Пепел (СИ), стр. 1. Книга пепел


Читать книгу «Жидкий пепел» онлайн » Страница 2

Я надрывала свой зад, чтобы попасть в колледж. Я чуть не упустила эту возможность из-за своего бунтарства в первый год средней школы, но, наблюдая за тем, как мама пытается прокормить нас с сестрой, я знала, что хочу добиться чего-то сама. Я хотела быть независимой.

Годы учебы, волонтерства и внеклассных занятий обеспечили мне стипендию в государственном университете. Моя мать упорно работала, чтобы отсылать мне деньги на книги, но все остальное я делала сама. И последнее, что мне было нужно, это отвлечение, но у судьбы есть забавный способ заманивать тебя, куда не надо, через то, что ты хочешь.

Заворачивая за здание студенческого клуба, я ахнула, когда внезапно столкнулась с кем-то.

— Эй, ты в порядке?

Я отступила на шаг и посмотрела вверх. Прищурилась от яркого солнца, что на мгновение вырвалось из облаков, вырисовывая силуэт человека передо мной.

— Да, я в порядке. Простите, — пробормотала я, перед тем как заправить волосы за ухо и быстро скользнуть рукой обратно под лямку рюкзака на плече.

Но когда я проходила мимо него, заметила военную форму.

— Эй, подожди.

Но я не остановилась. Я продолжила идти. Но вместо того, чтобы позволить мне уйти, он побежал следом за мной.

— Куда ты так спешишь? — спросил он, идя спиной вперед передо мной.

Я снова подняла взгляд, увидев в этот раз его лицо. Этого было почти достаточно, для того чтобы я замедлила темп. У него были светлые глаза, затененные низко сидящей на голове кепкой морского пехотинца. Его улыбка была ослепительной: ровные зубы и ямочки на обеих щеках. Черты его лица были слишком молоды для уверенности, которую он выказывал.

— На занятия, — ответила я, продолжая направляться на кафедру естествознания.

У меня не было времени на игры, в которые играл этот парень.

— Ну, это я понял, поскольку… ну ты знаешь, твой рюкзак и все такое.

Посмеиваясь над своей шуткой, он развернулся и начал идти рядом со мной. Его черные ботинки смотрелись внушительно рядом с моими конверсами.

Я ускорила темп, уставившись в землю, пока шла через кампус.

— Господи. Это что? Твоя утренняя пробежка?

Я не ответила. В конце концов, он поймет намек. Они всегда понимали.

— Я — Дерек. А тебя как зовут? — спросил он, уворачиваясь от студента, который был слишком занят набиранием сообщения, чтобы кого-то заметить.

Остановившись на середине пути, я сложила руки на груди, готовая избавиться от своего нового спутника. Не важно, насколько великолепным я его считала, это не имело значения. Я не собиралась влюбляться в очередное красивое личико, вдобавок к пустым словам. Я здесь, чтобы получить степень, чтобы убедиться, что не буду жить от зарплаты до зарплаты, как моя мать. Я выучила много жизненных уроков на маминых ошибках. Но прежде всего я научилась защищать свое сердце.

Казалось, он был приятно удивлен моей внезапной остановкой, улыбка заиграла на его губах.

Он моя погибель, завернутая в камуфляж.

— Послушай, что бы ты ни предлагал, я не заинтересована. Я польщена, правда, спасибо, но нет.

Прежде, чем у него появилась бы возможность ответить, я продолжила идти на занятие, и в этот раз он меня отпустил.

Пока я сидела и слушала профессора, объясняющего учебный план на семестр, я не могла успокоить искорку волнения, все еще полыхающую в моих жилах, независимо от того, насколько сильно я пыталась погасить ее. Я могла быть решительной и упорной, но я не застрахована от трепета, который испытывает девушка, когда кто-то привлекательный добивается ее внимания. В конце концов, я все еще человек.

Скорее всего, я буду проигрывать встречу с Дереком у себя в голове перед сном, представляя, что отреагировала бы как обычная студентка, у которой морпех спросил ее имя.

Мои ночные фантазии — о влюбленности в мужчину мечты, который сражает наповал, заполняя мою жизни романтикой — были единственной наградой, которую я позволяла себе, пока придерживалась своего плана. Конечно, всего этого придется подождать. Я не могла позволить себе отвлечься, не тогда, когда была так близка к достижению целей.

Я была слишком занята принятием того, что готовлю себя к будущему, где с радостью откажусь от любви.

Когда я вышла с занятий в тот день, то никак не ожидала увидеть Дерека, ждущего меня на улице под дождем.

— Могу я проводить тебя домой? — спросил он меня, пока капли воды падали с неба.

knigochei.net

Читать Пепел (СИ) - "Глория Клим" - Страница 1

***********************************************************************************************

Пепел

http://ficbook.net/readfic/1678118

***********************************************************************************************

Автор:Лора Лейтон (http://ficbook.net/authors/85438)

Соавторы: Lисса Эндрюс

Беты (редакторы): Heilig Lust

Фэндом: Ориджиналы

Персонажи: м\м

Рейтинг: NC-17

Жанры: Слэш (яой), Романтика, Ангст, Фэнтези, Мистика, Мифические существа

Предупреждения: Нецензурная лексика

Размер: Миди, 31 страница

Кол-во частей: 5

Статус: закончен

Описание:

Однажды утром я проснулся и понял, что меня больше нет. Я умер! А вместо меня из зеркала смотрит кто-то чужой…

Посвящение:

Моему соавтору.

