кнут и громкий рев нокуда. Темуджин казался ему все более странным, он очень отдалился от друга, хотя временами даже делился с ним своими задумками. Однако Джамуха ощущал, что холодный незнакомец поселился в теле Темуджина, стал говорить его голосом, заставляя его глаза светиться чуждым злобным огнем. Ему было неуютно с этим незнакомцем, и он не мог как прежде откровенно разговаривать с Темуджином, с которым он старался реже встречаться.

Однажды от отчаяния он отправился к Кюрелену, позабыв свои прежние подозрения, начал рассуждать о нокудах, о людях, обращавшихся с подчиненными, как с бессловесными псами. Джамуха от отчаяния начал заикаться, а потом совсем замолчал.

Кюрелен поднял черную бровь и заулыбался.

— В первый раз в орде вижу закон и порядок, Джамуха, — ответил он.

— Но какой ценой это все достигается! — воскликнул молодой человек.

Кюрелен пожал плечами.

— Тебе известно, что я не ставлю превыше всего закон и порядок. Я всегда ненавидел жестокие правила, но это не значит, что не следует стремиться к порядку. Ведь с ним приходят безопасность и объединение. До этого, как ты знаешь, мы страдали от беспорядка, люди все время были чем-то недовольны, не желали делать что-либо для общего блага. Я должен тебе признаться, что с подобными вещами бороться можно только при помощи страха. Возможно, ужас необходим в новом мире, который прибирает к своим рукам Темуджин, — Кюрелен криво усмехнулся. — Ты знаешь, что раньше мы никогда не чувствовали себя в безопасности. Мы должны благодарить за это Темуджина!

Джамуха грустно посмотрел на калеку.

— Наверно, не стоит тебе напоминать, что наши люди стали рабами? Они теперь не свободные люди!

Снова Кюрелен пожал плечами.

— Свобода! Не все люди достойны ее! Она не делает их более счастливыми, они предпочитают повиновение и безопасность. Мне кажется, что сейчас наши люди более довольны своей жизнью. Каждому из нас известно, что он не будет голодать, потому что нокуды каждому из награбленной добычи отдают его долю. Жизнь коротка! Я уверен, что отказ от свободы — это всего лишь малая доля платы за спокойную и сытую жизнь! — Потом он добавил: — Я давно пришел к подобному решению. Пусть за меня решает кто-то другой, если только у меня будет пища.

Джамуха в ужасе уставился на калеку.

— Кюрелен, у тебя душа раба! Но я предпочитаю все решать сам! Я это должен делать ради собственного спокойствия, и мне хочется видеть, как остальные люди будут тоже сами все решать за себя.

Кюрелен улыбался, но ничего ему не отвечал. Джамухе не удалось заметить в его улыбке ни цинизма, ни иронии, ни насмешки… Он повернулся и пошел прочь.

Он постоянно мучился от собственных мыслей и как-то ночью наконец пошел к Темуджину. Тот был рад визиту друга, поднял светильник, увидел бледное лицо Джамухи, черные тени под глазами; оба, не отрываясь, глядели друг на друга. Потом Темуджин, опустив лампу, показал Джамухе, чтобы тот сел рядом с ним, но юноша остался стоять, тонкий и высокий, как стальное лезвие.

— Темуджин, — тихо начал он. — Отчаяние и собственное бессилие привели меня к тебе. Я пришел, потому что растерян.

Темуджин внимательно взглянул на друга, а его глаза были синими и безмятежными, как летнее небо.

— Ты ощущаешь себя обойденным, Джамуха? — с симпатией промолвил он. — Но как странно! Мне казалось, что те сокровища, которые украли у тебя меркиты, уже были тысячу раз возмещены. Тебе достались самые прекрасные драгоценности, изделия из слоновой кости и серебра, которые присылали мне в качестве даров Тогрул-хан и купцы.

Джамуха хотел резко возразить, объяснить Темуджину, что он его не понял, но передумал, зная, что друг его отлично понял. Он ощутил собственное бессилие, но не собирался сдаваться, встав на колени перед Темуджином, торопливо заговорил. В его голосе чувствовалось настоящее отчаяние.

— Тебе не стоит надо мной насмехаться. Думаю, тебе известно, что у меня на сердце и что я пришел к тебе из-за нашей прежней любви, которую ты позабыл.

Темуджин промолчал. Улыбка застыла на его лице, оно потемнело и стало ожесточенным, но в глазах пока оставалось выражение доброты, и он смотрел прямо на своего анду.

Джамуха подумал, если он коснется друга, тому станет его легче понимать, схватил его руку, но почувствовал себя еще более неуверенно и странно.

— Темуджин, когда-то ты был честен и горд. Теперь этого нет, и мне грустно. Я тебя очень люблю и поэтому должен прийти к тебе с молитвами…

Глазами, напоминавшими зеленый полированный нефрит, Темуджин поглядел в глаза друга.

— Джамуха, — сказал он спокойным и мягким голосом, — ты слишком много рассуждаешь. Заведи себе жену… Несколько жен… Послушай, завтра ты сможешь выбрать из моих красавиц… Есть одна с волосами цвета воронова крыла и с синими глазами, как вода в ручье. Когда мужчину начинает мучить его душа, ему нужно завести себе женщину и не заниматься умной болтовней!

Джамуха молча и с грустью смотрел на Темуджина, а тот легонько потряс его за плечи.

— Мужчины, развивая душу, ранят тело, Джамуха. Ты слишком много времени проводишь, изучая китайские манускрипты. А в них чересчур много разных волнующих душу загадок. В чаще слов люди могут заблудиться, а их мечи заржавеют в застойных водах размышлений. Ты стал много рассуждать и поэтому теряешь жизненную силу. Еще раз повторяю: заведи себе женщину!

Он насмешливо улыбнулся, но пристальный взгляд Джамухи был ему неприятен.

Джамуха просто промолвил:

— Темуджин, я живу, чтобы служить тебе, и я люблю только тебя. Я предан тебе до последнего, и тебе это было всегда известно. Тебе кажется, что тебя любят Кюрелен, Оэлун и Борте. Но никто из них не любит тебя так, как люблю тебя я. Поэтому я пришел к тебе со своими мыслями и высказал их тебе.

— Джамуха, ты выбрал странное время для разговоров, — зевнул Темуджин, — и это свойственно тебе. Говори, а потом уходи и дай мне поспать!

Джамуха в отчаянии поднял руки к небу, а потом, опустив их, тихо заговорил:

— С тех пор, как ты стал ханом, Темуджин, ты мне кажешься странным. У твоего отца была гордость кочевника. У тебя ее нет. Ты, например, охраняешь караваны, и купцы за это тебе платят сокровищами и лестью. Но все это цена многих жизней наших людей. Если караваны не платят тебе дань, они подвергаются набегам на наших землях, у людей забирают их добро, а самих отправляют в рабство. Это и есть твоя гордость и честь?

Темуджин захохотал:

— А ты хочешь, чтобы я всех без разбора грабил и убивал?

Джамуха, словно не услышав его слов, продолжил:

— Я понимаю, что нам нужно выжить, но не такими же средствами!

— Ты начинаешь хитрить и все путать, — все еще скрывая раздражение, ответил Темуджин. — Я ненавижу хитрость. Но ты можешь продолжить — тебе, видно, еще есть о чем сказать.

— Ты прав, Темуджин. Я ненавижу твоих нокудов. Наши люди оказались в рабстве, у людей отняли их души.

Темуджин бросил на него взгляд дикого разъяренного зверя.

— Какие души? — презрительно спросил он. — Ты скулишь, как буддистский монах или глупая женщина! В чем цель человека? Выжить! Я выживу — и мои люди выживут! Менее трех лун назад я был нищим, за которым все охотились. У меня отобрали мою орду и моих людей. Теперь я стал сильным и подчинил себе десять более слабых племен, создал из них единую орду. Я теперь настоящий хан, а не голодный беглец, а у моего народа есть богатые пастбища, и они в безопасности. Честь может обеспечить безопасность? Мои нокуды — это моя охрана. Мне удалось установить порядок, а это выгодно всем нам. Так что мы заплатили слишком мало за наше теперешнее благополучие и безопасность.

— Я предпочитаю мир, — тихо прошептал Джамуха, опустив голову.

— Мир! — Темуджин насмешливо захохотал. — Когда за нами охотились, мы наслаждались миром?

— Темуджин, ты ничего не понимаешь.

— Ты всегда меня недооценивал, — Темуджин продолжал насмешливо улыбаться, — и я тебя очень хорошо понимаю. Тот, кто предпочитает действовать, не приемлет мир. Мир существует только для победителей, и только тогда, когда он им нужен. Сейчас я не могу себе позволить мир! Неужели ты ничего не понял?

— Темуджин, ты его не хочешь!

— Возможно, это так. Я хочу действовать, Джамуха, и я еще очень молод.

— Что же ты хочешь, Темуджин? — посмотрел Джамуха на друга.

— Я хочу всю Вселенную, — ответил ему Темуджин с той же улыбкой, как он ответил Кюрелену.

Джамуха поднялся и молча пошел к выходу. Он уже взялся за полог юрты, когда резкий властный возглас Темуджина остановил его:

— Джамуха, ты — мой анда!

— Я об этом не забыл, Темуджин, а ты? — медленно повернувшись и грустно посмотрев на него, спросил Джамуха.

Он вышел на волю. После его ухода Темуджин лег, но заснул не сразу, продолжая возмущаться словами друга, вспомнил, что как-то раз Джамуха сказал ему, что люди с разными целями в жизни не могут быть настоящими друзьями, так как станут друг друга ненавидеть, если цели одного перестанут совпадать с целями другого. Он раздраженно тряс головой. Не может быть, чтобы Джамуха ненавидел его! Он его слишком хорошо знал, уговаривал Темуджин себя. В холодном строгом сердце Джамухи не может быть предательства, а его ум, кажется, не ведает, что такое хитрость! Все это значит, что он сможет до конца доверять Джамухе, несмотря на все его идеи о мире! Однако неожиданно к сердитым мыслям присоединились другие голоса. Темуджину вспомнилось, как Борте сказала ему утром: «Бледное лицо Джамухи скрывает слишком много. Ему нравятся прежние спокойные порядки, он ненавидит и не доверяет новым порядкам. Здесь нет места для человека, который цепляется за все старое в меняющемся мире! Люди, подобные ему, проповедуют идеи, которые давно мертвы! Они боятся всего нового, все, что полно сил, им не нравится, и они его считают дурным. Темуджин, любовь моя, я не могу тебя просить разорвать клятву дружбы, которую вы произнесли с Джамухой, но я тебя обожаю и должна предупредить — не доверяй Джамухе и внимательно за ним следи».

Оэлун услышала эти слова и посмотрела на сына. По ее лицу нельзя было прочитать, о чем она думает, но потом она сказала:

— Борте дает хороший совет!

Темуджин отправился к Кюрелену и ему рассказал о словах жены и матери. Кюрелен долго молчал, а потом заявил:

— Ты в чем-то подозреваешь Джамуху?

— Нет, — тут же ответил Темуджин, но отвел взгляд от лица дяди.

Кюрелен улыбнулся и пожал плечами:

— Я тебя очень хорошо знаю. Ты выслушиваешь мнение других людей только тогда, когда ты с ними заранее согласен. Мне тебе больше нечего сказать.

И вот теперь Темуджин, лежа в темноте, пытался разобраться в своих мыслях: «Неужели я не доверяю Джамухе, потому что он меня раздражает? Я хочу считать его опасным, потому что его мысли не совпадают с моими? Разве я настолько поглупел, что считаю верными лишь тех, кто постоянно мне поддакивает? Кому же я могу доверять? — Он честно ответил себе: — Только Джамухе».

Джамуха тем временем медленно шагал под звездным небом, освещенный резким белым светом луны. Невдалеке маячили фигуры всадников, неподвижные словно статуи. В одном из всадников, разговаривавших с охраной, Джамуха узнал Шепе Нойона, тот тоже узнал Джамуху и ласково улыбнулся.

— Шепе, ты возвратился? Много наших воинов погибло, защищая караван, выплативший нам дань? — спросил Джамуха.

Шепе Нойон продолжал улыбаться, но его веселые глаза сузились, он поглядел на Джамуху сверху вниз и ответил равнодушно:

— Десять, Джамуха. Почему тебя это интересует?

Джамуха не стал ему отвечать, склонив голову, отправился дальше. Шепе Нойон всегда считал Джамуху глупым, но не испытывал к нему враждебности, зная, как тот привязан к Темуджину; он проводил его взглядом и сказал:

— В этом сердце зреет беда. А когда человек в беде, его друзьям следует быть настороже, — и еще раз взглянув на удаляющегося друга, подумал: «Многие так завидуют Джамухе…»

Джамуха вернулся в свою одинокую юрту и зажег красивый хрустальный светильник, подаренный ему Темуджином, потом открыл резной сундук, вытащил самый ценный китайский манускрипт и начал читать. Лицо его оставалось мрачным, пламя светильника бросало на него блики и высвечивала тени.

«Человек может искать чистоту, а найдет разврат. Он ищет честь, а может очутиться в логове воров. Пусть он ищет Бога в мире и ничего не найдет. Пусть он ищет честного человека, а найдет — окровавленный меч. Он станет кричать о любви среди людей, ответом ему будет ненависть. Он ищет мир во Вселенной и найдет себя среди мертвецов. Пусть он призывает народы к правде, ему эхом будет отвечать предательство и ложь. Но если он станет искать доброту в себе, оставаться верным, нежным и не высказывать гордыни, тогда он увидит Божий лик, и весь мир предстанет перед ним светлым и добрым. Тогда он наконец не станет опасаться остальных людей».

Джамуха отложил в сторону манускрипт и уставился в пустоту, а по его щекам медленно текли слезы, но взгляд касался спокойным.

Он прошептал:

— Я согласен с Темуджином, что воюющим племенам необходимо объединение. Но это не должно быть объединение, основанное на применении силы и угроз. Объединение должно основываться на доверии и чести и на добровольном согласии тех, кто жаждет иметь пастбища и мир вокруг, и им не нужно покорять людей и получать от них дани.

Глава 9

Таргютай-Кирлтюк и Тодьян-Гирте, братья и вожди тайджутов, советовались друг с другом, их переполняли страх и гнев.

— Эта молодая рыжая собака, наш родственник, стал жутко наглым и властным. Говорят, что старая хитрая лиса Тогрул-хан помогает ему. Чтобы остановить наглеца, нам придется его уничтожить.

Таргютай, говоря все это, поглаживал старую рану на бедре, которую нанес ему Темуджин.

Тодьян-Гирте заворчал:

— Почему мы не искали поддержки у купцов и разных состоятельных горожан, не предлагали им сопровождать их караваны? Нам, Таргютай, для этого не хватало мозгов! Давай, как ты предложил, избавимся от Темуджина и заключим с городами договор, как это сделал он. Мы хотя и не молоды, но сильнее Темуджина. Таргютай, ты сам должен винить себя за то, что не убил его, когда у тебя был шанс!

Таргютай заскрипел зубами.

— Давай действовать, и я прошу только одно: предоставь Темуджина мне, обещаю, что на этот раз ему не удастся уйти.

Тодьян-Гирте задумчиво прикусил губу.

— Возможно, нам стоит сохранить ему жизнь. Он — храбр и умен, знает, как управлять людьми. Братец, перестань злиться. Хорошо, мы отдадим его в твои руки, и ты сможешь с ним делать все, что пожелаешь. — Потом он добавил: — Тогрул-хан может стать нашим врагом, если мы убьем его любимого названого сына!

Таргютай хрипло расхохотался.

— Я хорошо знаю старого набожного волка! Он нас примет, как братьев, чтобы мы ни сделали! Так будет тогда, когда мы станем сильными и сможем защищать его караваны.

Племя Якка Монголов теперь состояло из четырнадцати тысяч воинов, сильных, решительных и бесконечно преданных Темуджину. Ни к одному вождю воины не испытывали подобной любви, обожания, основанного на суеверии, никому так покорно не служили. Темуджин был справедливым и жестоким, и люди знали, что можно верить его слову. Ему удалось их убедить, что он служит только им, живет, чтобы они могли существовать безбедно, хорошо есть и пить.

Прошло совсем немного времени, и он завоевал, покорил и поглотил небольшие слабые кланы, принадлежавшие племенам меркитов, найменов, уйгуров, онгутов, туркмен и даже караитским и тайджутским племенам. Ему почти не оказывали сопротивления, потому что слава об его энергии, напористости, храбрости и жестокости бежала впереди его орды. Конечно, не все «радовались» нападению и покорению, многие его ненавидели, небольшие кланы оказывали сопротивление, когда он решал подчинить их себе. Он был справедлив и благожелателен к тем, кто поклялся служить ему, часто говорил, что покорил племена не для того, чтобы сделать их рабами. Нет, он это сделал, чтобы всех объединить в крепкое и нерушимое целое. Он оставался щедр к людям, никогда не нарушал данное им слово и был добрым, когда это было ему выгодно. Он чередовал наказание с поощрением. Красивый и энергичный, он вскоре среди новых членов все увеличивающейся орды приобрел немалое число преданных «идолопоклонников». Он не боялся никого, был сильным лидером, всегда знающим, чего хочет.

Перед людьми теперь стоял человек, дававший обещания и всегда выполнявший их. Вскоре люди почувствовали гордость от того, что принадлежали к орде, над которой развевалось девять черных хвостов яка. Они стали хвастаться, что их вождь был настоящим вождем и он их покорил, потому что заботился об их безопасности и о том, чтобы у них были полные животы жирной и сытной пищи. Они готовы были умирать ради него и постоянно искали случая, чтобы доказать ему преданность и симпатию.

