Книга земли. Книга земли


"САНЬДА" - Книга 5-и колец

         Стратегия есть искусство воина. Командиры должны воплощать его, а рядовые - знать Путь. Но сейчас в мире нет воинов, отчетливо понимающих Путь Стратегии.          В системе мироздания существуют различные Пути. Есть Путь спасения посредством соблюдения Закона Будды; есть Путь Конфуция, правящий Путем любого обучения; Путь врачевания; учения поэтов о Путях вака; есть Путь чая, Путь стрельбы из лука, а также множество Путей других искусств и умений. Каждый изучает то, к чему имеет естественную склонность.          Говорят, что Путь Воина есть обоюдное слияние Путей кисти и меча, и каждый стремящийся к постижению должен достичь достаточных высот на обоих поприщах. Неважно, если человек не имеет естественных талантов в этих областях - неустанно упражняясь он сможет приобрести необходимые навыки, чтобы в дальнейшем принять главную идею Пути Стратегии.          Путь Воина есть решительное, окончательное и абсолютное принятие смерти, тщательное соблюдение кодекса чести Бусидо.          Самурай обязан следовать Пути Воина. Я нахожу, что сейчас многие пренебрегают этим. Кто ответит сейчас: "Что есть Путь Воина?" Никто. Потому, что сердца людские закрыты перед истиной. Под Путем Воина понимается смерть.          Он означает стремление к гибели всегда, когда есть выбор между жизнью и смертью. И ничего более. Это значит прозревать вещи, зная, на что идешь. Фраза: "Если умираешь, а твои намерения не поняты, то умираешь напрасно", - отвратительна. В ней нет решимости следовать однажды принятому Пути перед лицом выбора. Каждый, кто заботится прежде всего о себе, теоретизирует, имея в голове одно желание - выжить. Но мысль о том, что смерть в неудаче - напрасная смерть, абсурдна сама по себе. В смерти нет стыда. Смерть - самое важное обстоятельство в жизни воина. Если ты живешь, свыкнувшись с мыслью о возможной гибели и решившись на нее, думаешь о себе как о мертвом, слившись с идеей Пути Воина, то будь уверен, что сумеешь пройти по жизни так, что любая неудача станет невозможной, и ты исполнишь свои обязанности как должно. Слуга должен неустанно радеть о благе своего сюзерена, тогда он - достойный вассал. На протяжении веков в нашем доме рождались достойные мужчины, предания об их добродетелях по сей день впечатляют нас. Это наши предки. Каждый без колебания отрекался от спасения своей плоти, и более того - души, ради своего господина.          Каждый из нашего рода был отмечен благодатью мудрости и одарен умением добиваться высот профессионализма в любом деле. Какая радость использовать эти качества во благо! Однако следует помнить, что даже самый, казалось бы, никчемный человек может считаться достойным, если всего лишь помышляет о благосостоянии господина, отрекаясь от себя. Искать практических выгод, используя свои профессиональные познания - вульгарно.          Одни люди способны к неожиданным озарениям. Другие плохо осваивают ситуацию и приходят к решению проблемы после долгого обдумывания. Способности людей различны. Однако, если ты держишь в уме Четыре Заповеди, твое сознание поднимается выше забот о собственном благополучии, тобой начинает управлять мудрость, не зависящая от низменных помыслов. Многие тщательно размышляют о вещах, скурпулезно планируют будущее, но зачастую их расчеты имеют целью достижение личных выгод. Такой пагубный образ мыслей влечет за собой пагубные поступки и приводит к плачевным результатам. Глупцам трудно отстраниться от заботы о своем благосостоянии.          Поэтому, когда начинаешь какое-либо дело, вначале сосредоточься на Четырех заповедях и устрани себялюбие. Тогда неудача станет невозможной.          Вот они:         Помни, не только воины, но и монахи, и женщины, и крестьяне, и даже совсем низкие люди порой с готовностью умирают во имя долга или чтобы избежать позора. Это все - не то.          Воин отличается от этих людей потому, что изучение Пути Стратегии основано на поражении соперника. Добиваясь победы, скрещивая мечи с отдельными противниками или участвуя в массовых битвах, мы добываем славу не для себя, но для князя.          В этом - добродетель Стратегии.

Путь Стратегии

         В Китае и Японии бойцы, практикующие этот путь, назывались мастерами стратегии.          Сейчас появились люди, столь же громко себя именующие, но они в основном являются лишь простыми фехтовальщиками. Служители древних храмов Касима и Кантори получили свое искусство из рук богов и основали боевые школы, сообразуясь с божественными наставлениями. Они странствовали из провинции в провинцию, обучая людей.          В старые времена Стратегия упоминалась среди Десяти Талантов и Семи Искусств как благодетельная практика. Стратегия являлась искусством, и ее применение не ограничивалось лишь фехтованием. Истинный смысл фехтования далеко выходит за рамки овладения приемами боя.          Взглянем на мир. Мы увидим, что творчество зачастую становится предметом торговли. Люди изощряются в изобретательстве, стремясь получить скорую выгоду, продавая приобретенные на начальной стадии постижения навыки, тем самым искажая суть происходящих с ними изменений. Здесь уместна аналогия с орехом и его цветком. Превознося достоинства цветка мы невольно умаляем значение плода. На Путь Стратегии нередко становятся люди - и ученики и преподаватели искусства боя - озабоченные стремлением поразить окружающих блеском мастерства, похваляясь совершенством техники фехтования. Иными словами, они пытаются ускорить расцвет растения, спровоцировать завязь плода, что никому не под силу. Эти люди рассуждают о преимуществах того или иного додзе, но на деле лишь ищут выгоды. Кто-то в свое время сказал: "Незрелая стратегия - признак печали". Очень верное высказывание.          Существуют четыре Пути, по которым мужчины идут в своей жизни.          Первый из них - Путь Земледельца. Используя сельскохозяйственные инструменты человек выращивает рис и овощи сообразуясь со сменой времен года.          Второй Путь - Путь Торговца. Он живет продавая плоды труда и получая выгоду поддерживает свое существование.          Третьим Путем идет благородный воин, несущий свое вооружение. Путь Воина - овладение достоинствами своего оружия. Но если самурай не любит Стратегию, как он сможет определить пользу, приносимую его клинком? Воин должен обладать развитым вкусом.          Четвертый Путь - Путь Художника, или Путь Плотника (Архитектора). Плотник должен стать искусным в обращении со своими инструментами, он намечает план строения с выверенными пропорциями, а затем исполняет работу сообразуясь с замыслом. Так Плотник проходит по жизни.          Таковы Четыре Пути - Путь Земледельца, Путь Торговца, Путь Воина и Путь Художника.

Путь Стратегии и Путь Плотника

         Сравним Путь Стратегии с Путем Плотника. Возьмем строительство дома и войну. Плотник в работе имеет общий план строения. Стратег, подобно ему, имеет план битвы.          Если хочешь изучить ремесло войны, вчитывайся в эту книгу. Как и Архитектор, командующий должен знать естественные законы, и законы страны, и законы домов. Это - Путь Старшего.          Плотник должен знать теорию строительства башен и храмов. Он знает планы многих дворцов, он следит за набором людей чтобы возводить здания. Путь Архитектора - тот же, что и Путь Командующего.          Перед началом строительства плотник отбирает пригодный материал. Ровные стволы без сучьев, красивые на вид, используют для открытых колонн, прямые стволы с небольшими дефектами пускают на внутренние опоры. Стволы безупречного вида, хотя бы и не очень прочные, пускают на пороги, притолоки, двери и раздвижные стены. Хорошее дерево, даже узловатое и суковатое, всегда можно с разумением использовать в постройке. Дерево слабое или совсем корявое пускают на леса, а позже - рубят на дрова.          Плотник распределяет работу между работниками соответственно их способностям. Он ставит задачи перед укладчиками полов, изготовителями раздвижных перегородок, порогов, притолок, потолков и т.д. Обладающие меньшим умением обтесывают половые балки пола, а тот, кто умеет совсем мало, режет клинья и выполняет подсобную работу. Если плотник хорошо знает и правильно распределяет своих людей, выполненная работа будет хороша.          Плотник должен принимать во внимание способности своих людей, обходить их недостатки и не требовать ничего невероятного. Он обязан понимать настроения рабочих и подбадривать их, когда это необходимо.          Таковы же и принципы Стратегии.          Если ты хочешь изучать Путь, глубоко размышляй о вещах рассматриваемых в этой книге, перебирая их одну за другой. Ты должен проделать большую работу.

"Ити Рю Ни То"

         Воины носят два меча. В старые времена их называли "длинный меч" - "катана", и "меч" - "вакидзаси"; сейчас они известны как "меч" и "меч-компаньон". Достаточно сказать, что в нашей стране по какой бы то ни было причние воин носит два меча на поясе. Таков Путь Воина.          "Ни То Ити Рю" демонстрирует преимущество использования обоих мечей.          Копье и алебарда - оружие, которое носят вне помещения.          Ученики Пути Стратегии школы Ити должны всегда тренироваться с обоими мечами в обеих руках. Это истинно: жертвуя жизнью, ты обязан максимально использовать свой арсенал. Неправильно поступать иначе и умирать с необнаженным оружием.          Если держишь меч двумя руками, сложно свободно направлять его направо и налево, так что мой метод - держать по мечу в каждой руке. Это правило не относится к громоздкому оружию, такому как алебарда или копье, но меч и меч-компаньон можно держать одной рукой. Тяжело держать меч двумя руками сидя в седле или когда бежишь по неровной дороге, болотистой местности, грязному рисовому полю, каменистой почве, или когда действуешь в толпе. Длинный меч в обеих руках - не истинный Путь, ибо такая позиция мешает тебе пустить в дело лук, копье или иное оружие. Однако, когда трудно разрубить противника одной рукой, ты должен использовать обе. Можно в бою направлять клинок одной рукой; Путь научиться этому - тренироваться с двумя длинными мечами. Поначалу это кажется сложным, но все сложно поначалу. Трудно натягивать лук, трудно орудовать алебардой; но когда привыкаешь к ним, твоя воля становится крепче. Когда привыкнешь вращать длинный меч, ты достигнешь силы Пути и станешь легко управляться с ним.          Как я объясняю в "Книге Воды", не существует быстрого способа управления длинным мечом. Его нужно вести широко, а меч-компаньон - узко. Это - первое, что нужно понять.          Согласно воззрениям школы Ити, ты можешь победить с длинным клинком, но можешь выиграть бой и с коротким. Иначе говоря, дух школы Ити - дух победы, вне зависимости от вида оружия и его длины. Лучше использовать два меча, чем один, когда бьешься с тлпой, и особенно - когда хочешь взять пленного. Эти вещи нельзя объяснить в теории. На одном предмете познай десять тысяч. Когда достигнешь Пути Стратегии, не будет ничего, чего бы ты не смог увидеть. Ты должен учиться усердно.

         Сила двух иероглифов, означающих понятие "стратегия"          Мастеров длинного меча называют Стратегами. Что касается других военных искусств, то тех, кто овладел луком, называют лучниками, тех, кто овладел копьем - копейщиками, тех, кто овладел ружьем - снайперами, тех, кто овладел алебардой - алебардистами, но мы не называем мастеров длинного меча "длинномечниками" и не говорим о других "короткомечники". Так как луки, ружья, копья и алебарды - снаряжение воина, они, конечно, часть Стратегии. Овладеть достоинствами длинного меча - значит, управлять миром и самим собой, поэтому длинный меч - базис Стратегии. Таков принцип "Стратегии посредством длинного меча". Владея длинным мечом один человек может побить десятерых. Так же, как один может побить десятерых, сто могут побить тысячу, а тысяча - десяток тысяч. В моей Стратегии один человек - равен десяти тысячам, так что эта стратегия - полное воинское искусство.          Путь Воина не включает другие Пути, такие как конфуцианство, буддизм, художественное мастерство или танец. Но хотя все это и не является частью нашего Пути, если ты познаешь Путь во всей широте, ты будешь видеть его во всем. Люди должны совершенствоваться.

Преимущество оружия в стратегии

         Есть время и место для использования различного оружия. Наилучшее использование короткого меча - в ограниченном пространстве или когда ты близко к противнику. Длинный меч может быть эффективно использован в любой ситуации.          Алебарда короче копья. С копьем ты можешь перехватить инициативу; алебардда - оборонительное оружие. В руках одного из двух человек равных способностей копье дает некоторое преимущество. Копье и алебарда имеют свои области применения, но ни то, ни другое не дают преимущество в ограниченном пространстве. Их нельзя использовать для захвата пленника. Они - оружие для поля битвы.          Вообще, если ты станешь изучать только "закрытые приемы боя", ты будешь мыслить узко и позабудешь истинный Путь.          Лук имеет тактические преимущества в начале боя, особенно на открыттой местности, так как появляется возможность стрелять быстро из гущи копейщиков. Однако он неэффективен при осадах или когда противник удален более чем на сорок ярдов. Это умение сейчас малоприменимо.          При использовании из-за укреплений ружье не имеет себе равных. Это превосходное оружие и на поле боя - до того, как началась рукопашная, но как только скрестились мечи, ружье становится бесполезным.          Одно из достоинств лука состоит в том, что ты видишь стрелу в полете и можешь корректировать прицел, тогда как выстрел из ружья не виден. Рассмотри важность этого.          Лошадь воина должна быть выносливой и не иметь дефектов. Те же требования применяй к оружию. Лошади должны иметь сильный шаг, мечи и мечи-компаньоны должны рубить мощно. Копья и алебарды должны выдерживать сильную нагрузку; луки и ружья должны быть прочными. Оружие обязано быть скорее крепким, чем, изящно украшенным.          У тебя не должно быть любимого оружия. Стать слишком зависимым от одного оружия - большая ошибка, чем недостаточное знание его. Не копируй других, действуй по ситуации. Плохо также для солдат и командиров испытывать к кому-то любовь или неприязнь. Тщательно изучи это.

Расчет в стратегии

         Рассчитывай все. Расчет в Стратегии невозможно изучить без большого объема практики.          Расчет темпа важен в танце и в духовой либо струнной музыке, поскольку свободный ритм появляется лишь при хорошем чувстве такта. Темп и ритм также соотносятся с военными искусствами, стрельбой из лука и ружья, верховой ездой. Всем искусствам и умениям присущ свой ритм.          Существует также ритм в Пустоте.          Существует ритм во всей жизни воина, в его победах и поражениях, как в гармонии и диссонансе. Похожим образом есть ритм в жизни торговца, в возвышении и крушении царств. Все вещи влекут за собой ритм взлета и падения. Ты должен ясно видеть это. В Стратегии существуют различные соображения относительно ритма. С самого начала ты должен отличать соответстсвующий ритм от несоответствующего, упражнять внутренний слух, чтобы среди больших и малых вещей, в наплывах быстрых и медленных волн найти нужную частоту, действуя, учитывая дистанцию и ритм окружения. Внутренний слух - главнейшая вещь в Стратегии. Особенно важно понимать ритм фона, иначе твоя Стратегия станет неуверенной.          Ты выигрываешь схватку с помощью ритма Пустоты, рождающегося из верного маневра опрокидывающего расчеты противника, ибо используешь ритм которого враг не слышит.          Все пять книг имеют непосредственное отношение к ритму. Ты должен упорно тренироваться, чтобы воспринять сказанное.          Если ты день и ночь станешь практиковаться в указанной выше стратегии школы Ити, твой дух естественным образом расширится. Так распространяется по миру масштабная Стратегия и Стратегия одиночного боя. Это впервые описано мною в пяти книгах: Земли, Воды, Огня, Ветра и Пустоты. Вот заповеди для мужчин, которые хотят изучить мою стратегию:
  1. Не допускай бесчестных мыслей.
  2. Путь - в упражнении.
  3. Познакомься с каждым искусством.
  4. Познай Пути всех профессий.
  5. Различай выигрыш и потерю в делах мирских.
  6. Развивай интуитивное понимание окружающего.
  7. Прозревай невидимое.
  8. Обращай внимание даже на заурядное.
  9. Не делай ничего бесполезного.
         Важно начать с укоренения этих общих принципов в твоем сердце. Без широкого взгляда на вещи тебе будет трудно понять стратегию. Если же ты изучишь наши положения и овладеешь стратегией, ты никогда не проиграешь даже жважцати или тридцати противникам. С самого начала ты должен укрепить свое сердце на Стратегии и держаться Пути. Ты станешь способен опрокидывать врага в схватках и побеждать взглядом. Посредством тренировок ты также сможешь свободно управлять своим телом, покоряя людей своими действиями, и при достаточной тренированности сможешь сломить волю многих силою своего духа. Когда ты достигнешь этого состояния, не будет ли это означать, что ты непобедим?          Более того, в масштабной Стратегии высокопоставленный муж сможет умело обходиться со смножеством подчиненных, корректно вести себя, разумно править страной и вдохновлять людей на подвиги, таким образом укрепляя достоинство правителя. Если существует Путь, позволяющий человеку не падая духом опереться на себя и завоевать честь и славу, то это - Путь Стратегии.

Второй год эры Сехо (1645), пятый месяц, двенадцатый день. Посвящается Тэруо Магонодзе

san-da.narod.ru

Книга земли — википедия фото

Книга разделена на пять основных компонентов: Часть Е, Часть D, Часть С, Часть В и Часть А. В состав этих компонентов входят следующие темы: сотворение солнечного диска, путешествие Ра в подземный мир и выход его на свет. Основная часть сюжета происходит в Части D и Части А.

Часть Е

В этой части изображены шесть богов, которые молятся солнечному диску на погребальных холмах. Это наименьшая из известных частей книги и скорее всего она не является началом Книги земли.

Часть D

Часть D вероятнее всего является н царства мёртвых выступает Осирис, который располагается внутри гробницы охраняемой змеями. Чуть ниже под Осирисом расположены боги Анубис и тот кто протянул к ним руки, чтобы обеспечить защиту телу. Эта сцена изображает обновление, а на сценах с двух смежных сторон изображены наказания. В сценах наказания, боги представлены в качестве наказывающих и поддерживающих раскалённые котлы.[1]

Далее, мумия бога солнца стоит на большом солнечном диске, заключённом двумя парами рук поднявшегося из глубин Нуна. По обе стороны от Ра протянулась гирлянда из двенадцати звёзд и двенадцати маленьких солнечных дисков, которые указывают на ход часов. Концы гирлянды держат две богини расположенные справа и слева сцены.

В заключительной части сцены изображён бог Акер, имеющей вид двойного сфинкса, на нём расположена барка бога солнца. Снизу барку поддерживают два урея, а внутри барки бог Хепри и Тот воздают молитвы богу солнца Ра. Под баркой расположены две королевские фигуры придерживающие солнечный диск, а по обе стороны от них стоят Нефтида и Исида, которые поддерживают крылатого жука скарабея.[2]

Средний регистр начинается с изображения Гора, поднимающегося из божественной фигуры, именуемой «Единство Запада».[2] Далее следуют семь холмов, в каждом из которых находится бог. Затем, Гор с головой сокола поднимается из тела Осириса, которого защищают от мертвецов Исида и Нефтида.

В следующей сцене Нун обеими руками держит солнечный диск, и два урея держат другой солнечный диск. В верхней части солнечного диска изображена змея, которая предположительно может символизировать возрождение солнца. Как и во многих других древнеегипетских сценах, в нижнем регистре показаны наказания врагов (тела перевёрнутые вверх ногами) в «Месте уничтожения», поскольку он находится ниже уровня богов. Боги являются более важными фигурами, поэтому они расположены выше других. Бог солнца изображён с несколькими саркофагами, а под ним расположены четверо поверженых врагов.

В заключении сцены изображён труп в большом саркофаге, расположенный в месте уничтожения, которое Ра назвал «Местом Шетит». Это и есть царство мёртвых, в котором боги и богини возвышаясь над телом, молятся, подняв к небу руки. В последней сцене изображён змей Апоп, схваченный богами с головой барана.[1]

Часть C

Часть C состоит из трёх регистров, которые могут соединяться с Частью D, однако точная их последовательность до сих пор остаётся неизвестной. Верхний и средний регистры, оба начинаются с изображения бога солнца с головой барана. Две птицы Ба (одна на жерди, а другая над жуком скарабеем) обращаются с молитвами к богу солнца, и бог, чьё имя неизвестно, приветствует Ра. В среднем регистре, позади неизвестного бога стоят два бога с головой барана и один бог с головой змеи. Эти боги в защитной позе, протянули свои руки к солнечному диску, верхняя часть которого увенчана головою сокола «Гора из загробного мира».[1]

Часть B

Регистры этого раздела являются наименее понятыми, поэтому многие части вполне могут принадлежать части А. В первых сценах этого раздела изображены четыре овальных формы с мумиями внутри, которые способны дышать благодаря лучам бога солнца. Есть также четыре перевёрнутых холма, которые находятся под защитой от змей. В основной части этого раздела, изображена вертикально стоящая мумия, которую называли «трупом бога»,[1] она же являлась и солнечными диском бога. Перед ним, поднимается змея из пары рук, которые держат бога и богиню, воздающих хвалу. Позади мумии другая пара рук, именуемая «руками тьмы», которые поддерживают крокодила Пенвенти.

В следующем сюжете изображены четыре овала, в которых находятся мумии и птицы-Ба, по одной в каждом овале. Рядом расположены два дополнительных иероглифа, изображающих тени. Под этой иллюстрацией изображены две барки в которых находятся мумии Осириса и сокологолового Гора. Над Осирисом стоит с простёртыми к его мумии руками Исида, а над Гором стоит Нефтида. С обеих сторон у каждой барки изображены солнечные диски.[1]

В заключительной части книги Земли, в верхней части изображён большой погребальный холм, в котором содержится солнечный диск и неизвестное божество воздающее ему молитвы. Две головы показывающиеся из земли и две богини, расположенные по обе стороны от большого погребального холма, также воздают хвалу. Прямо под этой фреской, в нижнем регистре, изображены четыре бога и четыре птицы-Ба, которые также воздают молитвы солнечному диску, подняв обе руки к нему.[1]

Часть A

В начале этого раздела, бог солнца в окружении мумий, стоит на погребальном холме, который египтяне называли «холмом тьмы».[1] Над этим холмом располагается солнечная барка. Следом за этой сценой изображён Акер в виде двойного сфинкса. Солнечная барка расположена между входом и выходом из царства мёртвых. Кормовая сторона барки обращена к выходу. Ниже изображено воскресение тела солнца. Это обычная сцена, которую изображали внутри царских саркофагов. Голова сокола выглядывает из солнечного диска и свет падает на «таинственный труп», лежащий внизу.[1] В следующей сцене изображены двенадцать богинь, каждая из который является определённым часом ночи. Над головой у каждой богини изображён красный солнечный диск, а рядом с телом богинь нарисованы иероглифы «звезда» и «тень».

В начале четвёртой сцены, некоторые мумии, находятся внутри четырёх гигантских кругов. В пятой сцене, изображён бог, которого справа и слева окружают боги меньшего размера. По предположению учёных в центре изображён Осирис, справа от него Тефнут и Шу, а слева Хепри и Нут. В шестой сцене изображена голова и пара рук поднимающихся из глубины. Сверху на этой голове стоит богиня «Разрушительнца», поднявшая вверх руки для того чтобы принять солнечный диск. Руки, поднимающиеся из глубины поддерживаю двух богинь, слева богиня востока, а справа богиня запада; обе богини с поднятыми руками обращены лицом к солнечному диску. Считается, что верхний регистр шестой части заканчивается строкой с названием этой работы, но так это или нет до конца неизвестно.

Средний регистр снова начинается с изображения солнечной барки. Эту барку тянут четырнадцать богов с головами барана. В следующей сцене, бог с эрегированным фаллосом стоит в пещере, в окружении двенадцати богинь звёзд, которые направляют в его сторону красные диски.

Далее следует сцена, изображения которой хаотично разбросаны вокруг всей гробницы Рамсеса VI. В этой сцене изображены погребальные холмы, на вершинах которых расположены головы с поднятыми к небу руками. Руки расположены в позе восхваления.

В третьей сцене изображено рождение солнца. Подобная сцена в более подробном варианте также встречается внутри саркофага Рамсеса IV.

org-wikipediya.ru

Книга земли — Википедия РУ

Книга разделена на пять основных компонентов: Часть Е, Часть D, Часть С, Часть В и Часть А. В состав этих компонентов входят следующие темы: сотворение солнечного диска, путешествие Ра в подземный мир и выход его на свет. Основная часть сюжета происходит в Части D и Части А.

Часть Е

В этой части изображены шесть богов, которые молятся солнечному диску на погребальных холмах. Это наименьшая из известных частей книги и скорее всего она не является началом Книги земли.

Часть D

Часть D вероятнее всего является н царства мёртвых выступает Осирис, который располагается внутри гробницы охраняемой змеями. Чуть ниже под Осирисом расположены боги Анубис и тот кто протянул к ним руки, чтобы обеспечить защиту телу. Эта сцена изображает обновление, а на сценах с двух смежных сторон изображены наказания. В сценах наказания, боги представлены в качестве наказывающих и поддерживающих раскалённые котлы.[1]

Далее, мумия бога солнца стоит на большом солнечном диске, заключённом двумя парами рук поднявшегося из глубин Нуна. По обе стороны от Ра протянулась гирлянда из двенадцати звёзд и двенадцати маленьких солнечных дисков, которые указывают на ход часов. Концы гирлянды держат две богини расположенные справа и слева сцены.

В заключительной части сцены изображён бог Акер, имеющей вид двойного сфинкса, на нём расположена барка бога солнца. Снизу барку поддерживают два урея, а внутри барки бог Хепри и Тот воздают молитвы богу солнца Ра. Под баркой расположены две королевские фигуры придерживающие солнечный диск, а по обе стороны от них стоят Нефтида и Исида, которые поддерживают крылатого жука скарабея.[2]

Средний регистр начинается с изображения Гора, поднимающегося из божественной фигуры, именуемой «Единство Запада».[2] Далее следуют семь холмов, в каждом из которых находится бог. Затем, Гор с головой сокола поднимается из тела Осириса, которого защищают от мертвецов Исида и Нефтида.

В следующей сцене Нун обеими руками держит солнечный диск, и два урея держат другой солнечный диск. В верхней части солнечного диска изображена змея, которая предположительно может символизировать возрождение солнца. Как и во многих других древнеегипетских сценах, в нижнем регистре показаны наказания врагов (тела перевёрнутые вверх ногами) в «Месте уничтожения», поскольку он находится ниже уровня богов. Боги являются более важными фигурами, поэтому они расположены выше других. Бог солнца изображён с несколькими саркофагами, а под ним расположены четверо поверженых врагов.