Публикация на других ресурсах:

Только с разрешения автора или соавтора.

Примечания автора:

Спасибо моей дорогой и любимой Эл! За то,что помогла написать такой рассказ. Ты у меня самая, самая. СПАСИБО!!!

Так же на Книге Фанфиков есть еще один рассказ почти с таким же названием и героями. http://ficbook.net/readfic/2145444 Это не плагиат. Это работа моего соавтора.

========== Глава 1. ==========

Последний год я провел лежа в больницах и начал уже чувствовать себя подопытным кроликом. Врачи лишь разводили руками. Никто не мог понять, что со мной такое, меня исследовали вдоль и поперек, но причину дикой слабости и почти постоянного головокружения так и не обнаружили.

Тогда, год назад, первым знак того, что со мной что-то не так, подали мои волосы: с каждым днем они становились все светлее, а через пару недель, когда пошел первый снег, и вовсе стали цвета светлого пепла. Еще через какое-то время кожа сделалась совершенно белой, и я уже напоминал призрак. Глаза, которые были темно-карими, словно выцвели до светло-серого в тон волосам, пожалуй, даже чуть бледнее. Врачи решили, что это раннее старение, и ставили на мне всевозможные опыты, но спустя пару месяцев поняли, что ошиблись, ведь я больше не менялся. Только вот тело болело и требовало постоянного отдыха. Я не имел ни малейшего представления о том, что со мной происходит и за что мне все это. Я чувствовал себя так, словно кто-то выпивал из меня все силы.

Дни тянулись за днями, а мое состояние не менялось. Я по-прежнему был слаб, как грудной ребенок. Родные и близкие страдали вместе со мной. Мама стала почти прозрачной, отец, который и раньше был немногословным человеком, окончательно замкнулся в себе. Друзья все время навещали меня, не желая оставлять совсем одного. Они улыбались и шутили, но свои глаза, полные жалости ко мне - прятали.

Денег на мое псевдолечение уходило немерено. И я решился.

Кое-как расплатившись по больничным счетам, я не выдержал и просто сбежал. Произошло это две недели назад. Устав от постоянного писка приборов и душного воздуха клиники, я просто ушел, отправился куда глаза глядят.

На долгое путешествие мне, конечно же, не хватило сил, да и финансовых возможностей тоже, но перебраться в соседний город я смог. Он был довольно большим, и это плюс: меня сложнее будет найти тем, кому я дорог.

Простите меня, но мне лучше уйти, ведь я умру совсем скоро. Не хочется обременять никого своим извечным нытьем о том, что я не заслужил такой участи. Хотя можете счесть такой мой поступок величайшим эгоизмом. Да, мне больно смотреть на тех, кто искренне хочет мне помочь, но не может. Так зачем ранить их и себя сильнее, чем уже есть? Потому-то я и ухожу. От всего и от всех.

Мне было странно и непривычно быть совершенно одному. Все, что грело сейчас мою душу и вечно замерзшие руки, – это сигарета.

Раньше я никогда не курил, а теперь начал. Чисто из принципа, потому что мне нравился этот графитовый дым, слетающий с губ, и этот пепел, в цвет которого окрашены теперь мои волосы. На губах остается вкус не из приятных, но это позволяет забыться. Хотя, может, я просто хочу поскорее приблизить свой конец? Так или иначе, две пачки резко стали дневной нормой всего за месяц моего успешного побега и обустройства на новом месте.

Я не мог работать физически или просто добираться до работы. Даже в магазин за продуктами сил сходить не было, передвижение по квартире давалось мне с трудом, но не смотря на это, руки все так же быстро ласкали кнопки клавиатуры при написании очередной дешевой статейки или бульварного романа, за которыми люди пытаются скоротать время, добираясь на метро до дома или до работы.

Продукты мне приносила соседка, за что я ей неплохо платил. Девушка была студенткой; времени у нее хватало, а вот с деньгами была проблема. Она готовила мне и помогала прибраться в квартире. Первые пару дней пробовала говорить со мной хоть о чем-то, но потом поняла, что это бесполезно, потому что кроме своего имени и фразы “сдачу оставишь себе” я ей ничего не говорил и не отвечал на многочисленные вопросы. Я просто давал ей список продуктов - она все покупала. Цены я не знал, и сколько от выданной мною суммы оставалось, мне было неизвестно, но она не жаловалась, плюс питалась она все-таки со мной. За уборку я, конечно же, платил ей отдельно. Нет, я не слишком много зарабатывал, просто когда сутками, а именно по 18-20 часов в день, только и делаешь что пишешь, появляется хоть какая-то востребованность со стороны аудитории, а стало быть, и заказчиков. Вот мне и удавалось не бедствовать и жить так, как меня устраивало.

Сегодня Соня, приготовив все заранее, сказала, что вечером не придет. Что ж, сигарет она купила, так что никаких проблем, просто на час больше времени на работу, которая была хоть каким-то спасением от мыслей о приближающейся смерти. Впрочем, она все никак не хотела забирать меня под свое крыло.

