Покорность — Мишель Уэльбек. Книга покорность


Мишель Уэльбек - Покорность читать онлайн

Мишель Уэльбек

Покорность

Шум вокруг вернул его в Сен-Сюльпис. Певчие собрались уходить, храм закрывался. Надо было бы попробовать помолиться, подумал Дюрталь, чем так по-пустому мечтать, сидя на стуле, но как молиться? Я вовсе этого не хочу; я заворожен католичеством, его запахом воска и ладана; я брожу вокруг него, тронутый до слез его молитвами, проникнутый до мозга костей его причитаниями и песнопениями. Мне совершенно опротивела моя жизнь, я очень устал от себя, но отсюда еще так далеко до другой жизни! И пожалуй, вот еще что: в храме я взволнован, но, выйдя из него, сразу становлюсь холоден и сух. “В сущности, – заключил он, следуя к дверям вместе с последними посетителями, которых подгонял служка, – в сущности, мое сердце задубело и закоптилось в разгуле. Ни на что я уже не годен”.

Ж.-К. Гюисманс На пути[1]

В течение долгих лет моей невеселой юности Гюисманс оставался моим спутником и верным другом; я ни разу не усомнился в нем, ни разу не возникло у меня желания расстаться с ним или выбрать себе другую тему; так что в один прекрасный июньский день 2007 года, после всяческих проволочек, нарушив все мыслимые и немыслимые сроки, я защитил в университете Сорбонна – Париж-IV[2] диссертацию “Жорис-Карл Гюисманс, или Выход из тупика”. На следующее же утро (а может быть, и в тот же вечер, не поручусь, потому что вечером после защиты я напился в полном одиночестве) мне стало ясно, что завершилась определенная часть моей жизни и, скорее всего, лучшая ее часть.

В таком положении оказываются в нашем обществе, пока еще западном и социал-демократическом, все, кто заканчивает свое обучение, хотя многие и не осознают этого, по крайней мере не сразу, одержимые жаждой заработка или, возможно, потребления – в случае самых примитивных особей, попавших в острую зависимость от ряда товаров (но таких все же меньшинство, а люди более солидные и вдумчивые заболевают простейшей формой помешательства на деньгах, этом “неутомимом Протее”), но в еще большей степени они одержимы желанием проявить себя, заполучить место под солнцем в мире, основанном, как они полагают и надеются, на соревновательном принципе, к тому же их раззадоривают всякого рода идолы, будь то спортсмены, модные дизайнеры, создатели веб-сайтов, актеры или топ-модели.

По разным причинам психологического свойства, анализировать которые у меня нет ни достаточной компетентности, ни желания, я не вписался в рамки общей схемы. Первого апреля 1866 года восемнадцатилетний Жорис-Карл Гюисманс начал свою профессиональную деятельность в должности служащего шестой категории в министерстве внутренних дел и религий. В 1874 году он издал за свой счет “Вазу с пряностями”, первый сборник стихов в прозе, практически не замеченный критикой, если не считать весьма дружелюбной статьи Теодора де Банвиля. Так что его первые шаги в этом мире, как мы видим, особого фурора не произвели.

Так и прошла его служебная жизнь и жизнь вообще. Третьего сентября 1893 года он был награжден орденом Почетного легиона за заслуги на государственной службе. В 1898-м вышел на пенсию, имея за плечами – с учетом отпусков по семейным обстоятельствам – тридцать лет положенного трудового стажа. За это время он умудрился написать ряд книг, побудивших меня более чем столетие спустя считать его близким другом. О литературе было написано много, может быть, даже слишком много (уж я-то, будучи преподавателем университета и специалистом в этой области, знаю, о чем говорю). Особенность литературы, одного из главных искусств той западной цивилизации, которая на наших глазах завершает свое существование, не так уж и трудно сформулировать. Музыка, в той же степени, что и литература, может вызвать потрясение, эмоциональную встряску, безграничную печаль или восторг. Живопись, в той же степени, что и литература, может дать повод для восхищения и предложить по-иному взглянуть на мир. Но только литературе подвластно пробудить в нас чувство близости с другим человеческим разумом в его полном объеме, с его слабостями и величием, ограниченностью, суетностью, навязчивыми идеями и верованиями; со всем, что тревожит, интересует, будоражит и отвращает его. Только литература позволяет самым непосредственным образом установить связь с разумом умершего, даже более исчерпывающую и глубокую, чем та, что может возникнуть в разговоре с другом; какой бы крепкой и проверенной временем ни была дружба, мы не позволяем себе раскрываться в разговоре так же безоглядно, как сидя перед чистым листом бумаги и обращаясь к неизвестному адресату. Разумеется, когда речь идет о литературе, имеют значение красота стиля и музыкальность фраз; не следует также пренебрегать глубиной авторской мысли и оригинальностью его суждений; но автор – это прежде всего человек, присутствующий в своих книгах, и в конечном счете не так уж и важно, хорошо или плохо он пишет, главное – чтобы писал и действительно присутствовал в своих книгах (странно, что такое простое и вроде бы элементарное условие оказывается в реальности слишком сложным и что этот очевидный и легко поддающийся наблюдению факт был так мало использован философами всех мастей; дело, однако, в том, что люди, в принципе, обладают, за неимением качества, равным количеством бытия, и, в принципе, все они в равной мере так или иначе присутствуют; однако по прошествии нескольких столетий впечатление складывается совершенно иное, и чаще всего с каждой новой страницей, явно продиктованной в большей степени духом времени, нежели собственно личностью пишущего, тает на наших глазах туманный субъект, все более призрачный и безликий). Точно так же, если книга нравится, это значит, по сути, что нам нравится ее автор, к нему хочется все время возвращаться и проводить с ним целые дни напролет. Все семь лет, отданные диссертации, я прожил в обществе Гюисманса, в его практически постоянном присутствии. Гюисманс родился на улице Сегюр, жил на улице Севр и улице Месье, умер на улице Сен-Пласид, а похоронили его на кладбище Монпарнас. Таким образом, почти вся его жизнь протекала в пределах шестого округа Парижа – а профессиональная жизнь в течение тридцати с лишним лет протекала в кабинетах министерства внутренних дел и религий. Я тоже жил тогда в шестом округе, в холодной и сырой, а главное, совершенно темной комнате – окна выходили в крохотный дворик, больше напоминавший колодец, так что мне приходилось зажигать свет с самого утра. Я страдал от бедности и, если бы мне пришлось отвечать на один из многочисленных опросов, сочинители которых периодически пытаются выяснить, “чем дышит молодежь”, я бы наверняка определил условия своей жизни как “скорее тяжелые”. Однако наутро после защиты (а может быть и в тот же вечер) первой моей мыслью было, что я утратил нечто бесценное, нечто, что я уже никогда не верну: свою свободу В течение нескольких лет, благодаря жалким остаткам агонизирующей социал-демократии (спасибо стипендии, разветвленной системе скидок и социальных льгот, а также весьма посредственным, зато дешевым обедам в университетской столовке), мне удавалось посвящать все свое время занятию, которое я выбрал себе сам, – свободному интеллектуальному общению с другом. Как справедливо заметил Андре Бретон, юмор Гюисманса – уникальный случай щедрого юмора, он дает читателю фору, как бы приглашая его первым посмеяться над автором и его чрезмерным пристрастием к жалостливым, ужасным или нелепым сценам. Я, как никто другой, воспользовался этой щедростью, когда, получая очередные порции тертого сельдерея и трески с картофельным пюре, разложенные по ячейкам металлических подносов больничного вида, любезно предоставленных студенческим рестораном “Бюллье” своим несчастным завсегдатаям (которым больше некуда было податься – их, скорее всего, уже давно выперли из всех приемлемых университетских ресторанов, но терпели здесь, поскольку они все-таки являлись обладателями студенческого билета), вспоминал гюисмансовские эпитеты, его унылый сыр и зловещую камбалу и, воображая, как бы он оттянулся на этих тюремных металлических подносах, доведись ему их увидеть, чувствовал себя чуть менее несчастным и чуть менее одиноким в университетском ресторане “Бюллье”.

libking.ru

10 самых ожидаемых книг осени :: Впечатления :: РБК.Стиль

Мишель Уэльбек «Покорность»

Издательство: Corpus Дата выхода: конец ноября

«Покорность» Мишеля Уэльбека — главный роман не только осени, но и в каком-то смысле всего года. Во Франции день выхода книги — 7 января — совпал с терактом в редакции парижской газеты Charlie Hebdo. На обложке печально известного номера высмеивался сам Уэльбек и сюжет книги: 2022 год, президентские выборы во Франции, лидер крайне правых Марин ле Пен проиграет главе новой партии «Мусульманские братья» Мохаммеду Бен Аббесу. После теракта роман немедленно заклеймили антиисламским, а Уэльбек уехал из Парижа, прервав рекламную кампанию. Но она была уже не нужна — «Покорность» в тот же день стала бестселлером.