Кроме того, порядок, при котором нокуды помогали Темуджину избегать личных контактов с простыми людьми, наделял его в их глазах особыми качествами, свойственными только избранным. Он проходил мимо людей каждый день, но был окружен пиками и мечами бронзоволицых воинов своей охраны. Его взгляд напоминал взгляд орла, молодой повелитель держался гордо и отстраненно, подобно великому покорителю народов. Темуджин понимал, что не может позволить людям смотреть на себя как на ровню. Поэтому Темуджин держался в стороне и никогда ни с кем из подданных не шутил и не разделял общую трапезу. Люди его боготворили. Они знали, что он и мига не станет сомневаться, приказав с ними расправиться за малейшее нарушение правил племени. Однако это только увеличивало их обожание и страх перед ним. Темуджин прекрасно осознавал, что простому люду необходим идол и люди должны видеть и слышать его. Идол не может быть каким-то невидимым духом, которого не в состоянии понять их примитивное мышление.

Джамуха верил в то, что каждый человек является священной личностью, но это, как считал Темуджин, была пустая мечта человека, мало связанного с действительностью и плохо понимающего простых людей, ведь только глупец верит, что у таких людей есть гордость, что они хотят свободы и могут здраво обо всем этом рассуждать. Жизненный опыт убедил Темуджина в том, что люди предпочитают, чтобы важные жизненные проблемы за них решал более сильный человек, он должен ими командовать, не советуясь с ними, а просто говорить: «Ты должен…» и никогда не говорить: «Может, нам стоит это сделать?» Он понимал, что личная ответственность волновала, смущала и пугала простых людей, они мечтали о защите, о том, чтобы ими управляли и заставляли что-то делать, а они могли на кого-то молиться. Того, кто с ними советовался, они не могли уважать, смотрели на него с презрением. Люди считали такого человека «слабаком», недостойным верности. Закон, а не логика составляли основание, которым должен руководствоваться властитель, и в мече больше власти и силы, когда его применяют без объяснений и обоснований.

Много лет спустя Темуджин говорил персидскому историку:

— Я был еще очень молод, когда понял, что губит власть. Во все времена люди должны быть уверены, что законы лидера неизменны и что определенное действие всегда приносит один и тот же определенный результат. Тогда люди ощущают себя спокойными и удовлетворенными. Действия непредсказуемого правителя поражают их, и они словно дети боятся, им тогда приходится о чем-то думать, они начинают ощущать, что стоят в зыбучих песках, покрытых предательской водой. Правитель должен презирать собственных подданных и погонять их гибким кнутом на хорошие пастбища. Тогда они станут перед ним преклоняться и считать его настоящим повелителем.

Кюрелен поражался мудрости и рассудительности своего молодого и еще не обладающего должным опытом племянника. Он даже поговорил об этом с шаманом, тот наклонил голову и только улыбался.

— Мне теперь доподлинно известно, что Темуджин сильный человек с интересной судьбой, как ты и говорил мне об этом ранее. Ты меня спрашиваешь, откуда ему известно, как следует правильно действовать? На это я могу сказать только одно: возможно, где-то есть боги, которые подсказывают твоему племяннику правильные решения. Когда-то персидский священник сказал мне: «Бог вызывает приливы, омывающие души людей, и отправляет по этим водам душу великого человека, подобно кораблю, плывущему по бурным волнам в заветную страну».

— Ты предсказал ему судьбу, а теперь сам веришь в собственное предсказание, — удивленно ответил ему Кюрелен.

— Возможно, сами духи помогли мне сделать это предсказание, — ничуть не смутился Кокчу.

Кюрелен приказал подать вина, и старые знакомые выпили за здоровье и процветание молодого хана.

Затем Кюрелен заметил:

— Когда-то я сказал Темуджину, что в его глазах сверкает его же судьба, и он мне поверил. Наверно, возможность — это подруга веры. Тот, кто в себя верит, выигрывает первую и последнюю битвы!

— Он — правитель людей и священников, — добавил Кокчу с насмешкой. — Ты только не думай, что я так говорю, потому что являюсь его первым слугой. И он сам мне объявляет, что предсказали духи Вечного Синего Неба. Когда священник повелевает народом, тогда эти люди становятся предателями и ни на что не способны. Я предпочитаю служить и чтобы мне не служили. Так мне спокойнее, и в результате я от этого получаю большее удовольствие.

— Первое желание человека — получать удовольствие, — улыбнулся Кюрелен. — Если человек мудр, он не расстается с этим желанием.

Однажды утром, когда Темуджин завтракал вместе с Касаром, Субодаем, Шепе Нойоном и Джамухой, которых люди называли «Четыре Рыцаря Темуджина» или «Четыре Серебряные Гончие», в юрту вбежал усталый окровавленный гонец. Он, тяжело дыша, упал ниц у ног Темуджина, немного отдышавшись, он сообщил:

— Господин, тайджуты под предводительством двух братьев, Таргютая и Тодьяна, тридцать тысяч всадников идут на тебя войной. Они поклялись, что уже сегодня ты погибнешь!

Друзья побледнели и вскочили на ноги, а потом уставились на Темуджина, ожидая приказа, а он спокойно разламывал хлеб, потом протянул чашу Шепе Нойону, и тот, страшно удивленный, наполнил ее кумысом. Темуджин передал чашу шумно дышащему гонцу с растресканными губами и заставил его выпить. Наконец Темуджин спросил:

— Как далеко они от нас?

— До полудня они могут быть здесь, — всхлипнул юноша.

Темуджин пожал плечами, поднял глаза, а потом слабо улыбнулся своим растерявшимся нокудам:

— Почему бы нам не закончить с едой?

Одни за другим бледные друзья заняли свои места рядом с Темуджином. Он дал знак, все вокруг замолчали и с трудом приступили к еде. Темуджин, казалось, о чем-то задумался, а потом, взглянув на друзей, сказал:

— Прошлой ночью было очень холодно, мы должны быстрее перебираться на зимние пастбища. Иначе за нами помчатся снег и лед, как хищные волки. Наша долина со всех сторон защищена от резких ветров, но вчера днем, когда начало пригревать солнце, ручей был покрыт коркой льда.

Ему никто не ответил, и все с волнением посматривали друг на друга. Их властелин приучил их к дисциплине, и все ждали, что же он им скажет. Джамуха побелел сильнее остальных, и в его глазах, устремленных на Темуджина, можно было прочитать решимость, спокойствие и грусть.

Покончив с едой, Темуджин поднялся и вышел из юрты. Светило бледное солнце. Трава в долине уже побурела. Неподалеку паслись тысячи лошадей, коз, овец и коров, среди которых маячили верблюды. Рядом с юртами горели утренние костры. Громкие крики пастухов поднимались в утреннем воздухе к чистому небу. У костров хлопотали спокойные женщины, играли дети, а воины точили мечи и сабли, боролись друг с другом, чистили коней и стреляли в цель из луков. Время от времени раздавался громкий хохот.

Темуджин задумчиво ковырял в зубах соломинкой. Рядом с ним стояли готовые ко всему его друзья, ожидавшие его приказа.

Никому не было известно, о чем думал Темуджин. А он пытался найти выход из положения. Сначала он решил удрать, так как понимал, что для сражения у него слишком мало людей, но в этом случае пришлось бы бросить стада, богатство, женщин и детей — все, что ему удалось приобрести. Если он решит остаться и принять сражение, это наверняка закончится тем, что их окружат, убьют его воинов, а самого возьмут в плен, где его ожидает страшная судьба. К какому бы он ни пришел решению, его ждал один и тот же конец. Темуджин взглянул на солнце. Вскоре тайджуты окажутся здесь, и ему следует начать действовать. Его высокая фигура, казалось, начала вибрировать от прилива жизненных сил. Он обратился к нокудам с кратким приказом.

Нокуды разбежались и стали раздавать команды громкими властными голосами. Темуджин быстро направился к юрте матери. Она следила за тем, как готовят пищу для его жены Борте и для служанок. Борте мучилась от постоянной тошноты, и ее мало интересовали домашние дела, потому что она считала, что ей следует сохранять силы для более важных дел.

Оэлун увидела сына, нахмурилась и холодно сказала:

— Твоя жена все еще спит, и мне пришлось готовить для тебя и твоих нокудов. Если бы ты не был в восторге от ее тела, ты бы ей объяснил — что к чему.

Темуджин улыбнулся и ласково коснулся руки матери. Он не переставал восхищаться ее статью, гордым лицом с гладкой кожей, аккуратно заплетенными черными с сединой косами. Вдова и мать повелителя племени варваров, она оставалась красивой женщиной, и в ней чувствовалась порода и благородная кровь. Держалась Оэлун всегда с огромным достоинством. Когда Темуджин прикоснулся к ней, она заморгала и отступила от него на шаг.

— Что ты хочешь от меня, Темуджин? — спросила Оэлун, которая не могла забыть Бектора, убитого ее сыном.

С тех пор она больше никогда не называла его сыном, и ее глаза не сияли для него тепла. Но на этот раз Оэлун сразу почувствовала, что сын пришел к ней по очень важной причине.

— Мать, мы на краю. Вскоре тайджуты и мои любимые родственники будут здесь, и прежде чем солнце начнет клониться к западу, мы станем или победителями или побежденными, и тогда я буду мертв. Послушай меня внимательно, а потом собери женщин и детей и расскажи им, что следует сделать.

Мать неохотно склонила голову, но внимательно выслушала сына.

Ее поразило спокойное выражение его лица и тихий медлительный голос, которым он передавал ей свои распоряжения. Когда Темуджин закончил речь, она внезапно подумала: «Я родила необычного сына!»

На его лице выделялись широкие, резко очерченные скулы. Весь его облик говорил о его твердом характере, а сильная и стройная фигура словно подтверждала, что он хороший воин.

— Все, что ты сказал, будет сразу исполнено, — заявила мать, но ее голос выдавал волнение. Сын, покинув мать, направился в юрту к Борте.

Борте спала на ложе, устланном мехами, подложив маленькую ручку под щеку, распущенные волосы покрывали ее шею и грудь, словно темная сверкающая накидка. Во сне женщина улыбалась, и улыбка была весьма соблазнительной. Темуджин долго смотрел на жену, любуясь тем, как вздымалась с каждым вздохом высокая грудь. Он смотрел на красивые округлые бедра и на темные густые ресницы, бросавшие тень на детски пухлые щеки. Потом Темуджин отвел от нее взгляд и вздохнул, вспомнив женщину с золотыми волосами. Он вытащил кинжал, подкинул его на руке, и затем нежно разбудил жену. Борте пробудилась быстро, улыбнулась мужу и завлекающее развела руки. Темуджин встал рядом с ней на колени и поцеловал ее в шею, а потом в губы, однако, увидев его взгляд, Борте перестала улыбаться и быстро села.

— Что случилось, мой господин?

Он ей все рассказал, и когда рассказ был закончен, Борте побледнела, а губы ее приобрели синюшный оттенок. Темуджин положил рядом с женой кинжал, и она тупо уставилась на оружие.

— Если меня убьют, ты и все остальные женщины станете пленницами. Ты должна мне обещать, что вонзишь кинжал себе в грудь, чтобы тебе, моей жене, никогда не лежать в постели другого мужчины, а моему ребенку, которого ты носишь под сердцем, не стать рабом тайджутов.

Глаза Борте расширились, и она побледнела еще сильнее и, не отрываясь, глядела на кинжал.

Темуджин заключил Борте в крепкие объятия, стал ее страстно целовать, приговаривая:

— Борте, моя любовь, моя жена!

Однако ему все время почему-то казалось, что он целовал губы другой женщины. Борте рассеянно отвечала на его поцелуи, продолжая как заколдованная смотреть на кинжал.

— Борте! Дай мне обещание! — сказал он, отпуская ее из объятий.

Улыбнувшись и погладив его шею, она одарила его честным взглядом:

— Мой господин, неужели ты сомневался, что я поступила бы иначе, если даже ты не отдал бы мне подобного приказания?!

— Ты говоришь, как жена хана, и я тебя люблю за это!

Темуджин взял кинжал и вложил его жене в руку. Ей очень хотелось отдернуть пальцы, но она пересилила себя, взяла кинжал и смело и решительно посмотрела на мужа.

Темуджин снова ее поцеловал, а потом быстро вышел. Несколько мгновений после его ухода Борте продолжала улыбаться, но потом взгляд ее упал на кинжал, и лицо молодой женщины стало жестоким и презрительным, и она отшвырнула кинжал прочь.

— Я — жена глупца! — с гримасой ярости и презрения воскликнула Борте. Она снова улеглась на ложе и уставилась в потолок юрты. Через отверстие над очагом в юрту проникали лучи яркого солнца. Женщина улыбнулась и похотливо потянулась в постели, провела ладонями по красивой молодой груди и подумала о том, станет ли любоваться ею Таргютай и сделает ли жену врага своей старшей женой.

Тем временем Темуджин отправился в юрту Кюрелена, где встретил шамана. В последнее время Кокчу и Кюрелен очень подружились, а сейчас завтракали и болтали. Они с улыбкой встретили ворвавшегося в юрту Темуджина, но когда увидели его лицо, улыбки замерли на их устах. После его сообщения Кюрелен постарел прямо на глазах, губы его задрожали. Он схватил свой кинжал. Шаман побледнел и опустил взгляд.

— Если нам не придется с тобой больше свидеться, — обратился Темуджин к дяде, — я хочу, чтобы ты помнил — я тебя всегда любил!

— Темуджин, мы с тобой еще увидимся, — тихо ответил Кюрелен. — Мне очень жаль, что я не могу тебе ничего больше предложить, кроме моего благословения!

Темуджин опустился пред дядей на колени.

— Дядюшка, спасибо тебе!

Он взял темную изуродованную руку Кюрелена, поднес ее к губам. Кюрелен не плакал с самого детства, но сейчас слезы жгли его глаза, как жидкий огонь, и он ощущал себя отцом, отпускавшим единственного сына на смерть.

«Конечно, Темуджин по духу и есть мой сын!» — подумал он.

— Пошли со мной, — поднявшись с колен, обратился Темуджин к Кокчу.

Шаман молча поднялся и последовал за Темуджином. Они вышли из юрты в сверкающий яростным солнцем полдень.

Долина была длинной и узкой, высокие обглоданные ветром красные утесы в отдалении и выгоревшие террасы на востоке, казалось, куда-то плыли в нестерпимом мареве. Нокуды уже действовали: под свои знамена из девяти хвостов яка, отличавшихся от черных знамен Темуджина только цветами хвостов, они собирали подчиненных им воинов. Над лагерем клубилась желтая пыль, кибитки с юртами передвигались во всех направлениях, ревел потревоженный скот.

За лагерем располагались густые заросли ельника. С противоположной стороны один из нокудов выстроил своих людей. На передних воинах были надеты тяжелые железные доспехи, зашнурованные по бокам кожаными шнурами, головы воинов были закрыты железными шлемами и шлемами из толстой лакированной кожи. Туловища коней защищали попоны с нашитыми на них железными пластинами, а шеи и ноги животных прикрывали грубые кожаные чехлы.

Воины держали небольшие круглые щиты из лакированной кожи, копья и крепкие дубинки с крюками на конце, с седел свисали веревки с петлями. За передовым отрядом стояли другие воины. Они были более маневренными, и снаряжение у них было полегче. От ранений их защищали кожаные доспехи. Вооружены они были пиками и луками. Кони этих воинов были помельче, но очень быстрые. Между рядами тяжеловооруженных воинов было оставлено расстояние, что позволяло легковооруженным воинам вырываться вперед, оставив товарищей защищать лагерь. В каждом отряде было по пятьсот человек.

Таким образом воины окружили площадку с трех сторон, в центре ее собрались женщины и дети, туда же подтащили повозки с юртами, согнали весь скот. Подросткам раздали стрелы и арканы.

За пределами этой площади Темуджин расположил избранных воинов — тысячу человек, они выстроились по десять человек в глубину строя. Заняв место там, где сильно сужалась долина, они должны были принять на себя первый удар. Конечно, Темуджину было прекрасно известно, во сколько раз армия тайджутов превышала по численности его собственную армию, но расчет был на то, что тайджуты примут на себя удар сильных отрядов Темуджина в «горлышке бутылки», в том месте, где сужалась долина, а здесь важно не количество воинов, а смелость, которой отборным отрядам Темуджина было не занимать.

Все было готово к приему «гостей». Организовать оборону удалось с поразительной скоростью и четкостью. Кругом облаком висела желтая пыль и было тихо. Темуджин видел вокруг темные решительные лица, за живой защитной стеной воинов на площади он мог разглядеть множество черных юрт.

Темуджин, на время оставив свой отряд, направил белого жеребца к площади. Солнце блестело на пиках и копьях, на мечах и саблях, воины не сводили взгляда с Темуджина, держащего изогнутый меч. Молодой повелитель проезжал мимо своих воинов, сверкая зелеными глазами, и все вокруг замечал. Он приблизился к нокуду Субодаю и улыбнулся ему:

— Я надеюсь на твой отряд!

— Батыр, я не обману твоих ожиданий, — Субодай ответил со спокойной улыбкой.

Темуджин на миг заколебался, а затем перегнулся через седло и поцеловал его в щеку. Все кругом затихли, а на глазах Субодая выступили слезы.

Потом Темуджин направил коня на другой конец площади. В пыльном затишье громко зацокали копыта белого жеребца. Шепе Нойон встретил друга улыбкой, у него все улыбалось — глаза и ямочки, и в ответ на лице Темуджина возникла почти веселая улыбка:

— Давай, Шепе, действуй без своих штучек! — сказал он.

Шепе Нойон в ответ захихикал.

— Но мне нравится шутить с тайджутами, батыр, — ответил он нарочито высоким женским голосом и тоном, каким говорят капризные красавицы.

На темных лицах воинов появились улыбки.

Темуджин захохотал и поспешил к другому отряду, которым командовал его простой и смелый братец, Касар, славившийся меткой стрельбой из лука. Они ничего не говорили друг другу. Темуджин ласково взглянул в глаза брата, коснулся рукой руки Касара и посмотрел на воинов. Касар не сводил с лица Темуджина взгляда, напоминавшего обожающие взгляды, какими осмеливаются глядеть на бога.

Темуджин поехал прочь, приблизился к шаману, резко кивнув ему, приказал:

— Поговори с моими воинами.

Кокчу торжественно поднял руку. Он выглядел прекрасно — высокий и импозантный в сине-белых одеждах. Глаза шамана сверкали, а красивое лицо оставалось суровым.