Работа над новым романом почему-то совсем не клеилась: герои были пресными и совсем неинтересными. Хотелось спать, очень болели руки. Сегодня это было сильно как никогда. Каждый сустав пальцев не преминул напомнить о себе. Я закурил и откинулся на спинку своего мягкого кресла. И тут в дверь постучали. Довольно странное явление. Возможно, кто-то просто ошибся адресом?..

Интересно, кто бы это мог быть? Может, у Сони отменились планы, и она все-таки решила прийти? Но у нее свой ключ…

Я, как всегда не без труда, добрался до двери и, приложив довольно много усилий, что бы повернуть ключ, открыл ее. На пороге стоял высокий парень с черными волосами и аккуратными загнутыми витыми рожками, торчащими из волос. Глаза блестели золотом, а зрачки были вытянутые, словно у кошки.

Я внимательно осмотрел стоящего на пороге и уже было решил захлопнуть дверь, как меня осенило.

- По мою душу пришел?

Я уже ничему не удивлялся после того, что произошло со мной.

- Даже я не курю так много, – спокойно сказал незнакомец, и не думая отвечать на мой вопрос. Не очень деликатно подвинув меня в сторону, он вошел в квартиру. Когда его рука дотронулась до моего плеча, я приготовился к взрыву боли, но, к моему изумлению, ее не последовало. И я смог быстро закрыть двери, не чувствуя ни одной косточки в запястьях и пальцах, которая бы ныла от боли.

- Кофе будешь?

- Чай, если можно, хотя лучше сразу к делу. Я здесь, чтобы получить жертву, что приготовили мне ангелы за то, чтобы я отпустил парочку нужных им душ в рай.

Я уселся на стоящий возле двери пуфик и снизу вверх смотрел на прибывшего гостя. Его рожки с этого ракурса были длиннее, а волосы - темнее. Так, стоп! Что он там говорит про жертву? Это я жертва? И почему я вновь чувствую силы в своем теле?

- Так все то, через что я прошел, это какой-то ритуал? Отлично! Да кто вам… - но фраза так и осталась незаконченной. Смысл, если уже все сделано и я уже не я? - Только убей уже меня быстрее.

- Кто сказал, что я тебя убью?

Он резко поднял меня на ноги и с силой прижал к стене за плечи, отчего я застонал, чувствуя боль всем телом.

- Убивать тебя пока нет резона. Твое предназначение другое. Ты будешь меня ублажать. И таким образом я заберу у ангелов свой долг.

online-knigi.com

Читать онлайн книгу «Пепел» бесплатно — Страница 1

Александр Проханов

Пепел

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

В молодости я написал четверостишие:

Мне долгий век кукушка нарыдала.

Должно быть, знала, вещая, она,

О том, что терпеливо поджидала

Меня далекая нездешняя война.

В этом стихотворении выражено ощущение, которое было характерно для многих моих сверстников, чьи отцы погибли на фронтах Отечественной, и кто жил и взрастал в благословенное, невоенное время, увлекаясь поэзией, русской стариной, авангардными направлениями науки. Мы пользовались благами, которые добыли нам отцы ценой своих жизней. И нам казалось, что мы в долгу перед ними, и заплатить этот долг мы сможем, лишь пережив, хотя бы отчасти, те лишения, что выпали им на долю. И эти лишения – военные. Предчувствия грядущей войны были свойственны тому времени, создавали среди определенных кругов молодежи духовное и этическое напряжение. Я принадлежал к этим кругам. Афганская война, когда она разразилась, и стала для меня той войной, что была дана мне в предчувствии.

Роман «Пепел» следует рассматривать в неразрывной связи с романом «Стеклодув. Война страшна покаянием». Там действует профессиональный военный, разведчик, описана его военная афганская «одиссея». В романе «Пепел» – юность героя. Афганская война дана ему как предчувствие, как «галлюцинация» художника. Тем не менее, в этих «галлюцинациях» я постарался с предельным реализмом изобразить все фазы и фрагменты «афганской кампании», свидетелем и участником которых я был на протяжении всей войны.

Александр Проханов

ГЛАВА 1

Суздальцев совершал любимую вечернюю прогулку по осенней Москве, такой благоухающей, смугло-золотистой, с фонарями, дрожащими среди мокрых деревьев. Тихвинская улица металлически блестела после дождя. Кольчуга булыжника отливала голубым. Трамвайные рельсы струились стальными ручьями. Окна в домах все были оранжевые из-за висящих в комнатах одинаковых матерчатых абажуров. Суздальцева обогнал трамвай с номером 27. Вагоны похрустывали на стыках. За стеклами маслянисто, как в рыбьем жире, проплыли лица пассажиров. На крыше трамвая торчали чуткие рожки, как у улитки. На них горели два фонарика, зеленый и малиновый, как испуганные глаза зверьков. У Палихи трамвай повернул, сбросив с дуги длинную зеленую искру, которая упала на булыжник и не сразу погасла.

Теперь он шел вдоль чахоточной клиники с белыми колоннами и ампирным фронтоном. Большие окна клиники ярко полыхали, и казалось, в палатах что-то случилось, кому-то плохо, и от этого Суздальцеву стало тревожно.

Памятник Достоевскому перед клиникой стеклянно темнел сквозь голые тополя и казался пациентом, который выбежал из палаты и оцепенел в больничном халате, с голым плечом и в шлепанцах.