Сатира Уэльбека однако направлена не на исламистов, а на современное европейское общество, готовое променять свободу на сытость и покой. Мишель Уэльбек с прозорливостью большого писателя рассуждает о том, насколько привлекательной может стать для инфантильной европейской интеллигенции доктрина умеренного ислама.

Шаг за шагом следуя за главным героем Франсуа, 44-летним преподавателем Сорбонны, читатель видит, как европейцы сдают позиции в обмен на спокойствие на улицах, высокую зарплату и перспективы полигамии. Когда Франсуа возвращается в Париж после победы Бен Аббеса, он даже не сразу замечает, что жизнь меняется — закрылась пара магазинов нижнего белья и только. Но из обрывков разговоров постепенно вырисовывается общая картина: уровень преступности упал, снижается уровень безработицы — ведь женщины теперь чаще сидят дома. Мужчины получают крайне выгодные для карьеры предложения при условии принятия ислама... Покорность становится ключевым словом, которое определяет состояние общества.

И в этом смысле новый роман Уэльбека не сатира и не антиутопия. Это напоминание о том, каким может стать мир и как быстро душевная пустота заполняется покорностью.

Людмила Улицкая «Лестница Якова»

Издательство: «Редакция Елены Шубиной»Дата выхода: вторая половина октября

Семейная сага: встречи, истории, любовь, рождение детей, разлуки, испытания и потери — шесть поколений семьи Осецких, связанные между собой чем-то большим, чем просто родство и память. Многолетняя переписка Якова и Марии, которая началась еще до Первой мировой войны, а 25 лет спустя оборвалась, да не закончилась. Были письма непрочитанные, были ненаписанные, а были и письма без слов — и только век спустя сложились в единое целое, благодаря внучке тех двоих.

«Лестница Якова» — сложная витиеватая история интеллектуала и балагура Якова Осецкого, «человека с неуемной тягой к знанию», и его эмоциональной и своевольной внучки Норы Осецкой, театрального художника и «человека действия». Дед и внучка виделись лишь однажды, в середине пятидесятых, и по этой встрече нельзя было догадаться, насколько они важны друг для друга. Только когда Нора прочла  письма и телеграммы Якова, изучила его дневники, получила в архиве КГБ доступ к его личному делу, она смогла узнать и понять своего деда, свою семейную историю и, в общем-то, себя саму.

«Лестница Якова» – роман-размышление, действие в котором длится с конца XIX века до 2011 года на фоне стремительно меняющейся страны. Людмила Улицкая мастерски погружает читателей в нашу общую историю, заставляя задаваться сложными вопросами и пытаться ответить на них хотя бы самому себе.

В основе романа личный архив писательницы и ее историческая память: «В 2011 году я открыла довольно объемную папку, которая хранилась у меня дома давным-давно — с тех пор, как умерла моя бабушка. В ней я обнаружила их с дедом переписку, которая длилась много лет, начиная с 1911 года. Деда моего несколько раз сажали, но они продолжали писать друг другу. Для меня их письма стали открытием. Прочитав их, я поняла, какой фантастической связью связаны люди внутри семьи…».

Майкл Вайс, Хассан Хассан «ИГИЛ: армия террора»

Издательство: «Альпина нон-фикшн»Дата выхода: конец ноября

После того как в июне прошлого года боевики организации «Исламское государство» захватили иракский Мосул, политики и журналисты всего мира задались вопросами: откуда взялась ИГИЛ и чего она хочет? Точных ответов нет до сих пор, а между тем ИГИЛ уже контролирует территорию, сравнимую по площади с Великобританией.

Книгу об одной из самых опасных, жестоких и малоизвестных организаций современности написали известный американский журналист, основатель и главный редактор The Interpreter, колумнист Foreign Policy Майкл Вайс и сирийский журналист и аналитик Хассан Хассан. В основе книги — личный опыт авторов, полученный в ходе войны в Сирии, а также десятков интервью с бывшими военными и представителями разведслужб США, западными дипломатами, которые участвовали в борьбе с «Аль-Каидой» в Ираке, шпионами, агентами-нелегалами, жителями Сирии и даже действующими боевиками ИГИЛ.

Вайс и Хассан рассказывают, что привело к сирийской революции, как ИГИЛ эволюционировала и взаимодействовала с миром в течение последнего десятилетия, почему внезапно для всех сумела взять под контроль огромные территории и что эта организация представляет собой сейчас.

Книга вышла в США в январе 2015 года, и на данный момент это одно из самых полных и достоверных описаний ИГИЛ, доступных широкому читателю.

Энтони Дорр «Собиратель ракушек»

Издательство «Азбука-Аттикус»Дата выхода: октябрь

Сборник Энтони Дорра — поразительные наблюдения за природой и человеческой жизнью то ли ученого с душой писателя, то ли писателя с увлеченностью и знаниями настоящего ученого.  Восемь завораживающих рассказов, из которых постепенно просачивается «Весь невидимый нам свет» — роман, за который Дорр получил в этом году Пулитцеровскую премию.

Собственно, после успеха этого романа на русский язык переводят и дебютные рассказы Дорра пятилетней давности. И правильно делают. Магия прозы Дорра такова, что по его умению воспринимать человека как часть природы, создавать зримые образы и находить очень точные слова тоскуешь как по родниковой воде.

Восемь непохожих друг на друга историй, наполненных запахами, звуками, наблюдениями. Восемь необыкновенно тонких и честных — на зависть любому писателю — образцов малой прозы, похожих на те редкие перламутровые раковины, которые коллекционирует герой заглавного рассказа. 

Слепой ученый, изучающий моллюсков, умеет наощупь определить каждую разновидность по мельчайшим завиткам и изгибам, и Дорр пишет об этом так, что хочется закрыть глаза.

Женщина следует за своим мужем в дикую глушь только для того, чтобы там осознать свое предназначение и покинуть своего избранника. Беженец из Либерии находит спасение от терзающих его кошмаров и воспоминаний о войнах, лишь дав покой выбросившимся на берег китам.

Берега Африки, сосновые леса Монтаны, сырость болот и замшелые пустоши Лапландии — всюду природа и время медленно, но верно меняют человеческие судьбы. Невозможно не согласиться с писателем Колумом Маккэнном, который о «Собирателе ракушек» написал: «Попросту говоря, мне давно уже не попадалось ничего лучше этого сборника».

Орхан Памук «Мои странные мысли»

Издательство: «Иностранка»Дата выхода: начало ноября

И снова большой роман о жизни одной семьи, на этот раз турецкой, простой и деревенской. Орхан Памук в свое время получил Нобелевскую премию по литературе за «поиск души своего меланхолического города». И этот эпический поиск продолжается — роман «Мои странные мысли» пока самый «стамбульский» из всех.

Памук рассказывает о выходцах из Анатолии, переселенцах, отправившихся на заработки в Стамбул. Два родных брата, Мустафа и Хасан, вместе со своими семьями селятся в пригороде, в незаконно построенных лачугах-геджеконду. Главным героем Памука становится сын Мустафы Мевлют, простой уличный торговец. Сорок с лишним лет по вечерам он разносит бузу, местный слабоалкогольный напиток, и наблюдает за происходящим на улицах Стамбула. На его глазах совершаются перевороты, власти сменяют друг друга, а Мевлют все бродит по улицам, размышляя о мире и о своем месте в нем.