— Воины батыра Темуджина! — начал он, и его голос отдавался эхом в полной тишине. — Сегодня нам предстоит страшная битва не на жизнь, а на смерть, испытание огнем и мечом! Мы должны будем выстоять! Вы не должны дрогнуть, ни в чем не сомневайтесь и не чувствуйте страха! Вы обязаны выстоять! Духи Вечного Синего Неба сделали так, что ни один человек не сможет победить Темуджина, их слугу и солдата! Тот, кто дрогнет и побежит, того поразит молния. Я вам повторяю, войско Темуджина — непобедимое войско, даже если бы тайджутов было не тридцать тысяч, а все сто!

Он высоко вскинул руки и благословил торжественно воинов. Воины на несколько мгновений склонили головы, а когда подняли, — преданно взглянули в сияющее синее стекло небес.

Темуджин про себя ухмыльнулся, а потом поскакал к своему отряду. Его встречали нокуды Бельгютея и Джамухи, находившиеся под его личной командой.

— Мы готовы, батыр, — сказал Бельгютей и улыбнулся.

— Вижу, — кивнул Темуджин, — Бельгютей, ты всех хорошо подготовил.

Положив руку сводному брату на плечо, он потряс его, а потом повернулся к Джамухе. Они молча посмотрели друг на друга.

У Джамухи оставалось спокойным усталое лицо и бледно-голубые глаза не сверкали. Но в них можно было различить смелость и решительность. Он прямо сидел на коне, держал в руке обнаженный меч.

Темуджин подумал: «Этот мирный человек готов сражаться и умереть ради меня. Он, конечно, предан мне и смел, но сердце его не лежит к сражению».

Он одновременно ощущал раздражение и был тронут, понимая, что Джамуха не станет себя щадить, как бы ему ни было неприятно принимать участие в битве.

На миг Темуджин вспомнил слова матери, Борте и шамана, которые высказывали сомнения в любви Джамухи к нему, и еще раз подумал, что человек может умереть ради долга и необходимости, но ради любви он может это сделать страстно и радостно.

«Но почему мой анда стал меня меньше любить?» — спросил он себя, и тут же вопросительно взглянул в светлые глаза Джамухи. Тот ответил ему прямым взглядом. Темуджин так и не смог ничего прочитать в его смелом и спокойном взгляде.

«Но что он мне сможет сделать?» — презрительно подумал Темуджин и вспомнил слова Джамухи: «Человек, обретший власть, получает вместе с ней врагов, подобно верблюду, в шкуре которого кишмя кишат блохи!»

Он наклонился к Джамухе и, не зная, что сказать серьезному молчаливому другу, произнес с тревогой и решительностью в голосе:

— Джамуха, нам предстоит тяжкий бой!

— Темуджин, тебе предстоит еще много сражений, — тихо ответил Джамуха.

Только он один назвал Темуджина по имени и не произнес «Батыр». Даже Бельгютей не посмел его назвать по имени.

Темуджин кивнул и в задумчивости поехал прочь. Джамуха проводил его взглядом, в котором затаилась грусть.

Все ждали в полной тишине. Воины, молча стоявшие за отрядами Темуджина, не двигались и напоминали раскрашенные конные статуи. Молчали даже женщины и дети. Затих скот. Только хвосты, прикрепленные к шестам, шевелились от ветра, и облака, отбрасывая на землю смазанные тени, проплывали над замершей в тревоге долиной. Тени метались по красно-белым скалам и утесам и временами напоминали огромные фасады с окнами, колоннами и террасами; замки и храмы, окруженные колеблющимися крепостными стенами.

Все, казалось, чего-то ждали. Солнце сверкало на поднятых копьях, мечах и доспехах, и оно уже начало неспешный путь к горизонту, и вся земля была пропитана жаром и невыносимым и не проходящим светом.

Неожиданно издалека послышались крики и отдаленный стук копыт. И сразу в проходах между скал появились темные орды тайджутов. Они скакали на быстрых конях, размахивая мечами, пиками и копьями, налаживая стрелы в луках и разворачивая в воздухе веревки с петлями. Темуджин ждал, когда они заполнят «горлышко бутылки» долины, и его пугал их непрекращающийся поток. Воины скакали под знаменами Таргютая и его брата и хлынули подобно черным муравьям, нападающим волнами. Они свивались в толстые струи, толпились и продолжали движение. Потом они все разом остановились, их победные вопли смолкли, вокруг воцарилась страшная тишина.

Тайджуты не могли прийти в себя от удивления. Они думали, что пред ними предстанет мирный лагерь, в котором будут гореть костры и лениво бродить жирные стада и что воины окажутся безоружными и их быстро удастся захватить. Но перед собой они увидели плотную непреодолимую стену готовых к сражению воинов, которых возглавлял сам Темуджин. Таргютай и его брат, не веря собственным глазам, наклонились вперед, чтобы лучше видеть, и пришли в ярость. Позади них в узких проходах столпились остальные тайджутские воины. Им ничего не было видно, кроме спин своих молчавших товарищей, и они задавали вопросы друг другу, осаживая коней.

Наконец Таргютай повернулся к брату:

— Но их всего лишь четырнадцать тысяч или около того. Вперед!

Он поднял руку и хрипло закричал. Его командиры ответили ему такими же хриплыми выкриками и подняли мечи. Это отразилось от скал, и кони застучали копытами, казалось, что земли достигли отзвуки отдаленного грома.

Подобно смертельному потоку, орды тайджутов с грохотом и воплями ринулись вниз, к воинам Темуджина, подгоняя плетями коней и пронзительно крича, как кричат злобные огромные хищные птицы. Солнце освещало расширенные глаза, отражалось в тысячах обнаженных мечей, разлетаясь на слепящие осколки.

Темуджин посмотрел на Бельгютея и Джамуху.

— Пора! — промолвил он тихо.

И в тот же миг легковооруженные воины, восседавшие на шустрых конях, рванулись вперед, как на крыльях ветра. Через миг они смешались с передними рядами тайджутов. В небе сверкали тучи стрел, воздух заколебался от воплей людей, грохота падающих тел, звона мечей и глухих ударов оружия о кожаные лакированные щиты. В воздухе непереносимо запахло кровью, и было невозможно точно описать, что творилось вокруг. Всех окутывало облако пыли, не дававшей дышать, от нее воинам было сложно различить, кто был перед тобой с диким лицом и сверкающими зубами — друг или враг?

За рядами сражающихся нокуды уже отдавали приказания другим воинам, которые, миновав тяжеловооруженных воинов, пришли на помощь тем, кто оказывал сопротивление наступавшим врагам. За ними двигались легкой трусцой воины в тяжелых доспехах, они откидывались в седлах назад, раскручивали над головами кожаные арканы, натягивали луки и пускали в ход быстрые легкие копья.

Ни стрелы, ни копья не миновали своей цели — оружие и время были слишком дороги для воинов Темуджина — пораженные точными ударами мечей воинов Темуджина, их меткими стрелами враги падали на землю с громкими криками, а испуганные кони довершали участь несчастных, затаптывая их копытами.

Тайджуты не ожидали такого поворота. Они сразу оказались в невыгодном положении. Задние ряды их войска попали в смертельную ловушку. Число упавших из седел и затоптанных воинов, даже не успевших принять участие в сражении, быстро росло. Однако наступавших все равно было слишком много, поэтому тысячам из них удалось проникнуть в долину и распространиться по ней. Легковооруженные всадники под командованием брата Таргютая заняли удобное положение и галопом помчались в атаку.

Удар приняли на себя тяжеловооруженные монголы, они, кажется, совсем не испытывали страха, так как понимали, что отступать нельзя. Их поддерживала непререкаемая вера в помощь духов, а тайджутов — только жажда наживы, смелость и ненависть.

Холмы отражали крики и грохот. Тайджуты прорвались далеко в тыл войск Темуджина, но остались без помощи своих тяжеловооруженных товарищей, что давало преимущество воинам Темуджина. Монголы быстро разделились на небольшие маневренные отряды, крутились вокруг тайджутов, пускали в них стрелы, стаскивали противников с коней арканами и даже голыми руками, когда не получалось размахнуться мечом, пустить стрелу или развернуть в полете веревку. Перед их натиском не мог устоять никто. В узкой долине шла резня, земля была мокрой от пролитой крови. Под защитой войлочных стен юрт скорчились женщины и жарко молились за победу своих мужей и братьев, прижимая лица орущих младенцев к материнской груди. Пастухи и подпаски строго следили за испуганной скотиной, одуревшей от криков и шума и пытавшейся куда-то мчаться, но людям удавалось сдерживать животных.

Приказания Темуджина были заранее известны. Его воины пытались окружить противника и постепенно сужали круг, делая так, чтобы чужие воины теснили и давили друг друга, теряя возможность сопротивляться.

Темуджин оставался в центре сражения. Казалось, его рука не уставала разить тайджутов. Он был великолепным воином. Приподнявшись в стременах, он то и дело взмахивал мечом и убивал, убивал, убивал… Его ранили в плечо, и на белой одежде проступили кровавые пятна, шапка его слетела с головы и при свете солнца рыжие волосы походили на пламя. Джамуха не оставлял друга ни на миг, его меч сверкал, отражая удары нападавших, а его конь топтал тех, кто, упав на землю, пытался мечом поразить коня Темуджина.

Даже посреди смерти, криков и мелькания мечей, хрипящих людей и мечущихся коней Темуджин подумал: «Я ошибался. Он меня любит!» Эта мысль прибавила ему силы, и он усмехнулся, поражаясь самому себе, взглянув прямо на Джамуху, тот ответил ему улыбкой.

Неожиданно перед Темуджином возник Таргютай, глаза которого бешено сверкали. Таргютай ненавидел молодого родственника за то, что он моложе и сильнее его, понимая, что не сможет одержать победу до тех пор, пока тот жив, и между ними нет мира.

Сражение шло за власть над степями и пустынями. Один из них должен был умереть!

Темуджин заметил и сумасшедший блеск в глазах на узком лице с бородкой и злобный оскал зубов. Таргютай был очень смелым и суровым воином, ему в сражении помогала бешеная ненависть. Когда Темуджин заметил рядом поднятый окровавленный меч, то поразился не только внезапному появлению Таргютая, но и выражению лица, искаженного от ненормальной ненависти, и на миг его рука словно окаменела. Он ничего не слышал, кроме шумного дыхания Таргютая, ничего не видел, кроме злобного лица и меча противника, нацеленного прямо ему в грудь.

Темуджин осознал, что его уже ничто не спасет, потому что он потерял драгоценное мгновение. Однако миг спустя он, ничего не понимая, все так же смотрел на противника, но вместо Таргютая с его ненормальной усмешкой, видел перед собой тело безголового всадника, из шеи которого брызнула кровь. Затем медленно и осторожно тело, все еще сжимая рукоять меча, начало клониться в сторону и с грохотом слетело с коня.

Темуджин взглянул направо, открыв от изумления рот. Джамуха был рядом, а его меч алел от свежей крови врага. Снова Джамуха слабо улыбнулся и вытер кровь о круп своей серой кобылки.

— Ты опять спас мне жизнь! — воскликнул Темуджин.

Джамуха не ответил, а снова поднял меч, видя приближающихся противников.

Воздух был наполнен дикими криками, но каким-то удивительным образом известие о смерти Таргютая мгновенно распространилось среди тайджутов, и они бросились удирать. В едином порыве тысячи всадников устремились к узкому проходу между скалами, погоняя испуганных коней. Монголы вопили от радости и преследовали отстающих вражеских всадников, отбивали их от мчащейся массы, сбрасывали с седел с помощью кожаных арканов, пронзали копьями и разили мечами и стрелами. Противник, кажется, потерял разум от страха. Каждый теперь сражался лишь за себя.

Сотни всадников побросали мечи и опустились на колени, подняв руки в знак того, что они сдаются в плен. Только некоторым из тайджутов удалось удрать, и все, как один, считали, что их победили демоны, а не люди.

В сражении погибли пять тысяч тайджутов, а более десяти тысяч были ранены. Многие тысячи воинов были взяты в плен. Среди пленных оказался брат Таргютая — Тодьян-Гирте. Победа далась Темуджину нелегко: погибли три тысячи лучших его воинов, а Касар был тяжело ранен, несколько нокудов погибло, многие тысячи воинов Темуджина получили разные ранения.

Наступили сумерки, и на западе загорелись серебристые и алые огоньки заката. Поле битвы освещало небо цвета аметиста, а вокруг стонали раненые и лежали убитые воины.

Темуджин одержал свою первую и важную победу, получил под свое начало степи и пустыни северного Гоби. Ему удалось одержать победу из-за мистической веры его воинов и их бесконечной смелости и отчаяния, но главным было то, что они все любили Темуджина.

Глава 10

Темуджин обладал мудростью и, завершив одно важное дело, не начинал сразу другое, не сделав перерыв. В ту ночь после победы он сам, его люди, включая воинов, женщин, стариков и детей, и даже пленные — все от истощения и усталости свалились в похожий на смерть сон. Ночью на поле брани хорошо потрудились хищники, волки и другие «санитары» степей.

Подражая Тогрул-хану, Темуджин приказал поставить отдельную юрту, где он собирал приближенных, чтобы решать неотложные дела. В ту ночь он спал в этой юрте и с ним были его пятеро главных нокудов — Касар, Бельгютей, Шепе Нойон, Джамуха и Субодай. Его анда спал рядом с ним на ложе, под одним покрывалом, что было впервые за много месяцев.

Бельгютей заметил Касару:

— Лед между Темуджином и его андой растаял, теперь между ними воцарится мир да благодать.

Касар ответил, и на его широком простом лице было выражение ревности и недовольства.

— У Джамухи вместо крови по венам течет молоко, хотя он и смелый. Но это храбрость и стойкость камня, потому что ему ничего иного не остается, как только сопротивляться.

Бельгютей долго молчал, а потом тихо сказал, как бы что-то вспоминая:

— Но такие люди не могут быть до конца верны.

— Ты же не думаешь, что он станет предавать нашего батыра по мелочам? — спросил Касар.

Бельгютей сделал вид, что размышляет, перед ним предстало лицо его погибшего брата Бектора, и он сказал:

— Джамуха страдает от высокомерия.

Он не стал никому больше говорить об этом, потому что равный ему по положению человек просто рассмеялся бы ему в лицо. Он уже высказывал эту мысль Оэлун и Борте, понимая, что зависть и неприязнь всегда верят самым невероятным обвинениям, теперь он это повторил Касару, также зная, что его ревность — помощница насилию.

Касар заскрипел зубами и прошептал:

— Если только я стану его в чем-то подозревать, клянусь, я его убью собственными руками!

Его простенькое лицо перекосилось от лихорадочной ненависти.

Перед сном рану Темуджина Джамуха промыл и намазал мазью, у него были легкие и нежные руки, как у женщины, и раненый почти не ощущал боли. Казалось, что прикосновения целительны. После окончания процедуры Темуджин растроганно ему улыбнулся:

— Тела и любовь женщин весьма важны для мужчин, но, Джамуха, они напоминают слишком крепкий аромат. Любовь между друзьями-мужчинами гораздо выше плотских утех.

Джамуха на секунду замер, опустив голову, и ответил странным тихим голосом:

— Темуджин, я никогда об этом не забывал и прошу тебя тоже не забывать.

Внезапно на щеках Темуджина выступил темный румянец, но он ничего не ответил другу и какое-то время казался расстроенным.

Позже он сказал Джамухе, будто они были в юрте вдвоем:

— Мы с тобой спали у горы Бурхан… давай ляжем сегодня спать вместе, потому что ты снова спас мне жизнь.

Джамуха почувствовал, как у него стало легче на сердце, но грусть не покинула его. Темуджин давно спал, но Джамуха не смог уснуть и продолжал думать: «Я не должен спать в эту ночь, мне надо радоваться, так как я чувствую, что подобное уже не повторится».

Он радовался, потому что Темуджин не отправился к матери, жене или дяде, а пошел к другу, чтобы тот помог ему.

На следующее утро Темуджин предстал перед победившими воинами, и те ликовали и приветствовали своего полководца.

Он с большим достоинством поблагодарил людей за их преданность, храбрость.

— Мы перестали быть маленьким родом и превратились в большое племя. Моя слава — это ваша слава! И вы вместе со мной разделяете мою радость победы. Мы сами себе доказали, что мы — непобедимы, потому что нас благословили духи Вечного Синего Неба. Мне хочется, чтобы вы и впредь слушались их приказаний, а пока давайте радоваться победе. Я не стану брать свою долю добычи в этой битве. Она — вся ваша!

Темуджин приказал организовать славный пир, потому что понимал, как важно повеселиться и отдохнуть после свирепого сражения. Несмотря на свою молодость, он заботился о благоденствии собственного народа, только Джамуха подозревал, что делается это из расчета, а не по желанию, шедшему от всего сердца.

Как-то Темуджин сказал ему:

— Повелитель, который не дает отдых своим воинам, когда они остаются совсем без сил, и жалеет отдать им мелочь, о которой они мечтают, вообще ничего не понимает. Ему воины будут подчиняться без радости, а только по необходимости.

Семьдесят вождей тайджутов и среди них Тодьян-Гирте оказались в плену. Они молча сидели со своими воинами, слушали, как веселились солдаты Темуджина, и им казалось, что впереди их ждет смерть.

На следующий день Темуджин созвал на совет своих нокудов, пригласив и Кюрелена. В юрту пришел и шаман, низко поклонившийся Темуджину.

— Батыр, тебя благословили духи, — робко заявил шаман. — И тебе, видимо, стоит принести им жертву.

Темуджин хитро подмигнул друзьям, но ответил шаману самым серьезным голосом.

— Что ты предлагаешь?

Кокчу уставился на него хитренькими глазками.

— Духам, батыр, нужны жизни семидесяти вождей, которых ты взял в плен.

Гибкий узкий красный язык шамана облизал губы, будто он собирался отведать лакомый кусочек.

Темуджин нахмурился и задумался. Нокуды обменялись взглядами.