За клиникой громоздился Театр Советской армии, построенный в виде пятиконечной звезды. В каменных капителях колонн спали голуби. Над театром в черно-синем небе пылал красный флаг. Бурлил на ветру, волновался, и было слышно хлопанье тугой материи.

Суздальцев прошел вдоль Екатерининского дворца, перед которым стояли старые гаубицы на деревянных колесах. Полукруглые окна дворца золотились. Слышалась музыка, и казалось, там идет бал. Дамы в тяжелых кринолинах и кавалеры в париках грациозно танцуют менуэт.

Бульвар был сырой, просторный, с черными, уходящими ввысь деревьями. Сквозь чугунную решетку бежали огни. Памятник маршалу Толбухину казался отлитым из черного стекла. Пахло дождем, опавшими листьями, мокрыми крышами – осенней вечерней Москвой, которую он так любил.

Уйдя с бульвара, Суздальцев пошел в гору кривыми переулками, среди ветхих особнячков, мещанских домов и купеческих лабазов. Из открытых форточек тянуло кухней, слышались голоса, радио играло фортепьянную пьесу. И ему казалось, что в домах обитают герои чеховских рассказов – телеграфисты, студенты, барышни, земские врачи и уездные курсистки. Он миновал эти соты с таинственной московской жизнью и оказался там, куда изначально направлялся.

Он стоял перед черной изглоданной колокольней, у которой отсутствовала маковка; в шатре были уступы от выпавших камней. Она была окружена сараями, мертвыми мастерскими, обрывками колючей проволоки, и не было ни в ней, ни вокруг ни огонька. Вблизи от колокольни, в распахнутом, свободном от туч небе светила полная луна. Она была голубоватой, с блестящими отточенными краями, окруженными тончайшей радужной пленкой. Тучи шли выше луны, а она сияла всей своей небесной силой. Казалось, луна и колокольня поджидали его, и пока он шел бульварами и переулками, расстояние между синей яркой луной и черной обглоданной колокольней оставалось неизменным и стало уменьшаться после того, как он приблизился. Словно были запущены таинственные небесные часы.

Суздальцев встал на тротуаре так, чтобы луна почти касалась колокольни, устремил на нее глаза и стал ждать. Колокольня, луна и его зрачок составляли сложное единство. Перед ним в небесах был помещен загадочный прибор, действующий по законам оптики, астрономии и той необъяснимой силы, которой обладает культовое сооружение, пусть оскверненное и разгромленное, но сохранившее загадочную святость.

«Россия Достоевского. Луна почти на четверть скрыта колокольней», – вспомнил он стих Ахматовой, который недавно прочитал в поэтическом сборнике. И стал ждать, когда четверть осеннего светила уйдет за уступы шатра.

Луна медленно подвигалась. Коснулась колокольни отточенной кромкой, и стал виден черный кустик, растущий на колокольне. Он казался нарисованным тончайшим пером на блестящей лунной поверхности.

Прибор, к которому Суздальцев обратился за помощью, должен был помочь ему совершить правильный выбор. Для этого не хватало обычных расчетов и разумений, и он обратился за помощью к космическому телу и божественному промыслу, который присутствовал в колокольне.

Он, Петр Суздальцев, двадцати двух лет отроду, только что окончил Институт иностранных языков, защитив диплом с отличием. Он овладел фарси, несколькими тюркскими языками и основами хинди. И его пригласил на собеседование невысокий седой человек, у которого половину лица закрывал бурлящий шрам от ожога. Он представился полковником военной разведки и предложил Суздальцеву поступить на военные курсы. По их окончании поехать в регион, говорящий на фарси, и работать в интересах государства. Предложение было сделано таким спокойным холодным тоном, что Суздальцев почувствовал, как на его горле щелкнул металлический обруч. Ему предлагали стать деталью войны, элементом всеобъемлющего государства. Страх потерять свою независимость, свою свободолюбивую личность и превратиться в деталь был подобен панике. В виде малой, легкозаменимой детали оказаться в громадном, свирепом и анонимном механизме войны – этот страх превращался в ужас.

Его жизнь с детства до нынешних дней напоминала увлекательное путешествие, где его сопровождали любимые мама и бабушка, заботливые воспитатели детского сада, благожелательные учителя, веселые пионервожатые, а позднее – интеллигентные и внимательные преподаватели института. Его жизнь катилась по заранее проложенным рельсам, и можно было догадаться, куда приведет его маршрут: аспирантура, диссертация, преподавательская работа, и сопутствующие всему этому – семья, рождение детей, благополучный устоявшийся быт. И эта непреложная определенность, эта несвободная занятость удручали его. Несвобода, обступившая его со всех сторон. Предсказуемость будущего. Замурованность в обыденные обстоятельства. Отречение от восхитительных неясных мечтаний о творчестве, о непредсказуемом и манящем будущем. Два страха, два кошмара слились в один – в ощущение надвигающейся несвободы. Он искал спасения. Искал такого поступка, который избавил бы его от посягательств на его свободу. Мучился, не находил. Наконец, уповая на космический промысел и божественные силы, обратился к луне и колокольне.