«Мои странные мысли» — это жизнь Мевлюта с раннего детства до глубокой старости, жизнь его родственников, соседей, в Стамбуле и в родной деревне.

И вся эта неспешная история, где есть место любовной переписке не с той невестой, роковым ошибкам, семейным отношениям и рождению детей, вплетена в реальные исторические события, происходившие в Турции и в мире с 1954 по март 2012 года. Это и холодная война, и оккупация Кипра турецкими войсками, и развал СССР, и многое другое.

В «Моих странных мыслях» Орхан Памук, как в нобелевском «Снеге», дает и портреты исламистов, наглядно показывая, что они не случайно пришли к власти в Турции, и несколькими точными зарисовками объясняет, как и почему это произошло.

Колум Маккэнн «ТрансАтлантика»

Издательство: «Фантом Пресс»Дата выхода: 16 сентября

«ТрансАтлантика» — третья книга титулованного ирландца, которую переводят на русский. Первые две — «Танцовщик» и «И пусть вращается прекрасный мир» — были основаны на реальных событиях: в одной переработана биография Рудольфа Нуриева, в другой — история французского канатоходца, который в 70-е без страховки прошел по воздуху между башнями Всемирного торгового центра.

«ТрансАтлантика» тоже не обошлась без опоры на реальность. Маккэнн берет за основу три факта прошлого: первый беспосадочный авиаперелет британских летчиков Алкока и Брауна через Атлантический океан — из США в Ирландию в 1919 году; визит черного аболициониста Фредерика Дагласа в Дублин для агитации за расовое равноправие в 1845 году; и приезд в Белфаст американского сенатора Джорджа Митчелла, сыгравшего ключевую роль в переговорах британского правительства с ИРА в 1998 году.

Эти три пространственно-временные нити Маккэнн перебрасывает через Атлантику, чтобы свести в одной точке — Ирландии. 

Колум Маккэнн, как обычно, «сочетает строгую, до академизма, фактологию с вымыслом и реальных исторических персонажей с вымышленными. Книга отличная», — поделился впечатлением о романе главный редактор «Фантом Пресс» Игорь Алюков.

История целой страны и судьбы всех персонажей, от главных до незначительных, чем дальше, тем причудливее переплетаются. Маккэнн наделяет своих героев обостренным внутренним чутьем, способностью к яркому, отчетливому восприятию происходящего и принятию жизни во всем ее многообразии. Ради того, чтобы этому научиться, стоит пересечь Атлантику его романа от первой до последней строчки.  

Стивен Кинг «Что нашел, то мое»

Издательство: АСТДата выхода: начало ноября

Как сделать так, чтобы в детективном романе говорили только о литературе? Убить писателя. Стивен Кинг в первой же сцене со смаком убивает престарелого литератора Джона Ростайна, напоминающего разом Сэлинджера и Апдайка. Сцена страшная и до абсурдности смешная. Трое неизвестных в разноцветных масках врываются в загородный дом писателя в Нью-Гэмпшире. И это похоже на обычное ограбление, пока не выясняется, что один из бандитов — оскорбленный в лучших чувствах читатель. Парень убежден, что финал классической трилогии Ротстайна «Бегун» никуда не годится, о чем и рассказывает писателю, направив на него пистолет. Оживленный спор о литературе и писательском ремесле заканчивается выстрелом в голову. А дальше человек все это придумавший — король ужасов Стивен Кинг, насмехаясь над героями, читателями, а в первую очередь над самим собой, несется по роману вскачь, закладывая немыслимые виражи. И не забывает при этом держать интригу, щекотать нервы, смешить и обескураживать.

Кристоф Оно-Ди-Био «Бездна»

Издательство: «Фантом Пресс»

Дата выхода: первая половина октября

«Ее нашли на пляже вот такой. Голой и мертвой. На пляже одной из арабских стран. С блестками соли на коже. Что это — вызов? Или призыв? Чтобы написать эту книгу для тебя, мой сын». Это эпиграф, начало и, собственно, конец загадочной истории о том, как женщина бежала от цивилизации в поисках смысла жизни.

Пытаясь хоть как-то осознать происшедшее, журналист Сезар пишет эту историю. Он уже успел объездить весь мир, заглянуть в глаза смерти и до отвращения устать от пустоты светского общества, когда в парижской бакалее случайно увидел Пас. Загадочная, страстная, мечтающая о свободе неукротимая испанка заворожила Сезара. Их любовь стала сущностью и главным смыслом его жизни, а появление на свет сына — кульминацией всего. Тем страшнее оказалось для Сезара осознание той бездны, на краю которой балансировала его жена.

Пытаясь понять и заодно объяснить сыну, чего она искала вдали от людей и почему решила, что океан лучше городов, герой с помощью автора пишет классический французский экзистенциальный роман о закате европейской цивилизации. 

Невероятно красивый, затягивающий в себя как в бездну текст, который сразу же получил две престижные литературные награды: Гран-при Французской Академии и премию Ренодо.

Полина Жеребцова «Тонкая серебристая нить»

Издательство: «Редакция Елены Шубиной»Дата выхода: уже в продаже

«Смерть — мой союзник, мой партнер по игре в шахматы, мой надежный ненавистный друг и самый любимый враг. Когда смерть рядом, жизнь видна по-другому: ясность и понимание становятся безграничными». С этой невыносимой ясностью Полина Жеребцова и пишет свои короткие рассказы о чеченской войне. Короткие, простые, переворачивающие душу. Она не прячется за героями, не выдает желаемое за действительное, не эксплуатирует свое прошлое. Она знает, как прочна и опасна тонкая серебристая нить: «Не стоит ее задевать — это билет в один конец».

Как и ставший знаменитым чеченский дневник Полины «Муравей в стеклянной банке», «Тонкая серебристая нить» проникает в душу навсегда. Это то, что рядом, то, чем «душа прикреплена к телу». Слова, отобранные у войны и смерти. «Я смотрела на растерзанные трупы людей и животных на улицах своего города, и приходило четкое понимание: смерть идет чуть позади меня — за моим правым плечом. Она хотела забрать и меня, но что-то все время мешало ей. Настойчиво, будто в этом был какой-то смысл, я писала дневник, в котором были уже тысячи страниц...»

Ю Несбё «И прольется кровь»

Издательство: «Азбука»

Дата выхода: начало октября

Второй роман из странной детективной трилогии, задуманной норвежским виртуозом жанра. «Кровь на снегу» про странного наемного убийцу, напрасно влюбившегося в свою жертву, продолжается историей человека, который скрывается, называя себя охотником по имени Ульф, а сам отсчитывает часы. «Скоро уже минует сто часов. Сто часов с того момента. Как я должен был умереть. Сто бонусных часов». Не спешите сочувствовать герою, он, возможно, не достоин вашего участия. На самом деле его зовут Юн Хансен, год назад из его пистолета был застрелен человек, работавший наемником у Рыбака (криминального авторитета, известного по прошлой книге). Когда все вскрылось, Юну пришлось согласиться самому занять это место. Когда тебе предлагают стать или наемным убийцей с неплохим жалованием, или добавкой к рыбным фрикаделькам, ясно, что выбирать не приходится. У Юна Хансена нет принципов и денег, но есть веская причина жить. Проблема только одна — до этой службы он никого не убивал. Несбё всерьез взялся за истории убийц-неудачников и, вот незадача, они получаются у него такими же простыми людьми с кучей проблем, достоинств и недостатков, как и полицейские. 

style.rbc.ru

Книга Покорность Мишеля Уэльбека

Покорность — роман знаменитого французского писателя Мишеля Уэльбека, был издан во Франции седьмого января 2015 года. Публикация на русском языке датируется ноябрем 2015 года. В первый же день выхода в свет книга получила мировую известность, попав в список бестселлеров. Такой популярности произведение обязано исламским террористам седьмого января 2015 года атаковавшим редакцию выпустившую книгу и убившим во время атаки 12 человек. Более чем действенная реклама новой книги, в которой автор вполне толерантно затронул реалии широкомасштабной исламизации общества. Понять причину столь бурной реакции исламистов на издание довольно трудно. Содержание книги Покорность Мишеля Уэльбека весьма посредственно отражает сложившуюся действительность, прогнозируя очевидное мусульманское будущее большинства стран. Лишь потому, что это будущее пока не наступило, роман Покорность Мишеля Уэльбека относят к жанру фантастики. Хотя, чтобы представить сюжет развития дальнейшего социально-экономического развития и государственного устройства стран, не требуется обладать богатым воображением и даром провидца.