В заключении сцены изображён труп в большом саркофаге, расположенный в месте уничтожения, которое Ра назвал «Местом Шетит». Это и есть царство мёртвых, в котором боги и богини возвышаясь над телом, молятся, подняв к небу руки. В последней сцене изображён змей Апоп, схваченный богами с головой барана.[1]

Часть C

Часть C состоит из трёх регистров, которые могут соединяться с Частью D, однако точная их последовательность до сих пор остаётся неизвестной. Верхний и средний регистры, оба начинаются с изображения бога солнца с головой барана. Две птицы Ба (одна на жерди, а другая над жуком скарабеем) обращаются с молитвами к богу солнца, и бог, чьё имя неизвестно, приветствует Ра. В среднем регистре, позади неизвестного бога стоят два бога с головой барана и один бог с головой змеи. Эти боги в защитной позе, протянули свои руки к солнечному диску, верхняя часть которого увенчана головою сокола «Гора из загробного мира».[1]

Часть B

Регистры этого раздела являются наименее понятыми, поэтому многие части вполне могут принадлежать части А. В первых сценах этого раздела изображены четыре овальных формы с мумиями внутри, которые способны дышать благодаря лучам бога солнца. Есть также четыре перевёрнутых холма, которые находятся под защитой от змей. В основной части этого раздела, изображена вертикально стоящая мумия, которую называли «трупом бога»,[1] она же являлась и солнечными диском бога. Перед ним, поднимается змея из пары рук, которые держат бога и богиню, воздающих хвалу. Позади мумии другая пара рук, именуемая «руками тьмы», которые поддерживают крокодила Пенвенти.

В следующем сюжете изображены четыре овала, в которых находятся мумии и птицы-Ба, по одной в каждом овале. Рядом расположены два дополнительных иероглифа, изображающих тени. Под этой иллюстрацией изображены две барки в которых находятся мумии Осириса и сокологолового Гора. Над Осирисом стоит с простёртыми к его мумии руками Исида, а над Гором стоит Нефтида. С обеих сторон у каждой барки изображены солнечные диски.[1]

В заключительной части книги Земли, в верхней части изображён большой погребальный холм, в котором содержится солнечный диск и неизвестное божество воздающее ему молитвы. Две головы показывающиеся из земли и две богини, расположенные по обе стороны от большого погребального холма, также воздают хвалу. Прямо под этой фреской, в нижнем регистре, изображены четыре бога и четыре птицы-Ба, которые также воздают молитвы солнечному диску, подняв обе руки к нему.[1]

Часть A

В начале этого раздела, бог солнца в окружении мумий, стоит на погребальном холме, который египтяне называли «холмом тьмы».[1] Над этим холмом располагается солнечная барка. Следом за этой сценой изображён Акер в виде двойного сфинкса. Солнечная барка расположена между входом и выходом из царства мёртвых. Кормовая сторона барки обращена к выходу. Ниже изображено воскресение тела солнца. Это обычная сцена, которую изображали внутри царских саркофагов. Голова сокола выглядывает из солнечного диска и свет падает на «таинственный труп», лежащий внизу.[1] В следующей сцене изображены двенадцать богинь, каждая из который является определённым часом ночи. Над головой у каждой богини изображён красный солнечный диск, а рядом с телом богинь нарисованы иероглифы «звезда» и «тень».

В начале четвёртой сцены, некоторые мумии, находятся внутри четырёх гигантских кругов. В пятой сцене, изображён бог, которого справа и слева окружают боги меньшего размера. По предположению учёных в центре изображён Осирис, справа от него Тефнут и Шу, а слева Хепри и Нут. В шестой сцене изображена голова и пара рук поднимающихся из глубины. Сверху на этой голове стоит богиня «Разрушительнца», поднявшая вверх руки для того чтобы принять солнечный диск. Руки, поднимающиеся из глубины поддерживаю двух богинь, слева богиня востока, а справа богиня запада; обе богини с поднятыми руками обращены лицом к солнечному диску. Считается, что верхний регистр шестой части заканчивается строкой с названием этой работы, но так это или нет до конца неизвестно.

Средний регистр снова начинается с изображения солнечной барки. Эту барку тянут четырнадцать богов с головами барана. В следующей сцене, бог с эрегированным фаллосом стоит в пещере, в окружении двенадцати богинь звёзд, которые направляют в его сторону красные диски.

Далее следует сцена, изображения которой хаотично разбросаны вокруг всей гробницы Рамсеса VI. В этой сцене изображены погребальные холмы, на вершинах которых расположены головы с поднятыми к небу руками. Руки расположены в позе восхваления.

В третьей сцене изображено рождение солнца. Подобная сцена в более подробном варианте также встречается внутри саркофага Рамсеса IV.

http-wikipediya.ru

Книга Земля людей — ТОП КНИГ

Книги Планета людей Экзюпери краткое соержание

 

Антуан де Сент-Экзюпери

Земля помогает нам понять самих себя, как не помогут никакие книги. Ибо земля нам сопротивляется. Человек познает себя в борьбе с препятствиями. Но для этой борьбы ему нужны орудия. Нужен рубанок или плуг. Крестьянин, возделывая свое поле, мало-помалу вырывает у природы разгадку иных ее тайн и добывает всеобщую истину. Так и самолет — орудие, которое прокладывает воздушные пути, — приобщает человека к вечным вопросам.

Никогда не забуду мой первый ночной полет — это было над Аргентиной, ночь настала темная, лишь мерцали, точно звезды, рассеянные по равнине редкие огоньки.

В этом море тьмы каждый огонек возвещал о чуде человеческого духа. При свете вон той лампы кто-то читает, или погружен в раздумье, или поверяет другу самое сокровенное. А здесь, быть может, кто-то пытается охватить просторы Вселенной или бьется над вычислениями, измеряя туманность Андромеды. А там любят. Разбросаны в полях одинокие огоньки, и каждому нужна пища. Даже самым скромным — тем, что светят поэту, учителю, плотнику. Горят живые звезды, а сколько еще там закрытых окон, сколько погасших звезд, сколько уснувших людей…

Подать бы друг другу весть. Позвать бы вас, огоньки, разбросанные в полях, — быть может, иные и отзовутся.

I. ЛИНИЯ

Это было в 1926 году. Я поступил тогда пилотом на авиалинию компании «Латекоэр», которая, еще прежде, чем «Аэропосталь» и «Эр-Франс», установила сообщение между Тулузой и Дакаром. Здесь я учился нашему ремеслу. Как и другие мои товарищи, я проходил стажировку, без которой новичку не доверят почту. Пробные вылеты, перегоны Тулуза — Перпиньян, нудные уроки метеорологии в ангаре, где зуб на зуб не попадал. Мы страшились еще неведомых нам гор Испании и с почтением смотрели на «стариков».

«Стариков» мы встречали в ресторане — они были хмурые, даже, пожалуй, замкнутые, снисходительно оделяли нас советами. Бывало, кто-нибудь из них, возвратясь из Касабланки или Аликанте, приходил позже всех, в кожанке, еще мокрой от дождя, и кто-нибудь из нас робко спрашивал, как прошел рейс, — и за краткими, скупыми ответами нам виделся необычайный мир, где повсюду подстерегают ловушки и западни, где перед тобою внезапно вырастает отвесная скала или налетает вихрь, способный вырвать с корнями могучие кедры. Черные драконы преграждают вход в долины, горные хребты увенчаны снопами молний. «Старики» умело поддерживали в нас почтительный трепет. А потом кто-нибудь из них не возвращался, и живым оставалось вечно чтить его память.

Помню, как вернулся из одного такого рейса Бюри, старый пилот, разбившийся позднее в Корбьерах. Он подсел к нашему столу и медленно ел, не говоря ни слова; на плечи его все еще давила тяжесть непомерного напряжения. Это было под вечер, в один из тех мерзких дней, когда на всей трассе, из конца в конец, небо словно гнилое и пилоту кажется, что горные вершины перекатываются в грязи, — так на старинных парусниках срывались с цепей пушки и бороздили палубу, грозя гибелью. Я долго смотрел на Бюри и наконец, сглотнув, осмелился спросить, тяжел ли был рейс. Бюри хмуро склонялся над тарелкой, он не слышал. В самолете с открытой кабиной пилот в непогоду высовывается из-за ветрового стекла, чтобы лучше видеть, и воздушный поток еще долго хлещет по лицу и свистит в ушах. Наконец Бюри словно бы очнулся и услышал меня, поднял голову — и рассмеялся. Это было чудесно — Бюри смеялся не часто, этот внезапный смех словно озарил его усталость. Он не стал толковать о своей победе и снова молча принялся за еду. Но во хмелю ресторана, среди мелких чиновников, которые утешались здесь после своих жалких будничных хлопот, в облике товарища, чьи плечи придавила усталость, мне вдруг открылось необыкновенное благородство: из грубой оболочки на миг просквозил ангел, победивший дракона.

Наконец однажды вечером вызвали и меня в кабинет начальника. Он сказал коротко:

— Завтра вы летите.

Я стоял и ждал, что сейчас он меня отпустит. Но он, помолчав, прибавил:

— Инструкции хорошо знаете?

В те времена моторы были ненадежны, не то что нынешние. Нередко ни с того ни с сего они нас подводили: внезапно оглушал грохот и звон, будто разбивалась вдребезги посуда, — и приходилось идти на посадку, а навстречу щерились колючие скалы Испании. «В этих местах, если мотору пришел конец, пиши пропало — конец и самолету!» — говорили мы. Но самолет можно и заменить. Самое главное — не врезаться в скалу. Поэтому нам, под страхом самого сурового взыскания, запрещалось идти над облаками, если внизу были горы. В случае аварии пилот, снижаясь, мог разбиться о какую-нибудь вершину, скрытую под белой ватой облаков.

Вот почему в тот вечер на прощанье медлительный голос еще раз настойчиво внушал мне:

— Конечно, это недурно — идти над Испанией по компасу, над морем облаков, это даже красиво, но…

И еще медлительнее, с расстановкой:

— …но помните, под морем облаков — вечность…

И вот мирная, безмятежная гладь, которая открывается взору, когда выходишь из облаков, сразу предстала передо мной в новом свете. Это кроткое спокойствие — западня. Мне уже чудилась огромная белая западня, подстерегающая далеко внизу. Казалось бы, под нею кипит людская суета, шум, неугомонная жизнь городов, — но нет, там тишина еще более полная, чем наверху, покой нерушимый и вечный. Белое вязкое месиво становилось для меня границей, отделяющей бытие от небытия, известное от непостижимого. Теперь я догадывался, что смысл видимого мира постигаешь только через культуру, через знание и свое ремесло. Море облаков знакомо и жителям гор. Но они не видят в нем таинственной завесы.

Я вышел от начальника гордый, как мальчишка. С рассветом настанет мой черед, мне доверят пассажиров и африканскую почту. А вдруг я этого не стою? Готов ли я принять на себя такую ответственность? В Испании слишком мало посадочных площадок, — случись хоть небольшая поломка, найду ли я прибежище, сумею ли приземлиться? Я склонялся над картой, как над бесплодной пустыней, и не находил ответа. И вот в преддверии решительной битвы, одолеваемый гордостью и робостью, я пошел к Гийоме. Мой друг Гийоме уже знал эти трассы. Он изучил все хитрости и уловки. Он знает, как покорить Испанию. Пусть он посвятит и меня в свои секреты. Гийоме встретил меня улыбкой.

— Я уже слышал новость. Ты доволен?

Он достал из стенного шкафа бутылку портвейна, стаканы и, не переставая улыбаться, подошел ко мне.

— Такое событие надо спрыснуть. Увидишь, все будет хорошо!

От него исходила уверенность, как от лампы — свет. Несколько лет спустя он, мой друг Гийоме, совершил рекордные перелеты с почтой над Кордильерами и Южной Атлантикой. А в тот вечер, сидя под лампой, освещавшей его рубашку, скрещенные руки и улыбку, от которой я сразу воспрянул духом, он сказал просто:

— Неприятности у тебя будут — гроза, туман, снег, — без этого не обойтись. А ты рассуждай так: летали же другие, они через это прошли, значит, и я могу.

Я все-таки развернул свою карту и попросил его просмотреть со мною маршрут. Наклонился над освещенной картой, оперся на плечо друга — и вновь почувствовал себя спокойно и уверенно, как в школьные годы.

Странный то был урок географии! Гийоме не преподносил мне сведения об Испании, он дарил мне ее дружбу. Он не говорил о водных бассейнах, о численности населения и поголовье скота. Он говорил не о Гуадиксе, но о трех апельсиновых деревьях, что растут на краю поля неподалеку от Гуадикса. «Берегись, отметь их на карте…» И с того часа три дерева занимали на моей карте больше места, чем Сьерра-Невада. Он говорил не о Лорке, но о маленькой ферме возле Лорки. О жизни этой фермы. О ее хозяине. И о хозяйке. И эта чета, затерявшаяся на земных просторах за тысячу с лишним километров от нас, безмерно вырастала в моих глазах. Их дом стоял на горном склоне, их окна светили издалека, словно звезды, — подобно смотрителям маяка эти двое всегда готовы были помочь людям своим огнем.

Так мы извлекали из забвения, из невообразимой дали мельчайшие подробности, о которых понятия не имеет ни один географ. Ведь географов занимает только Эбро, чьи воды утоляют жажду больших городов. Но им нет дела до ручейка, что прячется в траве западнее Мотриля, — кормилец и поилец трех десятков полевых цветов. «Берегись этого ручья, он портит поле… Нанеси его тоже на карту». О да, я буду помнить про мотрильскую змейку! Она выглядела так безобидно, своим негромким журчаньем она могла разве что убаюкать нескольких лягушек, но сама она спала вполглаза. Затаясь в траве за сотни и сотни километров отсюда, она подстерегала меня на краю спасительного поля. При первом удобном случае она бы меня превратила в сноп огня…

Готов я был и к встрече с драчливыми баранами, которые всегда пасутся вон там, на склоне холма, и, того гляди, бросятся на меня. «Посмотришь — на лугу пусто, и вдруг — бац! — прямо под колеса кидаются все тридцать баранов…» И я изумленно улыбался столь коварной угрозе.

Так понемногу Испания на моей карте, под лампой Гийоме, становилась какой-то сказочной страной. Я отмечал крестиками посадочные площадки и опасные ловушки. Отметил фермера на горе и ручеек на лугу. Старательно нанес на карту пастушку с тридцатью баранами, совсем как в песенке, — пастушку, которой пренебрегают географы.

Потом я простился с Гийоме, и мне захотелось немного пройтись, подышать морозным вечерним воздухом. Подняв воротник, я шагал среди ничего не подозревающих прохожих, молодой и ретивый. Меня окружали незнакомые люди, и я гордился своей тайной. Они меня не знают, бедняги, а ведь на рассвете с грузом почты они доверят мне свои заботы и душевные порывы. В мои руки предадут свои надежды. И, уткнувшись в воротник, я ходил среди них как защитник и покровитель, а они ничего и ведать не ведали.

Им не были внятны и знаки, которые я ловил в ночи. Ведь если где-то зреет снежная буря, которая помешает мне в моем первом полете, от нее, возможно, зависит и моя жизнь. Одна за другой гаснут в небе звезды, но что до этого прохожим? Я один понимал, что это значит. Перед боем мне посылали весть о расположении врага…

А между тем эти сигналы, исполненные для меня такого значения, я получал возле ярко освещенных витрин, где сверкали рождественские подарки. Казалось, в ту ночь там были выставлены напоказ все земные блага, — и меня опьяняло горделивое сознание, что я от всего этого отказываюсь. Я воин, и мне грозит опасность, на что мне искристый хрусталь — украшение вечерних пиршеств, что мне абажуры и книги? Меня уже окутывали туманы, — рейсовый пилот, я уже вкусил от горького плода ночных полетов.

В три часа меня разбудили. Я распахнул окно, увидел, что на улице дождь, и сосредоточенно, истово оделся.

Полчаса спустя я уже сидел, оседлав чемоданчик, на блестящем мокром тротуаре и дожидался автобуса. Сколько товарищей до меня пережили в день посвящения такие же нескончаемые минуты, и у них так же сжималось сердце! Наконец он вывернулся из-за угла, этот допотопный дребезжащий тарантас, и вслед за товарищами настал и мой черед по праву занять место на тесной скамье между невыспавшимся таможенником и двумя или тремя чиновниками. В автобусе пахло затхлой и пыльной канцелярией, старой конторой, где, как в болоте, увязает человеческая жизнь. Через каждые пятьсот метров автобус останавливался и подбирал еще одного письмоводителя, еще одного таможенника или инспектора. Вновь прибывший здоровался, сонные пассажиры бормотали в ответ что-то невнятное, он с грехом пополам втискивался между ними и тоже засыпал. Точно в каком-то унылом обозе, трясло их на неровной тулузской мостовой, и поначалу рейсовый пилот был неотличим от всех этих канцеляристов… Но мимо плыли уличные фонари, приближался аэродром — и старый тряский автобус становился всего лишь серым коконом, из которого человек выйдет преображенным.

В жизни каждого товарища было такое утро, и он вот так же чувствовал, что в нем, в подчиненном, которого пока еще может безнаказанно шпынять всякий инспектор, рождается тот, кто скоро будет в ответе за испанскую и африканскую почту, — тот, кто через три часа среди молний примет бой с драконом Оспиталета, а через четыре часа выйдет из этого боя победителем; и тогда он волен будет избрать любой путь — в обход, над морем, или на приступ, напрямик через Алькойский кряж, — он поспорит и с грозой, и с горами, и с океаном.

В жизни каждого товарища было такое утро, и он, затерянный в безликой, безымянной кучке людей под хмурым небом зимней Тулузы, вот так же чувствовал, как растет в нем властелин, который через пять часов оставит позади зиму и север, дожди и снега и, уменьшив число оборотов, неторопливо спустится в лето, в залитый ослепительным солнцем Аликанте.

Старого автобуса давно уже нет, но он и сейчас жив в моей памяти, жесткий, холодный и неуютный. Он был точно символ непременной подготовки к суровым радостям нашего ремесла. Все здесь было проникнуто строгой сдержанностью. Помню, три года спустя в этом же автобусе (не было сказано и десятка слов) я узнал о гибели Лекривэна, одного из многих наших товарищей, туманным днем или туманной ночью ушедших в отставку навеки.

Была такая же рань — три часа ночи, и такая же сонная тишина, как вдруг наш начальник, неразличимый в полутьме, окликнул инспектора:

— Лекривэн не приземлился ночью в Касабланке.

— А? — отозвался инспектор.

Неожиданно вырванный из сна, он с усилием встряхнулся, стараясь показать свой ревностный интерес к службе.

— А, что? Ему не удалось пройти? Повернул назад?

Из глубины автобуса ответили только:

— Нет.

Мы ждали, но не услышали больше ни слова. Тяжело падали секунды, и понемногу стало ясно, что после этого «нет» ничего больше и не будет сказано, что это «нет» — жестокий, окончательный приговор: Лекривэн не только не приземлился в Касабланке — он уже никогда и нигде не приземлится.

Так в то утро, на заре моего первого почтового рейса, и я, как все мои товарищи по ремеслу, покорялся незыблемому порядку, и смотрел в окно на блестевший под дождем асфальт, в котором отражались огни фонарей, и чувствовал, что не слишком уверен в себе. От ветра по лужам пробегала рябь, похожая на пальмовые ветви. «Да… не очень-то мне везет для первого рейса…» — подумал я. И сказал инспектору:

— Погода как будто неважная?

Инспектор устало покосился на окно.

— Это еще ничего не значит, — проворчал он, помедлив.

Как же тогда разобрать, плохая погода или хорошая? Накануне вечером Гийоме одной своей улыбкой уничтожил все недобрые пророчества, которыми угнетали нас «старики», но тут они опять пришли мне на память: «Если пилот не изучил всю трассу назубок да попадет в снежную бурю… одно могу сказать, жаль мне его, беднягу!..» Надо же им было поддержать свой авторитет, вот они и качали головой, и мы смущенно поеживались под их соболезнующими взглядами, чувствуя себя жалкими простачками.

И в самом деле, для многих из нас этот автобус оказался последним прибежищем. Сколько их было — шестьдесят? Восемьдесят? Всех ненастным утром вез тот же молчаливый шофер. Я огляделся: в темноте светились огненные точки, каждая то разгоралась, то меркла в такт раздумьям курильщика. Убогие раздумья стареющих чиновников… Скольким из нас эти спутники заменили погребальный кортеж?

Я прислушивался к разговорам вполголоса. Говорили о болезнях, о деньгах, поверяли друг другу скучные домашние заботы. За всем этим вставали стены унылой тюрьмы, куда заточили себя эти люди. И вдруг я увидел лик судьбы.

Старый чиновник, сосед мой по автобусу, никто никогда не помог тебе спастись бегством, и не твоя в том вина. Ты построил свой тихий мирок, замуровал наглухо все выходы к свету, как делают термиты. Ты свернулся клубком, укрылся в своем обывательском благополучии, в косных привычках, в затхлом провинциальном укладе, ты воздвиг этот убогий оплот и спрятался от ветра, от морского прибоя и звезд. Ты не желаешь утруждать себя великими задачами, тебе и так немалого труда стоило забыть, что ты — человек. Нет, ты не житель планеты, несущейся в пространстве, ты не задаешься вопросами, на которые нет ответа: ты просто-напросто обыватель города Тулузы. Никто вовремя не схватил тебя и не удержал, а теперь уже слишком поздно. Глина, из которой ты слеплен, высохла и затвердела, и уже ничто на свете не сумеет пробудить в тебе уснувшего музыканта, или поэта, или астронома, который, быть может, жил в тебе когда-то.

Я уже не в обиде на дождь, что хлещет в окна. Колдовская сила моего ремесла открывает предо мною иной мир: через каких-нибудь два часа я буду сражаться с черными драконами и с горными хребтами, увенчанными гривой синих молний, — и с наступлением ночи, вырвавшись на свободу, проложу свой путь по звездам.

Так совершалось наше боевое крещение, и мы начинали работать на линии. Чаще всего рейсы проходили гладко. Невозмутимо, как опытные водолазы, погружались мы в глубь наших владений. Сегодня они перестали быть неизведанной стихией. Летчик, бортмеханик и радист уже не пускаются в путь наудачу, самолет для них — лаборатория. Они повинуются не скользящему под крылом ландшафту, а дрожи стрелок. За стенками кабины тонут во мраке горы, — но это уже не горы, это незримые силы, чье приближение надо рассчитать. Радист при свете лампы старательно записывает цифры, механик делает пометки на карте, — и если горы снесло в сторону, если вершины, которые пилот намеревался обойти слева, безмолвно развернулись прямо перед ним, точно вражеская армия в засаде, он попросту выправляет курс.

И на земле дежурные радисты, прислушиваясь к голосу товарища, все разом старательно записывают: «0 часов 40 минут. Курс 230. На борту все благополучно».

Так странствует в наши дни экипаж воздушного корабля. Он и не замечает, что движется. Словно ночью в море, он далек от каких-либо ориентиров. Но моторы заполняют все непрерывной дрожью, и от этого кабина — уже не просто освещенная комнатка. И время идет. И за всеми этими циферблатами, радиолампами, стрелками действует некая незримая алхимия. Секунда за секундой таинственные жесты, приглушенные слова, сосредоточенное внимание готовят чудо. И в урочный час пилот может уверенно выглянуть наружу. Из Небытия рождается золото, оно сверкает посадочными огнями.

И все же с каждым из нас случалось так: в рейсе, в двух часах от аэродрома задумаешься и вдруг ощутишь такое одиночество, такую оторванность от всего на свете, каких не испытал бы и в самом сердце Индии, — и кажется, уже не будет возврата.

Так было с Мермозом, когда он впервые пересек на гидроплане Южную Атлантику и под вечер приблизился к Пот-о-Нуар — «котлу тьмы». С каждой минутой перед ним все теснее сходились хвосты ураганов, — словно на глазах воздвигали стену, — потом опустилась ночь и скрыла эти приготовления. А часом позже он вывернулся из-под облаков и очутился в заколдованном царстве.

Перед ним вздымались смерчи, они казались неподвижными — черные колонны невиданного храма. Вверху они расширялись, поддерживая низкий, мрачный свод бури, но через проломы в своде падали широкие полосы света, и полная луна сияла меж колонн, отражаясь в холодных плитах вод. И Мермоз пробирался через эти руины, куда не вступала больше ни одна душа, скользил по лунным протокам, среди бакенов света, метивших извилистый фарватер, огибал гигантские гремучие колонны вставшего дыбом океана, — четыре часа шел он к выходу из храма. Это грозное величие ошеломляло, и, лишь когда Пот-о-Нуар остался позади, Мермоз вдруг понял, что даже не успел испугаться.

Мне тоже помнятся такие часы, когда покидаешь пределы реального мира: в ту ночь все радиопеленги, посланные с аэродромов Сахары, невероятно искажались и совсем сбили меня и моего радиста Нери с толку. Неожиданно сквозь просвет в тумане под нами блеснула вода, и я круто повернул к берегу, но невозможно было понять, далеко ли мы ушли над морем.

Как знать, доберемся ли мы теперь до берега? Может не хватить горючего. И даже если доберемся, надо еще найти посадочную площадку. А меж тем луна уже заходила. Все трудней становилось производить измерения сноса — и мы, уже оглохшие, постепенно слепли. Луна угасала в тумане, словно тлеющий уголь в сугробе. Небо над нами тоже затягивалось облачной пеленой, и мы плыли между облаками и туманом, в тусклой мертвой пустоте.

Аэродромы, которые откликались на наш зов, не могли определить, где мы находимся. «Пеленг дать не можем… Пеленг дать не можем…» — повторяли они, потому что наш голос доносился до них отовсюду и ниоткуда.

И вдруг, когда мы уже отчаялись, впереди слева на горизонте сверкнула огненная точка. Я неистово обрадовался. Нери наклонился ко мне, и я услышал — он поет! Конечно же это аэродром, конечно же маяк! Ведь больше здесь нечему светить — по ночам вся огромная Сахара погружается во тьму, вся она словно вымирает. Но огонек померцал немного и угас. То была заходящая звезда, всего на несколько минут проглянула она над горизонтом, между облаками и пеленой тумана, и на нее-то мы взяли курс…

А потом перед нами вставали еще и еще огни, и мы со смутной надеждой брали курс на каждый новый огонек. И если он не угасал сразу, мы подвергали его испытанию.

— Видим огонь, — передавал Нери аэродрому в Сиснеросе. — Трижды погасите и зажгите маяк.

Сиснерос гасил и вновь зажигал свой маяк, но не мигал жестокий свет, за которым мы жадно следили, — неподкупная звезда.

И хоть горючее все убывало, мы каждый раз попадались на золотой крючок: уж теперь-то впереди настоящий маяк! Уж теперь-то это аэродром — и жизнь!.. И опять мы меняли звезду.

Вот тогда мы почувствовали, что заблудились в пространстве, среди сотен недосягаемых планет, и кто знает, как отыскать ту настоящую, ту единственную нашу планету, на которой остались знакомые поля, и леса, и любимый дом, и все, кто нам дорог…

Единственная планета… Я вам расскажу, какая мне тогда привиделась картина, хотя, быть может, вы сочтете это ребячеством. Но ведь и в минуту опасности остаешься человеком со всеми человеческими заботами, и я был голоден и хотел пить. Если только доберемся до Сиснероса, думал я, там наполним баки горючим и снова в путь, и вот рано поутру мы в Касабланке. Дело сделано! Мы с Нери отправимся в город. Иные маленькие бистро на рассвете уже открыты… Мы усядемся за столик, нам подадут свежие рогалики и кофе с молоком, и мы посмеемся над опасностями минувшей ночи. Мы с Нери примем утренние дары жизни. Так старой крестьянке трудно было бы ощутить Бога, не будь у нее яркого образка, наивной ладанки, четок: чтобы мы услыхали, с нами надо говорить простым и понятным языком. Так радость жизни воплотилась для меня в первом глотке ароматного обжигающего напитка, в смеси кофе, молока и пшеницы — в этих узах, что соединяют нас с мирными пастбищами, с экзотическими плантациями и зрелыми нивами, со всей Землей. Среди великого множества звезд лишь одна наполнила этим душистым напитком чашу нашей утренней трапезы, чтобы стать нам ближе и понятнее.