Луна уходила за колокольню, и черный щербатый камень был похож на зубастый рот, который заглатывает светило. Небесное тело и старинный храм превращали его созерцание в древний магический обряд. В богослужение египетского жреца или колдуна майя, которые улавливали космический луч в ритуальное сооружение и управляли судьбой. Суздальцев уповал на высшие силы, которые помогут ему обрести свободу.

Он чувствовал под сердцем крохотную воронку, в которой вращалась тончайшая, сжатая плотно спираль. Дрожала, пульсировала. Была готова распрямиться в свистящий вихрь, в молниеносный разящий удар – и отсечь все кошмары, разметать все непреложные и унылые обстоятельства, делающие его несвободным. Но было страшно отдаться вихрю. Страшно нырнуть в воронку, чтобы уйти в недосягаемую глубину и вынырнуть в другой жизни, с иной непредсказуемой и прекрасной судьбой. И Петр смотрел на луну, уходящую в колокольню, и повторял: «Россия Достоевского. Луна почти на четверть скрыта колокольней».

Отсечению подлежал огромный и целостный мир, в котором он родился и который его питал и вскармливал. Отсечению подлежал милый и добрый дом, где они жили с мамой и бабушкой. Отсечению подлежала профессия, сулившая процветание. Отсечению подлежали друзья, споры и беседы с которыми питали его ум, наделяли идеями и смыслами. Отсечению подлежала девушка, которую он считал невестой и которая была готова стать ему женой. Эти отсечения казались безумством, выглядели, как слепое насилие, несли в себе одно разрушение. Но под сердцем крутилась спираль, переливалась огненная лунка, звучал таинственный, едва различимый зов из иной жизни.

На луне, среди белого ртутного блеска проступали чуть видные голубоватые пятна. Тени кратеров и лунных морей, и одно из пятен, ограниченное темной каймой, отмечало лунную четверть, которую должна была поглотить колокольня. Суздальцев видел неумолимое движенье луны, которая перемещалась едва заметными толчками, приближая роковую отметку к черному шатру колокольни. Это приближение рождало в нем муку, бессилие, безнадежность. Он не мог остановить небесное тело, не обладал волшебным словом, которое в древности останавливало течение солнца, и космос замирал, парализованный могучим внушением. Луна утопала в каменной колокольне, и с каждым тихим толчком, с каждым биением сердца, с каждым ударом зрачков уменьшалась надежда на одоление роковой гравитации, которая затягивала его в свою угрюмую толщу.

Луны в синем небе становилось все меньше и меньше. Теперь она напоминала блюдо, у которого откололи край. До голубого пятна оставался тонкий блестящий просвет.

Суздальцев чувствовал, как за его душу борются две невидимые силы, сражаются два небесных существа. Вырывают его друг у друга, и одолевает та, что связана с темной материей, угрюмой судьбой, несвободой. А та, что плескала прозрачными голубыми крылами, уступает, отдает его тьме, не в силах сражаться.

Воронка под сердцем кружилась, сжималась, завиток спирали становился все меньше. Малый вихрь ослабевал, готовый окаменеть, превратиться в отпечаток на камне. Чтобы всю остальную жизнь являться во снах, как умерщвленная, неродившаяся галактика. И когда лунная четверть погрузилась в шатер, и тень от неведомой лунной горы коснулась шатра, его зрачки последним непомерным усилием вонзились в исчезающий малый прогал, и ему показалось, что он кричит на пустынной московской улице. Всей своей страстью, всей отпущенной ему волей рванулся прочь от шатра. Вырвался из остывающей магмы. Одолел притяжение угрюмого магнита. И вдруг воронка в его душе распахнулась, и он кинулся в нее, как кидается ныряльщик, проскальзывая в сверкании и блеске, выныривая в другую жизнь и судьбу. Каменная тьма удалялась, была бессильна его поглотить. А он свободный, сбросив бремя, был вершителем своей судьбы, был творцом грядущего, ему предстоящего чуда. Его жизнь преломилась, как преломляется луч в стакане воды. Москва с дорогими друзьями, любимые мама и бабушка, невеста с ее печальным лицом, полковник разведки с огненным на лице отпечатком – все это отлетало назад в луче.

Луч, который подхватил его, преломившись и изменив направление, был чист, невесом, драгоценен. И там, где он преломлялся, горела чистая радуга.

Легкий, свободный, счастливый, он уходил от колокольни, за которой скрылась луна. Шатер колокольни был окружен голубым дивным пламенем, словно на колокольню поднялся звонарь с серебряным нимбом.

Через несколько дней его снова вызвал к себе полковник, которому проректор уступил свой кабинет. Полковник был невысокий, аккуратный, слегка отчужденный. Одна половина лица хранила следы мужской красоты и силы, словно была выточена искусным резцом. Другая была изуродована бугристым розово-фиолетовым шрамом, который спускался на шею и исчезал за воротом рубахи. Шрам снова появлялся из-под манжеты на руке, весь из застывших пузырей и перепонок. И Суздальцеву казалось, что ожог распространяется по всему его телу вплоть до ног, словно человека положили боком на огромную сковородку и жарили в кипящем масле.

– Вы обдумали мое предложение, Петр Андреевич? – спросил полковник, подчеркнуто называя его по имени-отчеству, что исключало всякую фамильярность. Над головой полковника висел портрет Хрущева в раме, выкрашенной бронзовой краской. Портрет был сильно отретуширован, казался глазированным, словно Хрущев был сделан из целлулоида.