— Батыр, эти вожди и особенно Тодьян-Гирте представляют для тебя большую опасность, — проговорил Субодай очень спокойно, но было видно, что ему неприятно об этом говорить.

— Всегда полезно уничтожить тех, кто стоит во главе стаи, а еще полезнее, чтобы стая присутствовала при их уничтожении! — пожал плечами Шепе Нойон. — Они не смогут прийти в себя от ужаса. Возможно, ты желаешь их всех уничтожить, мой господин?

Темуджин взглянул на Касара, который с нетерпением ждал его ответа, однако Темуджин перевел взгляд на Джамуху, а Касар сжал кулаки и стиснул зубы.

— Джамуха, что ты скажешь на это?

— По-моему, достаточно смертей, а эти семьдесят вождей — храбрые воины, — спокойно ответил Джамуха. — Пусть они будут прощены.

Касар собирался сказать то же самое, но сейчас он загорелся от ревности и заорал:

— Прощеный враг — это друг-предатель! Убей их, батыр!

Темуджин продолжал смотреть на Джамуху, а тот спокойно проговорил:

— Человек, убивающий попавших в плен врагов, в глубине сердца понимает собственную слабость и боится своего бессилия. Если он обрушивается на своих врагов, то это означает, что таким образом он пытается победить свою трусость.

Темуджин улыбнулся, и Джамуха, глядя на его ужасную ухмылку, почувствовал, как его сердце замерло от страха.

Темуджин заговорил с усмешкой:

— Ты, Джамуха, обвиняешь меня в трусости?

Все зашептались. Бельгютей усмехнулся и переглянулся с возмущенным Касаром. Шаман был поражен и тихо радовался просчету Джамухи. Кюрелен заволновался, нахмурился.

Джамуха видел перед собой только Темуджина. Они молча смотрели друг на друга. Джамуха побелел, как покойник, голубые глаза его провалились в глазницах, как от сильной усталости души.

Наконец он тихо промолвил:

— Темуджин, я никогда этого не говорил.

— Анда, ты на это намекал, — рассмеялся Темуджин.

Бледные губы Джамухи зашевелились, но никто не услышал ни звука, а Джамуха подумал: «Какой смысл пытаться ему что-то объяснить?»

Кюрелен презрительно промолвил:

— Тебе, Темуджин, прекрасно известно, что Джамуха никогда не говорил о твоей трусости! Человек, который пытается играть с сердцем друга, скоро поймет, что играет с мертвым сердцем.

— Или с сердцем врага, — широко улыбнулся шаман.

Кюрелен взглянул на шамана и пожал плечами.

— Кокчу, временами твоя хитрость оставляет тебя. Ты забываешь, что теперь ты уже не бедный и вонючий шаман нищего племени. — Он повернулся к Темуджину и строго взглянул на него раскосыми глазами: — Темуджин, настоящий правитель не играет в кошки-мышки. Тот, кто пытается этим заниматься, не должен рассчитывать на величие души.

Темуджин от души рассмеялся, и никто больше не посмел с ним заговорить. Он коснулся плеча Джамухи, и тот в первый раз в жизни не обрадовался этому прикосновению. Темуджин пытался расшевелить холодного и сердитого друга.

— Джамуха, ты, видимо, не понимаешь шуток. Я пытался над тобой подшутить, тебе стоит научиться смеяться. Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Джамуха медленно поднял голову и взглянул на своего анду. Его взгляд был полон печали и отчаяния.

— Я ничего не знаю, — ответил тот.

В юрте воцарилась тишина. Темуджин не убирал руку с плеча Джамухи, а тот, не улыбаясь, глядел ему в глаза. На лице Темуджина застыло напряжение. Наконец он снял руку с плеча Джамухи и отвернулся.

Касар вскочил на ноги и обнажил меч. Он весь дрожал и с презрением смотрел на Джамуху:

— Ты — белобрюхий трус и предатель! Ты посмел обидеть нашего батыра, и за это тебе грозит смерть!

Темуджин взглянул на брата и громко захохотал, а через миг хохотали все, кроме Кокчу. Темуджин громко ударил себя по ляжке и зашелся в приступе смеха. Он оттолкнул брата в сторону, как отталкивают глупого ребенка, и сквозь смех сказал:

— Касар, мы собрались решать важные дела, и здесь нет глупых детей. Выйди наружу и поиграй с малышами!

Задыхаясь, Касар гневно переводил взгляд с одного смеющегося лица на другое. Ему все труднее становилось дышать, и он сильно дрожал. Он взглянул на брата, не выпуская меча из рук, а затем вдруг из гневных глаз брызнули слезы. Он вложил меч в ножны, наклонил голову и вышел.

Темуджин посмотрел ему вслед, продолжая смеяться, а потом обратился к Кюрелену:

— Я не слышал твоего мнения. Кюрелен, что нам делать с пленными вождями?

Кюрелен поднял брови и насмешливо посмотрел на племянника:

— Ты, Темуджин, давно принял решение, и тебе не стоит нам льстить и делать вид, будто ты стараешься прислушаться к нашему мнению. Если ты решил их убить, могу сказать только одно — я не желаю этого видеть. Я уже стар, и мой желудок не выносит подобных зрелищ. — Он повернулся к шаману и постучал ему по плечу. — Как странно, Кокчу, чем старее ты становишься, тем больше жаждешь крови!

— Меня интересует только жертва. Вот и все! — холодно ответил Кокчу.

— Тогда принеси в жертву ту красивую меркитку, которой ты так восхищаешься. Духи все мужского рода, и они предпочитают сладкое молодое женское мясо, а не жилистую, пропахшую потом плоть закаленных воинов! — Он подождал мгновение, пока шаман смотрел на него злыми и недовольными глазами. — Ну что! Ты не желаешь отдавать в жертву духам женщину, чтобы поблагодарить их за победу нашего батыра в битве?

Темуджина забавляли высказывания дяди, но он попытался придать лицу суровое выражение и повернулся к шаману. Кокчу побагровел и начал заикаться, обращаясь к Темуджину:

— Господин, духи обидятся, если мы им предложим женщину-рабыню…

Темуджин захохотал, и все присоединились к нему. Потом он встал и сказал:

— Пора покончить со спорами. У нас еще есть дела.

Кюрелен и шаман последними покинули юрту Темуджина. Кюрелен, улыбаясь, поинтересовался у шамана:

— Кокчу, тебе все еще нравится со мной беседовать?

— Ты очень умный, Кюрелен, — кисло ответил Кокчу.

— Поменьше умничай, друг мой! Иначе за подобные ошибки тебя может ждать веревка, та самая веревка, которую он готовил для другого! — фамильярно хлопнул Кюрелен его по спине.

Темуджин приказал, чтобы перед ним построили всех пленных — их было несколько тысяч, а впереди стояли семь десятков вождей, — он внимательно вглядывался в лица этих людей. Солнце отсветами пламени освещало его рыжие волосы, а серо-зеленые глаза сверкали, подобно прогретой солнцем воде. Сначала воины смотрели на него с презрением, усталостью и казались примирившимися с судьбой, но потом они уже не могли бороться со страхом.

Люди поняли, что его бронзовое лицо, это не только лицо молодого человека, но лицо повелителя, суровое и сильное. Каждый человек, когда на него падал взгляд Темуджина, чувствовал себя его рабом, несмотря на внутреннее сопротивление.

Темуджин начал говорить неторопливо, но властно:

— Вы — мои пленники, которых я победил в справедливой битве. Я не держу против вас зла, потому что борьба за власть и выживание — первый закон степей и пустынь. Только победитель имеет право править и жить. Я — тот самый победитель. Тайджуты, подумайте, а потом ответьте, сможете ли вы мне верно служить, бескорыстно и преданно? Вы — храбрые и бесстрашные воины, в вас нет трусости или лживости. Я поверю вашему ответу. Те, кто не захочет мне служить, — умрут! Но вы не боитесь смерти, и даже перед ее лицом я ожидаю от вас честного ответа.

Он мгновение помолчал, глядя на ряды темных, равнодушных лиц, а затем продолжил:

— Вам известно, что я всегда держу свое слово, и это касается всех моих друзей. Я живу только для моих людей. Я — их слуга. Я покоряю врагов для того, чтобы мои люди стали победителями. Те, кто следует за мной, никогда об этом не пожалеют и не будут преданы. Сила властителей зависит от их подданных, мне нужны люди, а не богатства.

Темуджин обратился к вождям тайджутов. Среди них был Тодьян-Гирте. Он смотрел на Темуджина с бесконечной ненавистью и жгучей яростью. Он любил погибшего брата, Таргютая, и теперь его скорбь смешивалась с ужасным унижением и отчаянием.

Темуджин обращался к каждому вождю отдельно:

— Ты поклянешься мне в верности?

Вожди недолго колебались, а потом становились перед ним на колени и низко склоняли голову. Пока вожди присягали в верности Темуджину, пленные воины начали что-то бормотать, и затем их клятвы тупым эхом раздавались в воздухе. Вожди преклоняли колена, а остальные тайджуты, отряд за отрядом, тоже становились на колени и давали свою клятву верности.

Вскоре на коленях стояли тысячи воинов. Они молча смотрели на Темуджина спокойными гордыми глазами, и он мог в них прочитать, что ему удалось их победить, так как он был великим полководцем, и эти люди желали следовать за ним, но не потому, что они его боялись.

Тодьян-Гирте не встал на колени. Он стоял перед Темуджином, и его лицо почернело от презрения и возмущения. Они скрестили взгляды, а все остальные наблюдали за ними.

Наконец Темуджин спросил:

— Ты не желаешь мне присягнуть на верность?

— Никогда! — пронзительно завопил Тодьян-Гирте. — Ты рыжеголовый монгол, паршивая собака! Я не сделаю этого ради сохранения своей жизни и не стану унижаться перед отвратительным сыном Есугея!

Темуджин медленно повернулся к молчаливым рядам тайджутов, стоящих на коленях. Ему нужно было знать, как они воспринимают лихорадочное отчаяние и храбрый отпор своего вождя. Казалось, все люди были загипнотизированы и ничего не слышали и не видели, кроме самого Темуджина. Он прикусил губу, нахмурил брови и снова повернулся к Тодьян-Гирте. Тот тяжело дышал, а глаза его метали черные молнии. На лице молодого хана было выражение уважения и сожаления. Он услышал тихий шепот Джамухи, тот настойчиво повторял:

— Освободи его, и пусть он отправляется к себе в орду. Он — смелый и честный человек!

Темуджин взглянул на окружающих. Красивое лицо Субодая было суровым, и на нем ничего нельзя было прочитать. Шепе Нойон улыбался. Касар был готов зарезать Тодьян-Гирте. Кюрелен высоко поднял брови и склонил голову. Кокчу облизывал губы, не спуская взгляда с тайджута.

Темуджин вытащил свой кинжал и, держа за рукоять, передал тайджуту, а потом улыбнулся.

Тодьян-Гирте с глупым видом уставился на кинжал, перевел взгляд на Темуджина, и лицо его исказилось. Он пришел в отчаяние, а затем, не сводя с Темуджина взгляда, решительно поднял кинжал и вонзил себе в сердце. Он падал, а на лице сохранялось выражение ненависти и презрения.

Тодьян-Гирте лежал мертвый и окровавленный под ярким и жестоким солнцем, и горячие лучи стремились вниз с невыносимо сверкающего синего неба. Тысячи глаз смотрели на него. Тайджутов, казалось, не волновало самоубийство вождя. Наоборот, их рабское поклонение Темуджину только окрепло. Они считали, что он сделал вежливый жест. У Джамухи лицо сделалось каменным, а Кюрелен хмуро поджал губы, они отвернулись в сторону.

Темуджин, стоя у трупа своего главного врага, поднял руки и воскликнул:

— Вы — мои, а я — ваш! Следуйте за мной на край света!

Глава 11

Темуджин послал своему названому отцу, старику Тогрул-хану, завернутую в шелк и положенную в корзинку из серебра голову Таргютая. К подарку прилагалось письмо, которое Темуджин продиктовал Джамухе Сечену:

«Приветствую тебя, мой уважаемый отец! Прошло много месяцев с тех пор, как я сидел рядом с тобой, но мне кажется, что миновало уже несколько лет. Я смотрю на пустыню и вспоминаю то чудесное время, что я проводил с тобой».

Начав читать послание, Тогрул-хан нахмурился, с отвращением поглядел на завернутую в шелк голову и оттолкнул ее в сторону ногой. Он продолжил читать письмо, и по мере того как он читал, заострились черты его лица, будто он сразу постарел.

«Ты поверил в меня, и я не обманул твоих ожиданий. Твоя власть и слава исходят от твоего понимания людей. Отец мой, ты все обо мне знаешь! Теперь я правлю Северным Гоби, и это только начало.

Тебе известно, что твои караваны, в безопасности. Их не захватывают грабители, потому что я охраняю их. Последний твой подарок великолепен! И я тебе за него благодарен.

Я посылаю тебе голову моего родственника, Таргютая, как символ того, что меч тайджутских бандитов, убийц и грабителей был разломан и новые караванные пути могут проходить через их прежние земли».

Тогрул-хан начал размышлять над тем, как относиться к приятному сюрпризу. Новые пути помогут уменьшить время на переходы караванов, купцы получат охрану, а кроме того, новые рынки для товаров. А в его ханских сундуках будут копиться новые богатства. Хан рассеянно взял сладости из золотой с эмалью чаши, стоявшей рядом, и с удовольствием начал жевать.

— В этом что-то есть, — задумчиво протянул он. — И тем не менее…

Тогрул-хан продолжил чтение:

«Часто караваны с трудом избегают нападения, но когда вокруг распространяется слух, что эти караваны находятся под охраной Темуджина, грабители удирают, как пыль по ветру, с воплями страха. Мое имя равно тысяче воинов, которые сопровождают с твоей стороны караваны и всех остальных, кто поверил в мою помощь и вознаграждает меня за это.

Отец мой, я приветствую тебя и жду от тебя приказаний. Твой сын Темуджин».

Тогрул-хан глубоко задумался, прочитав письмо, а потом снова взглянул на серебряную корзину с головой Таргютая. Он поморщился, пнул корзину ногой и приказал слуге:

— Убери! И еще… Наполни корзину серебряными монетами. Нет, положи туда половину серебра, а половину — золота, жемчужное ожерелье, завернутое в пять локтей серебряной парчи, вышитой бирюзой. Это для жены Темуджин хана. Прикажи, чтобы ко мне пожаловал на закате писец для записи письма моему благородному сыну Темуджину.

Слуга низко поклонился и собрался уходить, но Тогрул-хан добавил:

— Для моего сына мы отправим стадо в триста жеребцов и сопровождение для гонца. Сто пятьдесят жеребцов черного цвета, а сто пятьдесят — белого.

Слуга подумал, что подобный подарок достоин настоящего принца, покинул прохладные богатые апартаменты старого Тогрул-хана.

Холодные зимние месяцы тот проводил в одном из крупных караитских городов. Его снова мучили боли в ногах, и он прихрамывал, когда бродил по небольшому дворцу. Ранее он принадлежал разорившемуся персидскому богачу. Тот обожал женщин и азартные игры. Дворец был построен из белого мрамора и отличался особой красотой. В зеленых садах со множеством цветов росли мощные деревья и тянулись к небу пальмы. В них были разбиты изумрудные пруды, над которыми висели белые мостки. Это были сады поэта! Шелковые навесы позволяли сидеть в тени даже в самый жаркий день, а в воздухе неумолчно звучало пение фонтанов и звонкий смех женщин из гарема. Тогрул-хан обожал черных пушистых котов и мохнатых серых «персов». Они бегали повсюду, и за ними тщательно ухаживали рабы. Один из таких котов, огромный и серый, как мягкое облачко, лежал у ног Тогрула, пока старый хан восседал на шелковых подушках в своей прохладной комнате. Старые высохшие ноги хана покрывали меха и шерстяные покрывала и рядом отдавала тепло жаровня. Слуга время от времени бросал туда горсти мирра и других благовоний. Комната была большой и светлой, белые и черные мраморные квадраты узором покрывали пол, давали тусклый отблеск. За ханским ложем выстроились колонны из белого камня, воссоздавая старую греческую элегантность. Колоннаду освещало солнце, его свет превращался в пронзительно яркий золотой занавес, сквозь который просвечивало насыщенное синее небо. Старик, сидя на подушках, видел вершины зеленых деревьев, ему нравилось наблюдать за тем, как они покачиваются и блестят на солнце от движения ветерка, слышать доносившийся веселый смех резвившихся в саду женщин.

Помещения отделялись друг от друга плотными занавесями из алого шелка с золотыми кистями. За спиной хана стояла красивая темнокожая рабыня. В гибкой руке у нее был зажат огромный веер из страусовых перьев, и она плавно им покачивала, чтобы дым из жаровни и мухи не досаждали ее хозяину. На гладком мраморном полу в такт ее движениям покачивалось отражение девушки, слегка поблескивали драгоценные камни, которыми была украшена ее прозрачная одежда. Иногда она двигала ногой, и тогда нежно позвякивали маленькие золотые колокольчики на лодыжках.

Комнату заполняли резные сундуки и тяжелые столики из тика, мягкие диваны, крытые шелком, и поставцы из слоновой кости и черного дерева. На одной из мраморных стен висел любимый крест Тогрул-хана. Огромный, из золота, с вычурной резьбой. Сегодня он чувствовал себя христианином, принимал богатого епископа-несторианца, обсуждал с ним положение тех своих подданных, которые исповедовали религию несторианцев, хотя только вчера во время визита одного мелкого султана оставался преданным сыном ислама. Тогрул-хан вспомнил, что и завтра ему снова придется быть мусульманином, потому что прибудут первые посланцы калифа Бухар, чтобы окончательно договориться о свадьбе Азары, которая должна состояться через четыре недели. Тогрул приказал бронзовой рабыне задвинуть алый занавес, отделявший его от колоннады, поскольку направление ветерка изменилось, потянуло прохладой на его лысый пожелтевший череп. Рабыня повиновалась, он откинулся на подушки и углубился в размышления.