Но между нашим воздушным кораблем и той обитаемой планетой ширились неодолимые расстояния. Все богатства мира остались на крохотной песчинке, затерявшейся меж созвездий. И звездочет Нери, пытаясь ее распознать, все еще напрасно заклинал светила.

Вдруг он стукнул меня по плечу. За тумаком последовала записка. Я прочел: «Все хорошо, принимаю превосходное сообщение». С бьющимся сердцем я ждал, пока он допишет те несколько слов, которые нас спасут. И вот наконец этот дар небес у меня в руках.

К нам обращалась Касабланка, откуда мы вылетели накануне вечером. Послание задержалось в пути и неожиданно настигло нас за две тысячи километров, когда мы плутали где-то над морем, между облаками и туманом. Исходило оно от государственного контролера аэропорта в Касабланке. В радиограмме говорилось: «Господин де Сент-Экзюпери, я вынужден просить Париж наложить на вас взыскание: при вылете из Касабланки вы развернулись слишком близко к ангарам». Да, правда, я развернулся слишком близко к ангарам. Правда и то, что этот человек отчитывал меня просто по долгу службы. И в конторе аэропорта я смиренно выслушал бы выговор. Но там, где он настиг нас, он был неуместен. Дико прозвучал он среди этих редких звезд, в густом тумане, над морем, которое дышало угрозой. Нам вручена была судьба почты и самолета, и наша собственная судьба; нелегкая это была задача — остаться в живых, а тут человек срывал на нас свою мелочную злость. Но мы с Нери ничуть не возмутились — напротив, вдруг повеселели и даже возликовали. Он помог нам сделать открытие: здесь мы сами себе хозяева! Итак, этот капрал не заметил по нашим нашивкам, что нас произвели в капитаны? Он прервал наши думы на полпути от Большой Медведицы к созвездию Стрельца, и стоило ли волноваться по мелочам, когда встревожить нас могло разве что предательство луны…

Долг планеты, с которой подал голос этот человек, прямой и единственный ее долг был — сообщить нам точные данные, чтобы мы могли рассчитать свой путь среди светил. И данные эти оказались неверны. А обо всем прочем ей бы пока помолчать. И Нери пишет мне: «Чем валять дурака, лучше бы они нас куда-нибудь привели…» Они — это означало: все население земного шара, все народы с их парламентами и сенатами, с армиями, флотами и императорами. И, перечитывая послание глупца, вздумавшего сводить с нами счеты, мы повернули на Меркурий.

Спасла нас поразительная случайность. Уже не надеясь добраться до Сиснероса, я повернул под прямым углом к берегу и решил держаться этого курса, пока не иссякнет горючее. Тогда, быть может, мы и не упадем в море. На беду, мнимые маяки завлекли меня бог весть куда. И на беду, в лучшем случае нам предстоит среди ночи нырнуть в густой туман, так что скорее всего мы разобьемся при посадке. Но у меня не оставалось выбора.

Все было ясно, и я только невесело пожал плечами, когда Нери сообщил мне новость, которая часом раньше могла нас спасти: «Сиснерос пробует определить, где мы. Сиснерос передает: предположительно двести шестнадцать…» Сиснерос уже не молчал, зарывшись в темноту. Сиснерос пробуждался, мы чувствовали, что он где-то слева. Но далеко ли до него? Мы с Нери наспех посовещались. Слишком поздно. Мы оба это понимали. Погонишься за Сиснеросом — и, пожалуй, вовсе до берега не дотянешь. И Нери радировал в ответ: «Горючего осталось на час, продолжаем курс девяносто три».

Между тем один за другим просыпались аэродромы. В наш разговор вступали новые голоса — Агадир, Касабланка, Дакар. И в каждом городе поднималась тревога: радиостанция вызывала начальника аэропорта, тот — наших товарищей. Понемногу все они собрались вокруг нас, словно у постели больного. Бесплодное сочувствие, но все же сочувствие. Напрасные советы, но сколько в них нежности!

И вдруг издалека, за четыре тысячи километров, подала голос Тулуза, головной аэродром. Тулуза ворвалась к нам и без предисловий спросила: «Индекс вашего самолета F … ? (Сейчас я уже не помню номер.) — Да. — Тогда в вашем распоряжении горючего еще на два часа. У вашей машины нестандартный бак. Курс на Сиснерос».

Так требования ремесла преображают и обогащают мир. Но для того чтобы в привычных картинах летчику открылся новый смысл, ему вовсе не обязательно пережить подобную ночь. Однообразный вид за окном утомляет пассажира, но экипаж смотрит другими глазами. Вон та гряда облаков, встающая на горизонте, для летчика не декорация: она бросит вызов его мускулам и задаст нелегкие задачи. И он уже принимает ее в расчет, измеряет и оценивает, они говорят на одном языке. А вот высится гора, до нее еще далеко, — чем она его встретит? При свете луны она послужит неплохим ориентиром. Но если летишь вслепую, и, уклонясь в сторону, с трудом исправляешь курс, и не знаешь точно, где находишься, тогда эта горная вершина обернется взрывчаткой, наполнит угрозой всю ночь, как одна-единственная мина — игрушка подводных течений — отравляет все море.

Иным видится пилоту и океан. Для пассажиров буря остается невидимкой: с высоты незаметно, как вздымаются валы, и залпы водяных брызг кажутся неподвижными. Лишь белеют внизу широко распластанные пальмовые ветви, зубчатые, рассеченные прожилками и словно заиндевелые. Но пилот понимает, что здесь на воду не сядешь. Эти пальмы для него — как огромные ядовитые цветы.

И даже если рейс выдался удачный, на своем отрезке трассы пилот не просто зритель. Он не восхищается красками земли и неба, следами ветра на море, позолотой закатных облаков, — он их обдумывает. Точно крестьянин, который, обходя свое поле, по тысяче примет узнает, ждать ли ранней весны, не грянут ли заморозки, будет ли дождь, и пилот тоже предвидит по приметам близкий снегопад, туман или ясную, погожую ночь. Поначалу казалось, самолет отдаляет человека от природы, — но нет, еще повелительней становятся ее законы. Грозовое небо вызывает пилота на суд стихий — и, одинокий, он отстаивает свой груз в споре с тремя изначальными божествами: с горами, морем и бурей.

II. ТОВАРИЩИ

1

Несколько французских летчиков, в том числе Мермоз, проложили над непокоренными районами Сахары авиалинию Касабланка — Дакар. Моторы тогда были очень ненадежны, Мермоз потерпел аварию и попал в руки мавров; они не решились его убить, две недели держали в плену, потом за выкуп отпустили. И Мермоз снова стал возить почту над теми же районами.

Потом открылось воздушное сообщение с Южной Америкой; Мермоз и тут был впереди, ему поручили разведать отрезок трассы от Буэнос-Айреса до Сантьяго и вслед за воздушным мостом над Сахарой перекинуть мост через Анды. Ему дали самолет с потолком в пять тысяч двести метров. А вершины Кордильер кое-где достигают семи тысяч. И Мермоз пустился на поиски просветов. Одолев пески, он вызвал на поединок горы, устремленные в небо вершины, на которых развеваются по ветру снежные покрывала; и предгрозовую мглу, что гасит все земные краски; и воздушные потоки, рвущиеся навстречу меж двух отвесных каменных стен с такой яростью, словно вступаешь в драку на ножах. Мермоз начинал бой с неизвестным противником и не знал, можно ли выйти из подобной схватки живым. Мермоз прокладывал дорогу для других.

И вот однажды, прокладывая дорогу, он попал к Андам в плен.

Ему пришлось сесть на каменную площадку на высоте четырех тысяч метров, края площадки обрывались отвесно, и два дня они с механиком пытались выбраться из этой ловушки. Но безуспешно. Тогда они решились на последнюю отчаянную попытку: самолет разбежался, резко подскочил раз-другой на неровном камне и с края площадки сорвался в бездну. Падая, он набрал наконец скорость и опять стал повиноваться рулям. Мермоз выровнял машину перед каменным барьером и перемахнул через него, но все-таки зацепил верхнюю кромку; проведя в воздухе каких-нибудь семь минут, он вновь попал в аварию: из трубок радиатора, лопнувших ночью на морозе, текла вода; и тут под ним, как земля обетованная, распахнулась чилийская равнина.

Назавтра он начал все сначала.

Разведав во всех подробностях дорогу через Анды и отработав технику перелета, Мермоз передоверил этот участок трассы своему товарищу Гийоме и взялся за разведку ночи.

В то время наши аэродромы еще не освещались, как теперь, и когда Мермоз темной ночью шел на посадку, для него зажигали три жалких бензиновых факела. Он справился и с этим и проложил путь другим. Ночь была приручена, и Мермоз взялся за океан. Уже в 1931 году он впервые доставил почту из Тулузы в Буэнос-Айрес за четверо суток. На обратном пути у него что-то случилось с маслопроводом, и он опустился прямо на бушующие воды Атлантики. Оказавшееся поблизости судно спасло и почту и экипаж.

Так Мермоз покорял пески и горы, ночь и море. Не раз пески и горы, ночь и море поглощали его. Но он возвращался — и снова отправлялся в путь.

Так проработал он двенадцать лет, и вот однажды, уже в который раз пролетая над Южной Атлантикой, коротко радировал, что выключает правый мотор. И наступило молчание.

Казалось бы, волноваться не из-за чего, но молчание затянулось, прошло десять минут — и все радисты авиалинии, от Парижа до Буэнос-Айреса, стали на тревожную вахту. Ибо если в обыденной жизни десять минут опоздания — пустяк, то для почтового самолета они полны грозного смысла. В этом провале скрыто неведомое событие. Маловажное ли, трагическое ли, оно уже совершилось. Судьба вынесла свой приговор, окончательный и бесповоротный: быть может, жестокая сила всего лишь заставила пилота благополучно опуститься на воду, а быть может, разбила самолет вдребезги. Но тем, кто ждет, приговор не объявлен.

Кому из нас не знакома эта надежда, угасающая с каждой минутой, это молчание, которое становится все тяжелее, словно роковой недуг? Сперва мы надеялись, но текли часы, и вот уже слишком поздно. К чему обманывать себя — товарищи не вернутся, они покоятся в глубинах Атлантического океана, над которым столько раз бороздили небо. Сомнений нет, долгий труд Мермоза окончен, и он обрел покой — так засыпает в поле жнец, честно связав последний сноп.

Когда товарищ умирает так, это никого не удивляет, — таково наше ремесло, и, пожалуй, будь его смерть иной, боль утраты была бы острее. Да, конечно, теперь он далеко, в последний раз он переменил аэродром, но мы еще не почувствовали, что нам его не хватает, как хлеба насущного.

Мы ведь привыкли подолгу ждать встреч. Товарищи, работающие на одной линии, разбросаны по всему свету, от Парижа до Сантьяго, им, точно часовым на посту, не перемолвиться словом. И только случай порою то здесь, то там вновь сведет вместе членов большой летной семьи. Где-нибудь в Касабланке, в Дакаре или Буэнос-Айресе после стольких лет вновь за ужином вернешься к прерванной когда-то беседе, и вспомнишь прошлое, и почувствуешь, что все мы по-прежнему друзья. А там и опять в дорогу. Вот почему земля разом и пустынна и богата. Богата потаенными оазисами дружбы — они скрыты от глаз и до них нелегко добраться, но не сегодня, так завтра наше ремесло непременно приводит нас туда. Быть может, жизнь и отрывает нас от товарищей и не дает нам много о них думать, а все равно где-то, бог весть где, они существуют — молчаливые, забытые, но всегда верные! И когда наши дороги сходятся, как они нам рады, как весело нас тормошат! А ждать — ждать мы привыкли…

Но рано или поздно узнаешь, что один из друзей замолк навсегда, мы уже не услышим его звонкого смеха, отныне этот оазис недосягаем. Вот тогда настает для нас подлинный траур — не надрывающее душу отчаяние, скорее горечь.

Нет, никто никогда не заменит погибшего товарища. Старых друзей наскоро не создашь. Нет сокровища дороже, чем столько общих воспоминаний, столько тяжких часов, пережитых вместе, столько ссор, примирений, душевных порывов. Такая дружба — плод долгих лет. Сажая дуб, смешно мечтать, что скоро найдешь приют в его тени.

Так устроена жизнь. Сперва мы становимся богаче, ведь много лет мы сажали деревья, но потом настают годы, когда время обращает в прах наши труды и вырубает лес. Один за другим уходят друзья, лишая нас прибежища. И, скорбя об ушедших, втайне еще и грустишь о том, что сам стареешь.

Таковы уроки, которые преподали нам Мермоз и другие наши товарищи. Величие всякого ремесла, быть может, прежде всего в том и состоит, что оно объединяет людей: ибо ничего нет в мире драгоценнее уз, соединяющих человека с человеком.

Работая только ради материальных благ, мы сами себе строим тюрьму. И запираемся в одиночестве, и все наши богатства — прах и пепел, они бессильны доставить нам то, ради чего стоит жить.

Я перебираю самые неизгладимые свои воспоминания, подвожу итог самому важному из пережитого, — да, конечно, всего значительней, всего весомей были те часы, каких не принесло бы мне все золото мира. Нельзя купить дружбу Мермоза, дружбу товарища, с которым навсегда связали нас пережитые испытания.

Нельзя купить за деньги это чувство, когда летишь сквозь ночь, в которой горят сто тысяч звезд, и душа ясна, и на краткий срок ты — всесилен.

Нельзя купить за деньги то ощущение новизны мира, что охватывает после трудного перелета: деревья, цветы, женщины, улыбки — все расцветила яркими красками жизнь, возвращенная нам вот сейчас, на рассвете, весь согласный хор мелочей нам наградой.

Не купить за деньги и ту ночь, которая мне сейчас вспоминается, — ночь в непокоренном районе Сахары.

Мы — три самолета компании «Аэропосталь» — застряли под вечер на берегу Рио-де-Оро. Первым сделал вынужденную посадку мой товарищ Ригель — у него заклинило рули; на выручку прилетел другой товарищ, Бурга, однако пустячная поломка и его приковала к земле. Наконец возле них сел я, но к тому времени уже стемнело. Мы решили починить машину Бурга, но не ковыряться впотьмах, а ждать утра.

Годом раньше на этом же самом месте потерпели аварию наши товарищи Гурп и Эрабль — и непокоренные мавры их убили. Мы знали, что и сейчас где-то у Бохадора стоит лагерем отряд в триста ружей. Вероятно, издалека увидав, как приземлились наши три самолета, они подняли тревогу, — и эта ночь может стать для нас последней.

Итак, мы приготовились к ночному бдению. Вытащили из грузовых кабин несколько ящиков, высыпали багаж, составили ящики в круг и внутри каждого, точно в сторожке, зажгли жалкую свечу, кое-как защищенную от ветра. Так среди пустыни, на обнаженной коре планеты, одинокие, словно на заре времен, мы возвели человеческое поселение.

Мы собрались на главной площади нашего поселения, на песчаном пятачке, куда падал из ящиков трепетный свет, и стали ждать. Мы ждали зари, которая принесет нам спасенье, или мавров. И уж не знаю почему, но было в той ночи что-то праздничное, рождественское. Мы делились воспоминаниями, шутили, пели.

Мы были слегка возбуждены, как на пиру. А меж тем ничего у нас не было. Только ветер, песок да звезды. Суровая нищета в духе траппистов. Но за этим скудно освещенным столом горстка людей, у которых в целом свете не осталось ничего, кроме воспоминаний, делилась незримыми сокровищами.

Наконец-то мы встретились. Случается, долго бредешь бок о бок с людьми, замкнувшись в молчании, либо перекидываясь незначащими словами. Но вот настает час опасности. И тогда мы друг другу опора. Тогда оказывается — все мы члены одного братства. Приобщаешься к думам товарищей и становишься богаче. Мы улыбаемся друг другу. Так выпущенный на волю узник счастлив безбрежностью моря.

2

Скажу несколько слов о тебе, Гийоме. Не бойся, я не стану вгонять тебя в краску, громко превознося твою отвагу и мастерство. Не ради этого я хочу рассказать о самом поразительном твоем приключении.

Есть такое человеческое качество, для него еще не придумано названия. Быть может, серьезность? Нет, и это неверно. Ведь с ним уживается и улыбка, и веселый нрав. Оно присуще плотнику: как равный становится он лицом к лицу с куском дерева, ощупывает его, измеряет и, чуждый пустой самонадеянности, приступает к работе во всеоружии своих сил и умения.

Однажды я прочел восторженный рассказ о твоем приключении, Гийоме, и давно хочу свести счеты с этим кривым зеркалом. Тебя изобразили каким-то дерзким, языкатым мальчишкой, как будто мужество состоит в том, чтобы в час грозной опасности или перед лицом смерти унизиться до зубоскальства! Они не знали тебя, Гийоме. Тебе вовсе незачем перед боем поднимать противника на смех. Когда надвигается буря, ты говоришь: «Будет буря». Ты видишь, что тебе предстоит, и готовишься к встрече. Я хорошо помню, как это было, Гийоме, и я свидетельствую.

Зимой ты ушел в рейс через Анды — и исчез, пятьдесят часов от тебя не было никаких вестей. Я как раз вернулся из глубины Патагонии и присоединился в Мендосе к летчику Деле. Пять дней кряду мы кружили над горами, пытаясь отыскать в этом хаосе хоть какой-то след, но безуспешно. Что тут могли сделать два самолета! Казалось, и сотне эскадрилий за сто лет не обшарить все это неоглядное нагромождение гор, где иные вершины уходят ввысь на семь тысяч метров. Мы потеряли всякую надежду. Даже местные контрабандисты, головорезы, которые в долине ради пяти франков идут на любой риск и преступление, и те не решились вести спасательные отряды на штурм этих твердынь. «Нам своя шкура дороже, — говорили они. — Зимой Анды человека живым не выпустят». Когда мы с Деле возвращались в Сантьяго, чилийские должностные лица всякий раз советовали нам отказаться от поисков. «Сейчас зима. Если даже ваш товарищ и не разбился насмерть, до утра он не дожил. Ночь в горах пережить нельзя, она превращает человека в кусок льда». А потом я снова пробирался среди отвесных стен и гигантских столпов Анд, и мне казалось — я уже не ищу тебя, а в безмолвии снежного собора читаю над тобой последнюю молитву.

А на седьмой день я между вылетами завтракал в одном мендосском ресторане, и вдруг кто-то распахнул дверь и крикнул — всего лишь два слова:

— Гийоме жив!

И все, кто там был, даже незнакомые, на радостях обнялись. Через десять минут я уже поднялся в воздух, прихватив с собой двух механиков — Лефевра и Абри. А еще через сорок минут приземлился на дороге, шестым чувством угадав машину, увозившую тебя куда-то к Сан-Рафаэлю. Это была счастливая встреча, мы все плакали, мы душили тебя в объятиях — ты жив, ты воскрес, ты сам сотворил это чудо! Вот тогда ты сказал — и эти первые твои слова были полны великолепной человеческой гордости:

— Ей-богу, я такое сумел, что ни одной скотине не под силу.

Позже ты нам рассказал, как все это случилось. Двое суток бесновалась метель, чилийские склоны Анд утопали под пятиметровым слоем снега, видимости не было никакой — и летчики американской авиакомпании повернули назад. А ты все-таки вылетел, ты искал просвет в сером небе. Вскоре на юге ты нашел эту ловушку, вышел из облаков — они кончались на высоте шести тысяч метров, и над ними поднимались лишь немногие вершины, а ты достиг шести с половиной тысяч — и взял курс на Аргентину.

Странное и тягостное чувство охватывает пилота, которому случится попасть в нисходящее воздушное течение. Мотор работает — и все равно проваливаешься. Вздергиваешь самолет на дыбы, стараясь снова набрать высоту, но он теряет скорость и силу, и все-таки проваливаешься. Опасаясь, что слишком круто задрал нос, отдаешь ручку, предоставляешь воздушному потоку снести тебя в сторону, ищешь поддержки у какого-нибудь хребта, который служит ветру трамплином, — и по-прежнему проваливаешься. Кажется, само небо падает. Словно ты захвачен какой-то вселенской катастрофой. От нее негде укрыться. Тщетно поворачиваешь назад, туда, где еще совсем недавно воздух был прочной, надежной опорой. Опереться больше не на что. Все разваливается, весь мир рушится, и неудержимо сползаешь вниз, а навстречу медленно поднимается облачная муть, окутывает тебя и поглощает.

— Я потерял высоту и даже не сразу понял, что к чему, — рассказывал ты. — Кажется, будто облака неподвижны, но это потому, что они все время меняются и перестраиваются на одном и том же уровне, и вдруг над ними — нисходящие потоки. Непонятные вещи творятся там, в горах. А какие громоздились облака!..

— Вдруг машина ухнула вниз, я невольно выпустил рукоятку и вцепился в сиденье, чтоб меня не выбросило из кабины. Трясло так, что ремни врезались мне в плечи и чуть не лопнули. А тут еще стекла залепило снегом, приборы перестали показывать горизонт, и я кубарем скатился с шести тысяч метров до трех с половиной.

Тут я увидел под собой черное плоское пространство, оно помогло мне выровнять самолет. Это было горное озеро Лагуна Диаманте. Я знал, что оно лежит в глубокой котловине и одна ее сторона — вулкан Маипу — поднимается на шесть тысяч девятьсот метров. Хоть я и вырвался из облачности, меня все еще слепили снежные вихри, и, попытайся я уйти от озера, я непременно разбился бы о каменные стены котловины. Я кружил и кружил над ним на высоте тридцати метров, пока не кончилось горючее. Два часа крутился, как цирковая лошадь на арене. Потом сел — и перевернулся. Выбрался из-под машины, но буря сбила меня с ног. Поднялся — опять сбило. Пришлось залезть под кабину, выкопать яму в снегу и там укрыться. Я обложился со всех сторон мешками с почтой и высидел так двое суток.

А потом буря утихла, и я пошел. Я шел пять дней и четыре ночи.

Но что от тебя осталось, Гийоме! Да, мы тебя нашли, но как ты высох, исхудал, весь съежился, точно старуха! В тот же вечер я доставил тебя самолетом в Мендосу, там тебя, словно бальзам, омыла белизна простынь. Но они не утолили боль. Измученное тело мешало тебе, ты ворочался, и не находил себе места, и никак не мог уснуть. Твое тело не забыло ни скал, ни снегов. Они наложили на тебя свою печать. Лицо твое почернело и опухло, точно перезрелый побитый плод. Ты был страшен и жалок, прекрасные орудия твоего труда — твои руки — одеревенели и отказывались тебе служить; а когда, борясь с удушьем, ты садился на край кровати, обмороженные ноги свисали мертвым грузом. Было так, словно ты все еще в пути — бредешь, и задыхаешься, и, приникнув к подушке, тоже не находишь покоя, — назойливые видения, теснившиеся где-то в тайниках мозга, опять и опять проходят перед тобой, и ты не в силах остановить это шествие. И нет ему конца. И опять, в который раз, ты вступаешь в бой с поверженным и вновь восстающим из пепла врагом. Я поил тебя всякими целебными снадобьями:

— Пей, старик!

— И понимаешь, что было самое удивительное…

Точно боксер, который одержал победу, но и сам жестоко избит, ты заново переживал свое поразительное приключение. Ты рассказывал понемногу, урывками, и тебе становилось легче. А мне представлялось — вот ты идешь в лютый сорокаградусный мороз, карабкаешься через перевалы на высоте четырех с половиной тысяч метров, у тебя нет ни ледоруба, ни веревки, ни еды, ты проползаешь по краю откосов, обдирая в кровь ступни, колени, ладони. С каждым часом ты теряешь кровь, и силы, и рассудок и все-таки движешься вперед, упорный, как муравей; возвращаешься, наткнувшись на неодолимую преграду или взобравшись на крутизну, за которой разверзается пропасть; падаешь и вновь поднимаешься, не даешь себе хотя бы краткой передышки — ведь стоит прилечь на снежное ложе, и уже не встанешь.

Да, поскользнувшись, ты спешил подняться, чтобы не закоченеть. С каждым мигом ты цепенел, стоило позволить себе после падения лишнюю минуту отдыха — и уже не слушались омертвелые мышцы, и так трудно было подняться. Но ты не поддавался соблазну.

— В снегу теряешь всякое чувство самосохранения, — говорил ты мне. — Идешь два, три, четыре дня — и уже ничего больше не хочется, только спать. Я хотел спать. Но я говорил себе — если жена верит, что я жив, она верит, что я иду. И товарищи верят, что я иду. Все они верят в меня. Подлец я буду, если остановлюсь!

И ты шел, и каждый день перочинным ножом расширял надрезы на башмаках, в которых уже не умещались обмороженные распухшие ноги. Ты поразил меня одним признанием:

— Понимаешь, уже со второго дня всего трудней было не думать. Уж очень мне стало худо, и положение самое отчаянное. И задумываться об этом нельзя, а то не хватит мужества идти. На беду, голова плохо слушалась, работала без остановки, как турбина. Но мне все-таки удавалось управлять воображением. Я подкидывал ему какой-нибудь фильм или книгу. И фильм или книга разворачивались передо мной полным ходом, картина за картиной. А потом какой-нибудь поворот опять возвращал мысль к действительности. Неминуемо. И тогда я заставлял себя вспоминать что-нибудь другое…

Но однажды ты поскользнулся, упал ничком в снег — и не стал подниматься. Это было как внезапный нокаут, когда боксер утратил волю к борьбе и равнодушен к счету секунд, что звучит где-то далеко, в чужом мире — раз, два, три… а там десятая — и конец.

— Я сделал все, что мог, надежды никакой не осталось — чего ради тянуть эту пытку?

Довольно было закрыть глаза — и в мире настал бы покой. Исчезли бы скалы, льды и снега. Нехитрое волшебство: сомкнешь веки, и все пропадает — ни ударов, ни падений, ни острой боли в каждом мускуле, ни жгучего холода, ни тяжкого груза жизни, которую тащишь, точно вол — непомерно тяжелую колымагу. Ты уже ощутил, как холод отравой разливается по всему телу и, словно морфий, наполняет тебя блаженством. Жизнь отхлынула к сердцу, больше ей негде укрыться. Там, глубоко внутри, сжалось в комочек что-то нежное, драгоценное. Сознание постепенно покидало дальние уголки тела, которое еще недавно было как истерзанное животное, а теперь обретало безразличную холодность мрамора.

Даже совесть твоя утихала. Наши призывные голоса уже не доносились до тебя, вернее, они звучали как во сне. И во сне ты откликался, ты шел по воздуху невесомыми счастливыми шагами, и перед тобой уже распахивались отрадные просторы равнин. Как легко ты парил в этом мире, как он стал приветлив и ласков! И ты, скупец, решил у нас отнять радость своего возвращения.

В самых дальних глубинах твоего сознания шевельнулись угрызения совести. В сонные грезы вторглась трезвая мысль.