– Я не могу принять ваше предложение, – ответил Суздальцев, испытывая легкость, почти веселость, ибо был свободен, был в иной жизни, хотя полковник не мог об этом догадываться.

– Что вас удерживает? Вам неприятна мысль о воинской службе? Вы пацифист?

– Просто я выбрал другую судьбу.

Полковник внимательно посмотрел в его молодые веселые глаза, видимо, угадывая в нем то состояние веселья и бесстрашной настойчивости, какая свойственна безрассудно свободному человеку.

– Человек бежит по льдине в одну сторону, а льдину сносит в другую. Ему кажется, что он самостоятелен и свободен в своем беге, но он связан с льдиной и подчиняется ее движению. Чем бы вы ни занимались, живя в стране, вы не можете быть свободны от страны. Вы будете двигаться туда, куда движется страна.

Суздальцев ожидал, что его будут принуждать, угрожать, уговаривать. Но полковник, казалось, звал его туда, откуда пришел сам. И там, откуда он явился, людей опускали в шипящее масло, водили по ним паяльной лампой или прикладывали всем телом к раскаленной броне.

– Чем же вы хотите заняться? Я прочитал ваш диплом. Ваши суждения о персидской поэзии, о религиозной одухотворенности Шахнаме, об иносказательных притчах Бабурнаме заслуживают высокой оценки. Чем же вы хотите заняться?

Суздальцев испытал к полковнику доверие и сострадание, к тому неизвестному опыту, который превратил его лицо в поверхность застывшего метеорита. Не понимая, почему признается незнакомому человеку в сокровенных и неясных мечтаниях, он сказал:

– Мне хочется оставить Москву, поселиться в глуши и написать роман.

– О чем, если не секрет, роман?

Суздальцев смутился, пожалел о своем признании:

– Еще не знаю. О русском страннике, который отправился за три моря в неизвестную страну, в Индию или Иран. О его волшебных скитаниях, о восточных царях, пирах и охотах. О лазурных мечетях, где он слушает неведомые русским молитвы. О восточных красавицах, которые его очаровывают. Точно не знаю, о чем.

– Вы правы, русского человека всегда увлекал Восток, словно это его забытая родина. Шел с войсками покорять Бухару, а на самом деле шел возвращать себе родину. Это остро чувствовал Николай Гумилев. Вы не найдете в библиотеке его стихов, но там есть такие строки: «Поля неведомой земли, и гибель роты несчастливой, и Уч-Кудук, и Киндерли, и русский флаг над белой Хивой».

– Я не знаю этих стихов, – сказал Суздальцев, удивляясь тихой и загадочной музыке, которая зазвучала в голосе полковника. Той таинственной зелени и синеве, которые появились в его серых стальных глазах, будто в них переливами заиграли изразцы Шах Изинда и плеснула лазурь Самарканда.

– Мне кажется, вы меня понимаете, – произнес Суздальцев.

– У нашей империи две головы; она смотрит и на Восток, и на Запад. Весь нынешний век империя смотрела на Запад, отражала нашествия, захватывала европейские столицы. Но этот период закончен. Начинается эра Востока. В грядущие десятилетия нас ожидают грандиозные перемены на Востоке. Там копятся конфликты, вызревают войны, грядут исламские революции. Через десять-пятнадцать лет предстоит большая война на Востоке, и нам нужны люди, которые окажутся на будущих театрах военных действий и помогут нам выиграть грядущую схватку.

– Вы говорите о разведчиках? Разве у вас есть недостаток в разведчиках, работающих на Востоке?

– Генеральный штаб Российской империи имел на Востоке блестящих разведчиков. Чего стоит один Грибоедов. Под видом дервишей и купцов, дипломатов и путешественников русские проникали в самых глухие районы Ирана и Афганистана. Они составляли карты, брали пробы грунтов, отыскивали водопои для кавалерии, богатые фуражом и продовольствием селения. Они собирали коллекции минералов, открывая месторождения золота и лазурита. Собрали гербарии, пополняя списки целебных и ядовитых трав. Они описывали этнографию, обычаи, религиозные обряды и игры – и все это перешло по наследству к советским разведчикам. Меня учил человек, который в лохмотьях дервиша прошел пешком Афганистан от Герата до Кандагара, от Джелалабада до Кундуза. Он составил карту танковых проходов, брал пробы гранита на склонах гор, чтобы камень не крошился под давлением гусениц. К сожалению, эта школа разведки во многом утеряна. После расстрела Берии по разведке был нанесен сокрушительный удар, и туда пришли дилетанты. Сейчас мы не готовы к большой войне на Востоке. Мы стараемся наверстать упущенное и ищем среди талантливых студентов-восточников будущие кадры разведки.

Он умолк. Суздальцев хотел угадать, в каких пожарах, в каких горящих садах и пылающих мечетях человек потерял половину лица, на которой среди обугленной плоти смотрел строгий внимательный глаз.

– Я не гожусь для вас. Я не хочу быть разведчиком, а хочу быть писателем.

– Писатель – это тоже разведчик. Разведчик Господа Бога. Вы хотите уклониться от грядущей войны, но она вас настигнет. Напялит вам на голову чалму. Сунет в руки автомат и направит в виноградники Кандагара или пески пустыни Регистан.