Наконец Тогрул хлопнул в ладоши, и звук получился сухой и нетерпеливый. В покои вошел и коснулся головой пола у ног старика огромный, жирный, обнаженный до пояса евнух. На серебряном поясе у него болтался кривой кинжал.

— Пусть мой сын Талиф придет ко мне!

Талиф был старшим и любимым сыном Тогрула, первенцем главной и любимой его жены. Талиф вошел в покои отца. Это был высокий, сухощавый, молодой темнокожий человек с узкой головой, покрытой гладкими волосами. Он имел хитрое лицо священника и считал себя великим поэтом, заимствуя для своих сочинений строки из поэзии Омара Хайяма.[9] Наряд Талифа был изысканным и немного женственным, а руки его украшало огромное количество колец. Он не страдал от излишней стыдливости и был очень злым и весьма хитрым и увертливым. Тогрул-хан прощал ему поэзию и наряды, сын нравился отцу своей жадностью и проницательностью. Старик, как ни старался, никогда не мог его обмануть.

Тогрул знаком приказал сыну, чтобы тот сел, и даже сам налил ему в хрустальный бокал приправленного специями вина. Пока сын пил, старик любовался им. Ему нравилось его темное узкое лицо, живые, бегающие, черные, глубоко запавшие в глазницы глаза и узкий лоб. На впалых щеках Талифа пролегли глубокие морщины, делавшие его лицо более умным и сдержанным. Казалось, что он перенес сильные страдания. Даже когда ему было хорошо, его тонкие губы постоянно кривились в жестокой циничной ухмылке.

В полумраке на его пальцах сверкали бесчисленные кольца, а в просвете широких рукавов сверкали драгоценные браслеты. Но отец все прощал сыну за то, что у юноши за поясом торчал кинжал, с которым он умел обращаться.

— Чем ты занимаешься? Играешь с женщинами или, как всегда, пописываешь стихи? — поинтересовался любящий папаша.

— Нет, я наслаждался омовением.

Тогрул громко втянул в себя воздух и состроил гримаску:

— Ха! Поэтому тут так несет розовым маслом! Почему бы тебе иногда не воспользоваться ароматом вербены? Мне этот аромат нравится гораздо больше.

Талиф пожал плечами.

— Я предпочитаю розовое масло.

— Азаре нравится запах фиалок. Развратные женщины любят запах розы, и хорошо, что Азара предпочитает фиалки.

Талиф зевнул.

— Ты позвал меня сюда, чтобы обсудить предпочтения в ароматах моей сестры и напомнить о ее чистоте и невинности?

— Видишь ли, Азара некоторым образом связана с моим сообщением. Ты можешь прочитать письмо, присланное мне Темуджином — варваром и потным вонючим батыром степей!

Талиф, прочитав письмо, расхохотался.

— Хочешь знать, что я думаю по этому поводу? Это животное из Гоби снисходительно к тебе относится…

Тогрул не стал возмущаться, а только улыбнулся, будто все его забавляло.

— Я тоже так подумал. Ты бы его видел! Ты не смог бы пережить его вонь! Если бы он принял ароматную ванну, от него все равно продолжало нести лошадьми, навозом, кислым молоком и подмышками немытых грязных женщин. Но в нем есть нечто особенное. В нем есть великолепие сильных хищных животных, которые бродят по пустыням и прячутся среди скалистых ущелий. У него поразительные глаза цвета нефрита, а волосы — рыжие, как закатные лучи солнца. Его голос, как ни странно, завораживает, если даже ты относишься к нему с презрением.

Талиф поднял брови.

— Но ему удалось обеспечить безопасность караванов, и в результате этого ты стал вдвое богаче. Мои друзья мне рассказывают, что их отцы боятся его. Судя по тому, что пишет этот варвар, среди разрозненных орд он стал настоящим лидером. — Талиф скривил губы. — Ха! Эти орды! Там не люди, а дикие звери! Когда-то у меня было желание навестить их и ощутить на своем лице резкие ветра пустыни, а потом сочинить поэму, которой люди станут восхищаться многие века.

Тогрул захохотал.

— Если пожелаешь исполнить это желание, тебе надо будет заткнуть покрепче нос. Могу сказать только одно: от Темуджина воняет не сильнее, чем от вчерашнего султана. Мне хотелось, чтобы ты его увидел, но, конечно, на безопасном расстоянии.

Талиф ждал продолжения беседы, глядя на отца. Тот вздохнул.

— Я пытался решить — убивать его или нет. Ты — умный человек и сразу понял, что он из себя представляет. Он и дальше будет идти в гору. Может быть, со временем он подчинит Гоби. Что тогда случится? Я ему помогал и то же самое делали мои друзья в надежде, что он позаботится о наших караванах. Но остановится ли он только на пустыне и степях?

— Я так не думаю, — холодно заметил Талиф. — Ты можешь тайно восстанавливать против него более мелких ханов, и тогда ему придется защищать себя. Никогда не позволяй ему окрепнуть, сила должна быть всегда на твоей стороне. Правитель должен оставаться осторожным и принимать такие решения, которые вовремя остановят того, кто захочет взять себе больше власти, чем ему позволено, однако так его можно ослабить, что он не сможет приносить дары правителю. Борясь с врагами, которых тайно подпитывает правитель, он может стать чересчур сильным, превратиться в сильного покорителя степей. Ты должен быть очень осторожным, отец. Возможно, надо сделать так, чтобы мелкие степные правители заключили соглашение? Если их объединит власть и знамя правителя, с их помощью можно защищаться и добиваться успехов.

Тогрул покачал головой.

— Ты плохо знаком с этими дикими ордами! Они не могут объединиться и жить в мире. Они подчиняются насилию. Тот станет их настоящим правителем, кто с помощью силы и власти соберет эти орды. И тогда нам, горожанам, будет нужно их опасаться. Помни, мы имеем дела с варварами.

— Все дело в выгоде, — заметил Талиф. — Почему бы не сообщить Темуджину, что ты доволен тем, что он уже проделал и что ему пора немного отдохнуть? Возможно, ему стоит больше времени проводить с женщинами? Обещай ему, что он останется правителем Северного Гоби, но если он попытается расширить свои владения, ты ему помогать не будешь. Вероятно, стоит недовольно намекнуть ему, что тебе будет неприятно, если он не подчинится и продолжит покорять земли и людей, он должен знать, что, ослушавшись, лишится любой твоей поддержки.

Тогрул с восхищением посмотрел на сына.

— Ты очень проницателен, Талиф. А как насчет горожан и купцов? Станут ли они меня в этом поддерживать? Не захотят ли из зависти или вражды к нам поддержать Темуджина, если я отвернусь от него? Как их убедить в том, что его победы всем нам опасны?

— Отец мой, тут я ничем не могу тебе помочь, — честно ответил Талиф. — Жирные торговцы и купцы ничего не видят дальше собственного носа. Они походят на перекормленных баранов, с заплывшими глазами, думают только о своих доходах. Они будут поддерживать тех, кто им пообещает, что доходы будут и впредь поступать к ним. Многие из этих людей тебя ненавидят и будут иметь дело с вонючим Темуджином, позволят ему захватывать караваны и делиться с ним добычей. Торговцы ничего не хотят знать о чести.

Маленькие глазки Тогрула заблестели, и он молча с сыном переглянулся. Талиф захохотал и покачал головой.

— Боюсь, что ничего не поможет, отец. Если предложить Темуджину, чтобы он грабил караваны для тебя — он тоже придет к тому же выводу. У меня промелькнула мысль, что он не станет ссориться с твоими противниками. Он постарается придумать еще что-либо. Этого я и боюсь. Но о чем это я? — удивился Талиф. — Наши города хорошо укреплены, а воины прекрасно подготовлены. А он не сможет обрести силу, у него для этого нет опыта, — он нервно прикусил губы.

— Мне кажется, что тебе лучше продолжать делать ему богатые подарки и тем крепче привязать его к себе, — сказал Талиф после долгого молчания. — Мы можем заглянуть в будущее, но кто знает, дано ли это Темуджину. Знают ли сильные животные о своей силе? Их с помощью хитрой ласки и хорошей кормежки всегда можно подчинить себе.

Отец промолчал, и Талиф задумчиво на него посмотрел.

— Ты его ненавидишь, не так ли, отец?

На морщинистом личике Тогрула расплылась злобная и одновременно испуганная улыбка.

— Ты слишком увлекся, — произнес он. — Однако после разговора с тобой мне стало ясно, что убивать Темуджина не стоит, потому что тогда никто не станет защищать наши караваны от набегов. Я подумал — не стоит ли его пригласить на свадьбу Азары? Тогда тебе представится случай как следует его узнать.

Талиф сделал вид, что сильно испугался.

— Тебе известно, что я не переношу вонючих людей! Не позволяй ему жить во дворце, а поставь для него шатер за пределами наших дворцовых садов, — Талиф насмешливо расхохотался. — Какие же мы странные! У нас имеется огромное войско, за нами стоит великая империя — Китай с легионами воинов. А мы размышляем о варваре. Вероятно, мне все-таки стоит познакомиться с этим Темуджином.

На следующий день посланцы Темуджина отправились домой с богатыми подарками и вежливым письмом, в котором его приглашали принять участие в свадебной церемонии.

Тогрул-хан посмеялся над своими вымышленными страхами.

— Гоби столь обширна, что никто не в состоянии ее полностью подчинить себе. Это не сможет сделать ни один человек за всю свою жизнь. Если бы даже ему удалось это сделать, то какой вождь варваров посмел бы мечтать о том, чтобы напасть на могущественный Китай и сильно укрепленные туркменские города? Его раздавят, как надоедливую букашку. Я уже старый и немощный человек, но тем не менее я продолжаю мечтать и раздумывать над тем, что бы я стал делать, если бы всемогущий Бог дал бы мне огромное войско.

Старику Тогрул-хану пришлось смириться с мыслью о том, что придется отложить тот день, когда он сможет расправиться с Темуджином. Но, решил хан, это произойдет не из-за страха, а потому что он его ненавидит.

— Мы даем тем, кого мы ненавидим, сильнейшее оружие, и сами начинаем их бояться, — размышлял старик. — Но в конце концов нам удается их истребить.

Глава 12

В один из дней у Темуджина появилось сразу два повода для радости и веселья: самый главный — Борте родила сына, а второй повод — прибытие гонцов с подарками от Тогрул-хана.

На рассвете Оэлун разбудила Темуджина и сказала, что его жена родила сына.

Темуджин вскочил с криком радости, набросив на плечи меховую накидку, выбежал из юрты навстречу первым лучам наступающего утра. Собаки заволновались и подняли лай. Темуджин ворвался в юрту жены. Там толпились помогавшие ей разродиться женщины. Борте без сил лежала на ложе и смотрела, как служанка протирала маслом тельце брыкающегося младенца. При свете жирно коптящих светильников Темуджин взглянул на малыша и увидел сердитое красное личико, крупную круглую голову, покрытую влажными черными волосами, и широкую грудку будущего воина. Он подумал: «Это мой сын или его отец — другой мужчина?» Темуджин понимал, что это ему никогда не будет известно. Однако ответ на этот вопрос его почему-то сейчас не волновал. Борте родила ребенка, и, возможно, он был зачат от его семени. Младенец был сильным, а этого уже достаточно для монголов, всегда желавших иметь побольше детей.

Темуджин выхватил ребенка из рук служанки и с восхищением уставился на него. Малыш прекратил вопли и жалко заскулил. Он ничего не соображал и не видел, словно новорожденный котенок, но Темуджин был уверен, что он его узнал.

— Как мы назовем моего сына? — воскликнул Темуджин.

Служанки обменялись знающими взглядами и промолчали, а Борте довольно улыбалась. Неожиданно заговорила Оэлун, стоявшая за спиной сына. Все вздрогнули от ее решительного голоса. Никто не видел, как она очутилась в юрте.

— Назови его Джучи! — воскликнула мать.

Джучи — Человек под Подозрением! Человек, за Которым Тенью Следуют Сомнения!

Все уставились на Оэлун, которая казалась удивительно высокой и гневной. Ее лицо побелело от возмущения и презрения, а глаза сверкали. Борте приглушенно заскулила и отвернулась к стене. Служанки опустили головы. Новорожденный извивался в руках Темуджина, а тот не сводил пристального взгляда с матери, светильник освещал его глаза, зеленые, как сочная трава.

— Пусть он будет Джучи, — ответил тихим голосом Темуджин.

Он положил младенца рядом с Борте, та, словно защищая сына, обняла его. Оэлун прерывисто дышала и, казалось, находила в этой сцене крайнее удовольствие. Она отошла в сторону, и на ее лице мелькнула злобная усмешка. Темуджин коснулся губами влажного выпуклого лба Борте, к которому, как у младенца, прилипли темные волосы.

— Жена моя, хорошо ухаживай за моим сыном, — произнес он и, не взглянув на мать, покинул юрту.

Служанки снова захлопотали вокруг роженицы и ее дитя. Оэлун стояла в стороне. Она прижала руки к груди, чтобы облегчить страшную боль. Глаза ее потемнели, и все краски жизни оставили лицо, оно было холодным и белым. Она подождала, пока женщины не покинули юрту, а потом приблизилась к ложу Борте. Мать и жена Темуджина долго безмолвно смотрели друг на друга. Борте слегка улыбалась. Ей удалось победить властную Оэлун. В ее улыбке можно было различить нечто неприятное и властное. Оэлун и не думала улыбаться, и ее потрескавшиеся губы были бледны. Она взяла на руки ребенка и стала внимательно его разглядывать, и в ее взгляде мелькнула грусть.

— Мой внук — красивый мальчик, — сказала Оэлун.

Борте не могла радоваться горькому признанию вины со стороны гордой Оэлун.

Когда Темуджин возвращался от Борте, он сразу увидел шумящих у его юрты гонцов и прибывший вместе с ними табун из трех сотен коней.

Воины, женщины и дети, пастухи и подпаски выбегали из юрт и громко восхищались подарками и радовались прибытию гонцов. Подарок действительно был великолепный. Темуджин, увидев серебряную корзину, полную монет, завопил от радости. Он приказал, чтобы к нему срочно явился Джамуха, и отправился в свою юрту, разворачивая по пути послание Тогрул-хана.

К этому времени солнце превратилось в огненный шар на светло-синем небе. Кругом пылали костры. Наступили холода, и нужно было кочевать на зимние пастбища. Над закругленными крышами темных юрт стелился низкий дым, плотный, как облако.

Сдержанный и спокойный Джамуха явился незамедлительно. Темуджин, громко чавкая, завтракал и жестом пригласил Джамуху разделить с ним трапезу. Слуга раскладывал горячее просо по чашкам и заливал его молоком, а потом подал серебряное блюдо с только что отваренной еще дымящейся бараниной.

Передав пергамент Джамухе, Темуджин нетерпеливо ждал, когда тот начнет читать.

А Джамуха, проскользив взглядом по пергаменту, как-то странно взглянул на Темуджина, а потом неожиданно произнес:

— Мне сказали, что у тебя родился сын.

Темуджин вздрогнул. Он, кажется, уже позабыл об этом событии и смущенно улыбнулся.

— Да, да! — торопливо промолвил он и, чтобы скрыть смущение, показал на пергамент рукой, в которой был зажат огромный кус баранины, и приказал: — Читай!

— Позволь мне тебя поздравить, — сказал Джамуха.

— Что? — удивленно уставился на друга Темуджин.

Мгновение он думал о том, какие же поразительные новости содержались в послании, если даже сдержанный Джамуха счел нужным его поздравить, лицо его засияло, но потом он понял, что друг поздравлял его с рождением сына. Темуджин покраснел и громко расхохотался.

— Он — хороший мальчишка. — И снова захохотал.

Джамуха волновался за Темуджина, а сейчас облегченно рассмеялся. Они оба хохотали, как хохочут друзья, хорошо понимающие друг друга.

— Я его назвал Джучи, Человек, за Которым Тенью Следуют Сомнения, — сказал Темуджин.

Джамуха стал серьезным, а потом широко ухмыльнулся и подумал, что совершенно не понимает Темуджина, и от этой мысли у него стало грустно на душе.

— Читай же послание! — воскликнул Темуджин. — А то я лопну от любопытства!

Джамуха начал читать ровным невыразительным голосом.

«Приветствую моего любимого сына Темуджина!

Тебе удалось многого достигнуть, и сердце твоего названого отца быстрее бьется от радости и гордости за тебя. Я хорошо о тебе думаю, но старому сердцу всегда приятно, когда оно не ошибается в высокой оценке своих детей.

Подарки, которые я тебе посылаю, — мелочь, по сравнению с достигнутым тобою. Следует сразу же проложить новые караванные пути… Я знаю, что ты их станешь также тщательно охранять».

Темуджин, продолжая энергично жевать, кивнул, а потом невнятно промолвил:

— Старая задница! Когда мужчина не может наслаждаться мягким шелковым женским телом, он пытается найти радость, копя золото! Пусть он его получит!

Джамуха недовольно нахмурился, но продолжил чтение ровным голосом:

«В каждом городе, на любом базаре или доме менялы слава Темуджина известна и почитаема, как аромат благовоний».

— Ха! — фыркнул Темуджин и громко выплюнул кость. — Ничего себе слава! Ее будет воспевать хриплым тонким голосом евнух! — Он подхватил еще один кусок жирного мяса и потряс им перед лицом Джамухи. — Ты знаешь, о чем я думаю? Я считаю, что когда-нибудь мне стоит от души вздуть этих купчишек!

Джамуха вздохнул.

— Ты хочешь выслушать послание до конца или нет?

— Давай, читай, — пожал плечами Темуджин.

Джамуха с отвращением раздувал изящные ноздри.

«Даже в далеком Китае мне приходилось слышать похвалы храброму Темуджину, другу купцов и защитнику мирных торговцев».

Джамуха укоризненно взглянул на чавкающего Темуджина.

— Ишь, как заговорил, лукавый старик, — усмехнулся Темуджин, воспользовавшись тем, что Джамуха замолчал.