— Я подумал о жене. Мой страховой полис убережет ее от нищеты. Да, но если…

Если застрахованный пропадает без вести, по закону его признают умершим только через четыре года. Перед этой суровой очевидностью отступили все сны и видения. Вот ты лежишь ничком, распластавшись на заснеженном откосе. Настанет лето, и мутный поток талых вод снесет твое тело в какую-нибудь расселину, которых в Андах тысячи. Ты это знал. Но знал и то, что в пятидесяти метрах перед тобой торчит утес.

— Я подумал — если встану, может, и доберусь до него. Прижмусь покрепче к камню, тогда летом тело найдут.

А поднявшись на ноги, ты шел еще две ночи и три дня.

Но ты вовсе не надеялся уйти далеко.

— По многим признакам я угадывал близкий конец. Вот пример. Каждые два часа или около того мне приходилось останавливаться — то еще немного разрезать башмак, то растереть опухшие ноги, то просто дать отдых сердцу. Но в последние дни память стала мне изменять. Бывало, отойду довольно далеко от места остановки, а потом спохватываюсь: опять я что-нибудь да забыл! Сперва забыл перчатку, а в такой мороз это не шутка. Положил ее возле себя, а уходя, не поднял. Потом забыл часы. Потом перочинный нож. Потом компас. Что ни остановка, то потеря…

Спасенье в том, чтобы сделать первый шаг. Еще один шаг. С него-то все и начинается заново…

— Ей-богу, я такое сумел, что ни одной скотине не под силу.

Опять мне приходят на память эти слова — я не знаю ничего благороднее, эти слова определяют высокое место человека в мире, в них — его честь и слава, его подлинное величие. Наконец ты засыпал, сознание угасало, но с твоим пробуждением и оно тоже возрождалось и вновь обретало власть над изломанным, измятым, обожженным телом. Так, значит, наше тело лишь послушное орудие, лишь верный слуга. И ты гордишься им, Гийоме, и эту гордость ты тоже сумел вложить в слова:

— Я ведь шел голодный, так что, сам понимаешь, на третий день сердце начало сдавать… Ну и вот, ползу я по круче, подо мной — обрыв, пропасть, пробиваю в снегу ямку, чтобы сунуть кулак, и на кулаках повисаю — и вдруг сердце отказывает. То замрет, то опять работает. Да неуверенно, неровно. Чувствую — помешкай оно лишнюю секунду, и я свалюсь. Застыл на месте, прислушиваюсь — как оно там, внутри? Никогда, понимаешь, никогда в полете я так всем нутром не слушал мотор, как в эти минуты — собственное сердце. Все зависело от него. Я его уговариваю — а ну-ка, еще разок! Постарайся еще… Но сердце оказалось первый сорт. Замрет — а потом все равно опять работает… Знал бы ты, как я им гордился!

Задыхаясь, ты наконец засыпал. А я сидел там, в Мендосе, у твоей постели и думал: если заговорить с Гийоме о его мужестве, он только пожмет плечами. Но и восхвалять его скромность было бы ложью. Он выше этой заурядной добродетели. А пожмет плечами потому, что умудрен опытом. Он знает — люди, застигнутые катастрофой, уже не боятся. Пугает только неизвестность. Но когда человек уже столкнулся с нею лицом к лицу, она перестает быть неизвестностью. А особенно — если встречаешь ее вот так спокойно и серьезно. Мужество Гийоме рождено прежде всего душевной прямотой.

Главное его достоинство не в этом. Его величие — в сознании ответственности. Он в ответе за самого себя, за почту, за товарищей, которые надеются на его возвращение. Их горе или радость у него в руках. Он в ответе за все новое, что создается там, внизу, у живых, он должен участвовать в созидании. Он в ответе за судьбы человечества — ведь они зависят и от его труда.

Он из тех больших людей, что подобны большим оазисам, которые могут многое вместить и укрыть в своей тени. Быть человеком — это и значит чувствовать, что ты за все в ответе. Сгорать от стыда за нищету, хоть она как будто существует и не по твоей вине. Гордиться победой, которую одержали товарищи. И знать, что, укладывая камень, помогаешь строить мир.

И таких людей ставят на одну доску с тореадорами или с игроками! Расхваливают их презрение к смерти. А мне плевать на презрение к смерти. Если корни его не в сознании ответственности, оно — лишь свойство нищих духом либо чересчур пылких юнцов. Мне вспоминается один молодой самоубийца. Уж не знаю, какая несчастная любовь толкнула его на это, но он старательно всадил себе пулю в сердце. Не знаю, какому литературному образцу он следовал, натягивая перед этим белые перчатки, но помню — в этом жалком театральном жесте я почувствовал не благородство, а убожество. Итак, за приятными чертами лица, в голове, где должен бы обитать человеческий разум, ничего не было, ровно ничего. Только образ какой-то глупой девчонки, каких на свете великое множество.

Эта бессмысленная судьба напомнила мне другую смерть, поистине достойную человека. То был садовник, он говорил мне:

— Бывало, знаете, рыхлю заступом землю, а сам обливаюсь потом… Ревматизм мучит, ноги ноют, кляну, бывало, эту каторгу на чем свет стоит. А вот нынче копался бы и копался в земле. Отличное это дело! Так вольно дышится! И потом, кто теперь станет подстригать мои деревья?

Он оставлял возделанную землю. Возделанную планету. Узы любви соединяли его со всеми полями и садами, со всеми деревьями нашей земли. Вот кто был ее великодушным, щедрым хозяином и властелином. Вот кто, подобно Гийоме, обладал истинным мужеством, ибо он боролся со смертью во имя Созидания.

III. САМОЛЕТ

Не в том суть, Гийоме, что твое ремесло заставляет тебя день и ночь следить за приборами, выравниваться по гироскопам, вслушиваться в дыхание моторов, опираться на пятнадцать тонн металла; задачи, встающие перед тобой, в конечном счете — задачи общечеловеческие, и вот ты уже равен благородством жителю гор. Не хуже поэта ты умеешь наслаждаться утренней зарей. Сколько раз, затерянный в бездне тяжких ночей, ты жаждал, чтобы там, далеко на востоке, над черной землей возник первый слабый проблеск, первый сноп света. Случалось, ты уже готовился к смерти, но во мраке медленно пробивался этот чудесный родник — и возвращал тебе жизнь.

Привычка к сложнейшим инструментам не сделала тебя бездушным техником. Мне кажется, те, кого приводит в ужас развитие техники, не замечают разницы между средством и целью. Да, верно, кто добивается лишь материального благополучия, тот пожинает плоды, ради которых не стоит жить. Но ведь машина не цель. Самолет — не цель, он всего лишь орудие. Такое же орудие, как плуг.

Нам кажется, будто машина губит человека, — но, быть может, просто слишком стремительно меняется наша жизнь, и мы еще не можем посмотреть на эти перемены со стороны. По сравнению с историей человечества, а ей двести тысяч лет, сто лет истории машины — такая малость! Мы едва начинаем осваиваться среди шахт и электростанций. Мы едва начинаем обживать этот новый дом, мы его даже еще не достроили. Вокруг все так быстро изменилось: взаимоотношения людей, условия труда, обычаи. Да и наш внутренний мир потрясен до самого основания. Хоть и остались слова — разлука, отсутствие, даль, возвращение, — но их смысл стал иным. Пытаясь охватить мир сегодняшний, мы черпаем из словаря, сложившегося в мире вчерашнем. И нам кажется, будто в прошлом жизнь была созвучнее человеческой природе, — но это лишь потому, что она созвучнее нашему языку.

Мы едва успели обзавестись привычками, а каждый шаг по пути прогресса уводил нас все дальше от них, и вот мы — скитальцы, мы еще не успели создать себе отчизну.

Все мы — молодые дикари, мы не устали дивиться новым игрушкам. Ведь в чем смысл наших авиационных рекордов? Вот он, победитель, он летит всех выше, всех быстрей. Мы уже не помним, чего ради посылали его в полет. На время гонка сама по себе становится важнее цели. Так бывает всегда. Солдат, который покоряет земли для империи, видит смысл жизни в завоеваниях. И он презирает колониста. Но ведь затем он и воевал, чтоб на захваченных землях поселился колонист! Упиваясь своими успехами, мы служили прогрессу — прокладывали железные дороги, строили заводы, бурили нефтяные скважины. И как-то забыли, что все это для того и создавалось, чтобы служить людям. В пору завоеваний мы рассуждали, как солдаты. Но теперь настал черед поселенцев. Надо вдохнуть жизнь в новый дом, у которого еще нет своего лица. Для одних истина заключалась в том, чтобы строить, для других она в том, чтобы обживать.

Бесспорно, понемногу наш дом станет настоящим человеческим жилищем. Даже машина, становясь совершеннее, делает свое дело все скромней и незаметней. Кажется, будто все труды человека — создателя машин, все его расчеты, все бессонные ночи над чертежами только и проявляются во внешней простоте; словно нужен был опыт многих поколений, чтобы все стройней и чеканней становились колонна, киль корабля или фюзеляж самолета, пока не обрели наконец первозданную чистоту и плавность линий груди или плеча. Кажется, будто работа инженеров, чертежников, конструкторов к тому и сводится, чтобы шлифовать и сглаживать, чтобы облегчить и упростить механизм крепления, уравновесить крыло, сделать его незаметным — уже не крыло, прикрепленное к фюзеляжу, но некое совершенство форм, естественно развившееся из почки, таинственно слитное и гармоническое единство, которое сродни прекрасному стихотворению. Как видно, совершенство достигается не тогда, когда уже нечего прибавить, но когда уже ничего нельзя отнять. Машина на пределе своего развития — это уже почти не машина.

Итак, по изобретению, доведенному до совершенства, не видно, как оно создавалось. У простейших орудий труда мало-помалу стирались видимые признаки механизма, и в руках у нас оказывался предмет, будто созданный самой природой, словно галька, обточенная морем; тем же примечательна и машина — пользуясь ею, постепенно о ней забываешь.

Вначале мы приступали к ней, как к сложному заводу. Но сегодня мы уже не помним, что там в моторе вращается. Оно обязано вращаться, как сердце обязано биться, а мы ведь не прислушиваемся к биению своего сердца. Орудие уже не поглощает нашего внимания без остатка. За орудием и через него мы вновь обретаем все ту же вечную природу, которую издавна знают садовники, мореходы и поэты.

В полете встречаешься с водой и с воздухом. Когда запущены моторы, когда гидроплан берет разбег по морю, гондола его отзывается, точно гонг, как удары волн, и пилот всем телом ощущает эту напряженную дрожь. Он чувствует, как с каждой секундой машина набирает скорость и вместе с этим нарастает ее мощь. Он чувствует, как в пятнадцатитонной громаде зреет та сила, что позволит взлететь. Он сжимает ручку управления, и эта сила, точно дар, переливается ему в ладони. Он овладевает этим даром, и металлические рычаги становятся послушными исполнителями его воли. Наконец мощь его вполне созрела — и тогда легким, неуловимым движением, словно срывая спелый плод, летчик поднимает машину над водами и утверждает ее в воздухе.

IV. САМОЛЕТ И ПЛАНЕТА

1

Да, конечно, самолет — машина, но притом какое орудие познания! Это он открыл нам истинное лицо Земли. В самом деле, дороги веками нас обманывали. Мы были точно императрица, пожелавшая посетить своих подданных и посмотреть, довольны ли они ее правлением. Чтобы провести ее, лукавые царедворцы расставили вдоль дороги веселенькие декорации и наняли статистов водить хороводы. Кроме этой тоненькой ниточки, государыня ничего не увидела в своих владениях и не узнала, что на бескрайних равнинах люди умирают с голоду и проклинают ее.

Так и мы брели по извилистым дорогам. Они обходят стороной бесплодные земли, скалы и пески; верой и правдой служа человеку, они бегут от родника до родника. Они ведут крестьянина от гумна к пшеничному полю, принимают у хлева едва проснувшийся скот и на рассвете выплескивают его в люцерну. Они соединяют деревню с деревней, потому что деревенские жители не прочь породниться с соседями. А если какая-нибудь дорога и отважится пересечь пустыню, то в поисках передышки будет без конца петлять от оазиса к оазису.

И мы обманывались их бесчисленными изгибами, словно утешительной ложью, на пути нам то и дело попадались орошенные земли, плодовые сады, сочные луга, и мы долго видели нашу тюрьму в розовом свете. Мы верили, что планета наша — влажная и мягкая.

А потом наше зрение обострилось, и мы сделали жестокое открытие. Самолет научил нас двигаться по прямой. Едва оторвавшись от земли, мы покидаем дороги, что сворачивают к водоемам и хлевам или вьются от города к городу. Отныне мы свободны от милого нам рабства, не зависим больше от родников и берем курс на дальние цели. Только теперь, с высоты прямолинейного полета, мы открываем истинную основу нашей земли, фундамент из скал, песка и соли, на котором, пробиваясь там и сям, словно мох среди развалин, зацветает жизнь.

И вот мы становимся физиками, биологами, мы рассматриваем поросль цивилизаций — они украшают собою долины и кое-где чудом расцветают, словно пышные сады в благодатном климате. Мы смотрим в иллюминатор, как ученый в микроскоп, и судим человека по его месту во Вселенной. Мы заново перечитываем свою историю.

2

Когда летишь к Магелланову проливу, немного южнее Рио-Гальегос видишь внизу поток застывшей лавы. Эти остатки давно отбушевавших катаклизмов двадцатиметровой толщей придавили равнину. Дальше пролетаешь над вторым таким потоком, над третьим, а потом идут горушки, бугры высотой в двести метров, и на каждом зияет кратер. Ничего похожего на гордый Везувий: прямо на равнине разинуты жерла гаубиц.

Но сегодня здесь мир и тишина. Странным и неуместным кажется это спокойствие вставшей дыбом земли, где когда-то тысячи вулканов, изрыгая пламя, перекликались громовым рокотом подземного органа. А сейчас летишь над безмолвной пустыней, повитой лентами черных ледников.

Дальше идут вулканы более древние, их уже одела золотая мурава. Порою в кратере растет дерево, совсем как цветок в старом горшке. Окрашенная светом догорающего дня, равнина больше похожа на великолепный парк с заботливо подстриженным газоном и лишь слегка вздымается вокруг огромных разинутых пастей. Улепетывает заяц, взлетает птица — жизнь завладела новой планетой, небесным телом, которое наконец облеклось доброй плотью земли.

Незадолго до Пунта-Аренас последние кратеры сходят на нет. Горбы вулканов почти незаметны под ровным покровом зелени, все изгибы спокойны и плавны. Каждую щель затянула эта мягкая ткань. Почва ровная, склоны пологие, и уже не помнишь об их происхождении. Зелень трав стирает с холмов мрачные приметы.

И вот самый южный город на свете, он возник благодаря случайной горстке грязи, что скопилась меж древней застывшей лавой и южными льдами. Здесь, совсем рядом с этими черными потоками, особенно остро ощущаешь, какое это чудо — человек. Редкостная удача! Бог весть как, бог весть почему этот странник забрел в сады, которые словно только его и ждали, в сады, где жизнь возможна лишь одну геологическую эпоху — краткий срок, мимолетный праздник среди нескончаемых будней.

Я приземлился в тихий теплый вечер. Пунта-Аренас! Прислоняюсь к камням фонтана и гляжу на девушек. Они прелестны, и в двух шагах от них еще острее чувствуешь: непостижимое существо человек. В нашем мире все живое тяготеет к себе подобному, даже цветы, клонясь под ветром, смешиваются с другими цветами, лебедю знакомы все лебеди — и только люди замыкаются в одиночестве.

Как отдаляет нас друг от друга наш внутренний мир! Между мною и этой девушкой стоят ее мечты — как одолеть такую преграду? Что могу я знать о девушке, которая неспешно возвращается домой, опустив глаза и улыбаясь про себя, поглощенная милыми выдумками и небылицами? Из невысказанных мыслей возлюбленного, из его слов и его молчания она умудрилась создать собственное королевство, и отныне для нее все другие люди — просто варвары. Я знаю, она замкнулась в своей тайне, в своих привычках, в певучих отголосках воспоминаний, она далека от меня, точно мы живем на разных планетах. Лишь вчера рожденная вулканами, зелеными лужайками или соленой морской волной, она уже почти божество.

Пунта-Аренас! Прислоняюсь к камням фонтана. Старухи приходят сюда набрать воды; их удел — тяжелая работа, только это я и узнаю об их судьбе. Откинувшись к стене, безмолвными слезами плачет ребенок; только это я о нем и запомню: славный малыш, навеки безутешный. Я чужой. Я ничего о них не знаю. Мне нет доступа в их владения.

До чего скупы декорации, среди которых развертывается многоликая игра человеческой вражды, и дружбы, и радостей! Волей случая люди брошены на еще не остывшую лаву, и уже надвигаются на них грозные пески и снега, — откуда же у них эта тяга к вечности? Ведь их цивилизация — лишь хрупкая позолота: заговорит вулкан, нахлынет море, дохнет песчаная буря — и они сгинут без следа.

Этот город, видно, раскинулся на щедрой земле, полагают, что слой почвы здесь глубокий, как в Бос. И люди забывают, что здесь, как и повсюду, жизнь — это роскошь, что нет на планете такого места, где земля у нас под ногами и впрямь лежала бы толстым слоем. Но в десяти километрах от Пунта-Аренас я знаю пруд, который наглядно это показывает. Окаймленный чахлыми деревцами и приземистыми домишками, он неказист, точно лужа посреди крестьянского двора, но вот что непостижимо — в нем существуют приливы и отливы. Все вокруг так мирно и обыденно, шуршат камыши, играют дети, а пруд подчиняется иным законам, и ни днем ни ночью не замирает его медленное дыхание. Недвижная сонная гладь, единственная ветхая лодка, а под всем этим — воды, покорные влиянию луны. Их черные глуби живут одной жизнью с морем. Окрест, до самого Магелланова пролива, под тонкой пленкой трав и цветов все причудливо связано, все смешивается и переливается. И вот — город, кажется, он надежно построен на обжитой земле, и здесь ты дома, — а у самого порога, в луже шириной едва в сотню метров, бьется пульс моря.

3

Мы живем на планете-страннице. Порой благодаря самолету мы узнаем что-то новое о ее прошлом: связь лужи с луной изобличает скрытое родство — но я встречал и другие приметы.

Пролетая над побережьем Сахары, между Кап-Джуби и Сиснеросом, тут и там видишь своеобразные плоскогорья от нескольких сот шагов до тридцати километров в поперечнике, похожие на усеченные конусы. Примечательно, что все они одной высоты — триста метров. Одинаковы их уровень, их окраска (они состоят из тех же пород), одинаково круты их склоны. Точно колонны, которые, возвышаясь над песками, еще очерчивают тень давно рухнувшего храма, эти столбы свидетельствуют, что некогда здесь простиралось, соединяя их, одно огромное плоскогорье.

Воздушное сообщение между Касабланкой и Дакаром только еще начиналось, наши машины были в те годы хрупки и ненадежны — и, когда мы терпели аварию или вылетали на поиски товарищей или на выручку, нередко нам приходилось садиться в непокоренных районах. А песок обманчив: понадеешься на его плотность — и увязнешь. Что до древних солончаков, с виду они тверды, как асфальт, и гулко звенят под ногой, но зачастую не выдерживают тяжести колес. Белая корка соли проламывается — и оказываешься в черной зловонной трясине. Вот почему, когда было возможно, мы предпочитали гладкую поверхность этих плоскогорий — здесь-то не скрывалось никакой западни.

Порукой тому был слежавшийся крупный и тяжелый песок — громадные залежи мельчайших ракушек. На поверхности плоскогорий они сохранились в целости, а дальше вглубь — это видно было по срезу — все больше дробились и спрессовывались. В самых древних пластах, в основании массива, уже образовался чистейший известняк.

И вот в ту пору, когда надо было выручать из плена наших товарищей Рена и Серра, захваченных непокорными племенами, я доставил на такое плоскогорье мавра, посланного для переговоров, и, прежде чем улететь, стал вместе с ним искать, где бы ему сойти вниз. Но со всех сторон наша площадка отвесно обрывалась в бездну круто ниспадающими складками, точно тяжелый каменный занавес. Спуститься было немыслимо.

Надо было лететь, искать более подходящее место, но я замешкался. Быть может, это ребячество, но так радостно ощущать под ногами землю, по которой ни разу еще не ступали ни человек, ни животное. Ни один араб не взял бы приступом эту твердыню. Ни один европейский исследователь еще не бывал здесь. Я мерил шагами девственный, с начала времен не тронутый песок. Я первый пересыпал в ладонях, как бесценное золото, раздробленные в пыль ракушки. Первым я нарушил здесь молчание. На этой полярной льдине, которая от века не взрастила ни единой былинки, я, словно занесенное ветрами семя, оказался первым свидетельством жизни.

В небе уже мерцала звезда, я поднял к ней глаза. Сотни тысяч лет, думал я, эта белая гладь открывалась только взорам светил. Незапятнанно чистая скатерть, разостланная под чистыми небесами. И вдруг сердце у меня замерло, словно на пороге необычайного открытия: на этой скатерти, в каких-нибудь тридцати шагах от меня, чернел камень.

Под ногами лежала трехсотметровая толща спрессованных ракушек. Этот сплошной гигантский пласт был как самый неопровержимый довод: здесь нет и не может быть никаких камней. Если и дремлют там, глубоко под землей, кремни — плод медленных превращений, совершающихся в недрах планеты, — каким чудом один из них могло вынести на эту нетронутую поверхность? С бьющимся сердцем я подобрал находку — плотный черный камень величиной с кулак, тяжелый, как металл, и округлый, как слеза.

На скатерть, разостланную под яблоней, может упасть только яблоко, на скатерть, разостланную под звездами, может падать только звездная пыль, — никогда ни один метеорит не показывал так ясно, откуда он родом.

И естественно, подняв голову, я подумал, что небесная яблоня должна была уронить и еще плоды. И я найду их там, где они упали, — ведь сотни и тысячи лет ничто не могло их потревожить. И ведь не могли они раствориться в этом песке. Я тотчас пустился на поиски, чтобы проверить догадку.

Она оказалась верна. Я подбирал камень за камнем, примерно по одному на гектар. Все они были точно капли застывшей лавы. Все тверды, как черный алмаз. И в краткие минуты, когда я замер на вершине своего звездного дождемера, предо мною словно разом пролился этот длившийся тысячелетия огненный ливень.

4

Но всего чудесней, что там, на выгнутой спине нашей планеты, между намагниченной скатертью и звездами, поднялся человеческий разум, в котором мог отразиться, как в зеркале, этот огненный дождь. Среди извечных напластований мертвой материи человеческое раздумье — чудо. А они приходили, раздумья…

Однажды авария забросила меня в сердце песчаной пустыни, и я дожидался рассвета. Склоны дюн, обращенные к луне, сверкали золотом, а противоположные склоны оставались темными до самого гребня, где тонкая, четкая линия разделяла свет и тень. На этой пустынной верфи, исполосованной мраком и луной, царила тишина прерванных на час работ, а быть может, безмолвие капкана, — и в этой тишине я уснул.

Очнувшись, я увидел один лишь водоем ночного неба, потому что лежал я на гребне дюны, раскинув руки, лицом к этому живозвездному садку. Я еще не понимал, что за глубины мне открылись, между ними и мною не было ни корня, за который можно бы ухватиться, ни крыши, ни ветви дерева, и уже во власти головокружения я чувствовал, что неудержимо падаю, стремительно погружаюсь в пучину.

Но нет, я не падал. Оказалось, весь я с головы до пят привязан к земле. И, странно умиротворенный, я предавался ей всею своей тяжестью. Сила тяготения показалась мне всемогущей, как любовь.

Всем телом я чувствовал — земля подпирает меня, поддерживает, несет сквозь бескрайнюю ночь. Оказалось — моя собственная тяжесть прижимает меня к планете, как на крутом вираже всей тяжестью вжимаешься в кабину, и я наслаждался этой великолепной опорой, такой прочной, такой надежной, и угадывал под собой выгнутую палубу моего корабля.

Я так ясно ощущал это движение в пространстве, что ничуть не удивился бы, услыхав из недр земли жалобный голос вещества, мучимого непривычным усилием, стон дряхлого парусника, входящего в гавань, пронзительный скрип перегруженной баржи. Но земные толщи хранили безмолвие. Но плечами я ощущал силу притяжения — все ту же, гармоничную, неизменную, данную на века. Да, я неотделим от родной планеты — так гребцы затонувшей галеры, прикованные к месту свинцовым грузом, навеки остаются на дне морском.

Затерянный в пустыне, окруженный опасностями, беззащитный среди песков и звезд, отрезанный от магнитных полюсов моей жизни немыми далями, раздумывал я над своей судьбой. Я знал: на то, чтоб возвратиться к этим животворным полюсам, если только меня не разыщет какой-нибудь самолет и не прикончат завтра мавры, уйдут долгие дни, недели и месяцы. Здесь у меня не оставалось ничего. Всего лишь смертный, заблудившийся среди песков и звезд, я сознавал, что обладаю только одной радостью — дышать…

Зато вдоволь было снов наяву.

Они прихлынули неслышно, как воды родника, и сперва я не понял, откуда она, эта охватившая меня нега. Ни голосов, ни видений, только чувство, что рядом кто-то есть, близкий и родной друг, и вот сейчас, сейчас я его узнаю. А потом я понял — и, закрыв глаза, отдался колдовству памяти.

Был где-то парк, густо заросший темными елями и липами, и старый дом, дорогой моему сердцу. Что за важность, близок он или далек, что за важность, если он и не может ни укрыть меня, ни обогреть, ибо здесь он только греза: он существует — и этого довольно, в ночи я ощущаю его достоверность. Я уже не безымянное тело, выброшенное на берег, я обретаю себя — в этом доме я родился, память моя полна его запахами, прохладой его прихожих, голосами, что звучали в его стенах. Даже кваканье лягушек в лужах — и то донеслось до меня. Мне так нужны были эти бесчисленные приметы, чтобы вновь узнать самого себя, чтобы понять, откуда, из каких утрат возникает в пустыне чувство одиночества, чтобы постичь смысл ее молчания, возникающего из бесчисленных молчаний, когда не слышно даже лягушек.

Нет, я уже не витал меж песков и звезд. Эта застывшая декорация больше ничего мне не говорила. И даже ощущение вечности, оказывается, исходило совсем не от нее. Передо мною вновь предстали почтенные шкафы старого дома. За приоткрытыми дверцами высились снеговые горы простынь. Там хранилась снеговая прохлада. Старушка домоправительница семенила, как мышь, от шкафа к шкафу, неутомимо проверяла выстиранное белье, раскладывала, складывала, пересчитывала. «Вот несчастье!» — восклицала она, заметив малейший признак обветшания, — ведь это грозило незыблемости всего дома! — и сейчас же подсаживалась к лампе и, не жалея глаз, заботливо штопала и латала эти алтарные покровы, эти трехмачтовые паруса, неутомимая в своем служении чему-то великому — уж не знаю, какому богу или кораблю.