Впервые о мусульманском будущем мирового устройства я прочитала 20 лет назад, в рамках изучения общей философии. Современные философы, ссылаясь на предвидение ученых начала 20-го века, в учебной литературе рассказывали о том, что европейскую культуру поглотят страны третьего мира. Помню, такой прогноз меня очень удивил, но крепко засел в голове. Напомнил о себе он 10 лет назад, когда я сидела в парижском саду Тюильри, читая очередную захватывающую книгу. Мое увлекательное занятие прервал молодой араб энергичным рассказом о том, что к власти во Франции очень скоро придут его братья мусульмане. Выглядело это уже тогда вполне правдоподобным, поскольку европейцев среди парижан можно было пересчитать буквально по пальцам. Дальше больше…события хорошо освещались. Франция, по обыкновению, стала пионером революционных течений.

Сегодня вся Европа, да и многие другие страны заражены исламом. Моя знакомая из России, устав устраивать свою личную жизнь на родине будучи православной, уехала в Лондон, вышла замуж за турка, приняла ислам, одела хиджаб и занялась рьяной пропагандой мусульманской веры. Дело, конечно, вовсе не в религии. Разнеженное цивилизацией общество потребления пассивно, почти покорно, наблюдает за организованным, хорошо оплаченным крестовым походом за мировое господство. Ислам лишь удобный инструмент, используемый будущими властителями мира. Как меняется светское государство, когда к власти приходят муллы, на примере Афганистана в книге Бегущий за ветром отлично описал Халед Хоссейни. Что случается, когда у власти оказываются фанатичные социопаты, мы знаем из недавней нашей истории – вспомним Сталина и Гитлера.

Собственно, о книге Покорность Мишеля Уэльбека. Не могу отнести её к разряду талантливых, прозорливых, захватывающих, пугающих, неординарных. Она, на мой взгляд, не заслуживает ни одного яркого эпитета, который определяет мировой бестселлер. Произведение никакое. Слабый, хоть актуальный, на фоне политических изменений, сюжет. Автор, желая легкой популярности попросту прицепился к острой социальной проблеме и она его вытащила на вершину мировой славы. Правда какой ценой. Написана книга тяжеловесно. Повествование загромождено сложно составленными предложениями на полстраницы, в которых теряются и так путано изложенные писателем мысли. Возможно, виной неудачный перевод, но я сомневаюсь. Можно, сослаться, что Мишель Уэльбек по длине предложений соперничает с Тургеневым намеренно, поскольку главный герой романа преподает литературу 19-го века. Но, литературные классики, выстраивая сложные фигуры речи, не теряли при этом смысл и красоту изложения.

Критике писателей 19-го века в повествовании отведено изрядно места. Рядовому читателю она не интересна, поскольку идет отсылками, понятными лишь весьма узкому кругу посвященных. Вероятно, Мишель Ульбек пытается возродить направление декадентства на современном этапе, подражая своему любимому классику 19-го века Жорису-Карлу Гюисмансу и его роману Наоборот. На мой вкус, мрачная литературная депреснятина, характерная для декаданства, разбавленная автором откровенными размышлениями об унылости секса, мало притягательна для современного читателя. Озаряет смыслом развращенное существование современного человека только принятие им ислама. Так автор объясняет повальное принятие мусульманства европейским населением. Читать книгу Покорность Мишеля Уэльбека тяжело и не интересно. Откапывать в залежах словесности очевидный смысл не хочется. Две звезды поставлю за актуальность темы. Возможно, произведение будет кому-то полезно. Рекомендовать роман для прочтения не буду.

Оценка 2 из 5

www.knigaotziv.ru

Читать книгу Покорность Мишеля Уэльбека : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Мишель УэльбекПокорность

Michel Houellebecq

Soumission

Перевод с французского Марии Зониной

Редакция благодарит Сергея Пархоменко за помощь в подготовке книги.

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко Уэльбек, Мишель.

© Michel Houellebecq et Flammarion, 2015

Часть первая

Шум вокруг вернул его в Сен-Сюльпис. Певчие собрались уходить, храм закрывался. Надо было бы попробовать помолиться, подумал Дюрталь, чем так по-пустому мечтать, сидя на стуле, но как молиться? Я вовсе этого не хочу; я заворожен католичеством, его запахом воска и ладана; я брожу вокруг него, тронутый до слез его молитвами, проникнутый до мозга костей его причитаниями и песнопениями. Мне совершенно опротивела моя жизнь, я очень устал от себя, но отсюда еще так далеко до другой жизни! И пожалуй, вот еще что: в храме я взволнован, но, выйдя из него, сразу становлюсь холоден и сух. «В сущности, – заключил он, следуя к дверям вместе с последними посетителями, которых подгонял служка, – в сущности, мое сердце задубело и закоптилось в разгуле. Ни на что я уже не годен».

Ж.-К. Гюисманс На пути1   Перевод Н. Зубкова.

[Закрыть]

В течение долгих лет моей невеселой юности Гюисманс оставался моим спутником и верным другом; я ни разу не усомнился в нем, ни разу не возникло у меня желания расстаться с ним или выбрать себе другую тему; так что в один прекрасный июньский день 2007 года, после всяческих проволочек, нарушив все мыслимые и немыслимые сроки, я защитил в университете Сорбонна – Париж-IV2   В результате реорганизации Сорбонны в 1970 году были образованы 13 университетов, различающихся по направлениям обучения. В их числе университеты Париж-IV (Париж – Сорбонна) и Париж-III (Новая Сорбонна). (Здесь и далее – прим перев.)

[Закрыть] диссертацию «Жорис-Карл Гюисманс, или Выход из тупика». На следующее же утро (а может быть, и в тот же вечер, не поручусь, потому что вечером после защиты я напился в полном одиночестве) мне стало ясно, что завершилась определенная часть моей жизни и, скорее всего, лучшая ее часть.

В таком положении оказываются в нашем обществе, пока еще западном и социал-демократическом, все, кто заканчивает свое обучение, хотя многие и не осознают этого, по крайней мере не сразу, одержимые жаждой заработка или, возможно, потребления – в случае самых примитивных особей, попавших в острую зависимость от ряда товаров (но таких все же меньшинство, а люди более солидные и вдумчивые заболевают простейшей формой помешательства на деньгах, этом «неутомимом Протее»), но в еще большей степени они одержимы желанием проявить себя, заполучить место под солнцем в мире, основанном, как они полагают и надеются, на соревновательном принципе, к тому же их раззадоривают всякого рода идолы, будь то спортсмены, модные дизайнеры, создатели веб-сайтов, актеры или топ-модели.

По разным причинам психологического свойства, анализировать которые у меня нет ни достаточной компетентности, ни желания, я не вписался в рамки общей схемы. Первого апреля 1866 года восемнадцатилетний Жорис-Карл Гюисманс начал свою профессиональную деятельность в должности служащего шестой категории в министерстве внутренних дел и религий. В 1874 году он издал за свой счет «Вазу с пряностями», первый сборник стихов в прозе, практически не замеченный критикой, если не считать весьма дружелюбной статьи Теодора де Банвиля. Так что его первые шаги в этом мире, как мы видим, особого фурора не произвели.