— Я не думаю, чтобы Тогрул-хан лукавил! — холодно заявил Джамуха. — Он тебе действительно благодарен. Кроме того, — зло добавил анда, — ты перебил множество народа, чтобы караваны честных купцов не пострадали. — Пергамент зашуршал в дрожащих руках анды, но Джамуха, собрав силы, продолжил:

«Ты дал мне возможность возрадоваться. Кроме того, у меня есть и другие причины для радости. Вскоре моя дочь Азара станет женой калифа Бухары, и я приглашаю тебя на ее свадьбу, чтобы, мои старые глаза могли порадоваться, увидев моего названого сына. После твоего приезда моя радость будет полной».

Джамуха остановился и ждал, как отреагирует Темуджин, но тот молчал, и его лицо оставалось бесстрастным. Он застыл, не прожевав мяса, превратившись в статую, а его блестящие глаза синели, как самый яркий лазурит. Наконец он отвернулся и выплюнул мясо на пол. Тишина стала напряженной. Темуджин прихватил нижнюю губу белыми зубами и по воинственно выдвинутому вперед подбородку потекла струйка крови. На шее выступили набухшие вены.

Джамуха, видя как изменился анда, перепугался:

— Темуджин? Почему ты так взволнован?

Темуджин медленно повернул к нему лицо. Он был очень бледен, но тем не менее улыбался, а глаза сверкали. Вслух Темуджин спокойно сказал:

— Мы отправимся на эту свадьбу. Есть еще что-нибудь в послании?

Джамуха ответил не сразу, просмотрел оставшиеся непрочитанными строки и сообщил:

— Нет, там больше нет ничего интересного. Он лишь повторяет, как он тебя любит и ценит. Он тебя благодарит и желает снова тебя увидеть.

Темуджин налил вина и жадно его выпил, потом наполнил и выпил еще раз, а затем поднялся на ноги.

— Конечно, мы обязательно будем присутствовать на этой свадьбе!

Глава 13

К отъезду все было готово уже на следующий день после громкого пира, устроенного по случаю рождения ханского сына. Темуджин здорово напился, и его беспамятного притащили в юрту, однако на следующий день он выглядел бодрым и, казалось, не страдал от перепоя.

Темуджин посоветовался со своими нойонами и нокудами, но всем было понятно, что этот совет — всего лишь формальность, так как Темуджин всегда принимал решения самостоятельно.

С собой он собирался взять Шепе Нойона и Касара. Вместо себя он оставлял Джамуху, и тому должен был помогать править Субодай. Темуджин брал с собой нескольких нокудов и отряд избранных воинов. Казалось, он сильно торопится, отдавал распоряжения громким уверенным голосом и всех подгонял. Иногда он казался погруженным в грустные размышления, а потом делался раздражительным.

Кюрелен сказал:

— Как странно, что ты оставляешь вместо себя Джамуху. Ты же знаешь, что он не понимает людей и не способен ими управлять.

— Это самое малое, что я могу для него сделать, — пожал плечами Темуджин.

Это замечание Кюрелена поразило, но он ничего не сказал.

— Кроме того, — добавил Темуджин, — здесь остается Субодай и большинство нокудов, а Джамухе отведено лишь почетное место, но я приказал, чтобы его никто не принимал всерьез. К нему все должны относиться с почтением, как к моему представителю. Субодай — похитрее, а нокуды прекрасно во всем разбираются. Джамуха никогда ни о чем не догадается.

Кюрелен улыбнулся. Темуджин щедро раздал все серебро, присланное ему Тогрулом. Борте достался отрез серебряной парчи. Кюрелен получил большую часть подношения и смог выбрать для себя лучших среди белых коней. Сейчас Кюрелен начал размышлять над этой щедростью. Он отвлекся от разговора с племянником и вдруг услышал его голос:

— Кроме того, Джамуха никогда не станет прислушиваться к советам Кокчу.

Затем Темуджин отправился к шаману, который сильно разжирел за последнее время. У него появилось несколько помощников, которых он убедил в собственной святости и силе, и они помогали ему в претворении мистических обрядов. Его юрта была такой же большой, как и юрта Темуджина, но в ней было огромное множество красивых и дорогих вещей. Его женщины были очаровательны и одевались в весьма дорогие одежды из шелка и вышитой шерсти. Его сундуки были заполнены волшебными сокровищами. Шаман принял Темуджина уважительно и церемонно.

Темуджин заговорил без всяческих предисловий:

— Занимайся своими богами, а умные люди пусть вершат земные дела. Ты меня понял, Кокчу?!

Шаман сделал вид, что весьма удивлен, а потом, увидев, как Темуджин усмехается, притворился, что жутко обижен.

— Батыр, ты мне не доверяешь! — грустно заявил он.

Темуджин захохотал.

— Если правитель поверит такому, как ты, священнику, ему будет впору искать поблизости убийцу! — Он стукнул Кокчу по жирной груди. — Запомни, шаман, — никаких уловок.

Темуджин был возбужден, и вскоре его настроение передалось всему огромному лагерю. Обычный шум превратился в постоянный рокот, все пытались перекричать друг друга. Дисциплина в лагере Темуджина всегда была строгой, и нокуды по очереди являлись к нему, чтобы получить задание, и уходили, освобождая место для других начальников. Субодай, явившись в юрту, внимательно выслушивал Темуджина. Красивое его лицо было серьезным, и он не сводил взгляда с лица Темуджина. Ночью ожидалась полная луна, и Темуджин решил уехать в сумерках.

Джамуха пришел последним и казался взволнованным.

— Темуджин, нам следовало откочевать к зимним пастбищам много дней назад, — обратился он к анде, — но теперь нам придется ждать твоего возвращения. Неизвестно, сколько времени ты будешь отсутствовать. Нашим людям придется нелегко.

— Я так не думаю. У нас заготовлено много продовольствия, конечно, стада не нагуляли много жира, но все изменится после моего возвращения. Кроме того, этой дорогой должны проследовать три каравана из Самарканда, я обещал им обеспечить охрану. Не забудь сначала получить с них плату, а потом уже помогай.

Джамуха ничего не сказал. Казалось, он волнуется все сильнее. Темуджин, глядя на него, не переставал улыбаться.

— Ты не боишься мне доверять? — с горечью спросил Джамуха.

Темуджин внимательно взглянул на него, а потом расхохотался, шутя ударил Джамуху в живот крепко сжатым кулаком:

— Прекрати ныть, Джамуха!

Тот сильно покраснел, а Темуджин, лицо которого стало очень жестоким, продолжал пристально смотреть на друга, он собирался еще что-то добавить, но передумал, а только легко коснулся руки анды и заявил, что у него еще очень много дел.

Джамуха, покинув юрту, стал размышлять об истинной причине, по которой Темуджин принял приглашение Тогрул-хана. Сейчас после тяжело доставшейся победы Темуджину не следовало бы покидать свою орду, к тому же неподходящим для этого было и время года. Его также поразило состояние анды, которое тот пытался скрывать за небрежными смешками и подробными приказаниями. Всех остальных могло обмануть внешнее спокойствие Темуджина, но только не Джамуху. Под этим покровом скрывалось дикое напряжение и сумасшествие. Джамуха теперь вспомнил пиршество, где внезапно у него сильно забилось сердце, ведь в тот раз Темуджин открыто и без стыда проявил свое желание завладеть дочерью Тогрул-хана. «Постой, постой!» — едва не вскрикнул Джамуха, который сразу вспомнил, как вчера, когда он читал анде послание от Тогрул-хана, сильно побледнел Темуджин. Это случилось, когда он выслушал приглашение Тогрул-хана на свадьбу дочери. «Мы обязательно побываем на этой знаменитой свадьбе!» — сказал он вчера.

Джамуха резко откинул голову и громко вскрикнул от догадки: эта глупая поездка была связана с красотой женщины, которую Темуджин видел всего лишь раз! Какую глупость он задумал? Что он собирается делать?

Джамухе стало страшно, так как он решил, что во время этого визита Темуджин может оказаться в ужасной опасности. Какое-то предчувствие позволяло ему услышать истинную угрозу в сладеньком старческом голоске Тогрул-хана. Сейчас Темуджин собирался рисковать существованием и безопасностью своего племени, своей жизнью и жизнью своих друзей из-за какого-то глупого и, возможно, невыполнимого дела. Джамуха прекрасно знал своего друга и понимал, что его никто не остановит, ни мольбы, ни советы или разумные доводы. Неужели он собирался умыкнуть Азару прямо из-под носа ее отца и огромной и хорошо обученной охраны? Нет, на это не пойдет даже Темуджин. Но что тогда?

Джамуха бегом отправился искать Темуджина. На землю пали сине-оранжевые сумерки, и по земле стелились розовые, желто-коричневые тени. На востоке вдалеке вилось облако плотной пыли. Темуджин уже покинул лагерь. Джамуха уставился на пыльное облако, в горле его пересохло и подступила тошнота. Сердце его сжалось. Он развернулся и отправился к Кюрелену.

Калека ел. Преданная Шасса за годы превратилась в толстую женщину с огромной грудью, седыми волосами и круглым спокойным лицом. Шасса наблюдала, как Кюрелен наслаждается едой, с довольной улыбкой матери, и нахмурилась, когда в юрту вошел взволнованный Джамуха. Кюрелен предложил ему выпить вина, но гость отказался. Он сурово взглянул на Шассу, которая наполнила кубок. Кюрелен, улыбаясь, потрепал ее по щеке.

— Достаточно, Шасса, оставь нас одних.

Женщина, ворча, вышла из юрты.

— Чем ты взволнован, Джамуха? Что тебя так расстроило? — спросил Кюрелен, когда она ушла.

Кюрелен превратился в настоящего изможденного и согнутого от времени старика. Его прямые черные волосы поседели, и желтоватая кожа плотно обтянула череп. Но черные глаза оставались живыми и хитрыми, как в молодости.

Джамуха сказал:

— Не знаю, чем ты мне можешь помочь, но я должен тебе рассказать правду. Темуджин околдован дочерью старика Тогрул-хана. Когда мы были у него, анда не скрывал своей страсти. Вчера я прочитал ему послание Тогрула, хан пригласил его на свадьбу дочери с калифом Бухары.

Кюрелен нахмурился:

— Если я не ошибаюсь, Темуджин постоянно кем-то увлекается, у него гарем, которому мог бы позавидовать и сам Тогрул. Не вижу причины для волнений.

Джамуха упрямо продолжал:

— Когда я читал ему послание, он вдруг побелел, а в глазах засверкали молнии раздражения и злобы. Он походил на бешеного зверя, который изо всех сил пытается скрыть свою ярость. Я уверен, что он отправился туда, чтобы похитить девушку.

Кюрелен равнодушно молчал, с безразличием смотрел на Джамуху.

— Разве ты ничего не понял? — раздраженно закричал Джамуха. — Тогрул-хан — властитель караитов! У калифа Бухары огромное войско. У него под пятой сотни городов, бесконечная власть и богатство! Если этих людей попытаться обидеть, они станут беспощадными врагами мелкого варвара-вождя, у которого мало воинов и полно голодных женщин и вопящих детей! Темуджина убьют, а нас уничтожат так же легко, как человек растаптывает муравейник! Тогрул-хану стоит только отдать приказ, и через день мы захлебнемся в собственной крови. На нас обрушатся все народы Гоби, как волны моря! Все, что нам удалось завоевать, заплатив дань страданиями и лишениями, страшной болью и усилиями, будет потеряно из-за мягкого женского тела и похоти Темуджина!

Кюрелен отвернулся от Джамухи и задумчиво уставился в опустевший кубок. В юрте стояла тишина, прерываемая хриплым дыханием Джамухи. Кюрелен взял ломоть лепешки, обмакнул его в подливу, запихнул в рот и начал пережевывать, а затем медленно повернулся к Джамухе. В его глазах нельзя было ничего прочитать, но они странно заблистали. Кюрелен заговорил очень тихо:

— Джамуха Сечен, Темуджин на время оставил тебя на своем месте, и все станут повиноваться твоим приказам. Ты можешь приказать, чтобы мы немедленно отправились на зимние пастбища. Если мы выйдем туда сразу и будем быстро двигаться, то к рассвету мы окажемся далеко отсюда. Нас будет сложно достать, если Темуджин совершит… роковую ошибку… Нас на самом деле будет сложно найти. — Он продолжил еще тише: — Джамуха Сечен, в твоих руках бразды власти.

Тишина обрушилась на них, подобно свету молнии, а потом страшные раскаты грома заполнили юрту. Глаза Кюрелена сверкали огнем, когда он смотрел на бледное лицо Джамухи. Он увидел, как у Джамухи начали кривиться бледные губы.

Кюрелен, хороший знаток людей, немного наклонился вперед, чтобы лучше разглядеть молодого человека в полумраке юрты, и слегка улыбнулся. Кюрелен был мудрым, хитрым, умел наблюдать и сопоставлять увиденное. «Я не ошибся! — подумал он. — В груди этого бледного и внешне спокойного человека ярким пламенем пылает сумасшедшая жажда власти! Эта холодная душа хотела бы отомстить миру нормальных людей с горячей кровью».

Неожиданно Джамуха вскочил, как от невидимой боли. Он повернулся спиной к Кюрелену, не желая видеть в глазах мудреца отражение своей обнаженной страсти. Джамухе, чтобы устоять, пришлось прислониться к тяжелому резному сундуку, и он низко склонил голову на грудь.

Кюрелен погрузился в тяжкие думы, а потом его тонкое лицо осветила веселая усмешка. Он спрашивал себя: «Осмелится ли Джамуха в порыве страсти найти какое-нибудь извинение, чтобы последовать моему коварному совету? Ему всегда будут необходимы оправдания, этому сухому человеку без сил и мужской мощи, чтобы добиться исполнения страстного желания его жалкого и ненавистного сердца. У него никогда больше не будет подобного случая, и ему это прекрасно известно. Он должен выбирать между любовью и верностью, которые ничего ему не принесли, кроме унижения, горечи и зависти. Сейчас есть последняя возможность захватить то, о чем он мечтал по ночам, когда не мог спать от дикого желания достичь свою недостижимую цель».

Кюрелен всегда выше всего ценил конфликты, борьбу и волнения, происходящие в душе человека, он считал их интереснее тех, что существуют в реальном мире.

Он прекрасно понимал, как страдает от соблазна сейчас Джамуха, но не чувствовал к нему жалости, а только любопытство и удовлетворение тем, что оказался прав. Наконец он услышал глубокий, прерывистый вздох, Джамуха медленно повернулся к нему. Его бледное и унылое лицо было покрыто холодным потом. Он покачнулся и попытался ухватиться за сундук, чтобы не упасть, однако казался почти спокойным, а когда заговорил, у него был тихий и твердый голос.

— Кюрелен, возможно, твое предложение было бы самым подходящим для всех нас. Но так не должно случиться! Если Темуджин погибнет от своего безумия, мы погибнем вместе с ним. Если он умрет, для нас тоже не будет жизни. Он — наше сердце, а мы — его тело.

Кюрелен насмешливо улыбался и глядел на Джамуху со странной смесью презрения и уважения, а потом незаметно пожал плечами, налил в кубок вина и протянул его молодому человеку. Джамуха взял кубок — тот чуть не выскользнул из его онемевших пальцев. Джамуха трясущимися руками поднес кубок к бледным губам, быстро и с отчаянием выпил до дна, как человек, приговоренный к смерти, пьет отравленную жидкость. Все это время Кюрелен улыбался своей ненавистной кривой улыбкой.

Взяв из рук Джамухи пустой кубок, Кюрелен холодно промолвил:

— Перестань себя мучить и попытайся успокоиться! Ты думаешь об опасности, которую может навлечь на себя и свой народ Темуджин. Не цени его так низко, я уверен, что он обо всем этом подумал. Он любит риск, он властный человек, но он не глупец. Ты же со мной согласен?

Улыбаясь, он ждал ответа Джамухи. Но тот не мог отвечать и даже не замечал насмешки Кюрелена. Он кивнул.

— Темуджин любит женщин, но превыше всего он ставит себя и свою жизнь. Уверяю тебя, он вернется к нам целым и невредимым и не потеряет дружбу Тогрул-хана. Тебе не стоит волноваться!

Джамуха склонил голову. Казалось, у него больше не осталось сил. Он направился к выходу, но резко повернулся к Кюрелену и начал быстро говорить, как говорят люди, которые больше не могут выносить мучений души.

— Как мы можем вообще понять такого человека? Он нас не хочет понимать!

— Не обманывай себя, Джамуха, — рассмеялся Кюрелен. — Он нас понимает. Это мы не можем его понять.

Джамуха нелепо взмахнул рукой.

— Но кто может прочитать его думы? Мысли подобных ему людей… Они — жестокая тайна, без милосердия и жалости!

Кюрелен понял, что ледяное спокойствие души Джамухи разлетелось на крохотные осколки, и он стоял перед ним, будто обнаженный, был испуган и жутко страдал. Таким он никогда не представал ни перед одним человеком. На миг Кюрелену стало его жаль, и он грустно взглянул на Джамуху.

— Мы никогда не сможем понять других, если станем к ним подходить с собственными мерками. Если мы станем так делать, то все перепутается еще сильнее. Мы никогда не в состоянии понять других. Не пытайся понять Темуджина, иначе сойдешь с ума.

Джамуха плюхнулся рядом с Кюреленом — ноги отказывались его держать. Он должен был выговориться, иначе он просто потеряет рассудок от накопившихся в голове вопросов.

— Я не понимаю! Я ничего не могу понять! Я пытался понять его долгие годы, но передо мной стояло хохочущее лицо сумасшествия! Что я могу сделать?

Это был вопль отчаяния и просьба о помощи. Он смотрел на Кюрелена, моля о помощи, и ему было все равно, от кого он ее получит.

Кюрелен долго и пристально изучал его лицо, в его темном и не очень добром сердце проросли семена жалости, и он уже не чувствовал презрение к Джамухе и не пытался посмеяться над ним.

— Что ты хочешь? — спросил он тихо.

Джамуха не мог говорить. Он только с отчаянием смотрел на Кюрелена. Он прочитал понимание в глазах старика и уронил голову на грудь. Кюрелен ласково похлопал его по худому плечу. Джамуха пошевелился, а затем застыл.