Да, конечно, я должен посвятить тебе страницу, мадемуазель. Возвращаясь из первых своих путешествий, я всегда заставал тебя с иглой в руке, год от года у тебя прибавлялось морщин и седин, но ты все так же утопала по колена в белых покровах, все так же своими руками готовила простыни без складок для наших постелей и скатерти без морщинки для нашего стола, для праздников хрусталя и света. Я приходил в бельевую, усаживался напротив и пытался тебя взволновать, открыть тебе глаза на огромный мир, пытался совратить тебя рассказами о своих приключениях, о смертельных опасностях. А ты говорила, что я ничуть не переменился. Ведь я и мальчуганом вечно приходил домой в изорванной рубашке («Вот несчастье!») и с ободранными коленками, и по вечерам надо было меня утешать, совсем как сегодня. Да нет же, нет, мадемуазель! Я возвращаюсь уже не из дальнего уголка парка, но с края света и приношу с собой дыхание песчаных вихрей, терпкий запах нелюдимых далей, ослепительное сияние тропической луны! Ну конечно, говорила ты, мальчики всегда носятся как угорелые, ломают руки и ноги и еще воображают себя героями. Да нет же, нет, мадемуазель, я заглянул далеко за пределы нашего парка! Знала бы ты, как мала, как ничтожна его сень. Ее и не заметишь на огромной планете, среди песков и скал, среди болот и девственных лесов. А знаешь ли ты, что есть края, где люди при встрече мигом вскидывают ружье? Знаешь ли ты, мадемуазель, что есть на свете пустыни, там ледяными ночами я спал под открытым небом, без кровати, без простынь…

— Вот дикарь! — говорила ты.

Как я ни старался, она оставалась тверда и непоколебима в своей вере, точно церковный служка. И мне грустно было, что жалкая участь делает ее слепой и глухой…

Но в ту ночь в Сахаре, беззащитный среди песков и звезд, я оценил ее по достоинству.

Не знаю, что со мной творится. В небе столько звезд-магнитов, а сила тяготения привязывает меня к земле. И есть еще иное тяготение, оно возвращает меня к самому себе. Я чувствую, ко многому притягивает меня моя собственная тяжесть! Мои грезы куда реальнее, чем эти дюны, чем луна, чем все эти достоверности. Да, не в том чудо, что дом укрывает нас и греет, что эти стены — наши. Чудо в том, что незаметно он передает нам запасы нежности — и она образует в сердце, в самой его глубине, неведомые пласты, где, точно воды родника, рождаются грезы…

Сахара моя, Сахара, вот и тебя всю заворожила старая пряха!

V. ОАЗИС

Я уже столько говорил вам о пустыне, что, прежде чем заговорить о ней снова, хотел бы описать оазис. Тот, что встает сейчас у меня перед глазами, скрывается не в Сахаре. Но самолет обладает еще одним чудесным даром — он мгновенно переносит вас в самое сердце неведомого. Еще так недавно вы, подобно ученому-биологу, бесстрастно разглядывали в иллюминатор человеческий муравейник — города, что обосновались на равнинах, и дороги, которые разбегаются от них во все стороны и, словно кровеносные сосуды, питают их соками полей. Но вот задрожала стрелка высотомера — и травы, только что зеленевшие далеко внизу, становятся целым миром. Вы — пленник лужайки посреди уснувшего парка.

Отдаленность измеряется не расстоянием. За оградой какого-нибудь сада порою скрывается больше тайн, чем за Китайской стеной, и молчание ограждает душу маленькой девочки надежнее, чем бескрайние пески Сахары ограждают одинокий оазис.

Расскажу об одной случайной стоянке в дальнем краю. Это было в Аргентине, близ Конкордии, но могло быть и где-нибудь еще: мир полон чудес.

Я приземлился посреди поля и вовсе не думал, что войду в сказку. Ни в мирной супружеской чете, меня подобравшей, ни в их стареньком «форде» не было ничего примечательного.

— Вы у нас переночуете…

И вот за поворотом в лунном свете показалась рощица, а за нею дом. Что за странный дом! Приземистая глыба, почти крепость. Но, едва переступив порог, я увидел, что это сказочный замок, приют столь же тихий, столь же мирный и надежный, как священная обитель.

Тотчас появились две девушки. Они испытующе оглядели меня, точно судьи, охраняющие запретное царство; младшая, чуть надув губы, постучала о пол свежесрезанным прутиком; нас представили друг другу, девушки молча и словно бы с вызовом подали мне руку — и скрылись.

Было забавно и мило. Совсем просто, беззвучно и мимолетно мне шепнули, что начинается тайна.

— Да-да, они у нас дикарки, — только и сказал отец.

И мы вошли в дом.

Мне всегда была по душе дерзкая трава, что в столице Парагвая высовывает нос из каждой щелки мостовой, — лазутчица, высланная незримым, но вечно бодрствующим девственным лесом, она проверяет, все ли еще город во власти людей, не пора ли растолкать эти камни. Мне всегда была по душе такая вот заброшенность, по которой узнаешь безмерное богатство. Но тут и я изумился.

Ибо все здесь обветшало и оттого было полно обаяния, точно старое замшелое дерево со стволом, потрескавшимся от времени, точно садовая скамья, куда приходили посидеть многие поколения влюбленных. Панели на стенах покоробились, рамы окон и дверей изъел древоточец, стулья колченогие… Чинить здесь ничего не чинили, зато пеклись о чистоте. Все было вымыто, надраено, все так и сверкало.

И от этого облик гостиной стал красноречив, как изрезанное морщинами лицо старухи. Щели в стенах, растрескавшийся потолок — все было великолепно, а лучше всего паркет: кое-где он провалился, кое-где дрожал под ногой, точно зыбкие мостки, но притом, навощенный, натертый, сиял как зеркало. Занятный дом, к нему нельзя было отнестись со снисходительной небрежностью, напротив — он внушал величайшее уважение. Уж конечно, каждый год вносил новую черточку в его сложный и странный облик, прибавлял ему очарования, тепла и дружелюбия, а кстати прибавлялось и опасностей, подстерегавших на пути из гостиной в столовую.

— Осторожно!

В полу зияла дыра. Провалиться в нее опасно, недолго и ноги переломать, заметили мне. Никто не виноват, что тут дыра, это уж время постаралось. Великолепно было это истинно аристократическое нежелание оправдываться. Мне не говорили: «Дыры можно бы и заделать, мы достаточно богаты, но…» Не говорили также, хоть это была чистая правда: «Город сдал нам этот дом на тридцать лет. Город и должен чинить. Посмотрим, чья возьмет…» До объяснений не снисходили, и эта непринужденность приводила меня в восторг. Разве что скажут мельком:

— Да-да, обветшало немножко…

Но говорилось это самым легким тоном, и я подозревал, что мои новые друзья не слишком огорчаются. Вообразите — в эти стены, столько повидавшие на своем веку, нагрянет со своими святотатственными орудиями артель каменщиков, плотников, краснодеревцев, штукатуров и за одну неделю изменит дом до неузнаваемости, и вот вы — как в гостях. Не останется ни тайн, ни укромных уголков, ни мрачных подвалов, ни одна западня не разверзнется под ногами — не дом, а приемная в мэрии!

Не диво, что в этом доме две девушки скрылись мгновенно, как по волшебству. Если уж гостиная полна сюрпризов, словно чердак, то каковы же здесь чердаки! Сразу догадываешься, что стоит приотворить дверцу какого-нибудь шкафчика — и лавиной хлынут связки пожелтевших писем, прадедушкины счета, бесчисленные ключи, для которых во всем доме не хватит замков и которые, понятно, ни к одному замку не подойдут. Ключи восхитительно бесполезные, поневоле начинаешь думать да гадать, для чего они, и уже мерещатся подземелья, глубоко зарытые ларцы, клады старинных золотых монет.

— Не угодно ли пожаловать к столу?

Мы прошли в столовую. Переходя из комнаты в комнату, я вдыхал разлитый повсюду, точно ладан, запах старых книг, с которым не сравнятся никакие благовония. Но лучше всего было то, что и лампы переселялись вместе с нами. Это были тяжелые старинные лампы, их катили на высоких подставках из комнаты в комнату, как во времена самого раннего моего детства, и от них на стенах оживали причудливые тени. Расцветали букеты огня, окаймленные пальмовыми листьями теней. А потом лампы водворялись на место, и островки света застывали неподвижно, а вокруг стыли необъятные заповедники тьмы, и там потрескивало дерево.

Вновь появились обе девушки — так же таинственно, так же безмолвно, как прежде исчезли. И с важностью сели за стол. Они, верно, успели накормить своих собак и птиц. Распахнув окна, полюбоваться лунной ночью, надышаться ветром, напоенным ароматами цветов и трав. А теперь, разворачивая салфетки, они краешком глаза втихомолку следили за мной и примеривались — стоит ли принять меня в число ручных зверей. Ведь они уже приручили игуану, мангусту, лису, обезьяну и пчел. И вся эта компания жила мирно и дружно, будто в новом земном раю. Девушки обращали всех живых тварей в своих подданных, завораживали их маленькими ловкими руками, кормили, поили, рассказывали им сказки — и все, от мангусты до пчел, их заслушивались.

И я ждал — вот сейчас эти две проказницы, беспощадным зорким взглядом насквозь пронизав сидящего напротив представителя другого пола, втайне вынесут ему приговор — скорый и окончательный. Так мои сестры, когда мы были детьми, выводили баллы впервые посетившим нас гостям. И когда застольная беседа на миг стихала, вдруг звонко раздавалось:

— Одиннадцать!

И всей прелестью этой цифры наслаждались только сестры да я. Теперь, вспоминая эту игру, я внутренне поеживался. Особенно смущало меня, что судьи были столь многоопытные. Они ведь прекрасно отличали лукавых зверей от простодушных, по походке своей лисы понимали, хорошо она настроена или к ней нынче не подступишься, и ничуть не хуже разбирались в чужих мыслях и чувствах.

Я любовался этой зоркой, строгой и чистой юностью, но было бы куда приятнее, если бы они переменили игру. А пока, опасаясь получить «одиннадцать», я смиренно передавал соль, наливал вино, но, поднимая глаза, всякий раз видел на их лицах спокойную серьезность судей, которых подкупить нельзя.

Тут не помогла бы даже лесть — тщеславие им было чуждо. Тщеславие, но не гордость: они были о себе столь высокого мнения, что я ничего похожего не осмелился бы высказать им вслух. Не пытался я и покрасоваться перед ними в ореоле моего ремесла, ведь и это не для робких — забраться на вершину платана только затем, чтоб поглядеть, оперились ли птенцы, и дружески с ними поздороваться.

Пока я ел, мои молчаливые феи так неотступно следили за мной, так часто я ловил на себе их быстрые взгляды, что совсем потерял дар речи. Наступило молчание, и тут на полу что-то тихонько зашипело, прошуршало под столом и стихло. Я поглядел вопросительно. Тогда младшая, видимо, удовлетворенная экзаменом, все же не преминула еще разок меня испытать; впиваясь в кусок хлеба крепкими зубами юной дикарки, она пояснила невиннейшим тоном — конечно же в надежде меня ошеломить, окажись я все-таки недостойным варваром:

— Это гадюки.

И умолкла очень довольная, явно полагая, что этого объяснения достаточно для всякого, если только он не круглый дурак. Старшая сестра метнула в меня быстрый, как молния, взгляд, оценивая мое первое движение; тотчас обе как ни в чем не бывало склонились над тарелками, и лица у них были уж такие кроткие, такие простодушные… У меня поневоле вырвалось:

— Ах вон что… гадюки…

Что-то скользнуло у меня по ногам, коснулось икр — и это, оказывается, гадюки…

На свое счастье, я улыбнулся. И притом от души — притворная улыбка их бы не провела. Но я улыбнулся потому, что мне было весело и этот дом с каждой минутой все больше мне нравился, и еще потому, что хотелось побольше узнать о гадюках. Старшая сестра пришла мне на помощь:

— Под столом в полу дыра, тут они и живут.

— И к десяти вечера возвращаются домой, — прибавила младшая. — А днем они охотятся.

Теперь уже я украдкой разглядывал девушек. Безмятежно спокойные лица, а где-то глубоко — живой лукавый ум, затаенная усмешка. И это великолепное сознание своей власти…

Я сегодня что-то замечтался. Все это так далеко. Что стало с моими двумя феями? Они уже, конечно, замужем. Но тогда, быть может, их и не узнать? Ведь это такой серьезный шаг — прощанье с девичеством, превращение в женщину. Как живется им в новом доме? Дружны ли они, как прежде, с буйными травами и со змеями? Они были причастны к жизни всего мира. Но настает день — и в юной девушке просыпается женщина. Она мечтает поставить наконец кому-нибудь «девятнадцать». Этот высший балл — точно груз на сердце. И тогда появляется какой-нибудь болван. И неизменно проницательный взор впервые обманывается — и видит болвана в самом розовом свете. Если болван прочтет стихи, его принимают за поэта. Верят, что ему по душе ветхий, дырявый паркет, верят, что он любит мангуст. Верят, что ему лестно доверие гадюки, прогуливающейся под столом у него по ногам. Отдают ему свое сердце — дикий сад, а ему по вкусу только подстриженные газоны. И болван уводит принцессу в рабство.

VI. В ПУСТЫНЕ

1

На воздушных дорогах Сахары мы и мечтать не смели о таких блаженных передышках: пленники песков, мы неделями, месяцами, годами перелетали от форта к форту и не часто попадали вновь на то же место. Здесь, в пустыне, таких оазисов не встретишь: сады, молодые девушки — это просто сказка! Да, конечно, когда-нибудь мы покончим с работой и возвратимся в далекий-далекий край, чтобы начать новую жизнь, и в том краю нас ждут тысячи девушек. Да, конечно, в том прекрасном далеке, среди своих книг и ручных мангуст, они терпеливо ждут, и все утонченней становятся их нежные души. И сами они становятся все краше…

Но я знаю, что такое одиночество. За три года в пустыне я изведал его вкус. И не то страшно, что среди камня и песка гаснет молодость, — но чудится, что там, вдалеке, стареет весь мир. На деревьях налились плоды, в полях всколосились хлеба, расцвела красота женщин. Но время уходит, надо бы скорее возвратиться… Но время уходит, а тебе все никак не вырваться домой… И лучшие земные дары ускользают меж пальцев, словно мелкий песок дюн.

Обычно люди не замечают, как бежит время. Жизнь кажется им тихой и медлительной. А вот мы и на недолгой стоянке ощущаем бег времени, нам по-прежнему бьют в лицо не знающие отдыха пассаты. Мы — как пассажир скорого поезда: оглушенный перестуком колес, он мчится сквозь ночь и по мимолетным вспышкам света угадывает за окном поля, деревни, волшебные края, — но все неудержимо, все пропадает, ведь он уносится прочь. Так и нас, разгоряченных полетом, не успокаивала даже мирная стоянка, ветер свистал в ушах, и все чудилось, что мы еще в пути. И казалось, нас тоже, наперекор всем ветрам, уносят в неведомое будущее наши неутомимо стучащие сердца.

В довершение всего, пустыня — это еще и непокорные племена. По ночам в Кап-Джуби каждую четверть часа, точно бой башенных часов, тишину разрывали громкие голоса: от поста к посту перекликались часовые. Так испанский форт Кап-Джуби, затерянный среди непокорных племен, защищался от таящихся во тьме опасностей. А мы, пассажиры этого слепого корабля, слушали, как перекликаются часовые — и голоса нарастают, кружат над нами, словно чайки. И все же мы любили пустыню.

На первых порах вся она — только пустота и безмолвие, но это потому, что она не открывается первому встречному. Ведь и в наших краях любая деревушка таит свою жизнь от стороннего глаза. И если не оставить ради нее весь мир, не сжиться с ее исконными обычаями, нравами и распрями, никогда не поймешь, что она для тех, кому она — родина. Или вот рядом с нами человек затворился в своей обители и живет по неведомому нам уставу, — ведь он все равно что в пустынях Тибета, к нему не доберешься никаким самолетом. К чему входить в его келью? Она пуста. Царство человечье внутри нас. Так и пустыня — это не пески, не туареги, даже не мавры с ружьями в руках…

Но вот сегодня нас измучила жажда. И только сегодня мы делаем открытие: от колодца, о котором мы давно знали, все светится окрест. Так женщина, не показываясь на глаза, преображает все в доме. Колодец ощущаешь издали, как любовь.

Сначала пески для нас просто пустыня, но вот однажды, опасаясь приближения врага, начинаешь читать по складкам ее покровов. Близость вражеского отряда тоже меняет облик песков.

Мы подчинились правилам игры, и она преображает нас. Теперь Сахара — это мы сами. Чтобы понять Сахару, мало побывать в оазисе, надо поверить в воду, как в Бога.

2

Уже в первом полете я изведал вкус пустыни. Втроем — Ригель, Гийоме и я — мы потерпели аварию неподалеку от форта Нуакшот. Этот маленький военный пост в Мавритании тогда был совсем отрезан от жизни, словно островок, затерянный в океане. Там жил, точно узник, старый сержант с пятнадцатью сенегальцами. Он обрадовался нам несказанно.

— Это ведь не шутка — когда можешь поговорить с людьми… Это не шутка!

Да, мы видели, что это не шутка: он плакал.

— За полгода вы — первые. Припасы мне доставляют раз в полгода. То лейтенант приедет, то капитан. В последний раз приезжал капитан…

Мы еще не успели опомниться. В двух часах лету от Дакара, где нас уже ждут к завтраку, рассыпается подшипник, и это поворот судьбы. Вдруг предстаешь в роли небесного видения перед стариком сержантом, и он плачет от радости.

— Пейте, пейте, мне так приятно вас угостить! Вы только подумайте, в тот раз капитан приехал, а у меня не осталось для него ни капли вина!

Я уже рассказал об этом в одной своей книге, и я ничего не выдумал. Сержант так и сказал:

— В последний раз и чокнуться-то было нечем… Я чуть со стыда не сгорел, даже просил, чтобы меня сменили.

Чокнуться! Выпить на радостях с тем, кто в поту и в пыли соскочит с верблюда. Полгода человек жил ожиданием этой минуты. Уже за месяц начищал до блеска оружие, везде наводил порядок, все в форту до последнего закуточка сверкало чистотой. И уже за несколько дней, предвкушая счастливую минуту, он поднимался на террасу и упрямо всматривался в даль — быть может, там уже клубится пыль, окутывая приближающийся отряд…

Но вина не осталось, нечем отметить праздник. Нечем чокнуться. И некуда деваться от позора…

— Я так хочу, чтоб он поскорей вернулся. Так его жду…

— А где он, сержант?

Сержант кивает на пески:

— Кто знает? Наш капитан — он везде!

И настала ночь, мы провели ее на террасе форта, разговаривая о звездах. Больше смотреть было не на что. А звезды были видны все до единой, как в полете, только теперь они оставались на своих местах.

В полете, если ночь уж очень хороша, порой забудешься, не следишь за управлением, и самолет понемногу начинает крениться влево. Думаешь, что он летит ровно, и вдруг под правым крылом появляется селение. А откуда в пустыне селение? Тогда, значит, это рыбачьи лодки вышли в море. Но откуда посреди безбрежных просторов Сахары взяться рыбачьим лодкам? Что же тогда? Тогда улыбаешься своей оплошности. Потихоньку выравниваешь самолет. И селение возвращается на место. Будто вновь приколол к небу сорвавшееся по недосмотру созвездие. Селение? Да. Селение звезд. Но отсюда, с высоты форта, видна лишь застывшая, словно морозом схваченная пустыня, песчаные волны недвижны. Созвездия все развешаны по местам. И сержант говорит:

— Вы не думайте, уж я знаю, что где… Держи прямо вон на ту звезду — и придешь в Тунис.

— А ты из Туниса?

— Нет. Там у меня сестренка троюродная.

Долгое, долгое молчание. Но сержант ничего не может от нас скрыть:

— Когда-нибудь возьму да и махну в Тунис.

Конечно, не просто пешком, держа вон на ту звезду. Разве что когда-нибудь в походе, у пересохшего колодца, им завладеет самозабвение бреда. Тогда все перепутается — звезда, троюродная сестренка, Тунис. Тогда начнется то вдохновенное странствие, в котором непосвященные видят одни лишь мучения.

— Один раз я попросил у капитана увольнительную — надо, мол, съездить в Тунис, проведать сестренку. А капитан и говорит…

— Что же?

— На свете, говорит, троюродных полным-полно. И послал меня в Дакар, потому что это не так далеко.

— И красивая у тебя сестренка?

— Которая в Тунисе? Еще бы! Беленькая такая.

— Нет, а другая, в Дакаре?

Мы тебя чуть не расцеловали, сержант, так печально и немножко обиженно ты ответил:

— Она была негритянка…

Что для тебя Сахара, сержант? Ежечасное ожидание божества. И сладостная память о белокурой девушке, оставшейся за песками, там, за тысячи километров.

А для нас? Для нас пустыня — то, что рождалось в нас самих. То, что мы узнавали о себе. В ту ночь и мы были влюблены в далекую девушку и в капитана…

3

Порт-Этьен, стоящий на рубеже непокоренных земель, городом не назовешь. Там только и есть что небольшой форт, ангар для наших самолетов и деревянный барак для команды. А вокруг уж такая мертвая пустыня, что слабо вооруженный, малолюдный Порт-Этьен становится неприступной твердыней. Чтобы напасть на него, надо одолеть под палящим солнцем море песка, и даже если неприятель сюда доберется, у него уже не останется ни сил, ни глотка воды.

А между тем, сколько помнят люди, всегда откуда-нибудь с севера Порт-Этьену угрожает наступление воинственных племен. Всякий раз, придя к нам на чашку чая, капитан — комендант форта — показывает на карте, как приближается таинственный неприятель, и это словно сказка о прекрасной принцессе. Но неприятель исчезает, так и не достигнув форта, пески всасывают его, точно реку, и мы зовем эти отряды привидениями. Гранаты и патроны, которые по вечерам раздает нам правительство, мирно спят в ящиках подле наших коек. Заброшенность — самая надежная наша защита, и воевать приходится лишь с одним врагом — с безмолвием пустыни. Люка, начальник аэропорта, день и ночь заводит граммофон, и здесь, вдали от жизни, музыка говорит с нами на полузабытом языке, пробуждая смутную, неутолимую печаль, которая чем-то сродни жажде.

В тот вечер мы обедали в форту, и комендант с гордостью показал нам свой сад. Из Франции, за четыре тысячи километров, ему прислали три ящика самой настоящей земли. На ней уже развернулись три зеленых листика, и мы легонько поглаживаем их пальцем, точно драгоценность. Капитан называет их «мой парк». И едва задует ветер пустыни, иссушающий все своим дыханием, парк уносят в подвал.

Мы живем в километре от форта и после обеда возвращаемся к себе при свете луны. Под луной песок совсем розовый. Мы лишены очень многого, а все-таки песок розовый. Но раздается оклик часового, и мир снова становится тревожным и взволнованным. Это сама Сахара пугается наших теней и проверяет, кто идет, потому что откуда-то надвигается неприятель. В оклике часового звучат все голоса пустыни. Пустыня перестала быть нежилым домом: караван — как магнит в ночи.

Казалось бы, мы в безопасности. Как бы не так! Что только нам не грозит — болезнь, катастрофа, неприятель! Человек на нашей планете — мишень для подстерегающих в засаде стрелков. И сенегалец-часовой, словно пророк, напоминает нам об этом.

— Французы! — откликаемся мы и проходим мимо черного ангела. Мы дышим легко и вольно. Когда грозит опасность, вновь чувствуешь себя человеком… Да, конечно, она еще далека, еще приглушена и скрыта этими бескрайними песками, и, однако, весь мир уже не тот. Пустыня снова предстает во всем своем великолепии. Вражеский отряд, что движется где-то и никогда сюда не дойдет, окружает ее ореолом величия.

Одиннадцать часов. Люка возвращается с радиостанции и говорит, что в полночь прибывает самолет из Дакара. На борту все в порядке. В ноль часов десять минут почту уже перегрузят в мою машину, и я полечу на север. Старательно бреюсь перед щербатым зеркальцем. Время от времени, с мохнатым полотенцем вокруг шеи, подхожу к двери и оглядываю нескончаемые пески; ночь ясная, но ветер стихает. Возвращаюсь к зеркалу. Раздумываю. Когда стихает ветер, что дул месяц за месяцем, в небесах нередко начинается кутерьма. Однако пора снаряжаться: аварийные фонарики привязаны к поясу, планшет и карандаши при мне. Иду к Нери, сегодня ночью он у меня радистом. Он тоже бреется. «Ну, как?» — спрашиваю. Пока все в порядке. Это вступление — самая несложная часть полета. Но тут я слышу — что-то потрескивает: о мой фонарик бьется стрекоза. И почему-то екнуло сердце.

Снова выхожу и смотрю — ночь ясна. Скала в стороне от форта вырезана в небе четко, как днем. В пустыне глубокая, нерушимая тишина, словно в добропорядочном доме. Но вот о мой фонарик ударяются зеленая бабочка и две стрекозы. И опять во мне всколыхнулось неясное чувство, то ли радость, то ли опасение — еще смутное, едва уловимое, возникающее где-то глубоко внутри. Кто-то подает мне весть из неведомого далека. Быть может, это чутье? Опять выхожу — ветер совсем стих. По-прежнему прохладно. Но меня уже предостерегли. Догадываюсь — да, кажется, догадываюсь, чего я жду. Верна ли догадка? Ни небо, ни пески еще не подали знака, но со мной говорили две стрекозы и зеленая бабочка.

Поднимаюсь на песчаный бугор и сажусь лицом к востоку. Если я прав, оно не заставит себя ждать. Зачем бы залетели сюда эти стрекозы, чего ищут они за сотни километров от внутренних оазисов? Мелкие обломки, прибитые к берегу, — верный знак, что в открытом море ярится ураган. Так и эти насекомые подсказывают мне, что надвигается песчаная буря с востока, она вымела всех зеленых бабочек из далеких пальмовых рощ. На меня уже брызнула поднятая ею пена. И торжественно, ибо он тому порукой, торжественно, ибо в нем угроза, торжественно, ибо он несет бурю, поднимается восточный ветер. До меня едва долетает почти неуловимый вздох. Я — последняя граница, которой достигла ослабевшая волна.

Если бы за мною, в двадцати шагах, висела какая-нибудь ткань, она бы не колыхнулась. Один только раз ветер обжег меня словно бы предсмертной лаской. Но я знаю, еще несколько секунд — и Сахара переведет дух и снова вздохнет. Не пройдет и трех минут — заполощется указатель ветра на нашем ангаре. Не пройдет и десяти минут — все небо заволокут тучи песка. Сейчас мы ринемся в это пекло, в огневую пляску беснующейся пустыни.

Но я взволнован другим. Неистовая радость переполняет меня: я почуял опасность, как дикарь чутьем, по едва уловимым приметам, угадывает, что сулит завтрашний день; с полуслова я понял тайный язык пустыни, прочел ее нарастающую ярость в трепетных крылышках стрекозы.

4

В Сахаре мы сталкивались с непокорными племенами. Они появлялись из таких глубин пустыни, куда нам не было доступа, мы только пролетали над ними; осмелев, мавры даже заезжали в Джуби или Сиснерос: купят сахарную голову либо чай и опять канут в неизвестность. Во время этих наездов мы пытались хоть кого-то из них приручить.