Так и прошла его служебная жизнь и жизнь вообще. Третьего сентября 1893 года он был награжден орденом Почетного легиона за заслуги на государственной службе. В 1898-м вышел на пенсию, имея за плечами – с учетом отпусков по семейным обстоятельствам – тридцать лет положенного трудового стажа. За это время он умудрился написать ряд книг, побудивших меня более чем столетие спустя считать его близким другом. О литературе было написано много, может быть, даже слишком много (уж я-то, будучи преподавателем университета и специалистом в этой области, знаю, о чем говорю). Особенность литературы, одного из главных искусств той западной цивилизации, которая на наших глазах завершает свое существование, не так уж и трудно сформулировать. Музыка, в той же степени, что и литература, может вызвать потрясение, эмоциональную встряску, безграничную печаль или восторг. Живопись, в той же степени, что и литература, может дать повод для восхищения и предложить по-иному взглянуть на мир. Но только литературе подвластно пробудить в нас чувство близости с другим человеческим разумом в его полном объеме, с его слабостями и величием, ограниченностью, суетностью, навязчивыми идеями и верованиями; со всем, что тревожит, интересует, будоражит и отвращает его. Только литература позволяет самым непосредственным образом установить связь с разумом умершего, даже более исчерпывающую и глубокую, чем та, что может возникнуть в разговоре с другом; какой бы крепкой и проверенной временем ни была дружба, мы не позволяем себе раскрываться в разговоре так же безоглядно, как сидя перед чистым листом бумаги и обращаясь к неизвестному адресату. Разумеется, когда речь идет о литературе, имеют значение красота стиля и музыкальность фраз; не следует также пренебрегать глубиной авторской мысли и оригинальностью его суждений; но автор – это прежде всего человек, присутствующий в своих книгах, и в конечном счете не так уж и важно, хорошо или плохо он пишет, главное – чтобы писал и действительно присутствовал в своих книгах (странно, что такое простое и вроде бы элементарное условие оказывается в реальности слишком сложным и что этот очевидный и легко поддающийся наблюдению факт был так мало использован философами всех мастей; дело, однако, в том, что люди, в принципе, обладают, за неимением качества, равным количеством бытия, и, в принципе, все они в равной мере так или иначе присутствуют; однако по прошествии нескольких столетий впечатление складывается совершенно иное, и чаще всего с каждой новой страницей, явно продиктованной в большей степени духом времени, нежели собственно личностью пишущего, тает на наших глазах туманный субъект, все более призрачный и безликий). Точно так же, если книга нравится, это значит, по сути, что нам нравится ее автор, к нему хочется все время возвращаться и проводить с ним целые дни напролет. Все семь лет, отданные диссертации, я прожил в обществе Гюисманса, в его практически постоянном присутствии. Гюисманс родился на улице Сегюр, жил на улице Севр и улице Месье, умер на улице Сен-Пласид, а похоронили его на кладбище Монпарнас. Таким образом, почти вся его жизнь протекала в пределах шестого округа Парижа – а профессиональная жизнь в течение тридцати с лишним лет протекала в кабинетах министерства внутренних дел и религий. Я тоже жил тогда в шестом округе, в холодной и сырой, а главное, совершенно темной комнате – окна выходили в крохотный дворик, больше напоминавший колодец, так что мне приходилось зажигать свет с самого утра. Я страдал от бедности и, если бы мне пришлось отвечать на один из многочисленных опросов, сочинители которых периодически пытаются выяснить, «чем дышит молодежь», я бы наверняка определил условия своей жизни как «скорее тяжелые». Однако наутро после защиты (а может быть и в тот же вечер) первой моей мыслью было, что я утратил нечто бесценное, нечто, что я уже никогда не верну: свою свободу В течение нескольких лет, благодаря жалким остаткам агонизирующей социал-демократии (спасибо стипендии, разветвленной системе скидок и социальных льгот, а также весьма посредственным, зато дешевым обедам в университетской столовке), мне удавалось посвящать все свое время занятию, которое я выбрал себе сам, – свободному интеллектуальному общению с другом. Как справедливо заметил Андре Бретон, юмор Гюисманса – уникальный случай щедрого юмора, он дает читателю фору, как бы приглашая его первым посмеяться над автором и его чрезмерным пристрастием к жалостливым, ужасным или нелепым сценам. Я, как никто другой, воспользовался этой щедростью, когда, получая очередные порции тертого сельдерея и трески с картофельным пюре, разложенные по ячейкам металлических подносов больничного вида, любезно предоставленных студенческим рестораном «Бюллье» своим несчастным завсегдатаям (которым больше некуда было податься – их, скорее всего, уже давно выперли из всех приемлемых университетских ресторанов, но терпели здесь, поскольку они все-таки являлись обладателями студенческого билета), вспоминал гюисмансовские эпитеты, его унылый сыр и зловещую камбалу и, воображая, как бы он оттянулся на этих тюремных металлических подносах, доведись ему их увидеть, чувствовал себя чуть менее несчастным и чуть менее одиноким в университетском ресторане «Бюллье».

Но все это осталось в прошлом; и вообще в прошлом осталась моя молодость. В ближайшее время (и видимо, уже совсем скоро) мне предстояло заняться своим трудоустройством. И никакой радости от этого я не испытывал.

Образование, полученное на филологическом факультете университета, как известно, практически не имеет применения, и разве что самые талантливые выпускники могут рассчитывать на карьеру преподавателя на филологическом факультете университета – ситуация, прямо скажем, курьезная, так как эта система не имеет никакой иной цели, кроме самовоспроизводства, при объеме потерь, превышающем 95 %. Впрочем, образование это не только не вредное, но может даже принести какую-никакую побочную пользу Девушка, желающая получить место продавщицы в бутике Celine или Hermes, должна, разумеется, для начала позаботиться о своем внешнем виде, но диплом лицензиата или магистра по современной литературе может стать дополнительным козырем, гарантирующим нанимателю, за неимением годных в употребление познаний, определенную интеллектуальную сноровку, предвещающую карьерный рост, поскольку литература, кроме всего прочего, издавна имеет позитивную коннотацию в индустрии люкса.

Я со своей стороны вполне отдавал себе отчет, что принадлежу к тончайшей прослойке «самых одаренных студентов». Я знал, что написал хорошую диссертацию и потому рассчитывал на высокую ее оценку; и тем не менее был приятно удивлен, заслужив в высшей степени положительные отзывы оппонентов, не говоря уже о великолепном заключении членов диссертационной комиссии, состоящем практически из одних дифирамбов: теперь у меня были все шансы получить при желании должность доцента. И в общем-то, моя жизнь своей предсказуемой пресностью и монотонностью по-прежнему напоминала жизнь Гюисманса полутора столетиями раньше. Первые годы своей взрослой жизни я провел в Сорбонне; там же, возможно, проведу и последние свои годы, и может быть, даже в том же Париже-IV (на самом деле не совсем так: дипломы мне были выданы в Париже-IV а место я получил в Париже-III, хоть и не столь престижном, зато расположенном в двух шагах, в том же пятом округе).

Я никогда не чувствовал в себе ни малейшего призвания к преподавательской деятельности, и пройденный мною карьерный путь только подтвердил пятнадцатью годами позже это изначальное отсутствие призвания. Частные уроки, которые я давал в надежде улучшить свое материальное положение, довольно быстро убедили меня, что передача знаний чаще всего невозможна, разнородность умов бесконечна, а также что ничто не может не только устранить это глубинное неравенство, но даже, на худой конец, хоть как-то сгладить его. И что еще печальнее, я не любил молодежь, не любил никогда, даже в то время, когда меня еще можно было причислить к ее рядам. Само понятие юности предполагает, как мне кажется, относительно восторженное восприятие жизни либо некое бунтарство, и то и другое сдобренное по меньшей мере смутным чувством превосходства над поколением, которому мы призваны прийти на смену; я лично ничего подобного не испытывал. Вместе с тем в молодости у меня были друзья, точнее говоря, попадались сокурсники, с которыми я готов был без отвращения выпить кофе или пива в перерыве между занятиями. А главное, у меня были любовницы, или, как тогда говорили (а возможно, все еще говорят), девушки, – из расчета в среднем по одной в год. Мои романы развивались по более или менее неизменной схеме. Я заводил их в начале учебного года на семинарах, или в процессе обмена конспектами, или в каких-то иных ситуациях, благоприятствующих общению, которыми так богаты студенческие годы и чье исчезновение, непременно сопровождающее вступление в профессиональную жизнь, повергает большую часть индивидов в столь же ошеломляющее, сколь и беспросветное одиночество. Романы эти набирали обороты в течение всего года, ночи мы проводили по очереди друг у друга (в основном, по правде говоря, на их территории, поскольку мрачная, более того, антисанитарная обстановка, царившая в моей комнате, мало подходила для любовных свиданий) и совершали половые акты (льщу себя надеждой, что к взаимному удовлетворению). После летних каникул, то есть в начале нового учебного года, наши отношения заканчивались – почти всегда по инициативе девушек. Летом у них кое-что произошло, так, во всяком случае, они объясняли мне, чаще всего ничего не уточняя; те же из них, кто, судя по всему, не очень-то стремились щадить мои чувства, все-таки уточняли, что встретили одного человека. Ну допустим, и что из того? Чем я не один человек? По прошествии времени простая констатация факта не представляется мне веским аргументом: ну да, они действительно встретили одного человека, кто бы спорил; но желание приписать этой встрече достаточную судьбоносность, чтобы прервать наш роман и завести другой, было всего лишь определенным стереотипом любовного поведения – чрезвычайно устойчивым, хотя и бессознательным, причем устойчивым именно в силу бессознательности.