— Ты, Джамуха, родился слишком поздно или… рано… Прежде люди искали утешения в стихах персидских поэтов. А те, кто родился чересчур рано для своего времени, от отчаяния лишают себя жизни! Ну а те, в ком намешано и то и другое, отправляются в Китай. Китай — это мир будущего… Если только людям удастся выжить…

Не поднимая головы, тусклым голосом Джамуха спросил:

— И что же такое Китай?

Кюрелен ему не ответил, а открыл один из сундуков. Он вытащил из сундука перевязанный золотой лентой манускрипт, тот сухо похрустывал, когда Кюрелен начал его разворачивать. Старик ближе подтянул табурет со стоящим на нем серебряным светильником. А потом медленно начал читать:

«Где находится идеальное Состояние и где смогут отдохнуть Сердце человека и Душа? Оно покоится в мире, где человек станет жить рядом со своими соплеменниками и не пожелает разрушить их жизнь.

Ищи подобное Состояние в собственном сердце, о, Человек, и когда ты его наконец найдешь, тогда оно станет общим для всего мира».

— Что же это значит?

— Когда все люди пожелают стать идеальными… Но им никогда не удастся этого достигнуть полностью. В том мире должны дарить достоинство и нежность, ровная доброта и хорошие знания и ученость, любовь с чувством гордости и достоинства, сильный мир и милосердие, огромная, как весь мир, незаносчивая мудрость и поразительные знания…

«Уважай чужую душу, о. Человек, и требуй уважения к собственной душе. Высказывай презрение глупцам. Если ты станешь правителем, оставайся слугой народа и не хитри. Радуйся прекрасному и ужасайся злу. Уважай и люби правду, потому что ложь — язык рабов. Рассуждай не о деньгах, а о дружбе и Боге. Если ты священник, служи Богу, а не людям. Не позорь свою душу, и тогда ты никого не обидишь. Веруй — без веры народ пропадет. Живи с миром и будь справедлив. Помни, что мир пред тобой — это всего лишь сон. Тогда тебя никто не сможет обидеть и уничтожить, хотя люди могут изничтожить твое тело. Люби Бога и всегда ищи его поддержки в своем дыхании и в каждой твоей мысли, в любом слове и поступке. Один Бог тебя не оставит и не предаст. В Боге единственная реальность мира. Верь во все вышеперечисленное и тогда сможешь достигнуть идеального Состояния Души и тела, и все в мире будет прекрасно».

Кюрелен закончил читать и ожидал реакции Джамухи. Напрасно. Лицо его стало спокойным, как у человека, которому удалось задремать после страшной пережитой боли.

Когда Джамуха наконец его покинул, Кюрелен подумал: «Для Джамухи оказался потерянным весь мир. Но ему наконец удалось обрести собственную душу».

Глава 14

Джамуха был не единственным человеком, кто удивлялся тому, что Темуджин решил предпринять такое сложное путешествие, чтобы присутствовать на свадьбе дочери Тогрул-хана и калифа Бухары. Шепе Нойон представлял себе неприличные образы. Касар был просто удивлен, Шепе Нойон — испуган, но одновременно и восхищен и взволнован. Что намерен сделать Темуджин? На что надеется?

Сам Темуджин рассуждал о том же. Временами он себя ругал и смеялся над своей тягой к «золотой» девушке, его тянуло к ней, и он не мог бороться с этим. Приливы страсти к женщинам обычно были краткими, дикими и бурными, но теперь эта страсть станет самой бурной и непреодолимой из всех, что пришлось ему испытать. Чем ближе они приближались к городам караитов, тем сильнее он сходил с ума. Наконец его мысли, желания, стук сердца и биение пульса, его душа и даже само дыхание — все запуталось, подобно беспомощным мушкам в сети золотых волос Азары. Он ни о чем больше не мог думать. Темуджин напоминал человека, умирающего от жажды, который не замечает вокруг себя пустыни, долин и холмов и даже не ощущает самого себя, но мысленно его взор прикован к дальнему оазису. Он верил, что ему будет сопутствовать удача и она придет к нему в тот момент, когда будет необходимо действовать. Он никогда не обдумывал до мелочей детали будущих мероприятий.

Перед ним на холме расстилался город… Тысячи городов его жизни, сверкающих и прекрасных, но они тонули в нечеткой дымке, и этого было достаточно для него. Так будет всегда, когда он, вооруженный удачей, желанием и предвкушением обладания, захочет храбро пуститься вскачь за новыми приключениями, и только когда он оказывался у самых ворот, то начинал обдумывать последний решающий шаг. Таким образом он оберегал себя от лишних волнений и ко времени последней схватки оказывался свежим, упорным и готовым к действию. Все это позволяло ему действовать по вдохновению и использовать любые возникшие обстоятельства, которые нельзя было заранее предусмотреть. Позже историки писали, что он тщательно планировал каждую военную кампанию до самых мелких деталей. Это — неправда! Подобно остальным великим людям, он не мог себе представить отдаленное блестящее будущее. Он умел проводить молниеносные налеты и верил судьбе, ведущей его от победы к победе и с каждым шагом приближавшей к желанной цели. Темуджин вел жизнь, полную неожиданностей, не задумывался над тем, что его ждало утром, и действия этого человека всегда оставались сюрпризом и для его врагов.

Темуджин не представлял, что он станет делать по прибытии во дворец Тогрул-хана. Но он знал, что он должен повидать Азару, прижать к себе и обладать ею. Конечная цель оставалась в тумане, но он не сомневался, что сможет рассеять туман и обязательно достигнет нужной ему цели. То, что он еще не знает, как это сделает, его абсолютно не волновало. Судьба была капризной женщиной, обожающей безрассудных мужчин. Темуджин был не только безрассудным, но еще и очень наглым. Ему и в голову не приходило, что он может кому-то не понравиться!

Он ехал впереди своих нокудов и воинов, и его тяжелый коричневый плащ развевался на холодном ветру. На голове у него была шапка из лисьей шкуры, в руках он держал копье.

Он походил на заколдованного человека, упрямо идущего к своей цели, и его настроение подействовало на окружающих людей. Они стали мрачными и безрассудными и постоянно ссорились.

Мимо проследовало несколько караванов, и Темуджин обрадовался, узнав, что эти караваны находятся под защитой его людей и что они везли с собой подарки для него. Когда караванщики видели, что к ним направляются монголы, сначала жутко пугались, а затем начинали ликовать, узнав, кто эти дикие всадники. С монголами обращались, как с уважаемыми людьми, угощали на славу, изо всех сил стараясь им угодить, и даже кланялись им низко, как рабы.

Среди даров, которые Темуджин приказал переправить в основной лагерь, оказалось занятное ожерелье — на золотой цепочке были укреплены сверкающие диски из черного оникса, перемежающиеся с жемчугом, к ожерелью прилагался такой же браслет. Темуджин решил, что эти украшения напоминают ему об Азаре с черными глазами, золотыми волосами и мелкими белыми зубками.

Наконец Темуджин и его воины въехали в красивый город в разгар дня. Он раньше видел небольшие деревушки, но никогда не был в подобном городе. Когда он въехал через ворота, его поразили снующие люди, которых поистине было слишком много на узких извилистых улочках с вонючими сточными канавами и низкими белыми домиками с плоскими крышами и садиками. Темуджин смотрел по сторонам хитрым мрачным взглядом степняка-кочевника. Люди отступали к стенам, чтобы пропустить его и воинов, восхищались гордой посадкой, мечами и конями. У горожан вызывали насмешку дикость и вонь, исходившая от гордых сынов степей, но со временем они перестали обращать на степняков внимание, ведь почти каждую неделю в город прибывали всякие вожди, чтобы засвидетельствовать почтение и верность могущественному Тогрул-хану. Однако горожанам еще не приходилось видеть воина с таким чеканным лицом, зелеными глазами и рыжими волосами, как у Темуджина, и когда он проезжал мимо, все начали переговариваться.

Темуджин презирал горожан, они были для него воплощением непонятных и неприятных ему вещей, однако размеры города и встречавшиеся хорошо одетые люди удивляли. Он сразу понял, что выглядит в их глазах совсем не так, как ему хотелось, поэтому он мрачно нахмурился, уставился вперед, сделав вид, что всех презирает. Он поднял коня на дыбы и грубо заорал, когда внезапно из-за угла появились носилки с шелковыми занавесками и помешали его продвижению вперед. Через некоторое время он столкнулся с большой толпой евнухов, окруживших богатые носилки с задернутыми алыми занавесками, расшитыми золотыми полумесяцами. Перед носилками шли двое стройных юношей в алых шелковых одеждах, громко звоня в золотые колокольчики. Они двигались вперед уверенно и смело, и Темуджину пришлось отступить в сторону, сделав знак спутникам, чтобы они последовали его примеру. Когда носилки поравнялись с Темуджином, занавески немного раздвинулись и он увидел веселое красивое женское личико, белую кожу, черные глаза и пышные черные волосы, убранные в замысловатую прическу. Прозрачная вуаль на лице не скрывала черты лица женщины, которая лукаво улыбнулась молодому монголу. Он невольно ответил на ее улыбку, а потом долго провожал носилки взглядом, думая о том, кто же эта женщина.

К дворцовым воротам Темуджин прибыл в хорошем расположении духа.

Слуги хана, казалось, были поражены, так как не ожидали, что Темуджин прибудет с такой большой компанией. Надменный управляющий снисходительно заявил ему, что сам Темуджин и, возможно, его нойоны — Касар и Шепе Нойон — смогут поселиться в специальных апартаментах во дворце, а воинов разместят в других отдельных зданиях, приготовленных для них. Пока управляющий объяснял все это, нахально поглядывая на гостей, он не переставая морщил свой «нежный» нос и перебирал золотую цепочку, висевшую на груди.

Огромный двор был замощен квадратами из белого полированного камня, в отдалении виднелись кусты и пальмовые деревья, и в воздух поднимались сверкающие струи бесконечных фонтанов, а сам он был удивительно душистым от тысяч ароматных прекрасных цветов. За обширной площадью среди роскошных садов располагался сам дворец, великолепная сверкающая белая глыба. Темуджин, пораженный окружающей его красотой и роскошью, сильно разволновался, соскочил с коня и швырнул поводья прямо в лицо изнеженному управляющему. Другому слуге удалось их поймать, а управляющий отступил в сторону, открыто зажав нос белыми и тонкими пальцами. Шепе Нойон улыбнулся, но Касар просто кипел от ярости, он тоже соскочил на землю и положил руку на эфес меча.

В сопровождении управляющего они миновали белую стену и оказались вблизи дворца, потом шли по длинным белым коридорам, в арках которых висели синие, алые или желтые занавеси, поражавшие своим странным узором, сочетавшим кресты и полумесяцы и звезды. Темуджин не придал значения этому бесстыдному сочетанию символов двух непримиримых религий, лишь внимательного Шепе Нойона оно заинтриговало. Откуда-то доносились звонкий смех и мягкие женские голоса, звучала музыка. На гладком белом полу яркими пятнами смотрелись пестрые ковры. Воздух был пропитан очаровывающими и пьянящими запахами цветов, экзотических благовоний и пряностей. Многочисленные слуги сновали взад и вперед. Через каждые несколько шагов стояли в тюрбанах огромные жирные евнухи с голыми торсами. Они держали в толстых руках обнаженные мечи и стояли так неподвижно, что напоминали раскрашенные статуи. Их уши оттягивали большие золотые кольца, предплечья украшали широкие золотые браслеты, драгоценные камни унизывали пояса, перетягивающие их расшитые шелковые шаровары.

Казалось, евнухи вглядывались куда-то вдаль и совершенно не замечали Темуджина и его спутников, но он был уверен, что эти евнухи обладали удивительной способностью подглядывать и подслушивать.

И вот позади остались приглушенные голоса и смех женщин, управляющий остановился перед огромной аркой, откинул толстые шелковые занавеси с золотыми кистями, и Темуджин со спутниками очутились в красивой прохладной комнате с белыми стенами и полом, уставленными мягкими диванами и китайскими столиками. На стенах на небольшом расстоянии друг от друга красовались панели из расшитого алого шелка, а на полу лежали красочные пушистые небольшие коврики. Дальние арки открывали вид на сады, сверкающие на солнце изумрудной зеленью. Гостям были готовы служить трое слуг в алых шароварах и вышитых синих безрукавках.

Темуджин с громким возгласом удовольствия сорвал с головы шапку и швырнул ее на стол, а потом повалился на мягкий диван и вытянул ноги в грубых пропотевших и пропыленных сапогах из сыромятной кожи. Шепе Нойон уселся на другой диван и начал копаться в содержимом шкатулки для сладостей. Касар осторожно опустился на кучу шелковых мягких подушек. Слуги уже ставили на стол украшенные эмалью чаши с мясом, фруктами и мягчайшим белым хлебом. Они принесли чаши с водой и белые мягкие полотенца. Вода чудесно пахла — в ней плавали лепестки розы.

На столах уже стояли серебряные и хрустальные графины с вином.

Темуджин сел, почесывая голову, затем помыл руки, вытер их мягкой тканью и насмешливо сжал губы.

— Что за роскошь! — громко воскликнул он. — Нет ничего удивительного, что все горожане такие слабые!

Шепе Нойон высоко поднял брови, понимая, что таким образом Темуджин пытается произвести впечатление на слуг. Те не поднимали глаз, и по спокойному выражению лиц нельзя было догадаться, удалось ли Темуджину достичь желаемого результата.

У слуг легко дрожали ноздри, и все… Что касается Касара, он чувствовал себя ужасно, начал ворчать на слугу, предложившего ему чашу с водой, и резким жестом показал, чтобы тот его не тревожил. Шепе Нойон аккуратно вымыл руки и начал изящно прихлебывать вино из кубка и на его приятном молодом лице появлялись и пропадали ямочки.

— Я рожден для этой роскоши, — заметил он, протягивая слуге хрустальный кубок, чтобы тот его снова наполнил. — Я очень надеюсь, что тебе, батыр, удастся создать для нас подобные условия жизни.

Темуджин возмущенно заорал:

— Мне никогда не нравилась бабья роскошь.

Шепе внимательно взглянул на него и понял, что Темуджин высказал сущую правду.

— Мне дороже пустыня и постоянно дующие там ветра. Здесь каждый мужчина — евнух телом или душой. Но я обещаю, если ты, Шепе, хочешь, у тебя будут такие же дорогие и бесполезные вещи. Но, по правде сказать, мне непонятно твое желание. — Он расхохотался.

— А мне все это нравится, я предпочитаю лежать на мягкой кушетке, а не на земле, застеленной твердым войлоком. Я предпочитаю пить хорошее душистое вино, а не кумыс. Моему брюху приятно поглощать мягкий белый хлеб, а не черствые лепешки из грубо раздробленного проса. А еще… мне было бы приятно, если бы моего тела касались шуршащие изысканные шелка, а не грубая шерсть. Мне хотелось бы лечь с чисто вымытой и надушенной женщиной вместо дурно пахнущей степной девкой с грубой кожей. Конечно, горожанки не так откровенны в проявлении любви, как об этом болтают, но им известно множество разных возбуждающих уловок.

Темуджин пожал плечами.

— Шепе, если бы я не знал тебя так хорошо, то решил бы, что из тебя выйдет паршивый воин!

— Мой господин, — захохотал Шепе Нойон, — я не считаю, что человек будет плохим солдатом, если он предпочитает нюхать благовония, а не вдыхать откровенный смрад! Он может прекрасно сражаться, а после битвы отдохнуть под звуки чудесной музыки, и чтобы его ласкали нежные пальчики чистой и вкусно пахнущей женщины, а он в это время будет лежать на мягких шелковых подушках.

Касар больше не мог сдерживать свое раздражение.

— Я всегда буду любить открытые ветра, степные просторы, луну над головой и седло под головой! Ты меня слышишь?!

Темуджин расхаживал по комнате мягкой кошачьей походкой хищника. Тут он остановился рядом с братом и сильно хлопнул его рукой по плечу.

— Касар, брат, ты говоришь, как настоящий воин. Ты не то, что Шепе! — И он громко расхохотался.

Он снова развалился на кушетке и начал жадно есть. На высоком белом потолке отражались трепещущие тени деревьев, растущих снаружи. Волны музыки приплывали к ним на порывах легкого ветерка и издалека доносились взрывы женского смеха. Слуги бесшумно обслуживали гостей.

Занавески раздвинулись, появился евнух, он, низко кланяясь, обратился к Темуджину, который в этот момент громко причмокивал, попивая вино.

— Сын хана Талиф желает повидать вас, господин Темуджин, после того как вы отдохнете.

Темуджин сел на кушетку, вытирая губы о плечо, резко отбросил руку с полотенцем, которое осмелился ему вежливо предложить один из слуг.

— Ха! — сказал Темуджин, встал, потянулся, сильнее затянул пояс и пригладил непослушные рыжие волосы ладонями. Потом он взглянул на друзей и захохотал.

— Поешь, Шепе, а потом поспи. И ты тоже, Касар. А я иду к ханскому сынку.

Касар нахмурился и поднялся с подушек.

— Я пойду с тобой, батыр, чтобы защищать тебя. От этих горожан можно ожидать чего угодно.

Темуджин покачал головой:

— Нет, оставайся с Шепе и охраняй его, чтобы он не отправился на поиски какой-либо красотки и не нарушил доброе к нам отношение старика. Нет, Касар, я отправлюсь один, и не спорь со мной.

Глава 15

Он последовал за пышущим презрением евнухом, оставив в апартаментах возмущенного Касара, шел по петляющим коридорам, потом поднялись по широкой белой лестнице. Евнух остановился у огромной арки и откинул занавески.

Темуджин оказался в роскошных апартаментах, заполненных драгоценными изделиями китайских и персидских мастеров. В центре зала бил фонтан — из пасти зеленого, украшенного драгоценными камнями дракона лилась ароматная влага, рядом располагался отделанный мрамором бассейн, на поверхности воды плавали белые водяные лилии, словно вылепленные из алебастра. Стены зала были облицованы роскошными персидскими изразцами с забавными и неприличными изображениями, исполненными в ярких, сочных красках. Рисунки были одновременно изысканными и вызывающими смущение и интерес. Изваянный античным скульптором бронзовый конь, вставший на дыбы, стоял на мраморном пьедестале. На других подставках стояли статуэтки, изображавшие прежних правителей Персии, великолепно раскрашенные и покрытые глазурью.