Иногда, с разрешения авиакомпании, мы брали в воздух какого-нибудь влиятельного вождя и показывали ему мир с борта самолета. Не мешало сбить с них спесь — ведь они убивали пленных даже не столько из ненависти к европейцам, сколько из презрения. Повстречавшись с нами где-нибудь в окрестностях форта, они даже не давали себе труда браниться. Просто отворачивались и сплевывали. А столь горды они были оттого, что мнили себя всемогущими. Не один такой владыка, выступая в поход с армией в триста воинов, повторял мне: «Скажи спасибо, что до твоей Франции больше ста дней пути…»

Итак, мы катали их по воздуху, а троим даже случилось побывать в этой неведомой им Франции. Они были соплеменники тех, которые прилетели со мной однажды в Сенегал и заплакали, увидав там деревья.

Потом я снова навестил их шатры и услыхал восторженные рассказы о мюзик-холлах, где танцуют среди цветов обнаженные женщины. Ведь эти люди никогда не видели ни дерева, ни фонтана, ни розы, только из Корана они знали о садах, где струятся ручьи, ибо, по Корану, это и есть рай. Этот рай и его прекрасные пленницы покупаются дорогой ценой: тридцать лет скорби и нищеты — и потом горькая смерть в песках от пули неверного. Но бог обманывает мавров — оказывается, французам он дарует сокровища рая, не требуя никакого выкупа — ни жажды, ни смерти. Вот почему старые вожди предаются теперь мечтам. Вот почему, обводя взглядом нагие пески Сахары, которые простираются вокруг шатра и до самой смерти сулят им одни лишь убогие радости, они позволяют себе высказать то, что наболело на душе:

— Знаешь… ваш французский бог… он куда милостивей к французам, чем бог мавров к маврам.

Месяцем раньше им устроили прогулку по Савойе. Провожатый привел их к водопаду — точно витая колонна, стоял водопад, оглушая тяжким грохотом.

— Отведайте-ка, — сказал им провожатый.

Это была настоящая пресная вода. Вода! Здесь, в пустыне, не один день добираешься до ближайшего колодца, и, если посчастливится его найти, еще не один час роешься в засыпавшем его песке, пока утолишь жажду мутной жижей, которая отдает верблюжьей мочой. Вода! В Кап-Джуби, в Сиснеросе, в Порт-Этьене темнокожие ребятишки выпрашивают не монетку — с консервной банкой в руках они выпрашивают воду:

— Дай попить, дай…

— Дам, если будешь слушаться.

Вода дороже золота, малая капля воды высекает из песка зеленую искру — былинку. Если где-нибудь в Сахаре прольется дождь, вся она приходит в движение. Племена переселяются за триста километров — туда, где теперь вырастет трава… Вода — она дается так скупо, за десять лет в Порт-Этьене не упало ни капли дождя, — а тут с шумом выливаются понапрасну, как из пробитой цистерны, все воды мира.

— Нам пора, — говорил провожатый.

Но они словно окаменели.

— Не мешай…

И замолкали и серьезно, безмолвно созерцали это нескончаемое торжественное таинство. Здесь из чрева горы вырывалась жизнь, живая кровь, без которой нет человека. Столько ее изливалось за одну секунду — можно бы воскресить все караваны, что, опьянев от жажды, канули навеки в бездны солончаков и миражей. Перед ними предстал сам бог, и не могли они от него уйти. Бог разверз хляби, являя свое могущество, и три мавра застыли на месте.

— Неужели вы не насмотрелись? Пойдемте…

— Надо подождать.

— Чего ждать?

— Пока вода кончится.

Они хотели дождаться часа, когда бог устанет от собственного сумасбродства. Он скоро опомнится, он скупой.

— Да ведь эта вода течет уже тысячи лет!..

И в этот вечер о водопаде предпочитают не говорить. Об иных чудесах лучше хранить молчание. Лучше и думать-то о них поменьше, не то совсем запутаешься и начнешь сомневаться в боге…

— Ваш французский бог, понимаешь ли…

Но я-то их знаю, моих диких друзей. Вера их пошатнулась, они в смятении, сейчас они почти готовы покориться. Они мечтают, чтобы французское интендантство снабжало их ячменем, а наши сахарские войска охраняли их от врагов. Что и говорить, покорившись, они получат кое-какие вполне ощутимые выгоды.

Но эти трое одной крови с Эль-Мамуном, эмиром Трарзы (имя я, кажется, путаю).

Я знавал его в ту пору, когда он был нашим вассалом. Французское правительство высоко оценило его заслуги, его щедро одаряли губернаторы и чтили племена, вдоволь было видимых благ, — казалось бы, чего еще желать? Но однажды ночью, совершенно неожиданно, он перебил офицеров, которых сопровождал в пустыне, захватил верблюдов, ружья — и вновь ушел к непокорным племенам.

Внезапный бунт, героическое и отчаянное бегство, которое разом обращает вождя в изгнанника, мятежная вспышка гордости, что скоро угаснет, точно ракета, ибо ей неминуемо преградит путь легкая кавалерия Атара… Это обычно называют изменой. И диву даются — откуда такое безумие?

А между тем судьба Эль-Мамуна — это судьба многих и многих арабов. Он старел. А со старостью приходит раздумье. И настал такой час, когда эмир понял, что, скрепив рукопожатием сделку с христианами, он все потерял, он загрязнил руки и изменил богу ислама.

И в самом деле, что ему ячмень и мирная жизнь? Он пал так низко, из воина стал пастухом — а ведь когда-то Сахара была полна опасностей, за каждой песчаной грядой таилась угроза, и, раскинув на ночь лагерь, он никогда не забывал выставить часовых, и по вечерам у костра при вести о передвижении врага сильней бились сердца воинов. Когда-то он знал вкус вольных просторов — а его, однажды изведав, уже не забыть. И вот он бесславно бродит по умиротворенным, утратившим свое достоинство бескрайним пескам. Вот теперь Сахара для него поистине — пустыня.

Быть может, офицеры, которых он потом убил, даже внушали ему почтение. Но любовь к Аллаху превыше всего.

— Спокойной ночи, Эль-Мамун.

— Да хранит тебя бог.

Офицеры заворачиваются в одеяла, растягиваются на песке, точно на плоту, лица их обращены к небесам. Неторопливо движутся звезды, небо отмечает ход времени. Луна склоняется к пескам, уходя в небытие по воле Премудрого. Скоро христиане уснут. Еще несколько минут, и в небесах будут сиять одни только звезды. И тогда довольно будет слабого вскрика этих христиан, которым уже не суждено проснуться, — и униженные племена вновь обретут былое величие, и вновь начнется погоня за врагом, которая одна лишь наполняет светом безжизненные пески… Еще мгновенье — и совершится непоправимое, и с ним родится новый мир… И забывшихся сном храбрых лейтенантов убивают.

5

Нынче я в Джуби, приглашен в гости к Кемалю и его брату Муйану и пью чай у них в шатре. Муйан, закутанный до глаз в синее покрывало, безмолвно разглядывает меня — он хмур и неприступен, как истинный дикарь. Кемаль один беседует со мной, он верен долгу хозяина:

— Мой шатер, мои верблюды, мои жены и рабы — все твое.

Глядя на меня в упор, Муйан наклоняется к брату, коротко говорит что-то и опять замыкается в молчании.

— Что он сказал?

— Сказал — Боннафу украл у Р’Гейбата тысячу верблюдов.

Капитан Боннафу командует отрядом мехаристов из легкой кавалерии Атара. Я с ним не встречался, но знаю, что среди мавров ходят о нем легенды. О нем говорят гневно, но видят в нем чуть ли не божество. Вся пустыня преображается оттого, что где-то существует капитан Боннафу. Вот только что он возник неведомо откуда в тылу непокорных племен, направлявшихся к югу, сотнями угоняет верблюдов — и, чтобы уберечь самое дорогое свое имущество от нежданной опасности, кочевники вынуждены повернуть и вступить с ним в бой. Так, явившись, точно посланец самого неба, он выручил Атар, затем стал лагерем на плоскогорье и красуется там — завидная добыча! Он манит все взоры, и, влекомые неодолимой силой, племена устремляются на его меч. Муйан смотрит на меня еще суровей и опять что-то говорит.

— Что он сказал?

— Сказал — завтра мы пойдем на Боннафу. Триста ружей.

Я и без того кое о чем догадывался. Уже три дня водят верблюдов на водопой, о чем-то рассуждают, горячатся. Словно снаряжают в плаванье невидимый корабль. И ветер вольных просторов уже надувает паруса. По милости Боннафу каждый шаг к югу овеян славой. И, право, не знаю, что ведет людей — ненависть или любовь.

Не всякому судьба посылает в дар такого отличного врага, такого лестно убить! Там, где он появится, кочевники снимают шатры, собирают верблюдов и бегут, не смея встретиться с ним лицом к лицу, — но те, что заслышат его издалека, теряют голову, словно влюбленные. Вырываются из мирных шатров, из женских объятий, из блаженного сна, вдруг поняв, что величайшее счастье на свете — два месяца пробираться на юг, изнемогать от усталости, терзаться жаждой, ждать, скорчившись под ударами песчаной бури, — и, наконец, на рассвете обрушиться врасплох на легкую кавалерию Атара и, если будет на то воля Аллаха, убить капитана Боннафу.

— Боннафу силен, — признается мне Кемаль.

Теперь я знаю их тайну. Как мерещится иному желанная женщина, равнодушно проходящая мимо, и он всю ночь ворочается с боку на бок, уязвленный, сжигаемый сном, в котором опять и опять она проходит мимо, — так не дают им покоя далекие шаги Боннафу. Обойдя выступившие против него отряды, этот христианин, одетый мавром, с двумя сотнями полудиких головорезов проник в непокоренный край, — а ведь здесь уже не властны французы. Здесь любой из его же людей может сбросить ярмо покорности и на каменном алтаре безнаказанно принести этого неверного в жертву своему богу; здесь их сдерживает одно лишь благоговение перед ним; его беззащитность — и та приводит их в трепет. И в эту ночь он чудится им в тревожных снах, опять и опять он равнодушно проходит мимо, и его шаги гулко отдаются в самом сердце пустыни.

Муйан все еще о чем-то размышляет, застыв в глубине шатра, точно высеченный из синего гранита. Только сверкают глаза да серебряный кинжал — он больше не игрушка. Как переменился этот мавр с того часа, когда перешел в стан непокорных! Больше чем когда-либо он полон сознанием собственного достоинства и безмерно меня презирает — ибо он пойдет войной на Боннафу, с рассветом он выступит в поход, движимый ненавистью, которая так похожа на любовь.

И опять он наклоняется к брату, что-то говорит вполголоса и смотрит на меня.

— Что он сказал?

— Сказал — если встретит тебя подальше от форта, застрелит.

— Почему?

— Он сказал — у тебя есть самолеты и радио, у тебя есть Боннафу, но у тебя нет истины.

Муйан недвижим, складки синего покрывала на нем точно каменная одежда статуи, он выносит мне приговор.

— Он говорит — ты ешь траву, как коза, и свинину, как свинья. Твои бесстыжие женщины не закрывают лицо, он сам видел. Он говорит — ты никогда не молишься. Он говорит — на что тебе твои самолеты, и радио, и твой Боннафу, раз у тебя нет истины?

Этот мавр великолепен, он защищает не свободу свою — в пустыне человек всегда свободен, — и не сокровища, видимые простым глазом, — в пустыне их нет, — он защищает свое внутреннее царство. Точно корсар в старину, Боннафу ведет свой отряд среди безмолвного океана песков, и вот лагерь Кап-Джуби преобразился, мирной стоянки беззаботных пастухов как не бывало. Словно бурей, смята она дыханием Боннафу, и вечером шатры теснее жмутся друг к другу. На юге царит безмолвие, от него замирает сердце: это безмолвствует Боннафу! И Муйан, бывалый охотник, различает в порывах ветра шаги Боннафу.

Когда Боннафу возвратится во Францию, враги его не обрадуются, нет, они будут горько жалеть о нем, словно без него их родная пустыня лишится одного из своих магнитов и жизнь потускнеет. И они станут говорить мне:

— Почему он уезжает, твой Боннафу?

— Не знаю…

Долгие годы он играл с ними в опасную игру — ставкой была жизнь. Он принял их правила игры. Он засыпал, положив голову на их камни. Вечно он был в погоне и, как они, проводил свои ночи наедине с ветрами и звездами, словно в библейские времена. И вот он уезжает, — значит, игра не была для него превыше всего. Он небрежно бросает карты, предоставляя маврам играть одним. И они смущены — есть ли смысл в этой жизни, если она не забирает человека всего, без остатка? Но нет, им хочется верить в него.

— Твой Боннафу еще вернется.

— Не знаю.

Он вернется, думают мавры. Что ему теперь европейские игры? Ему быстро наскучит сражаться в бридж с офицерами, наскучат и повышение по службе, и женщины. Он затоскует по благородной жизни воина и возвратится туда, где от каждого шага сильнее бьется сердце, словно идешь навстречу любви. Он воображал, будто его жизнь здесь была лишь случайным приключением, а там, во Франции, его ждет самое важное, но с отвращением он убедится, что нет на свете истинных богатств, кроме тех, которыми одаряла его пустыня, — здесь ему было дано великолепие песчаных просторов, и тишина, и ночи, полные ветра и звезд. И если Боннафу вернется, в первую же ночь эта весть облетит непокорные племена. Мавры будут знать — он спит где-то посреди Сахары, окруженный двумя сотнями своих пиратов. И молча поведут на водопой верблюдов. Запасут побольше ячменя. Проверят ружья. Движимые своей ненавистью — или, быть может, любовью.

6

— Спрячь меня в самолете и отвези меня в Марракеш…

Каждый вечер невольник мавров в Кап-Джуби обращал ко мне эти слова, как молитву. И, совершив, таким образом, все, что мог, для спасения своей жизни, усаживался, скрестив ноги, и готовил мне чай. Теперь он спокоен за завтрашний день — ведь он вручил судьбу свою единственному лекарю, который может его исцелить, воззвал к единственному богу, который может его спасти. И, склоняясь над чайником, он опять и опять перебирает в памяти бесхитростные картины прошлого — черную землю родного Марракеша, розовые дома, скромные радости, которых он лишился. Его не возмущает, что я молчу, что не спешу возвратить ему жизнь: я для него не такой же человек, как он сам, но некая сила, которую надо призвать к действию, своего рода попутный ветер, что поднимется однажды и переменит его судьбу.

А между тем я, простой пилот, лишь несколько месяцев, как стал начальником аэропорта в Кап-Джуби; в моем распоряжении только и есть что барак, притулившийся к испанскому форту, а в бараке таз для мытья, кувшин солоноватой воды да короткая, не по росту, койка — и я не так обольщаюсь насчет своего могущества.

— Ну-ну, Барк, там видно будет…

Все невольники зовутся Барками, так зовут и его. Четыре года он провел в плену, но все еще не покорился: не может забыть, что был когда-то королем.

— Что ты делал в Марракеше, Барк?

В Марракеше, наверно, и по сей день живут его жена и трое детей, и он там занимался отличным ремеслом:

— Я перегонял стада, и меня звали Мохамед!

Там его призывали каиды:

— Я хочу продать своих быков, Мохамед. Пригони их с гор.

Или:

— У меня тысяча баранов на равнине, отведи их повыше, на пастбища.

И Барк, вооружась скипетром из оливы, правил великим переселением стад. Он один был в ответе за овечий народ, он умерял прыть самых бойких, потому что скоро должны были появиться на свет ягнята, и поторапливал ленивых, он шел вперед, и все они доверяли ему и повиновались. Он один знал, какая земля обетованная их ждет: богатый ученостью, овцам недоступной, он один читал дорогу по звездам и один, ведомый своей мудростью, определял, когда пора отдохнуть и когда — утолить у колодца жажду. А по ночам он стоял среди спящих овец, омытый по колено волнами шерсти, и в сердце его была нежность: растроганный слабостью и неведением стольких живых тварей, Барк — лекарь, пророк и повелитель — молился о своем народе.

Однажды к нему приступили мавры:

— Пойдем с нами на юг за скотом.

Шли долго, на четвертый день углубились в горное ущелье — тут уже начинались владения непокорных племен, — и тогда его просто-напросто схватили, дали ему кличку Барк и продали в рабство.

Знал я и других невольников. Каждый день я пил чай в шатре у какого-нибудь мавра. Сняв обувь, я растягивался на толстой кошме (единственная роскошь в обиходе кочевника, основа, на которой ненадолго возводит он свое жилище) и любовался плавной поступью дня. В пустыне всем существом ощущаешь, как идет время. Под жгучим солнцем держишь путь к вечеру, когда прохладный ветер освежит и омоет от пота усталое тело. Под жгучим солнцем дорога ведет животных и людей к этому великому водопою столь же неуклонно, как к смерти. Праздность — и та обретает смысл. И каждый день кажется прекрасным, подобно дороге, ведущей к морю.

Да, я знал невольников. Они входят в шатер, едва вождь извлечет жаровню, чайник и стаканы из ларца, где хранятся все его сокровища — замки без ключей, цветочные вазы без цветов, грошовые зеркальца, старое оружие и прочая дребедень, невесть как занесенная сюда, в пески, точно обломки кораблекрушения.

И вот невольник безмолвно накладывает в жаровню сухие ветки песчаной колючки, раздувает уголья, наливает воды в чайник — со всем этим управилась бы и маленькая девочка, а у него под кожей играют мускулы, с какими впору бы выворотить из земли могучий кедр. Он тих и кроток. Он так занят, его дело — готовить чай, ходить за верблюдами, есть. Под жгучим солнцем он держит путь к вечеру, а под леденящими звездами ждет — скорей бы обжег новый день. Счастливы северные страны, там каждое время года творит свою легенду, летом утешая мечтою о снеге, зимой — о солнце; печальны тропики, там всегда одна и та же влажная духота; но счастлива и Сахара, где смена дня и ночи так просто переносит человека от надежды к надежде.

Порою, сидя на корточках у входа в шатер, чернокожий невольник с наслаждением вдыхает вечернюю свежесть. В отяжелевшем теле пленника уже не всколыхнутся воспоминания. Разве что смутно вспомнится час, когда его схватили, вспомнятся удары, крики, руки тех, кто поверг его в эту беспросветную тьму. С того часа он все безнадежней цепенеет в странном сне, он словно ослеп — ведь ему больше не видны медленные реки Сенегала или белые города Южного Марокко, он словно оглох — ведь ему больше не слышны родные голоса. Он не то что несчастен, этот негр, но он калека. Заброшенный случаем в чуждый ему круговорот кочевой жизни, обреченный вечно скитаться в пустыне по ее причудливым орбитам, — что общего сохранил он со своим прошлым, с родным очагом, с женой и детьми? Они потеряны для него безвозвратно, все равно что умерли.

Кто долго жил всепоглощающей любовью, а потом ее утратил, иной раз устает от своего благородного одиночества. И, смиренно возвращаясь к жизни, находит счастье в самой заурядной привязанности. Ему сладко отречься от себя, покорно служить другим, слиться с мирным житейским обиходом. И раб с гордостью разжигает хозяйскую жаровню.

— На, бери, — говорит иной раз вождь пленнику.

В этот час хозяин благоволит к рабу, потому что тяжкий, изнурительный день позади, зной спадает, и они бок о бок вступают в вечернюю прохладу. И пленнику разрешается взять стакан чая. И тот, исполненный благодарности, за стакан чая готов лобызать колени своего господина. Раба не водят в цепях. К чему они? Ведь он так предан! Он так мудро отрекся от царства, которое у него отняли, — теперь он всего лишь счастливый раб.

Но однажды его освободят. Когда он состарится настолько, что уже невыгодно будет кормить его и одевать, тогда ему дадут безграничную свободу. Три дня он будет ходить от шатра к шатру, с каждым днем теряя силы, тщетно упрашивая принять его в услужение, — а на исходе третьего дня все так же мудро и безропотно ляжет на песок. Я видел, как умирали в Джуби нагие рабы. Мавры не мучили их и не добивали, только спокойно смотрели на их долгую агонию, а ребятишки играли рядом с этим печальным обломком кораблекрушения и спозаранку бежали поглядеть, шевелится ли он еще, — но глядели просто из любопытства, они тоже не смеялись над старым слугой. Все это было в порядке вещей. Как будто ему сказали: «Ты хорошо поработал, ты вправе отдохнуть — ложись и спи». Так он и лежал, простертый на песке, ощущая голод — всего лишь головокружение, — но совсем не чувствуя несправедливости, а ведь только она и мучительна. Понемногу он сливался с землей. И земля принимала иссушенные солнцем останки. Тридцать лет работы давали право на сон и на землю.

Немало я видел таких обреченных; первый, который мне встретился, не проронил ни слова жалобы; впрочем, на кого ему было жаловаться? В нем угадывалась смутная покорность, с какою принимает гибель обессилевший горец, — зная, что уже не выбраться, он ложится в снег и предается снегу и снам. Меня потрясли даже не его мучения. В мучения я не верю. Но со смертью каждого человека умирает неведомый мир, и я спрашивал себя, какие образы в нем гаснут? Что там медленно тонет в забвении — плантации Сенегала? Снежно-белые города Южного Марокко? Быть может, в этом комке черной плоти меркнут лишь самые ничтожные заботы: приготовить бы чай, погнать стадо на водопой… быть может, засыпает душа раба, — а может быть, пробужденный нахлынувшими воспоминаниями, во всем своем величии умирает человек. И черепная коробка становилась для меня точно старый ларец. Не узнать, что за сокровища уцелели в нем, когда корабль пошел ко дну, — яркие шелка, празднично сверкающие картины, неведомые реликвии, такие ненужные, такие бесполезные здесь, в пустыне. Вот он, тяжелый, наглухо запертый ларец. И не узнать, какая частица нашего мира погибала в этом человеке в дни его последнего всеобъемлющего сна, что разрушилось в этом сознании и в этой плоти, которая понемногу возвращалась ночи и земле.

— Я перегонял стада, и меня звали Мохамед…

Из всех знакомых мне невольников чернокожий Барк был первый, кто не покорился. Да, мавры отняли у него свободу, в один день он лишился всего, чем владел на земле, и остался гол, как новорожденный младенец, — но это бы еще не беда. Ведь порой буря, посланная Богом, за краткий час уничтожает жатву на полях. Однако мавры не только разорили его, они грозили уничтожить его человеческое «я». Но Барк не желал отречься от себя — а ведь другие сдавались так легко, в них так покорно умирал простой погонщик скота, тот, кто круглый год в поте лица добывал свой хлеб!

Нет, Барк не свыкся с кабалой, как свыкаешься с убогим счастьем, когда устанешь ждать настоящего. Он не признавал радостей раба, который счастлив милостями рабовладельца. Прежнего Мохамеда уже не было, но жилище его в сердце Барка оставалось незанятым. Печально это опустевшее жилище, но никто другой не должен в нем поселиться! Барк был точно поседелый сторож, что умирает от верности среди заросших травою аллей, среди тоскливой тишины.

Он не говорил: «Я — Мохамед бен-Лаусин», он говорил: «Меня звали Мохамед», он мечтал о том дне, когда этот забытый Мохамед вновь оживет и самым воскресением своим изгонит того, кто был рабом. Случалось, в ночной тиши на него нахлынут воспоминания — живые, неизгладимые, как милая с детства песенка. Мавр-переводчик рассказывал нам: «Среди ночи он вдруг говорит про Марракеш, говорит, а сам плачет». Тому, кто одинок, не миновать таких приступов тоски. Внезапно в нем пробуждался тот, другой, — и здесь, в пустыне, где к Барку не подходила ни одна женщина, привычно потягивался, искал рядом жену. Здесь, где испокон веку не журчал ни один родник, у него в ушах звенела песня родника. Барк закрывал глаза — и здесь, в пустыне, где дом людям заменяет грубая ткань шатра и они вечно скитаются, словно в погоне за ветром, ему чудилось, будто он живет в белом домике, над которым из ночи в ночь светит все та же звезда. Былая любовь и нежность вдруг оживала неведомо почему, словно все дорогое сердцу вновь оказалось совсем близко и притягивало как магнит — и тогда Барк шел ко мне. Ему хотелось сказать, что он уже готов в путь, и готов любить, надо лишь возвратиться домой, чтобы все и вся одарить любовью и нежностью. А для этого довольно мне только подать знак. И он улыбался и подсказывал мне хитрость, до которой я, конечно, просто еще не додумался:

— Завтра пойдет почта на Агадир… Ты спрячь меня в самолете…

Бедняга Барк!

Как могли мы помочь ему бежать? Мы ведь жили среди непокорных племен. За такой грабеж, за такое оскорбление мавры назавтра же отплатили бы жестокой резней. С помощью аэродромных механиков — Лоберга, Маршаля, Абграля — я пытался выкупить Барка, но маврам не часто попадаются европейцы, готовые купить раба. И они рады случаю:

— Давайте двадцать тысяч франков.

— Да ты что?!

— А вы поглядите, какие у него сильные руки…

Так проходили месяцы.

Наконец мавры сбавили цену, и с помощью друзей, которым я писал во Францию, мне удалось его купить.

Сговорились мы не сразу. Торговались целую неделю. Сидели кружком на песке — пятнадцать мавров и я — и торговались. Мне украдкой помогал приятель хозяина Барка, разбойник Зин уль-Раттари: он был также и мой приятель. И по моей подсказке советовал хозяину:

— Да продай ты старика, все равно ему недолго жить. Он хворый. Поначалу эту хворь не видать, но она уже внутри. А потом он как начнет пухнуть. Продай его французу, пока не поздно.

Другому головорезу, Рагги, я пообещал комиссионные, если он поможет мне заключить эту сделку, и Рагги искушал хозяина Барка:

— На эти деньги ты купишь верблюдов, и ружья, и пули. И пойдешь войной на французов. И добудешь у Атара трех новых рабов, а то и четырех, молодых и здоровых. Отделайся ты от этого старика.

И мне его продали. Шесть дней кряду я держал его взаперти в нашем бараке: начни он разгуливать на свободе, пока не прилетит самолет, мавры опять схватили бы его и продали куда-нибудь подальше.

Но я освободил его из рабства. Была совершена торжественная церемония. Явились марабут, прежний хозяин Барка и здешний каид Ибрагим. Если бы эти три разбойника поймали Барка в двадцати шагах от форта, они с удовольствием отрезали бы ему голову, лишь бы подшутить надо мной, но тут они горячо с ним расцеловались и подписали официальный документ.

— Теперь ты нам сын.

По закону он стал сыном и мне.

И Барк перецеловал всех своих отцов.

До самого отъезда он торчал безвыходно в нашем бараке, но плен был ему не в тягость. По двадцать раз на день приходилось описывать предстоящее ему несложное путешествие: самолет доставит его в Агадир, а там, прямо на аэродроме, ему вручат билет на автобус до Марракеша. Барк играл в свободного человека, совсем как ребенок играет в путешественника: возвращение к жизни, и автобус, и толпы народу, и города, которые он скоро увидит после стольких лет…

Ко мне пришел Лоберг. Они с Маршалем и Абгралем решили — не годится это, чтобы Барк, прилетев в Агадир, помирал с голоду. Вот для него тысяча франков — с этим он не пропадет, покуда не найдет работу.