Полковник посмотрел на Суздальцева так, словно видел его, бредущего среди песков неведомой пустыни. И Суздальцев не знал, кто перед ним. Представитель военной разведки или загадочный, посланный ему предсказатель, вестник из будущего. И его ожог – мета будущей, еще не случившейся войны. Войны с Востока.

– Я не стану вас неволить. Поезжайте и пишите книгу о своем путешественнике. В конце концов, он окажется русским разведчиком, и вы к нам рано или поздно вернетесь.

– Едва ли, – ответил Суздальцев.

– Больше вас не задерживаю. Желаю удачи.

Полковник пожал ему руку и проводил до двери, так и не назвав себя. Простился, чтобы больше никогда не возникнуть.

А Суздальцев, упиваясь свободой, уже неуловимый и недоступный, покидал кабинет, чувствуя, как раскручивается и уносит его восхитительный вихрь.

Теперь он расставался с самыми дорогими и близкими, с мамой и бабушкой, которые взрастили его, сберегли среди бед и несчастий, окружили светящейся любовью, не давая проникнуть сквозь этот чудотворный покров черным устремлениям мира. Они сидели втроем под старинным цветным фонарем в свинцовой оплетке; наборные стекла рассыпали по потолку павлиньи перья, на которые он привык смотреть с самого раннего детства, и эти многоцветные бесшумные радуги рождали в нем младенческое ощущение счастья. Мама и бабушка сидели в маленьких креслицах, а он – за письменным столом орехового дерева, помнящим все его ученические кляксы и царапины, и мама с горькими ямочками у дрожащих губ говорила:

– Ну куда, куда ты уезжаешь? Это безумие. Мы с бабушкой это не выдержим.

– Таня, ведь он уже взрослый. Наш Петенька уже взрослый человек. У него есть свой путь, свое право решать. – Бабушка волновалась; ей, как и матери, было больно и страшно, но она, как всегда, заступалась за своего ненаглядного Петеньку. Потакала ему, была на стороне своего любимого Петеньки, который не мог ошибаться, был всегда прав. – Ведь он не задумал ничего худого. Просто он вырос, наш Петенька.

Он чувствовал, как страдает мать, как близко к ее серым любимым глазам подступили слезы. Как у бабушки от волненья дрожит голос, и она не замечает, как от ее белой седой головы отпала легкая прядь и легла на лицо. Он чувствовал их боль, и она передавалась ему, вызывая в нем страданье, которое тут же возвращалось к ним, усиливая их муку. Они сидели под радужными отсветами фонаря, питая друг друга страданьем, которое увеличивалось с каждым их словом.

– Всю жизнь я боялась. Войны, арестов, голода, смерти любимых. Всю жизнь мы с бабушкой сберегали тебя, увозили от немцев в эвакуацию, лечили от скарлатины и кори, поили рыбьим жиром, чтобы не стал дистрофиком. Продавали на рынке фамильное серебро, чтобы купить тебе масла. Ты рос без отца, и мы договорились с бабушкой, что я буду строга с тобой, заменяя отца, а она своей бесконечной любовью будет тебе как мать. Нам казалось, что ты вырос достойным, окончил с отличием школу, выбрал по вкусу профессию, окончил институт. И всем нашим страхам конец, мы вознаграждены, ты ступаешь на твердый жизненный путь, и всем нашим страхам конец, всем нашим ужасам и ожиданиям несчастий пришел долгожданный конец. Впереди у нас долгожданные годы спокойствия. И вот тебе это спокойствие. Опять мука, опять страдание, опять страх за тебя. О нас с бабушкой ты подумал?

– Ну, Таня, ну разве так можно? Он же не на войну уезжает, не в ссылку. Он просто хочет себя испытать, почувствовать, что такое жизнь без нашей опеки. Мы должны его понять, благословить. Мальчик вырос и хочет самостоятельной жизни.

Боль, которую он им причинял, возвращалась к нему обратно, была невыносима. Он заставлял страдать самых дорогих и любимых, и ему хотелось рассечь невидимую пуповину, по которой они питали друг друга страданием. Провести сверкающим скальпелем, отсекая от себя этот чудный мир, в котором каждый предмет, каждая чашка в буфете, каждый книжный корешок в шкафу были знакомы, драгоценны, были овеяны сказочными родовыми преданиями. Были мифологией его детства и юности, из которых выросло его знание мира.

– Наша семья маленькая, без отца. Среди ужасов и разгромов. Мы уцелели, мы выстояли. Все, что осталось от огромного рода, из которого беда выхватывала одного за другим. То война, то блокада, то аресты и ссылки, то болезни и помешательства. Но мы сохранились благодаря бесконечной любви, которую друг к другу питали. Столько было прекрасных дней. Наши путешествия в Третьяковку, в Кусково, в подмосковные усадьбы. Я видела, как тебя волнуют мои рассказы о русской старине, с каким увлечением ты читаешь книги по истории и архитектуре. Мне казалось, что наш союз не может распасться. Что мы всегда будем вместе и на старости лет увидим тебя счастливым, с женой, с детьми, которых будем нянчить, как нянчили когда-то тебя. Ты уходишь – и разрушаешь все наши надежды, разрушаешь весь наш чудесный маленький дом. Неужели тебе не жалко? Неужели тебе было плохо с нами?