В соответствии с любовным стереотипом, преобладавшим в годы моей юности (а у меня нет никаких причин полагать, что с тех пор он претерпел значительные изменения), считалось, что молодые люди, по истечении недолгого периода полового разброда в подростковые годы, вступают в эксклюзивные любовные отношения с сопутствующей им строгой моногамией, когда к сексуальному досугу добавляется социальный (совместные развлечения, уикенды, каникулы). Что тем не менее вовсе не отменяло временности этих отношений, их следовало рассматривать скорее как некую подготовку, стажировку, так сказать (в профессиональном плане ей соответствовала ставшая уже повсеместной обязательная практика перед первым наймом на работу). Любовные связи разной продолжительности (годичный срок в моем случае мог считаться вполне приемлемым) и текучести (в среднем десять – двадцать, незначительная погрешность допускалась) должны были, по идее, сменять одна другую на пути к, скажем так, апофеозу – итоговой связи, имеющей на сей раз матримониальный и окончательный характер и посредством деторождения ведущей к созданию семьи.

Восхитительная пустопорожность этой схемы стала мне очевидна много позже, в сущности, сравнительно недавно, когда с промежутком в несколько недель я случайно пересекся с Орели, а потом с Сандрой (причем, встреть я Хлою или Виолену, вряд ли бы это сильно повлияло на мои умозаключения). Стоило мне войти в баскский ресторан, куда я пригласил Орели поужинать, как я понял, что мне предстоит ужасающий вечер. Несмотря на две бутылки белого «Ирулеги», выпитые мною практически в одиночку, мне все сложнее было поддерживать на должном уровне дружескую беседу, ставшую вскоре просто невыносимой. Сам толком не понимаю почему, но я сразу же решил, что было бы не то что неловко, а немыслимо предаваться общим воспоминаниям. Что касается настоящего, то Орели явно так и не удалось завязать матримониальных отношений, случайные связи вызывали у нее все возраставшее отвращение, одним словом, ее личная жизнь катилась к полнейшей и неминуемой катастрофе. Хотя она все-таки сделала, по крайней мере, одну попытку – я понял это по некоторым симптомам – и так и не оправилась от поражения, а горечь и язвительность, звучавшие в ее отзывах о коллегах мужского пола (за неимением лучшего, мы заговорили о ее профессиональной жизни – она была пиар-менеджером Межпрофессионального совета по винам бордо, в связи с чем часто ездила в командировки, в том числе в Азию, в рамках рекламной кампании французских вин), с беспощадной очевидностью доказывали, что она огребла по полной. К моему изумлению, вылезая из такси, она все-таки пригласила меня «зайти выпить», ну, совсем дошла до ручки, подумал я, – но в ту минуту, когда дверцы лифта закрылись за нами, я понял, что ничего не будет, у меня даже не возникло желания увидеть ее голой, напротив, я бы предпочел этого избежать, но не тут-то было, и мои предчувствия подтвердились: она огребла по полной не только в эмоциональном плане, ее тело тоже подверглось необратимым разрушениям, попа и грудь превратились в участки отощавшей, скукоженной, вялой и обвисшей плоти, так что Орели уже нельзя было и уже никогда нельзя будет рассматривать как предмет вожделения.

Наш ужин с Сандрой прошел практически по той же схеме, с поправкой на вариации частного характера (ресторан морепродуктов, должность секретаря-референта в транснациональной фармацевтической корпорации), да и завершился он, в общем и целом, похожим образом, с той лишь разницей, что Сандра, будучи попухлей и повеселей Орели, не показалась мне столь безнадежно заброшенной. Печаль ее была глубока и неизбывна, и я знал, что постепенно она заполнит все ее существо; по сути, она, как и Орели, была угодившей в мазут птицей, но сохранила при этом, если можно так выразиться, высшую способность махать крыльями. Через год-два она откажется от каких бы то ни было матримониальных устремлений, но, повинуясь тлеющей пока еще чувственности, перейдет на мальчиков, как говорили во времена моей юности, и, превратившись в «женщину-пуму», продержится на плаву несколько лет, в лучшем случае лет десять, пока увядание плоти, на сей раз необратимое, не обречет ее на полное одиночество.

В двадцать лет, когда у тебя стоит по любому поводу, а иногда и вовсе без причины, когда стоит даже, образно выражаясь, вхолостую, я еще мог бы увлечься романом такого рода, более радостным и прибыльным, чем частные уроки, уж в то время, думаю, я бы не подкачал, но теперь, понятное дело, об этом не могло быть и речи, поскольку моим редким и ненадежным эрекциям требовались упругие, гибкие и безупречные тела.

В первые несколько лет после назначения на должность доцента в Париже-III в моей половой жизни не наметилось никакого заметного прогресса. Я продолжал из года в год спать со студентками своего факультета – и тот факт, что я был их преподавателем, мало что менял. Разница в возрасте между мной и этими студентками поначалу была, надо сказать, совсем ничтожной, и лишь постепенно появился оттенок запретности, скорее вследствие повышения моего университетского статуса, нежели реального или пусть даже чисто внешнего старения. В сущности, я извлекал максимальную выгоду из исконного неравенства между нами, заключающегося в том, что старение мужчины крайне медленно снижает его эротический потенциал, тогда как у женщин крушение происходит на удивление стремительно, всего за несколько лет, а то и месяцев. Теперь, как правило, я сам прекращал все романы в начале учебного года, и только этим на самом деле мое нынешнее положение и отличалось от студенческих лет. Мое поведение вовсе не было продиктовано каким-то донжуанством или безудержной склонностью к распутству. В отличие от моего коллеги Стива, преподававшего параллельно со мной литературу XIX века на первом и втором курсе, я не бросался в первый же день занятий алчно изучать «новые поступления» первокурсниц (в своей вечной толстовке и кедах Converse Стив напоминал мне этим расплывчато-калифорнийским стилем Тьерри Лермитта в «Загорелых», выходящего из бунгало, чтобы посмотреть на прибывших в клуб свеженьких курортниц). Подружек своих я бросал вообще-то от уныния и усталости: мне просто было уже не под силу продолжать отношения, и я пытался, как мог, обезопасить себя от разочарований и отрезвления. В течение года я мог пересмотреть свое решение под влиянием внешних и весьма анекдотических факторов вроде мини-юбки.

А потом и это прекратилось. Я расстался с Мириам еще в конце сентября, на дворе уже был апрель, учебный год подходил к концу, а я так и не подыскал ей замену. Став профессором, я достиг пика своей академической карьеры, но одно к другому отношения все-таки не имело. Правда, вскоре после разрыва с Мириам, когда я встретился с Орели, а потом с Сандрой, мне открылась некая иная взаимосвязь, тревожная, малоприятная и дискомфортная. Потому что, время от времени мысленно возвращаясь к этому, я вынужден был признать очевидное: у меня с моими бывшими девушками оказалось гораздо больше общего, чем мы думали, и эпизодические совокупления, не вписанные в долгосрочную перспективу совместной жизни, в итоге разочаровывали и их, и меня. В отличие от них, я ни с кем не мог это обсудить, ибо личная жизнь не входит в разряд тем, допустимых в мужском обществе: мужчины охотно говорят о политике, литературе, финансовых рынках и спорте, кому что; но о личной жизни будут хранить молчание до последнего вздоха.