И я подумал: старые дамы-благотворительницы раскошелятся на двадцать франков — и уверены, что «творят добро», и требуют благодарности. Авиамеханики Лоберг, Маршаль и Абграль, давая тысячу, вовсе не чувствуют себя благодетелями и никаких изъявлений благодарности не ждут. Они не твердят о милосердии, как эти старые дамы, мечтающие купить себе вечное блаженство. Просто они помогают человеку вновь обрести человеческое достоинство. Ведь ясно же: едва хмельной от радости Барк попадет домой, его встретит верная подруга — нищета, и через каких-нибудь три месяца он будет выбиваться из сил где-нибудь на ремонте железной дороги, выворачивая старые шпалы. Жизнь его станет куда тяжелее, чем тут, в пустыне. Но он вправе быть самим собой и жить среди своих близких.

— Ну вот, Барк, старина, отправляйся и будь человеком.

Самолет вздрагивал, готовый к полету. Барк в последний раз оглядел затерянный в песках унылый форт Кап-Джуби. У самолета собрались сотни две мавров: всем любопытно, какое лицо становится у раба на пороге новой жизни. А случись вынужденная посадка, он опять попадет к ним в руки.

И мы, не без тревоги выпуская в свет нашего пятидесятилетнего новорожденного, машем ему на прощанье:

— Прощай, Барк!

— Нет.

— Как так «нет»?

— Я не Барк. Я Мохамед бен-Лаусин.

Последние вести о нем доставил араб Абдалла, которого мы просили позаботиться о Барке в Агадире.

Автобус отходил только вечером, и весь день Барк мог делать что хотел. Он долго бродил по городку и все не говорил ни слова; наконец Абдалла догадался, что его что-то тревожит, и сам забеспокоился:

— Что с тобой?

— Ничего…

Он растерялся от этой внезапной, безмерной свободы и еще не чувствовал, что воскрес. Да, конечно, ему радостно, но, если не считать этой неясной радости, сегодня он — все тот же Барк, каким был вчера. А ведь отныне он — равный среди людей, теперь и ему принадлежит солнце, и он тоже вправе посидеть под сводами арабской кофейни. И он сел. Потребовал чаю для Абдаллы и для себя. Это был первый поступок господина, а не раба: у него есть власть, она должна бы его преобразить. Но слуга нимало не удивился и преспокойно налил им чаю. И не почувствовал, что, наливая чай, славит свободного человека.

— Пойдем куда-нибудь еще, — сказал Барк.

Они поднялись к Касбе, — квартал этот господствует над Агадиром.

Здесь их встретили маленькие берберские танцовщицы. Они были такие милые и кроткие, что Барк воспрянул духом, ему показалось — сами того не ведая, они приветствуют его возвращение к жизни. Они взяли его за руки и предложили чаю, но так же радушно приняли бы они и всякого другого. Барк поведал им о своем возрождении. Они ласково смеялись. Они видели, как он рад, и тоже радовались. Желая окончательно их поразить, он прибавил: «Я Мохамед бен-Лаусин». Но это их ничуть не изумило. У каждого человека есть имя, и многие возвращаются из дальних краев…

Он опять потащил Абдаллу в город. Он бродил среди еврейских лавчонок, и глядел на море, и думал, что вот он волен идти куда хочет, он свободен… Но эта свобода показалась ему горька — он затосковал по узам, которые вновь соединили бы его с миром.

Мимо шел ребенок. Барк погладил его по щеке. Ребенок улыбнулся. Это не был хозяйский сын, привычный к лести. Это был маленький заморыш, Барк подарил ему ласку — и малыш улыбался. Он-то и пробудил Барка к жизни, этот маленький заморыш, благодаря Барку он улыбнулся — и вот Барк почувствовал, что начинает что-то значить в этом мире. Что-то забрезжило впереди, и он ускорил шаг.

— Ты что ищешь? — спросил Абдалла.

— Ничего, — отвечал Барк.

Но, завернув за угол, он наткнулся на играющих ребятишек и остановился. Вот оно. Он молча поглядел на них. Отошел к еврейским лавчонкам и скоро вернулся с целой охапкой подарков. Абдалла возмутился:

— Дурак, чего зря деньги тратишь!

Но Барк не слушал. Он торжественно, без слов, по одному подзывал к себе детей. И маленькие руки потянулись к игрушкам, к браслетам, к туфлям, расшитым золотом. И каждый малыш, крепко ухватив свое сокровище, убегал, как истинный дикарь.

Прослышав о такой щедрости, к Барку сбежалась вся агадирская детвора, и он всех обул в шитые золотом туфли. А слух о добром чернокожем боге долетел и до окрестностей Агадира, и оттуда тоже стекались дети, окружали Барка и, цепляясь за его истрепанную одежду, громко требовали своей доли. Это было разорение.

По мнению Абдаллы, Барк «с радости рехнулся». Но, по-моему, суть не в том, что Барк хотел поделиться избытком счастья.

Он был свободен, а значит, у него было самое главное, самое дорогое: право добиваться любви, право идти куда вздумается и в поте лица добывать свой хлеб. Так на что ему эти деньги… они не утолят острое, жгучее, точно голод, желание быть человеком среди людей, ощутить свою связь с людьми. Агадирские танцовщицы были ласковы со стариком Барком, но он расстался с ними так же легко, как и встретился, он не почувствовал, что нужен им. Слуга в арабской кофейне, прохожие на улицах — все уважали в нем свободного человека, делили с ним место под солнцем, но никто в нем не нуждался. Он был свободен, да — слишком свободен, слишком легко он ходил по земле. Ему не хватало груза человеческих отношений, от которого тяжелеет поступь, не хватало слез, прощаний, упреков, радостей — всего, что человек лелеет или обрывает каждым своим движением, несчетных уз, что связуют каждого с другими людьми и придают ему весомость. А вот теперь на нем отяготели бесчисленные ребячьи надежды…

Так, в сиянии закатного солнца над Агадиром, в час вечерней прохлады, которая столько лет была для него единственной долгожданной лаской и единственным прибежищем, началось царствование Барка. Близился час отъезда — и он шел, омытый приливом детворы, как омывало его когда-то прихлынувшее к ногам стадо, и проводил во вновь обретенном мире свою первую борозду. Завтра он возвратится под свой убогий кров и окажется за всех в ответе, и, может быть, его старым рукам не под силу будет всех прокормить, но уже сейчас он ощутил вес и значение свое на земле. Словно легкокрылый архангел, которому, чтобы жить среди людей, пришлось бы сплутовать — зашить в пояс кусок свинца, — шел Барк тяжелой поступью, притягиваемый к земле сотнями детей, которым непременно нужны шитые золотом туфли.

7

Такова пустыня. Коран (а это всего лишь правила игры) обращает ее пески в особый, неповторимый мир. Не будь этих правил, Сахара была бы пуста, меж тем в недрах ее незримо разыгрывается драма, бурлят людские страсти. Подлинная жизнь пустыни не в том, что племена кочуют в поисках нового пастбища, но в этой нескончаемой игре. Как не схожи пески покоренные и непокоренные! И разве не всюду так у людей? Перед лицом преображенной пустыни я вспоминаю игры моего детства, сумрачный и золотящийся парк, который мы населяли божествами, необъятное королевство, созданное нами на этом клочке земли, — весь-то он был с квадратный километр, но для нас в нем всегда оставались неведомые уголки, неоткрытые чудеса. У нас был свой мир, со своими устоями, здесь по-особенному звучали шаги, и во всем был свой особый смысл, в иных краях никому не доступный. Но вот становишься взрослым, живешь по иным законам — и что остается от парка, полного теней детства — колдовских, ледяных, обжигающих? Вот ты вернулся к невысокой ограде, сложенной из серого камня, и почти с отчаянием обходишь ее кругом: как странно, что они так малы и тесны — владения, которым когда-то не было ни конца, ни края… и как горько, что в этот бескрайний мир уже нет возврата, — ведь возвратиться надо было бы не в парк, но в игру.

И непокоренной пустыни уже нет. Кап-Джуби и Сиснерос, Пуэрто-Кансадо, Ла-Сагуэт-эль-Хамра, Дора и Смарра утратили таинственность. Горизонты, манившие нас, угасли один за другим, как тускнеет в плену теплых ладоней светлячок или яркая бабочка. Но тому, кто за ними гнался, их яркие краски не померещились. Не обманывались и мы, когда нас манили неразгаданные тайны. Ведь не обманывался и султан из «Тысячи и одной ночи» в своей погоне за чем-то бесконечно хрупким и неуловимым — но прекрасные пленницы угасали с рассветом в его объятиях; стоило коснуться их крыльев, и они теряли золотую пыльцу. Мы впивали чары пустыни. А другие, может быть, выроют в ее песках нефтяные скважины и разбогатеют, торгуя ее соками. Но они опоздали. Ибо недоступные пальмовые рощи и нетронутая пыль ракушек отдали нам то, что было в них всего драгоценнее: они дарили один только час восторга — и этот час достался нам.

Пустыня? Однажды мне случилось заглянуть в ее сердце. В 1935 году я летел в Индокитай, а очутился в Египте, у рубежей Ливии, я увяз там в песках, как в смоле, и ждал смерти. Вот как это было.

VII. В СЕРДЦЕ ПУСТЫНИ

1

На подступах к Средиземному морю я встретил низкую облачность. Спустился до двадцати метров. Дождь хлещет в ветровое стекло, море словно дымится.

Как ни напрягаю зрение, ничего в этой каше не видно, того и гляди напорешься на какую-нибудь мачту. Мой механик Андре Прево зажигает для меня сигареты.

— Кофе…

Он скрывается в хвосте самолета и приносит термос. Пью. Опять и опять подталкиваю рукоятку газа, держусь на двух тысячах ста оборотах. Обвожу взглядом приборы — мои подданные послушны, все стрелки на своих местах. Взглядываю на море — в дождь от него поднимается пар, точно от огромного таза с горячей водой. Будь у меня сейчас гидроплан, я пожалел бы, что море так «изрыто». Но я лечу на обыкновенном самолете. Изрытое море, не изрытое, все равно не сядешь. И от этого, непонятно почему, у меня возникает нелепейшее ощущение, что я в безопасности. Море принадлежит миру, мне чужому. Вынужденная посадка здесь — это не по моей части, это меня даже не страшит — для моря я не предназначен.

Лечу уже полтора часа, дождь стихает. Тучи все еще стелются низко, но в них неудержимой улыбкой уже сквозит свет. Великолепны эти неторопливые приготовления к ясной погоде. Наверно, слой белой ваты у меня над головой стал совсем тонкий. Уклоняюсь в сторону, обходя дождь, — уже незачем идти напролом. И вот первая прогалина в небе…

Я и не глядя угадал ее, потому что впереди на воде словно лужайка зазеленела, словно возник щедрый и яркий оазис — совсем как ячменные поля Южного Марокко, при виде которых у меня так щемило сердце, когда я возвращался из Сенегала, пролетев три тысячи километров над песками. Вот и сейчас у меня такое чувство, словно я вступаю в обжитые края, и становится веселей на душе. Оборачиваюсь к Прево:

— Ну, теперь живем!

— Живем… — откликается он.

Тунис. Самолет заправляют горючим, а я покуда подписываю бумаги. Выхожу из конторы — и тут раздается негромкий шлепок, словно что-то плюхнулось в воду. Глухой короткий всплеск, и все замерло. А ведь однажды я уже слышал такое — что это было? Да, взрыв в гараже. Тогда от этого хриплого кашля погибли два человека. Оборачиваюсь — над дорогой, идущей вдоль летного поля, поднялось облачко пыли, два автомобиля столкнулись на большой скорости и застыли, будто в лед вмерзли. К ним бегут люди, бегут и сюда, к конторе.

— Телефон… доктора… голова…

У меня сжимается сердце. Вечер так безмятежно ясен, а кого-то сразил рок. Погублена красота, разум, быть может — жизнь… Так в пустыне крадутся разбойники, ступая по песку неслышным шагом хищника, и застигают тебя врасплох. Отшумел вражеский набег. И опять все утопает в золотой предвечерней тишине. Опять вокруг такой покой, такая тишь… А рядом кто-то говорит — проломлен череп. Нет, не хочу ничего знать про этот помертвелый, залитый кровью лоб. Ухожу к своему самолету. Но ощущение нависшей угрозы не оставляет меня. И скоро я вновь услышу знакомый звук. Когда на скорости двести семьдесят километров я врежусь в черное плоскогорье, я услышу знакомый хриплый кашель, грозное «ха!» подстерегавшей нас судьбы.

В путь, на Бенгази.

2

В путь.

Стемнеет только через два часа. Но уже перед Триполитанией я снял черные очки. И песок стал золотой. До чего же пустынна наша планета! Быть может, и вправду реки, тенистые рощи и леса, людские селенья — все рождено лишь совпадением счастливых случайностей. Ведь наша Земля — это прежде всего скалы и пески!

Но сейчас все это мне чужое, у меня своя стихия — полет. Надвигается ночь, и становишься в ней затворником, точно в стенах монастыря. Затворником, погруженным в тайны неизбежных обрядов, в сомнения, которых никто не разрешит. Все земное понемногу блекнет и скоро исчезнет без следа. Расстилающийся внизу ландшафт еще слабо озарен последними отсветами заката, но уже расплывчат и неясен. Ничто, ничто не сравнится с этим часом. Кто изведал непостижимое, страстное самозабвение полета, меня поймет.

Итак, прощай, солнце. Прощайте, золотящиеся просторы, где я нашел бы прибежище, случись какая-нибудь поломка… Прощайте, ориентиры, которые не дали бы мне сбиться с пути. Прощайте, темные очертания гор на светлом небе, что помогли бы мне не наскочить на риф. Я вступаю в ночь. Иду вслепую, по приборам. У меня остается лишь один союзник — звезды…

Мир там, внизу, умирает медленно. Мне все ощутимей не хватает света. Все трудней различить, где земля, а где небо. Земля словно вспухает, расплывается вширь клубами пара. Будто затонув в зеленой воде, трепетно мерцают первые светила небесные. Еще не скоро они засверкают острым алмазным блеском. Еще не скоро увижу я безмолвные игры падучих звезд. В иные ночи эти огненные искры проносятся стайками, словно гонимые ветром, бушующим среди созвездий.

Прево зажигает на пробу основные и запасные лампочки. Обертываем их красной бумагой.

— Еще раз…

Он прибавляет новый слой, щелкает выключателем. Но свет еще слишком яркий. Словно на засвеченной фотографии, от него лишь померкнут и без того еле уловимые очертания внешнего мира. Пропадет тончайшая мерцающая пленка, которая порой и в темноте обволакивает все предметы. Вот и ночь настала. Но подлинная ночная жизнь еще не началась. Еще не скрылся серп ущербной луны. Прево уходит в хвост самолета и приносит сандвич. Ощипываю кисть винограда. Есть не хочется. Ни есть, ни пить. И я ничуть не устал, кажется, могу хоть десять лет так лететь.

Луны больше нет.

В непроглядной ночи подает о себе весть Бенгази. Он тонет в кромешной тьме, нигде ни проблеска. Не замечаю города, пока не оказываюсь прямо над ним. Ищу посадочную площадку — и вот вспыхивают красные огни по краям. Четко вырисовывается черный прямоугольник. Разворачиваюсь. Точно огненный столб пожара, взметнулся в небо луч прожектора, описал дугу и проложил по аэродрому золотую дорожку. Опять разворачиваюсь, примечаю возможные препятствия. Этот аэродром отлично приспособлен для ночной посадки. Сбавляю газ и планирую, словно погружаюсь в черную воду.

Приземляюсь в двадцать три часа по местному времени. Подруливаю к прожектору. Хлопочут необыкновенно учтивые офицеры и солдаты, то возникая в слепящем луче, то исчезая во тьме, где уже ничего не различишь. Смотрят мои документы, заправляют самолет горючим. За двадцать минут все готово к отлету.

— Сделайте над нами круг, дайте знать, что у вас все благополучно.

В путь.

Выруливаю на золотую дорожку, впереди никаких препятствий. Моя машина — «Самум», — несмотря на груз, легко отрывается от земли, не добежав до конца площадки. Прожектор все еще светит вдогонку и мешает мне при развороте. Наконец луч уводят в сторону — догадались, что меня слепит. Делаю разворот с набором высоты, в лицо вдруг снова бьет прожектор, но тотчас, отпрянув, длинным золотым жезлом указывает куда-то в сторону. Да, здесь на земле все необыкновенно внимательны и учтивы. Опять разворачиваюсь, беру курс на пустыню.

Синоптики Парижа, Туниса и Бенгази пообещали мне попутный ветер скоростью тридцать-сорок километров в час. Тогда, пожалуй, можно будет делать все триста. Беру курс правее, на середину прямой, соединяющей Александрию с Каиром. Это мне поможет миновать запретные береговые зоны, и даже если я уклонюсь в сторону, то непременно справа ли, слева ли поймаю огни одного из городов или хотя бы долины Нила. Если ветер не переменится, долечу за три часа двадцать минут. Если спадет — за три сорок пять. Начинаю одолевать тысячу с лишним километров пустыни.

Луны нет и в помине. Все до самых звезд залито черной смолой. И впереди не будет ни огонька, ни единый ориентир не придет мне на помощь, до самого Нила я отрезан от людей, потому что и радио на борту нет. Я и не ищу нигде признаков жизни, смотрю только на компас да на авиагоризонт Сперри. Слежу только за лениво подрагивающей светящейся черточкой на темном диске. Когда Прево переходит с места на место, сверяюсь с прибором и осторожно выравниваю машину. Лечу на высоте две тысячи метров, мне предсказывали, что здесь ветер будет самый благоприятный. Изредка зажигаю лампочку, проверяя работу мотора, — не все приборы у меня светящиеся; а потом опять остаюсь в темноте, среди моих крохотных созвездий, что льют такой же неживой, такой же неиссякаемый и загадочный свет, как настоящие звезды, и говорят тем же языком.

И я, подобно астрономам, читаю книгу небесной механики. Я тоже исполнен усердия и чужд всего земного. А вокруг все словно вымерло. Прево держался долго, но и он засыпает, и теперь я полнее ощущаю одиночество. Только мягко рокочет мотор, да с приборной доски смотрят мне в лицо мои спокойные звезды.

А я призадумываюсь. Луна сегодня нам не союзница, радио у нас нет. Ни одна самая тоненькая ниточка не свяжет нас больше с миром, пока мы не упремся в окаймленный огнями Нил. Мы в пустоте, и только мотор держит нас на весу и не дает сгинуть в этой смоле. Как в сказке, мы пересекаем мертвую долину, черную долину испытаний. Здесь никто не поможет. Здесь нет прощенья ошибкам. Что с нами будет, одному Богу известно.

Из-за приборной доски сквозит лучик света. Бужу Прево — это надо убрать. Прево медведем ворочается в темноте, отфыркивается, вылезает из своего угла. Мастерит какое-то хитроумное сооружение из носовых платков и черной бумаги. Вот уже и нет луча. Он ворвался к нам, словно из другого мира. Он был неуместен среди отрешенного фосфорического свечения приборов. Это был не звездный свет, а свет ночного кабачка. Но главное, он сбивал меня с толку, затмевая мерцание приборов.

Мы летим уже три часа. И вдруг справа вспыхивает какое-то странное, словно живое сияние. Смотрю направо. За сигнальным огнем на конце крыла, который прежде не был мне виден, тянется светящийся след. Неверный свет то разгорается, то меркнет — вот оно что, я вхожу в облачность. Она отражает сигнальный огонь. Так близко от моих ориентиров я предпочел бы ясное небо. Озаренное этим сиянием, засветилось крыло. Свет уже не пульсирует, он стал ярче, от него брызнули лучи, на конце крыла расцвел розовый букет. Меня сильно встряхивает — начинается болтанка. Я вошел в толщу облаков и не знаю, высоко ли они громоздятся. Поднимаюсь на высоту две пятьсот — вокруг все то же. Спускаюсь до тысячи метров. Огненный букет словно прирос к крылу и только разгорелся еще ярче.

Ладно. Как-нибудь. Ничего не поделаешь. Будем думать о другом. Там видно будет. А все-таки не по душе мне это освещение — кабак, да и только.

Прикидываю: сейчас приходится поплясать, это в порядке вещей, но ведь меня понемногу болтало всю дорогу, хоть высота была большая и небо чистое. Ветер ничуть не ослабел, стало быть, скорость наверняка превышала триста километров в час. Короче говоря, ничего я толком не знаю, попробую определиться, когда выйду из облаков.

И вот выхожу. Огненного букета как не бывало. По его неожиданному исчезновению понимаю, что облака остались позади. Всматриваюсь — передо мною, насколько можно разобрать, неширокий просвет, а дальше снова на пути стеной встают облака. И снова ожил букет на крыле.

Вынырнув на мгновенье, опять увязаю в черной смоле. Это уже тревожно, ведь, если я не ошибся в расчетах, до Нила рукой подать. Может быть, посчастливится заметить его в просвете среди туч, но просветы так редки. А снижаться боязно: если скорость была меньше, чем я думал, подо мною все еще плоскогорья.

Я пока не тревожусь всерьез, боюсь только потерять время. Но я знаю, когда настанет конец моему спокойствию — через четыре часа и пятнадцать минут полета. Когда минет этот срок, станет ясно, что даже при полном безветрии (а ветер, конечно, был) долина Нила не могла не остаться позади.

Достигаю бахромы облаков, огненный букет на крыле вспыхивает чаще, чаще — и вдруг пропадает. Не по душе мне эти шифрованные переговоры с демонами ночи.

Впереди загорается зеленая звезда, яркая, как маяк. Так что же это, звезда или маяк? Не по душе мне и эта сверхъестественная лучезарность, эта звезда волхвов, этот опасный призыв.

Проснулся Прево, зажигает лампочку, проверяя обороты мотора. Гоню его, не нужен он мне со своей лампой. Я выскочил в просвет между облаками и спешу посмотреть, что там, внизу. Прево опять засыпает. Ничего там не высмотришь.

Мы летим четыре часа пять минут. Подошел Прево, сел рядом.

— Пора бы уже прибыть в Каир…

— Да, не худо бы…

— А там что, звезда или маяк?

Я немного убрал газ, конечно, от этого и проснулся Прево. Он всегда очень чуток ко всякой перемене в шуме мотора. Начинаю медленно снижаться, надеюсь выскользнуть из-под облаков.

Только что я сверился с картой. При любых условиях плоскогорья уже позади, подо мною ничто не должно возвышаться над уровнем моря, я ничем не рискую. Продолжая снижаться, поворачиваю на север. Так я непременно увижу огни. Города я наверняка уже миновал, значит, огни появятся слева. Теперь я лечу под скоплением облаков. Но слева одно опустилось еще ниже, надо его обойти. Чтобы не заплутаться в нем, сворачиваю на северо-северо-восток.

Нет, это облако опускается все ниже, заслоняя горизонт. А мне дальше снижаться опасно. Высотомер показывает 400, но кто знает, какое здесь давление у земли. Прево наклоняется ко мне. Кричу ему:

— Уйду к морю, там буду снижаться, а то как бы на что-нибудь не наскочить!

Впрочем, ничего не известно, может быть, я уже лечу над морем. Тьма под этой тучей поистине кромешная. Прилипаю к стеклу. Разглядеть бы хоть что-нибудь внизу. Хоть бы огонек мелькнул, хоть какая-нибудь веха. Я словно роюсь в золе. В недрах погасшего очага пытаюсь отыскать искорку жизни.

— Морской маяк!

Мы вместе заметили эту подмигивающую западню. Безумие! Где он, этот маяк-привидение, эта ночная небылица? Мы с Прево приникли к стеклам, отыскивая этот призрак, только что мелькнувший в трехстах метрах под нами, и вот тут-то…

— А!

Кажется, только это у меня и вырвалось. Кажется, я только и ощутил, как наш мир содрогнулся и затрещал, готовый разбиться вдребезги. На скорости двести семьдесят километров в час мы врезались в землю.

Потом сотую долю секунды я ждал: вот огромной багровой звездой полыхнет взрыв, и мы оба исчезнем. Ни Прево, ни я ничуть не волновались. Я только и уловил в себе это напряженное ожидание: вот сейчас вспыхнет ослепительная звезда — и конец. Но ее все не было. Что-то вроде землетрясения разгромило кабину, выбило стекла, на сто метров вокруг разметало куски обшивки, рев и грохот отдавался внутри, во всем теле. Самолет содрогался, как нож, с маху вонзившийся в дерево. Нас яростно трясло и колотило. Секунда, другая… Самолет все дрожал, и я с каким-то диким нетерпением ждал — вот сейчас неистраченная мощь взорвет его, как гранату. Но подземные толчки длились, а извержения все не было. Что же означают эти скрытые от глаз усилия? Эта дрожь, эта ярость, эта непонятная медлительность? Пять секунд… шесть… И вдруг нас завертело, новый удар вышвырнул в окна кабины наши сигареты, раздробил правое крыло — и все смолкло. Все оцепенело и застыло. Я крикнул Прево:

— Прыгайте! Скорей!

В ту же секунду крикнул и он:

— Сгорим!

Через вырванные с мясом окна мы вывалились наружу. И вот уже стоим в двадцати метрах от самолета. Спрашиваю Прево:

— Целы?

— Цел! — отвечает он и потирает колено.

— Пощупайте себя, — говорю. — Двигайтесь. У вас ничего не сломано? Честное слово?

А он отвечает:

— Пустяки, это запасной насос…

Мне почудилось — его раскроило надвое, как ударом меча, и сейчас он рухнет наземь, но он смотрел остановившимися глазами и все твердил:

— Это запасной насос…

Мне почудилось — он сошел с ума, сейчас пустится в пляс…

Но он отвел наконец глаза от самолета, который так и не загорелся, посмотрел на меня и повторил:

— Пустяки, запасной насос стукнул меня по коленке.

3

Непостижимо, как мы уцелели. Зажигаю фонарик, разглядываю следы на земле. Уже за двести пятьдесят метров от того места, где самолет остановился, мы находим искореженные обломки металла и сорванные листы обшивки, они раскиданы вдоль всего пути машины по песку. При свете дня мы увидим, что почти по касательной наскочили на пологий склон пустынного плоскогорья. В точке столкновения песок словно лемехом плуга вспорот. Самолет чудом не перевернулся, он полз на брюхе, колотя хвостом по песку, словно разъяренный ящер. Полз на скорости двести семьдесят в час. Жизнь нам спасли круглые черные камни, что свободно катятся по песку, — мы съехали, точно на катках.

Опасаясь короткого замыкания — как бы все-таки не случился пожар, — Прево отключает аккумуляторы. Прислоняюсь к мотору и прикидываю: мы летели четыре часа с четвертью, и, пожалуй, скорость ветра в самом деле достигала пятидесяти километров в час, ведь нас порядком болтало. Но, может быть, он дул не так, как нам предсказывали, а менялся — и кто знает, в каком направлении? Значит, определить, где мы находимся, можно с точностью километров в четыреста…

Ко мне подсаживается Прево.

— И как это мы остались живы…

Не отвечаю и что-то совсем не радуюсь. Одна догадка шевельнулась в мозгу и не дает покоя.