Казалось, в комнате собрано огромное количество драгоценностей, ярких и многоцветных, взгляд выделял сочные оттенки эмали, блеск изразцов и изысканные узоры ковров.

Занавеси были настолько искусно задрапированы, что из комнаты, как картину в роскошной раме, можно было видеть яркие краски садов, деревьев, неба и бассейнов, расположенных снаружи. На одном из табуретов стоял улыбающийся Будда из розового нефрита, и из его губ тонкой струйкой вился дымок благовоний.

Темуджин заморгал, увидев яркие, сочные и разнообразные цвета. Блеск, сверкание и сияние безделушек его ослепляли. Оглядевшись, он заметил, что на широком диване полулежали два человека: молодой человек с длинным и хитрым лицом и женщина, закутанная в вуаль. Темуджин ее сразу узнал. Это была женщина на носилках с алыми занавесками, которая пыталась с ним заигрывать на улице. Он, позабыв о существовании мужчины, заулыбался женщине, которая скромно склонила голову, хотела встать и убежать, но молодой человек легко коснулся узкой рукой ее плеча, и она осталась на месте. Молодой человек, спокойно разглядывая Темуджина, жестом указал гостю на близстоящий диван.

— Приветствую тебя, — сказал он низким нежные голосом, в котором можно было различить иголки иронии. — Мне приятно приветствовать тебя в доме моего отца. Он пока занят… Он уже старый человек и сильно утомился после долгой аудиенции с посланцами калифа Бухары.

Темуджин сел — движения его были гибкими, кошачьими — и открыто уставился на Талифа. Молодые люди разглядывали друг друга, молча и слегка ухмыляясь. Один из них был элегантным поэтом-горожанином, а другой — живой и сильный варвар из жаркой пустыни.

Темуджин подумал: «Он говорит, как мужчина, а душа у него — женская, и это самое опасное сочетание!»

А Талиф решил: «У него зеленые змеиные глаза, а тело — персидского шаха. Аллах! Милостивый Аллах! Как же от него воняет!!!»

Однако они понравились друг другу.

Темуджин сказал:

— Я от души надеюсь, что хан вскоре сможет со мной повидаться, потому что я с нетерпением жду встречи с названым отцом.

Талиф ответил так, как и положено говорить верному сыну:

— Он сильно устает, разговаривая и делая много добра для других людей!

Молодые люди широко улыбались, оба они прекрасно понимали хитрости противника.

Все это время женщина, сидевшая рядом с Талифом, исподтишка поглядывала на Темуджина. Если он внезапно бросал на нее взгляд, ее ресницы трепетали, и она розовела, будто он касался ее. Через прозрачную вуаль было видно, что она полуоткрыла розовые губки и как заметно белела влажная полоска мелких зубов.

Талиф негромко хлопнул в ладоши, и вошла служанка, принеся с собой серебряное ведерко с холодной водой. В ведре стоял кувшин с пряным вином. Молодые люди медленно выпили вкусное вино. Женщина в вуали взяла большой веер из белых страусовых перьев, медленно и плавно начала обмахивать Талифа, держа веер в пухлой ручке, украшенной множеством перстней. Временами перья загораживали ее лицо, и она сквозь пух кидала на Темуджина зазывные пылкие взгляды, и тот начал нахально на нее глазеть.

Талиф отставил в сторону чашу и улыбнулся гостю.

— Я наслышан о твоей смелости и мудрости. Я — всего лишь поэт, и мне мало что известно о военной службе. Но мне всегда приятно слушать разные истории. Тебя хвалят за уменье управлять войсками, и ты заставляешь воинов бесстрашно сражаться. Все радуются твоим успехам. Может, ты мне расскажешь, как тебе удалось достигнуть много за столь короткое время?

Темуджин усмехнулся, глаза у него стали наивными и цветом напоминали бирюзу.

— Я прежде всего считаю всех глупцами, — ответил Темуджин, и его хриплый громкий голос отличался от нежного женственного голоса Талифа.

Талифу показалось это забавным, и он посмотрел с восхищением на Темуджина, а тому стало ясно, что сын Тогрул-хана притворяется.

— Но разве тебе не приходилось встречаться с умными людьми?

— Конечно, я встречал таких людей, но они, как правило, становятся лидерами, и мне приходится с ними работать. Так бывает, когда они мне могут пригодиться, и тогда я не выступаю против них. Но я всегда помню о глупости людей — все они глупы по-разному, — и поэтому мне не приходится пересматривать свое мнение о них, и я слишком редко ошибаюсь.

Талиф вздохнул.

— Мне хотелось бы поспорить с тобой, но опыт подсказывает, что ты прав. Мой отец временами ведет себя не очень мудро… Иногда он ошибается, считая, что его противник такой же умный, как он сам.

Он насмешливо взглянул на Темуджина. Тот улыбнулся, и его зубы сверкнули в разноцветном полумраке огромной комнаты. После этого длинное темное лицо Талифа тоже осветила улыбка. Он попытался ее притушить и прикусил губы. Молодые люди посмотрели друг на друга и дружно захохотали. Они прекрасно понимали друг друга. Они выпили еще вина.

— Люди, подобные тебе, всегда к чему-то стремятся, и они не останавливаются ни перед чем. К чему стремишься ты? — спросил Талиф.

Темуджин сделал вид, что страшно поразился.

— Я? Мне больше всего по душе покой и порядок, и я — сын и слуга твоего отца. Я живу, чтобы ему служить.

Талиф скривил губы и насмешливо покачал головой:

— О! Я думал, мы понимаем друг друга. Я считал, что ты будешь со мной честным.

Темуджин наклонил голову, прищурил глаза и продолжал улыбаться, а потом промолвил:

— Я всего лишь воин, мой господин, а воины, как правило, преданные люди, к тому же глупые.

Талиф был вне себя от восторга. Среди своих друзей он мог встретить развращенных умников, притворявшихся разочарованными циниками. А в Темуджине он нашел действительно умного человека, на что, кстати, не надеялся. Темуджин обладал настоящей иронией, которая основывалась на реальности и понимании существующей обстановки.

— Ну конечно! Ты же воин! И ты предан тем, кто… тебя нанимает. Ты — потрясающий человек! Ты верно служишь своим хозяевам. И эта верность идет от души, а не потому что тебе за это платят.

Темуджин усмехнулся.

— Ты говоришь так, будто верность воина тому, кто ему платит, — есть нечто, чего следует стыдиться. Я так не считаю. Я уверен, что это показывает превосходство воинов перед другими людьми. Верность, основанная на любви, — глупость, потому что построена на том, чего вообще не существует. Золото и серебро всегда были и будут первой и последней причиной верности. Золото — это то, в чем человек может быть уверен.

Талиф насмешливо хмыкнул:

— Ты и в самом деле веришь в превосходство военных?

Темуджин перестал улыбаться и презрительно взглянул на Талифа.

— Да. Послушай. Я часто говорил, что люди подобны животным и им хочется хорошо поесть, переварить пищу и испражняться, они одержимы ненавистью, стремятся к борьбе и желают постоянных ссор. Жизнь создала человека, чтобы он стал орудием войны, и когда он им становится, человек бывает счастливым, потому что может выполнять все свои желания. После этого он становится идеальным оружием в руках тех, кто им руководит, но и сам он стоит превыше тех людей, которые выбрали для себя жизнь без опасностей!

Талиф внимательно его слушал, а потом подумал: «Этот варвар выражается, как поэт или философ!»

Он не улыбался, размышляя над словами Темуджина, потом вспомнил, что отец говорил, что Темуджин неграмотен, но речь его образная и четкая. Поистине пустыня оказалась великим учителем!

Талиф прикрыл рукой, тонкой и темной, как крылышко птицы, рот, чтобы Темуджин не видел его изумления. Он внимательно и с некоторым волнением продолжал разглядывать гостя. Черные глаза женщины тоже разглядывали Темуджина похотливо и с одобрением.

Наконец Талиф убрал руку от лица, он продолжал улыбаться, а тем временем у него в голове проносилось: «Ты не любишь своих соплеменников, господин! И я тебя не виню в этом. Философы призывают нас к милосердию и жалости. Боюсь, что ты не философ. Но должен же ты во что-то верить!»

— Я верю в себя, — голос Темуджина был спокойным и твердым, будто он подслушал мысли Талифа.

Талиф высоко поднял брови. В голосе Темуджина он не смог различить наглости. Гость походил на человека, изрекающего всем очевидную правду.

— Я также верю в силу, — добавил он, помолчав. — Боюсь, что ничто иное не поможет в сражении. Меч не задает никому вопросов, и сам не отвечает на них. Все люди понимают силу меча, но их уши подобны ушам осла. Они глухи к словам!

— Боюсь, что ты меня станешь презирать, — вздохнул Талиф. — Я верю в силу Слова и в то, что оно может победить Меч. Я верю в Миролюбие и Философию, и еще я верю в Красоту.

Он остановился, потому что Темуджин расхохотался и грубым жестом ударил себя по ляжке.

— Господин, ты обвинил меня в том, что я не люблю своих соплеменников! — кричал он. — Это же обвинение относится в равной степени и к тебе!

Талиф сначала побледнел и нахмурился, но затем глаза его засверкали. Он громко захохотал, и его стройное тело сотряслось от смеха.

А затем рассмеялась женщина, она ничего не поняла из беседы, но ее смех звучал, как переливы серебряных колокольчиков.

Обессиленный от смеха Талиф сказал:

— Темуджин, мне с тобой интересно вести разговор. — Его голос был веселым и приятным. — Ты поразительно проницателен. Я даже подозреваю, что в душе ты поэт, как бы тебе ни было это название неприятно.

Темуджину, однако, было приятно слышать слова признания от хитрого и образованного горожанина, и он хотел ответить любезностью.

— Нет, я не поэт, господин, но мне нравятся стихи. Ты не окажешь честь и не прочитаешь мне свои стихи?

Талиф был очень доволен. Он все утро занимался поэзией и писал строки, слегка напоминавшие стихи Омара Хайяма. Он протянул руку в кольцах и взял свиток, лежавший на столике.

— Это всего лишь отрывок рубаи, Темуджин, — сказал он, томно вздыхая. — Он выражает скуку, отчаяние и усталость от жизни. Мне не хочется тебе надоедать, но ты — свежий человек, и, возможно, ты мне подскажешь, что не так гладко в моих стихах.

Женщина прекрасно знала, что делать в таких случаях. Она взяла лиру и легко пробежалась по струнам белыми красивыми пальчиками. Послышался грустный, дрожащий, переливчатый звук, в теплом душистом воздухе он прозвучал, как нежный вздох. Талиф откинулся на подушки и начал нараспев читать стихи.

Наконец звуки музыки замолкли и перестал звучать мелодичный голос Талифа, воцарилась меланхоличная тишина. Талиф взглянул на Темуджина и пришел в бешенство, когда увидел, что тот открыто ухмыляется, а затем его охватила холодная ярость. Темуджин насмешливо зааплодировал и воскликнул:

— Мне всегда нравились эти стихи! Но мне кажется, что они звучат несколько по-иному! Может, мне их прочитать тебе, мой господин?

Талиф стал сине-зеленым, а губы у него посерели.

Темуджин, продолжая ухмыляться, кивнул женщине, и она заиграла громче и веселее. Молодой монгол принял подобающую чтению стихов позу и произнес несколько строф.

«Жизнь — мгновенье. Вино от печали бальзам…»

Талиф не знал, что и думать. У него приоткрылся рот, и на лице появилось идиотское выражение. Он прожил достаточно долгую жизнь, и его мало что удивляло, но сейчас он был просто вне себя. Он даже решил, что ему снится неприятный сон. Он отказывался верить, что этот вонючий безграмотный варвар знал стихи Омара Хайяма! Это был страшный сон, ужасное сновидение. Он уставился на Темуджина выпученными глазами, и его элегантность казалась абсурдной, а руки бессильно лежали на коленях.

Темуджин в открытую радовался своему триумфу. Он насмешливо подмигнул женщине, и та радостно подмигнула ему в ответ.

Талиф что-то прошептал и попытался улыбнуться, и Темуджин спокойно ему ответил.

— Видишь ли, господин, — сказал он таким тоном, что Талиф чуть не вспылил, — мой дядюшка Кюрелен прекрасно разбирается в поэзии и философии и может без конца читать стихи. Он обожает Омара Хайяма. Я много раз слушал его, и теперь знаю эти стихи наизусть. Однако я тебя должен поздравить: мне кажется, что ты даже улучшил стихи Омара Хайяма.

Талиф почувствовал, что чаша терпения переполнена, и его начала бить дрожь. Окрашенные хной ногти впились в мягкие ладони.

Никто во всем мире не смел его так оскорблять. Ему удалось хрипло рассмеяться.

— Боюсь, ты слишком умен для меня! — воскликнул Талиф, делая вид, что вытирает с глаз слезы смеха. Он посмотрел на Темуджина. — Наверно, я тебя недооценил. Извини!

Гость рассмеялся, но в глазах его исчезла насмешка и веселье: только сейчас он понял, что приобрел смертельного врага в лице Талифа и что тот ни перед чем не остановится, чтобы его уничтожить. Сначала он даже расстроился и подумал, что свалял дурака. Он давным-давно понял, что не стоит плодить врагов, если для этого нет серьезных причин, просто так врагов плодят глупцы или сильные люди, которым на все наплевать. Кюрелен сказал ему, что стоит приобретать друзей и в будущем предавать их. Нужно было подружиться с хитрым Талифом, а не делать его врагом. Затем его охватило презрение, и он подумал, что из изнеженного Талифа получится вполне достойный враг.

«Мне не стоит бояться этого горожанина-неженку, — подумал Темуджин. — Я легко, как новорожденному ягненку, сверну ему шею».

Талиф выдавил из себя, что рад присутствию Темуджина во дворце, и обещал, что в будущем у них состоится еще много бесед. Но в конце свидания воздух в комнате сочился злобой и ядом, и лицо Талифа было бледным после ужасного унижения.

Темное лицо Темуджина стало суровым и надменным, он быстро поднялся и покинул Талифа, даже не спросив у того позволения. Едва Темуджин отбыл, как Талиф тоже отправился к отцу, который проснулся после дневного сна.

— Отец мой, — сказал Талиф, делая вид, что ему грустно, но он должен честно высказать свое мнение. — Я беседовал с твоим варваром. Сейчас я могу тебе сказать только одно: он — очень опасное животное и должен умереть. Но с этим не стоит торопиться, мы выберем правильное для этого время.

Глава 16

По тому как Темуджин хмурился и раздраженно отвечал на вопросы, Шепе Нойон сразу понял, что он взволнован и немного расстроен.

— Я свалял дурака, — признался он спустя некоторое время и рассказал, что случилось.

Шепе Нойон выслушал друга с усмешкой. Касар, чья натура не терпела и не понимала полутонов, решил, что Талиф обидел его обожаемого брата, начал кричать, что немедля отправится к нему и научит этого неженку, как следует принимать гостя. Эта вспышка гнева улучшила настроение Темуджину, и он начал посмеиваться над Касаром, пока бедняга окончательно не запутался, едва не разразившись от ярости слезами.

— Серьезно, господин, — сказал Шепе, который лучше остальных нокудов понимал друга. — Должен признаться, что не понимаю, почему мы тут оказались. Но достижение твоей цели теперь осложнилось тем, что ты посмеялся над молодым стихоплетом. Кюрелен нам как-то сказал: «Ты можешь ограбить человека или предать его, дурно о нем отзываться, но все равно он через некоторое время может тебя простить и даже станет с тобой дружить. Однако если ты его унизишь и посмеешься над ним, он тебя никогда не простит и навсегда останется твоим непримиримым врагом».

Темуджин нахмурился, внезапно вспомнив, что Талиф — брат Азары и сын Тогрул-хана, и он действительно поступил весьма глупо, высмеяв его. Он был собой возмущен, но потом воскликнул:

— Я просто не мог устоять перед тем, чтобы над ним не посмеяться. Правду тебе говорю! Но чего мне бояться человека, который ворует у Омара Хайяма?

Шепе Нойон пожал плечами.

— Если бы он писал собственные хорошие стихи, ты все равно смеялся бы над ним. Тогда он тебя бы простил, потому что ему известно, что ты — необразованный варвар и от тебя нечего ждать. Но теперь тебе придется его опасаться.

— Ты ворчишь, как старуха! — презрительно заметил Темуджин.

Шепе Нойон на него не обиделся — пожал плечами, зевнул, откинулся на подушки и блаженно закрыл глаза. Темуджин на него заворчал, стал расхаживать взад и вперед по комнате, что-то невнятно бормоча. Касар следил за ним обожающим взглядом. Он был готов сражаться со всей дворцовой охраной ради любимого брата.

Снова появился евнух и объявил, что великий Тогрул-хан желает видеть своего любимого названого сына во время ужина. На руке евнуха аккуратно висел халат из мягчайшего белого шелка, роскошный узорчатый серебряный пояс, цепь на шею и браслеты из чеканного серебра с бирюзой, в другой руке он держал сандалии из мягкой синей кожи.

Он объяснил высоким, похожим на женский, голосом, что эту одежду выбрал сам хан для своего названого сына. Темуджин улыбаясь разглядывал одежду. Он клялся, что не облачится в подобный наряд. В это время появились слуги и сообщили, что ванна для него готова.

— Им не нравится, как от нас воняет, — заметил Шепе, с завистью щупая шелка и позвякивая браслетами.

— Я не стану это надевать! — продолжал бушевать Темуджин, а потом прикусил губу.

У него было предчувствие, что Азара будет присутствовать на ужине, хотя восточный и мусульманский этикет запрещает присутствие женщин на общих с мужчинами трапезах. Он с интересом стал разглядывать наряд, а потом небрежно отшвырнул его в сторону.

— Наверно, не очень хорошо с моей сторо