Может быть, старея, я не избежал, скажем так, мужского климакса? Это было не лишено смысла, и я решил для очистки совести потратить свои вечера на Youporn, ставший за эти годы самым посещаемым порносайтом. Результат, более чем обнадеживающий, не заставил себя ждать. Youporn отзывался на фантазмы нормальных мужчин, населяющих нашу планету, и я оказался – что подтвердилось в первые же минуты – самым что ни на есть нормальным мужчиной. Это, в общем, не было так уж очевидно, ведь большую часть жизни я посвятил изучению автора, которого многие считают декадентом, в связи с чем тема его сексуальности остается непроясненной. Короче, я поставил себе зачет и успокоился. Ролики попадались то замечательные (снятые профессиональной командой из Лос-Анджелеса, с осветителями, техниками и операторами), то ужасные при всей своей винтажности (немецкие дилетанты), но все без исключения следовали нескольким вполне себе приятным сценариям. В одном из самых ходовых мужчина (молодой, старый, существовали обе версии) сдуру позволял своему члену дремать под покровом трусов или шорт. Две молодые женщины – их расовая принадлежность могла меняться, – всерьез озабоченные столь несуразной ситуацией, принимались усердно высвобождать означенный орган из его временного укрытия. В лучших традициях женской солидарности и взаимопонимания они самым восхитительным образом будоражили его, доводя до исступления. Член кочевал изо рта в рот, языки скрещивались, как скрещиваются траектории встревоженных ласточек в темном небе южной части департамента Сена и Марна, когда, пускаясь в зимние странствия, они летят прочь из Европы. Мужчина, ошалевший и вознесенный до небес, мог издавать лишь невнятные возгласы, от чудовищно убогих у французов («У бля!», «У бля, щас кончу!» – вот и все, на что оказался способен народ-цареубийца) до куда более благозвучных и бурных у американцев (Oh Му God! Oh Jesus Christ!) – люди истинно верующие, они словно призывали не пренебрегать дарами божьими (оральным сексом, жареным цыпленком), ну, как бы то ни было, у меня тоже стоял вовсю перед монитором 27-дюймового iMac, так что грех жаловаться.

С тех пор как я стал профессором, моя преподавательская нагрузка уменьшилась, и мне удалось перенести все свои университетские занятия на среду Для начала, с восьми до десяти утра, я читал второкурсникам лекции по литературе XIX века – параллельно со мной, в соседней аудитории, Стив читал аналогичный цикл лекций первому курсу С одиннадцати до трех я рассказывал магистрантам второго года о декадентах и символистах. Затем, с трех до шести, вел семинар, отвечая на вопросы аспирантов.

В начале восьмого утра я с удовольствием садился в метро, упиваясь мимолетной иллюзией принадлежности к «Франции, которая рано встает», Франции рабочих и ремесленников, но, судя по всему, я был исключением из правила, потому что моя первая лекция проходила в практически пустой аудитории, если не считать компактной кучки китаянок, внимавших мне со звериной серьезностью, – они и между собой-то почти не общались, а уж с посторонними и подавно. Первым делом они включали свои смартфоны, чтобы записать лекцию целиком, что, впрочем, не мешало им конспектировать ее в больших тетрадях формата 21 х 29,7 на спирали. Они никогда не перебивали меня и не задавали вопросов, так что два часа пролетали почти незаметно; мне казалось, я и не начинал. Выйдя из аудитории, я встречался со Стивом, у которого публика была приблизительно такая же, с той лишь разницей, что вместо китаянок к нему ходили арабские девушки в хиджабах, столь же серьезные и непроницаемые. Стив почти всегда предлагал мне пойти чего-нибудь выпить – как правило, чаю с мятой в главной парижской мечети на соседней улице. Я не любил ни мятный чай, ни главную парижскую мечеть, да и Стива недолюбливал, но послушно шел за ним. Он, я думаю, был мне признателен за сговорчивость, поскольку не пользовался у коллег особым уважением, да и правда возникал вопрос, как это он ухитрился стать доцентом, не опубликовав ни единой статьи, будь то в серьезном или даже второстепенном журнале, перу его принадлежала лишь невнятная диссертация о Рембо, полная хрень, как мне объяснила Мари-Франсуаза Таннер, еще одна моя коллега, крупный специалист по Бальзаку, – о Рембо написаны уже тысячи диссертаций во всех университетах Франции и франкофонных стран, равно как и за их пределами. Рембо, похоже, стал самой избитой диссертационной темой в мире, уступая разве что Флоберу, так что достаточно взять две-три старые диссертации, защищенные в провинциальных университетах, и творчески их переработать – ни у кого не хватит средств на проверку, ни у кого не хватит ни средств, ни желания проштудировать сотни тысяч страниц о ясновидце, накатанных соискателями, лишенными всякой индивидуальности. Своей более чем достойной академической карьерой Стив был обязан, опять же по словам Мари-Франсуазы, тому обстоятельству, что он периодически вдувал Делузихе. Почему бы и нет, но все же странно. Шанталь Делуз, ректор Парижа-III, широкоплечая баба с седым бобриком, непримиримая поборница gender studies, всегда казалась мне стопроцентной, махровой лесбиянкой, но я мог и ошибаться, она, вполне вероятно, затаила злобу на мужиков, которая выражалась теперь в разнообразных фантазмах на тему женского доминирования, так что, принуждая милягу Стива, с красивым бесхитростным лицом и легкими вьющимися волосами до плеч, опускаться на колени между ее увесистыми ляжками, она испытывала, очевидно, невиданный доселе экстаз. Так или иначе, в то утро, сидя в чайном дворике главной парижской мечети, я невольно подумал об этом, глядя на Стива, посасывающего кальян с мерзким яблочным ароматом.

Он, как обычно, пустился в рассуждения об университетских назначениях и карьерном росте коллег – не помню, чтобы он хоть раз сам завел разговор на другую тему В то утро он был озабочен присвоением звания доцента автору диссертации о Леоне Блуа, двадцатипятилетнему юнцу, который, как он считал, «был связан с идентитарным движением». Я закурил, чтобы потянуть время, удивляясь про себя, что ему не все равно. У меня даже мелькнула мысль, что в нем проснулся левак, но потом я себя урезонил: левак в Стиве спал сном младенца, и лишь какое-то из ряда вон выходящее событие – по меньше мере, политический дрейф высшего руководства университета – могло бы пробудить его от спячки. Возможно, это не просто так, продолжал Стив, тем более что Амар Резки, известный своими работами о писателях-антисемитах начала XX века, только что стал профессором. Кроме того, не отставал он, на последней конференции ректоров Сорбонны было поддержано предложение ряда университетов Англии бойкотировать обмен с израильскими учеными.

Улучив момент, когда он с головой ушел в раскуривание кальяна, я украдкой взглянул на часы – было всего пол-одиннадцатого, и я понял, что мне вряд ли удастся сбежать, сославшись на вторую лекцию, зато я неожиданно придумал относительно безопасную тему для обсуждения: несколько недель назад все снова заговорили о проекте четырехпятилетней давности, предусматривавшем открытие филиала Сорбонны в Дубае (или в Бахрейне? или в Катаре? я их все время путал). Похожий проект с Оксфордом тоже стоял на повестке дня, видимо, маститость этих учебных заведений пришлась по вкусу какой-нибудь нефтяной державе. Учитывая, что таким образом перед молодыми доцентами открывались многообещающие перспективы, финансовые в том числе, не собирается ли и Стив встать в общий строй, заявив о своих антисионистских настроениях? Может, и мне пора этим озаботиться?