Ему казалось, что мать, страдая, угадывает в нем самые незащищенные точки и вонзает в них свою боль, которая была нестерпима. Он видел мученья любимых людей. Был причиной этих мучений. Ему хотелось отсечь от себя их дрожащие голоса, их близкие слезы. Провести сверкающей сталью по воздуху. Отсечь эти старинные текинские ковры на стене. Японскую вазу с летящими журавлями. Бронзовые подсвечники, на которых еще сохранился воск старинных прогоревших свечей. Тот столик у бабушкиной кровати, на котором лежало маленькое Евангелие с золотым обрезом. Ту мамину акварель, на которой белая беседка отражается в осеннем пруду. Одним жестоким ударом отсечь от себя этот мир – и свободным, необремененным улететь в необъятное безымянное, его зовущее будущее.

– Тогда отца на войну провожала, а теперь – тебя. Он говорил, что вернется, но я по его глазам видела, что он готовится к смерти. Я укладывала в его вещмешок теплый свитер, шерстяные носки, сменные рубахи, платки. Положила фотографию, где он держит тебя на руках; ты потешный такой, в чепчике, а я смотрю на вас и любуюсь. Эта фотография истлела в безвестной сталинградской могиле. Я ее больше никогда не увижу. А теперь ты уходишь из дома, как отец, и тоже не вернешься домой.

Ее губы дрожали, как всегда, когда она говорила об отце. И он всегда, с самого детства, боялся ее слез, боялся ее воспоминаний, избегая говорить об отце.

– Таня, ну что ты говоришь! – рыдающим голосом воскликнула бабушка. – Да разве Петя на войну уходит? Он идет в леса, на природу, хочет узнать жизнь русских простых людей. Твой отец Александр Степанович так хотел жить на природе, в деревне, среди крестьян! Он оставил Петербург, университет и уехал земским врачом в деревню, на эпидемию тифа. Заразился и скоропостижно умер. Но Петенька едет не на войну, не на эпидемию. Он едет любоваться на природу и трудиться вместе с простыми людьми. – Она утешала мать, а сама готова была разрыдаться. Ее внук, ее Петенька, ее ненаглядный, уходил от них в темный враждебный мир. И они вдвоем будут горевать без него, и ему не поспеть, не отозваться на ее последний зов и мольбу.

Он заслонялся от них, не желал слышать их дрожащие от близких рыданий голоса, не желал видеть их измученные любимые лица. Он хотел отделиться непроницаемой преградой, сквозь которую не действовало притяжение всех знакомых родных предметов. Тот старинный сундук с музыкальным звонком, в котором, пересыпанные нафталином, лежали бабушкина парижская шляпа, черно-белые страусиные перья, бобровый воротник от дедовской шубы. Та хрустальная граненая чернильница на столе, в которую макали перья дед и отец, а потом и он, разложив на столе тетрадки, выводя каллиграфически буквы и цифры, а позже – первый неумело написанный стих о Кремле и Красной Звезде. Дверной косяк, на котором хранились отметины его роста, сделанные матерью в дни его рождения. Зимнее утро, заснеженное окно, и первое, что видят глаза, – это подарки. Рукотворная кобура с деревянным, вырезанным из доски пистолетом. Дудочка с блестящими кнопками. Банка с водой, в которой мечутся разноцветные рыбки.

– Ты не представляешь, на что себя обрекаешь. Ты никогда не жил в деревнях. Бедность, убогость, нищета. Озлобленные, изувеченные лишеньями люди. Драки, попойки. Ты надорвешься на тяжелой работе, сопьешься, одичаешь. Ты получил прекрасное образование. Тебя ожидают аспирантура, чудесная профессия, история Востока, высокая поэзия. Зачем тебе это лесничество? Ну, какие такие лесники? Ты сломаешь себе жизнь, исковеркаешь свое будущее. Не сможешь стать писателем, не станешь творцом, а израсходуешь свою молодость на безумную, никчемную затею. Разбитый, разочарованный, вернешься в Москву, и тебя уже никто не примет. Только мы с бабушкой снова обнимем своего непутевого отпрыска, своего сына и внука-неудачника.

– Таня, как ты можешь такое говорить, – возопила бабушка, протягивая к нему руки. – Мой Петенька, мой ненаглядный Петенька! Я верю в нашего мальчика. Он не пропадет, не погибнет. Он сохранит в душе свет. Этот свет его сбережет. Он добьется своего. Он своего непременно достигнет, а мы будем молиться о нем, и если позовет, мы кинемся ему на помощь. Иди ко мне, Петенька, иди, я тебя поцелую!

Мука его была непомерна. Их любовь не отпускала его, возвращала вспять, погружала в цепенящую неподвижность, безволие, в котором ему предстоит оставаться всю остальную жизнь. И испытывая безумное страдание, беспощадную торопливость – к ним, к себе, к коврам на стене, к хрустальной чернильнице на столе, – он выхватил незримое лезвие, блеснул им перед лицом, отсекая себя от них. Вихрь из-под сердца развернул свою свистящую спираль, раскрутил его и кинул в сияющую бесконечность. Он отвернулся, чтобы они не видели его несчастного лица, и вышел из дома.

1 2 3 4 5

www.litlib.net


Смотрите также