Я бросил на Стива безжалостный инквизиторский взгляд – этот парень не отличался большим умом, и его легко было сбить с толку, так что мой взгляд подействовал на него мгновенно:

– Будучи специалистом по Блуа, – пробормотал он, – ты-то уж кое-что знаешь об этом идентитарном антисемитском течении…

Я в изнеможении вздохнул: Блуа не был антисемитом, а я ни в коей мере не являлся специалистом по Блуа. Конечно, мне приходилось говорить о нем в связи с творчеством Гюисманса и даже сравнивать их язык в своей единственной опубликованной книге «Головокружение от неологизмов», определенно явившейся вершиной моих интеллектуальных трудов земных, и уж во всяком случае заслужившей хвалебные отклики в «Поэтике» и в «Романтизме», благодаря чему я, видимо, и получил профессорское звание. Действительно, по большей части странные слова у Гюисманса никакие не неологизмы, а редкие заимствования из специфического лексикона ремесленных артелей или из региональных говоров. Гюисманс – в этом заключалась моя основная мысль – до конца оставался натуралистом, и ему важно было привнести в свои произведения живую народную речь, может быть даже, в каком-то смысле он навсегда остался социалистом, принимавшим в юности участие в меданских вечерах у Золя, и его растущее презрение к левым так и не стерло изначального отвращения к капитализму, деньгам и всему, что имело отношение к буржуазным ценностям; он, в сущности, был единственным в своем роде христианским натуралистом, тогда как Блуа, жаждавший коммерческого и светского успеха, просто выпендривался, бесконечно изобретая неологизмы, и позиционировал себя как духовный светоч, гонимый и недоступный, заняв в литературных кругах того времени положение элитарного мистика, а потом еще не уставал изумляться своим неудачам и безразличию, вполне, впрочем, заслуженному, с которым были встречены его проклятия. Это был, пишет Гюисманс, «несчастный человек, чье высокомерие представляется поистине дьявольским, а ненависть – безмерной». И правда, Блуа мне сразу показался типичным плохим католиком, чья истовая вера пробуждалась по-настоящему только в присутствии собеседников, осужденных, по его мнению, на вечные муки. Когда я писал диссертацию, мне приходилось общаться со всякого рода левыми католиками-роялистами, боготворившими Блуа и Бернаноса и завлекавшими меня какими-то подлинниками писем, пока я не убедился, что они ничего, ровным счетом ничего не могут мне предложить, ни одного документа, который я сам с легкостью не отыскал бы в общедоступных университетских архивах.

iknigi.net

"Покорность" Мишель Уэльбек: рецензии и отзывы на книгу | ISBN 978-5-17-089765-0

Сначала внешнее. Да, пожалуй, этот роман сложно назвать шедевром. По выбору главного героя, структуре и манере изложения «Покорность», наверное, слишком похожа на произведение, сделавшее Уэльбека Гонкуровским премиантом. Как говорил в одной из своих интермедий Геннадий Хазанов: «Хрен ли тут думать?! Всё уже давно придумано!» Не самый сильный ход, конечно, но твердость руки при этом никуда не девалась, а зоркость глаза, пожалуй, даже усилилась (во всяком случае, «Покорность» выглядит куда более цельной, чем «Карта И Территория»). Да и компоненты весьма привлекательны для читателя.

1) Секс. Кто же еще может выполнять роль универсального привлекателя, как не он, родимый? Но вот незадача: пресловутая эрекция. И сдалась она всем? Мишель – он такой Мишель, жеманный и в то же время развязный. Он шаркает ножкой, мол, дисфункция, мол, не поднять и краном, а тем временем его руки стягивают трусики собеседницы. У человека, который на протяжении часа без перерыва жарит проститутку (Механично? Меланхолично? Методично? Ха-ха!), проблема не с эрекцией. Впрочем, и не с эякуляцией – тоже. Механизм, как мы видим, в исправном состоянии и готов работать даже без еженедельной профилактики. Проблема сидит глубоко внутри и называется она «отсутствие свежих впечатлений» (хотя, одна из жриц любви сумела разок предоставить и это), не удивительно, что великолепным заменителем сексуальности в таком случае становится алкоголь. Как говорят студенты: «Зачем нам бабы, когда есть водка?!» В конце концов, три жены – тоже неплохой вариант. 2) Политика. Глубоко противное зрелище представляют для Уэльбека политики. А для кого иначе? Но каждый избиратель (если, конечно, у него есть право выбирать, что для русских, например, совершенно непредставимо) как-то ухитряется разбираться в сортах нечистот. И где их только этому учат? Вот и наш злополучный автор, совершая многочисленные пассы и отвлекая внимание, явно симпатизирует правому спектру. Как последовательный антиисламист, он глубоко презирает эту халяльную политическую кухню, но при этом предоставляет ей место на самой вершине, чтобы можно было получше рассмотреть со всех сторон «этот дивный новый мир». Но либералам, консерваторам и «левакам» достается не меньшая доля презрения за ту деградацию европейского общества, виновниками которой они стали. Впрочем, деградация европейской цивилизации в итоге сводится к тому же сексу: всего лишь за какие-то сто жалких лет было утеряно знание как минимум двух способов сексуальных утех! «А я всегда о ней думаю…» И только Национальный фронт оставляет хоть какую-то надежду (вот только не надо насилия и экстремизма!). 3) Религия. Опять же, как последовательный антиисламист, Уэльбек обязан был высказаться на эту тему. Он и высказался, торжественно похоронив ислам, но при этом не сказав ни одного плохого слова в его адрес, а даже наоборот, предоставив ему полный расцвет и расхвалив все возможные плюсы, перечисление которых заняло бы слишком много места (вот и в сексуальной жизни было найдено преимущество: европейские женщины ходят по улицам элегантно одетыми, приковывая к своим попкам взгляды «чужих», а по дому – в мешкообразных пижамах и халатах, мусульманки же, наоборот, по улице шастают в мешках, а по дому – в кружевных комбинациях и стрингах, распаляя желание «своего» мужчины). Вместе с исламом в ту же помойную яму было скинуто небрежным тычком ноги и благочестивое христианство. Уэльбек даже умудрился походя плюнуть в пассивный атеизм («Что ни говорите, а есть в слове «пассивный» нечто оскорбительное»), как потенциальную среду для порождения Бога. Квинтэссенция всех этих религиозных фрикций (она, кстати, способна объединить людей любых рас и национальностей) выражена словами Бакунина: «Если бы Бог действительно существовал, следовало бы уничтожить его».

Если к этим трем основным элементарным частицам добавить еще алкоголь, образование, литературоведение, вопросы трудовой занятости и отношение к евреям, то получится и вовсе залихватская и интригующая смесь, которую не стали взбалтывать. Но на самом деле это всё – об одном.

Странно, что за святой троицей Политика-Религия-Секс многие не различают одной общей цели, в которую направлены луки и арбалеты Уэльбека. А ведь очевиднее некуда, не стоит искать тайные смыслы и хитро упакованные подоплеки, название романа прямое, как сверло (хоть и с отвлекающей внимание спиралью). Сказал бы, что прямее некуда, если бы не было книги с названием «Библия». Покорность и все ее близкие родственники – Равнодушие, Привычка, Молчание, Фрустрация – это и есть те самые тушки, в которые впиваются стрелы, беззвучно выпущенные автором. Нередко в связи с этим романом упоминается слово «ненависть», но это уж точно зря. Ненависть – чистое и яркое чувство, ослепительно яркое, а Уэльбеком управляет презрение, глухое и тусклое, сопровождаемое почти непрерывным сардоническим весельем. Застывшая маска со злобной ухмылкой в этнографическом смысле куда шире, нежели банальное презрительное злорадство. Злобный смех в адрес героя, его знакомых, незнакомых, страны, правительства, избирателей, Европы, Бога, проституток и вообще всего сущего – всего лишь ритуал, по которому отличают мертвого от живого, жизнь от смерти, это тот самый смертельно ядовитый смех, который уничтожает убийство. Уэльбек не намерен молчать, каждый раз убивая Бога, и в этом его непокорность.

www.labirint.ru


Смотрите также