Прошу Прево засветить свой фонарь, чтоб он служил мне маяком, а сам с фонарем в руке отхожу. Иду все прямо, внимательно смотрю под ноги. Медленно описываю широкий полукруг, опять и опять меняю направление. И все время всматриваюсь в песок под ногами, будто ищу потерянный перстень. Совсем недавно я вот так же искал на земле хоть одну живую искорку. Все хожу и хожу в темноте, догоняя кружок света, отбрасываемый фонарем. Так и есть… так и есть… Медленно возвращаюсь к самолету. Сажусь возле кабины и соображаю. Я искал — есть ли надежда — и не нашел. Ждал, что жизнь подаст мне знак, — и не дождался.

— Прево, я не видал ни единой травинки…

Прево молчит, не знаю, понял ли он. Мы еще потолкуем об этом, когда поднимется занавес, когда настанет день. Ничего не чувствую, одну лишь безмерную усталость. Оказаться посреди пустыни, когда ориентируешься с точностью до четырехсот километров… И вдруг вскакиваю на ноги:

— Вода!

Баки разбиты, бензин и масло вытекли. Вода тоже. И все уже всосал песок. Находим продырявленный термос, в нем уцелело пол-литра кофе, на дне другого — четверть литра белого вина. Процеживаем то и другое и смешиваем. Еще нашлось немного винограда и один-единственный апельсин. И я прикидываю: в пустыне под палящим солнцем этого едва хватит на пять часов ходу…

Забираемся в кабину, будем ждать утра. Ложусь, надо спать. Засыпая, пробую оценить положение. Где мы — неизвестно. Питья — меньше литра. Если мы не очень уклонились в сторону от трассы, нас найдут в лучшем случае через неделю, и это уже поздно. А если нас занесло далеко в сторону, то найдут через полгода. На авиацию рассчитывать нечего: нас будут разыскивать на пространстве в сотни тысяч квадратных километров.

— Экая досада, — говорит Прево.

— Что такое?

— Уж лучше бы разом конец!..

Нет, нельзя так сразу сдаваться. Мы с Прево берем себя в руки. Нельзя упускать надежду, пусть тень надежды — быть может, совершится чудо и спасенье все-таки придет с воздуха. И нельзя сидеть на месте — вдруг где-то рядом оазис? Значит, весь день будем ходить и искать. А вечером вернемся к самолету. А перед уходом как можно крупнее напишем на песке, что собираемся делать.

Сворачиваюсь клубком и засыпаю до рассвета. Какое счастье уснуть! Усталость населяет ночь видениями. Посреди пустыни я не одинок, в полусне оживают голоса, воспоминания, кто-то шепчет мне заветные слова. Меня еще не донимает жажда, мне хорошо, я вверяюсь сну, как приключению. И действительность отступает… Да, наутро все стало по-другому!

4

Я очень любил Сахару. Немало ночей провел в краю непокорных племен. Не раз просыпался среди необозримых золотистых песков, на которых от ветра зыбь, как на море. И засыпал под крылом самолета и ждал помощи, — но то было совсем, совсем иначе. Мы взбираемся по склонам горбатых холмов. Песок покрыт тонким слоем блестящих черных камешков, обточенных, словно галька. Похоже на металлическую чешую, купола холмов сверкают, как кольчуга. Мы очутились в царстве минералов. Все вокруг заковано в броню.

Одолеешь перевал, а там встает еще холм, такой же черный, блестящий. Идем, волоча ноги по песку, чтоб оставался след — путеводная нить, которая потом приведет нас обратно к самолету. Держим путь по солнцу. Я решил двинуться прямо на восток, наперекор всякой логике, ведь и указания синоптиков, и время, проведенное в полете, — все говорит за то, что Нил остался позади. Но я двинулся было сперва на запад — и не мог совладать с непонятной тревогой. Нет, на запад пойдем завтра. И от севера пока откажемся, хоть эта дорога и ведет к морю. Через три дня, уже в полубреду, решив окончательно бросить разбитый самолет и идти, идти, пока не свалимся замертво, мы опять-таки двинемся на восток. Точнее, на восток-северо-восток. И опять-таки наперекор здравому смыслу: в той стороне нам не на что надеяться. Потом, когда нас спасли, мы поняли, что, избрав любой другой путь, погибли бы, — ведь пойди мы на север, совершенно обессиленные, мы все равно не добрались бы до моря. И вот сейчас я думаю — смешно, нелепо, но мне кажется, не зная, на что опереться, я выбрал это направление просто потому, что оно спасло в Андах моего друга Гийоме, которого я так долго искал. Я этого не сознавал, но оно так и осталось для меня направлением к жизни.

Идем уже пять часов, картина вокруг меняется. Перед нами долина, на дне ее струится песчаная река, и мы пускаемся по ней. Идем скорым шагом, надо пройти как можно дальше, и, если ничего не найдем, вернуться дотемна. Вдруг я останавливаюсь:

— Прево!

— Что?

— Про след забыли…

Когда же мы перестали тянуть за собой борозду? Если мы ее не отыщем — конец.

Поворачиваем, но берем правее. Отойдя подальше, свернем еще раз под прямым углом и тогда наверняка пересечем старый след.

Связав эту нить, шагаем дальше. Зной усиливается, порождая миражи. Пока они еще очень просты. Разливается на пути озеро, а подойдешь ближе — и нет его. Решаем перейти песчаную долину, подняться на самый высокий холм и оглядеться. Шагаем уже шесть часов. Отмахали, наверно, добрых тридцать пять километров. Взбираемся на самую макушку черного купола, садимся, молчим. Внизу песчаная река, по которой мы шли, впадает в песчаное море без единого камешка, — сверкающая белизна слепит, жжет глаза. Пустыня, пустыня без конца и края. Но на горизонте игра света воздвигает новые миражи, куда более притягательные. Вздымаются крепости, минареты, громады с четкими, ясными очертаниями. Различаю большое темное пятно, оно прикидывается рощей, но над ним нависло облако — последнее из тех, что днем рассеиваются и вновь собираются под вечер. Та роща — лишь тень громоздящихся облаков.

Дальше идти нет смысла, никуда мы не придем. Надо возвращаться к самолету, этот красно-белый бакен, быть может, заметят наши товарищи. Я почти не надеюсь на розыски с воздуха, и все же только оттуда еще может прийти спасение. А главное, там, в самолете, остались последние капли влаги, а мы больше не можем без питья. Чтобы жить, надо вернуться. Мы замкнуты в железном кольце, в плену у жажды, надолго она не отпустит.

Но как трудно поворачивать назад, когда, быть может, впереди — жизнь! Быть может, там, за миражом, и в самом деле встают города, течет по каналам вода, зеленеют луга. Я знаю, он единственно разумен, этот крутой поворот руля. И поворачиваю, а чувство такое, словно идешь ко дну.

Лежим возле самолета. За день отшагали шестьдесят километров с лишком. Все питье, какое у нас было, выпили. Никаких признаков жизни на востоке не обнаружили, и ни один наш товарищ в той стороне не пролетал. Долго ли мы еще продержимся? Уже так хочется пить…

Из обломков разбитого крыла сложили большой костер. Приготовили бензин и пластинки магния, он вспыхнет ярким белым пламенем. Дождемся, чтоб совсем стемнело, и запалим костер… Только где люди?

И вот вскинулось пламя. Благоговейно смотрим, как пылает среди пустыни наш сигнальный огонь. Наш безмолвный вестник так ярок, так сияет в ночи. И я думаю — он несет не только отчаянный призыв, но и любовь. Мы просим пить, но просим и отклика. Пусть загорится в ночи другой огонь, ведь огнем владеют только люди, пусть же они отзовутся!

Мне чудятся глаза жены. Одни только глаза. Они вопрошают. Мне чудятся глаза тех, кому я, может быть, дорог. Глаза вопрошают. Сколько взглядов, и в каждом — упрек: почему я молчу? Но я отвечаю! Отвечаю! Отвечаю, как только могу, не в моих силах разжечь еще ярче этот огонь в ночи!

Я сделал все, что мог. Мы оба сделали все, что могли: шестьдесят километров почти без питья. А больше нам уже не пить. Разве мы виноваты, что не сможем долго ждать? Мы бы и рады смирно сидеть на месте да потягивать из фляги. Но в тот миг, когда я увидел дно оловянного стаканчика, некий маятник начал отсчитывать время. В тот миг, когда я осушил последнюю каплю, я покатился под откос. Что я могу, если время уносит меня, как река. Прево плачет. Хлопаю его по плечу. Говорю в утешение:

— Подыхать так подыхать…

И он отвечает:

— Да разве я о себе…

Ну конечно, я и сам открыл эту истину. Вытерпеть можно все. Завтра и послезавтра я в этом уверюсь: вытерпеть можно все на свете. В предсмертные муки я верю лишь наполовину. Не впервые прихожу к этой мысли. Однажды я застрял в кабине тонувшего самолета и думал, что погиб, но не очень страдал при этом. Сколько раз бывал я в таких переделках, что уже не думал выйти живым, но не впадал в отчаяние. Вот и сейчас не жду особых терзаний. Завтра я сделаю открытия еще поудивительней. И хоть мы запалили такой огромный костер, Бог свидетель, я уже не надеюсь, что наш призыв дойдет до людей…

«Да разве я о себе…» Вот оно, вот что поистине невыносимо. Опять и опять мне чудятся глаза, полные ожидания, — и едва увижу их, по сердцу как ножом полоснет. Я готов вскочить и бежать, бежать со всех ног. Там гибнут, там зовут на помощь!

Так странно мы меняемся ролями, но я никогда и не думал по-другому. А все же только Прево помог мне понять, как это верно. Нет, Прево тоже не станет терзаться страхом смерти, о котором нам все уши прожужжали. Но есть нечто такое, чего он не может вынести, так же, как и я.

Да, я готов уснуть. На одну ли ночь, на века ли — когда уснешь, будет уже все равно. И тогда — безграничный покой! Но там — там закричат, заплачут, сгорая в отчаянии… думать об этом нестерпимо. Там погибают, не могу я смотреть на это сложа руки! Каждая секунда нашего молчания убивает тех, кого я люблю. Неудержимый гнев закипает во мне: отчего я скован и не могу помчаться на помощь? Отчего этот огромный костер не разнесет наш крик по всему свету? Держитесь!.. Мы идем!.. Идем!.. Мы спасем вас!

Магний сгорел, пламя костра багровеет и меркнет. И вот остались только уголья, мы склоняемся к ним, чтобы погреться. Наше сверкающее послание окончено. Чем отзовется на него мир? Да нет, я ведь знаю, никак не отзовется. Эту мольбу никто не мог услышать.

Что ж. Буду спать.

5

На рассвете мы тряпкой собрали с уцелевшего крыла немного росы пополам с краской и маслом. Мерзость ужасная, но мы выпили. Все-таки промочили горло. После этого пиршества Прево сказал:

— Хорошо, хоть револьвер есть.

Я вдруг озлился и уже готов был на него напуститься. Не хватало только чувствительных сцен! Не желаю знать никаких чувств, все просто, очень просто. И родиться. И вырасти. И умереть от жажды.

Искоса слежу за Прево, если надо, оборву его хоть насмешкой, лишь бы молчал. Но нет, он сказал это спокойно. Для него это вопрос чистоплотности. Так говорят: «Хорошо бы вымыть руки». Что ж, тогда спорить не о чем. Я и сам вчера, увидав кожаную кобуру, подумал о том же. Я рассуждал трезво, не предавался отчаянию. С отчаянием думаешь только о других. О том, что мы бессильны успокоить всех тех, за кого мы в ответе. Револьвер тут ни при чем.

Нас все еще не ищут, то есть ищут, конечно, но не там, где надо. Вероятно, в Аравии. Только на другой день нам суждено было услышать рокот мотора, но к этому времени мы уже ушли от своей разбитой машины. И мы равнодушно смотрели на далекий самолет. Две черные точки в пустыне, сплошь усеянной черными точками камней, мы никак не могли надеяться, что нас заметят. Позднее все решат, что одна мысль о летящем мимо самолете была для меня пыткой. Но это неправда. Мне казалось, что спасители наши кружат в другом мире.

Когда разбитый самолет затерян в пустыне, где-то на пространстве в сотни тысяч квадратных километров, быстрее чем за две недели найти его невозможно. А нас, вероятно, ищут повсюду от Триполитании до Персидского залива. Но сегодня я еще цепляюсь за эту соломинку, ведь больше надеяться не на что. И я меняю тактику: пойду на разведку один. Если кто-нибудь нас отыщет, Прево подаст мне знак — разожжет костер… но никто нас не отыщет.

Итак, я ухожу и даже не знаю, хватит ли у меня сил вернуться. Вспоминаю все, что мне известно о Ливийской пустыне. Во всей Сахаре влажность воздуха держится на сорока процентах, а здесь падает до восемнадцати. И жизнь улетучивается, как пар. Бедуины, путешественники, офицеры колониальных войск говорят, что без питья можно продержаться только девятнадцать часов. А когда пройдет двадцать часов, перед глазами вспыхивает яркий свет — и это начало конца: жажда бросается на вас и разит, как молния.

Но северо-восточный ветер, небывалый, невесть откуда взявшийся здесь ветер, который так нас подвел и нежданно-негаданно пригвоздил к этому плоскогорью, сейчас отдаляет наш конец. Как знать, надолго ли эта отсрочка? Когда сверкнет в глазах предсмертный свет?

Итак, я ухожу, а чувство такое, словно в утлом челноке пускаюсь в океан.

А все же при свете зари все вокруг кажется не таким уж мрачным. И поначалу я шагаю, как апаш, заложив руки в карманы. С вечера мы расставили силки у входа в какие-то, неведомо чьи, норки, и во мне просыпается браконьер. Первым делом иду проверить капканы — они пусты.

Значит, не судьба напиться свежей крови. По совести, я на это и не надеялся.

Нет, я не разочарован, напротив, меня донимает любопытство. Какое здесь, в пустыне, зверье и чем оно кормится? Скорее всего, это фенеки, песчаные лисицы, хищники ростом не больше кролика и с огромными ушами. Не могу утерпеть — иду по следу одного зверька. След приводит к песчаному ручейку, на песке четко отпечатался каждый шаг фенека. Прелесть что за узор оставляет эта лапка с тремя растопыренными пальцами, словно изящно вырезанный пальмовый листок. Представляю, как на заре мой ушастый приятель рысцой перебегает от камня к камню и слизывает ночную росу. А здесь следы реже: мой лис пустился вскачь. А вот здесь ему повстречался собрат, и они побежали рядышком. Даже удивительно, как отрадно мне следить за этой утренней прогулкой. Как славно видеть, что и здесь есть жизнь. И кажется, уже не так хочется пить…

Но вот наконец и кладовые моих лисиц. Поодаль друг от друга, по одному на сто метров, чуть видны над песком крохотные сухие кустики, не выше суповой миски; они сплошь унизаны маленькими золотистыми улитками. На рассвете фенек отправляется за провизией. И тут я наталкиваюсь на одну из великих загадок природы.

Мой лис задерживается не у всякого кустика. Иные он не удостаивает вниманием, хотя они густо унизаны улитками. Иные опасливо обходит стороной. К иным приступает деликатно — не объедает начисто. Снимет две-три ракушки — и отправляется в другой ресторан.

Что это, игра? Может быть, он не хочет насытиться разом, хочет растянуть удовольствие этой утренней прогулки? Нет, едва ли. Игра слишком разумна, ее диктует необходимость. Если фенек станет наедаться досыта у первого же кустика, за две-три трапезы на ветвях не останется ни одной улитки. И так, переходя от одного кустика к другому, он уничтожил бы все свое стадо. Но фенек осторожен и не мешает стаду плодиться. Ради одной трапезы он обходит добрую сотню этих редких бурых кустиков, больше того — он ни за что не снимет с одной и той же веточки двух улиток подряд. Он ведет себя так, будто ясно понимает, в чем таится опасность. Ведь попробуй он наедаться досыта, не заботясь о будущем, скоро и улиток не станет. А без улиток не станет и фенеков.

Следы вновь привели меня к норе. Фенек сейчас дома, конечно, еще издали заслышал мои тяжелые шаги и теперь в страхе ждет. И я говорю ему: «Лис, дружок, мне крышка… но представь, мне и сейчас любопытно, как ты живешь и что поделываешь…»

Стою в раздумье… да, видно, примириться можно с чем угодно. Не мешает же человеку радоваться мысль о том, что лет через тридцать он умрет. А тридцать лет или три дня… тут все дело в том, какой мерой мерить…

Только вот всплывают перед глазами образы, которые лучше не вспоминать…

И опять иду своей дорогой, усталость все сильнее, и что-то во мне переменилось. Миражей нет, а я сам их вызываю…

— Э-эй!

Поднимаю руки, кричу — там человек, он мне машет… нет, это просто черный каменный столб. В пустыне все начинает жить какой-то странной жизнью. Я хотел разбудить спящего бедуина, но он обратился в почерневший ствол дерева. Дерево? Откуда ему здесь взяться? Наклоняюсь, хочу поднять обломанную ветвь — она из мрамора! Выпрямляюсь, смотрю по сторонам — вот и еще черный мрамор. Все вокруг усеяно обломками доисторического леса. Сотни тысяч лет назад он рухнул, точно храм, сметенный чудовищным, первобытной силы ураганом. И века докатили до меня эти осколки исполинских колонн, отполированные, гладкие, как сталь, окаменелые, остекленевшие, совершенно черные. Еще можно различить, где от ствола отходили ветви, можно проследить живые изгибы дерева, сосчитать годовые кольца. Лес, некогда полный птичьих песен, шороха, шелеста, поразило проклятие, и деревья обратились в соляные столбы. Все вокруг мне враждебно. Эти величавые останки, такие черные — черней, чем железный панцирь, одевающий холмы, — меня отвергают. Зачем я здесь, живой среди этого нетленного мрамора? Смертный, которому суждено обратиться в прах, — зачем я здесь, в царстве вечности?

Со вчерашнего дня я прошел уже километров восемьдесят. Кружится голова — наверно, от жажды. А может, от солнца. Оно блещет на этих точно маслом смазанных обломках окаменелых стволов. На этом панцире Вселенной. Здесь больше нет ни песка, ни лисиц. Осталась одна лишь гигантская наковальня. И вот я иду по этой наковальне. И солнце гулким молотом бьет меня по голове. Но что это?..

— Эй! Э-эй!

— Ничего там нет, успокойся, ты бредишь.

Уговариваю себя, взываю к собственному рассудку. Так трудно не верить своим глазам. Так трудно не кинуться со всех ног за караваном… вот же он идет… вон там… видишь?..

— Дурень, ты его просто выдумал, ты и сам это знаешь…

— Тогда все на свете обман…

Все на свете обман, но вот на холме в двадцати километрах от меня стоит самый настоящий крест. Не то крест, не то маяк…

Но море не в той стороне. Значит, это крест. Всю ночь я изучал карту. Напрасный труд, ведь неизвестно, где мы. Но я до одури вглядывался в каждый знак, который говорил о присутствии человека. И в одном месте обнаружил кружок, а над ним вот такой же крест. Просмотрел условные обозначения на полях: церковь, миссия или монастырь. Рядом с крестом я увидел на карте черную точку. Опять посмотрел на поля — постоянный колодец… Сердце так и подпрыгнуло, и я повторил в полный голос: «Постоянный колодец… постоянный колодец… постоянный колодец!» Что перед этим чудом все сокровища Али-Бабы? Чуть подальше я заметил два белых кружка и на полях прочел: пересыхающий колодец. Это было уже не так прекрасно. А дальше, куда ни погляди, — ничего. Ничего.

Так вот она, миссия или монастырь! Монахи воздвигли на холме огромный крест — путеводный знак для погибающих! И надо только идти прямо на него. Надо только бежать прямо к этим доминиканцам…

— Да ведь в Ливии нет никаких монастырей, кроме коптских.

— …прямо к этим ученым доминиканцам. У них отличная прохладная кухня, выложенная красными изразцами, а во дворе изумительный ржавый насос. И под ржавым насосом, под ржавым насосом, — как не догадаться! — под ржавым насосом и есть постоянный колодец! Вот будет у них праздник, когда я позвоню у дверей, ударю в колокол…

— Дурень, о чем ты? Такие дома — в Провансе, да и там нет никакого колокола.

— …я позвоню в колокол. Привратник возденет руки к небесам и воскликнет: «Сам Бог вас послал!» — и созовет всю братию. И монахи кинутся мне навстречу. Они обрадуются мне, как бездомному сироте в рождественскую ночь. И отведут меня на кухню. И скажут: «Сейчас, сын мой, сейчас… мы только сбегаем к постоянному колодцу». И я задрожу от счастья…

Но нет, не стану плакать только оттого, что там, на холме, уже нет никакого креста.

Все посулы запада — ложь. Круто поворачиваю на север. Север — он хотя бы полон песнью моря.

Итак, я одолел перевал — и передо мною распахнулась необъятная ширь. А вот и прекраснейший город на свете.

— Ты же и сам знаешь, что это мираж.

Да, я прекрасно знаю, что это мираж. Меня не проведешь. Ну а если я так хочу — гнаться за миражом? Если я хочу надеяться? Если я влюблен в этот город, обнесенный зубчатыми стенами, щедро позолоченный солнцем? Если мне нравится идти к нему все прямо, прямо, легкими шагами, — ведь я уже не чувствую усталости, ведь я счастлив… Прево со своим револьвером просто смешон! Мое опьянение куда лучше. Я пьян. Я умираю от жажды!

Сумерки меня отрезвили. В страхе останавливаюсь — я слишком далеко зашел. В сумерках мираж угасает. Даль нага и безрадостна; колодца, дворцов, пышных риз как не бывало. Вокруг пустыня.

— Вот чего ты добился! Тебя застигнет ночь, придется ждать рассвета, а до завтра твои следы на песке сгладятся — и не будет возврата.

— Тогда уж лучше идти все прямо да прямо. Зачем поворачивать назад? Ни к чему мне этот поворот руля, ведь сейчас, быть может, я открою… да, я уже открываю объятия морю…

— Где ты видишь море? Никогда тебе до него не дойти. До моря, уж наверно, не меньше трехсот километров. А возле вашего «Самума» ждет Прево! И может быть, его уже заметил какой-нибудь караван… Ладно, я вернусь, но сперва позову, вдруг люди близко.

— Э-эй!

Черт побери, обитаемая это планета или нет?

— Э-эй! Люди!..

Я охрип. Уже нет голоса. Просто смешно так вопить… Все-таки попробуем еще раз:

— Лю-ди!

Это звучит так высокопарно и неестественно… И я поворачиваю назад.

Шагаю два часа, и вот уже виден отсвет огромного костра — в страхе, что я заблудился, Прево разжег его чуть не до небес. А мне все равно…

Еще час ходу… Еще пятьсот метров. Еще сто. Еще пятьдесят.

— О-о!

Останавливаюсь, пораженный. Такая радость нахлынула, от нее вот-вот разорвется сердце. В зареве костра Прево разговаривает с двумя арабами, прислонившимися к мотору. Он меня еще не заметил. Он так рад, что ничего не видит вокруг. Эх, лучше бы я ждал тут вместе с ним… не так долго пришлось бы маяться! Радостно кричу:

— Э-эй!

Бедуины так и подскочили, обернулись и смотрят на меня. Оставив их, Прево один идет мне навстречу. Открываю объятия. Прево поддерживает меня под локоть — разве я падал? Говорю ему:

— Ну вот и они!

— Кто?

— Арабы!

— Какие арабы?

— Да эти, которые тут, с вами!..

Прево как-то странно смотрит на меня и говорит нехотя, будто поверяет тягостную тайну:

— Никаких арабов тут нет…

Вот теперь я, наверно, заплачу.

6

Здесь можно прожить без воды только девятнадцать часов, а что мы пили со вчерашнего вечера? Несколько капель росы на рассвете! Но северо-восточный ветер все еще держится — и пустыня иссушает наши тела немного медленнее обычного. Благодаря этому заслону сгущаются в небе облака, целые горы облаков. Вот бы их принесло в нашу сторону, вот бы пошел дождь! Но в пустыне дождей не бывает.

— Прево, давайте-ка разрежем парашют на треугольники. Разложим их на песке и придавим камнями. Если ветер не переменится, наутро выжмем это тряпье в бак из-под бензина, все-таки наберется немного росы.

Мы разостлали под звездами шесть белых полотнищ. Прево снял с самолета бак. Будем ждать утра.

Среди обломков Прево отыскал настоящее чудо — апельсин! Делим его пополам. Я вне себя от радости, а между тем один апельсин — такая малость, ведь нам нужно двадцать литров воды!

Лежу подле нашего ночного костра, смотрю на огнисто светящийся плод и думаю: люди не знают, что это такое — апельсин. И еще думаю: мы обречены, но и сейчас, как утром, это не мешает мне радоваться. Вот я держу в руке половинку апельсина — и это одна из самых отрадных минут моей жизни…

Откидываюсь на спину, высасываю дольку за долькой, считаю падающие звезды. В этот миг я счастлив бесконечно. И я думаю еще: в жизни каждое положение — это особый мир, его законы можно постичь только изнутри. Лишь теперь я понимаю, зачем осужденному на казнь последняя сигарета и стакан рома. Прежде я не мог понять, как смертник принимает эту милостыню. А ведь она доставляет ему истинное удовольствие. И если он улыбается, все думают: какое мужество! А он улыбается, потому что приятно выпить рому. Люди не знают, что он просто мерит другой мерой, и этот последний час для него — целая жизнь.

У нас скопилось неслыханное богатство — пожалуй, литра два росы. С жаждой покончено! Мы спасены, мы будем пить!

Оловянным стаканчиком зачерпываю воды из бака, но она уж такая желто-зеленая и вкус у нее до того мерзкий, что, как ни извелся я от жажды, после первого же глотка с трудом перевожу дух. Я бы напился и из грязной лужи, но этот ядовитый металлический привкус еще сильнее жажды.

Смотрю на Прево — он ходит по кругу, озабоченно глядя себе под ноги, будто что потерял. И вдруг, не переставая кружить, наклоняется — и его рвет. Полминуты спустя настает мой черед. Рвота страшная, до судорог — падаю на колени, впиваюсь пальцами в песок. Мы не в силах вымолвить ни слова, так проходит четверть часа, под конец нас рвет желчью.

Кончено. Только еще мутит немного. Но последняя наша надежда рухнула. Не знаю, что в этом виновато — вещество ли, которым был пропитан парашют, или четыреххлористый углерод, осевший на стенках бака. Надо было найти другой сосуд, а может быть, другую ткань.

Что ж, пора! Уже светло. В путь! Прочь от этого окаянного плоскогорья, будем идти, идти, пока не свалимся замертво. Так шел по Андам Гийоме, со вчерашнего дня я все думаю о нем. Нарушаю строжайшее правило, предписывающее оставаться подле разбитого самолета. Здесь нас больше искать не будут.

И снова убеждаемся — это не мы терпим бедствие. Терпят бедствие те, кто нас ждет! Те, для кого так грозно наше молчание. Те, кого уже терзает чудовищная ошибка. Как же к ним не спешить! Вот и Гийоме, возвратясь из Анд, рассказывал мне, как он спешил на помощь погибающим. Эта истина справедлива для всех.

— Будь я один на свете, я бы лег и уже не вставал, — говорит Прево.

И мы идем на восток-северо-восток. Если Нил мы перелетели, то теперь каждый шаг все непоправимее заводит нас в глубь Аравийской пустыни.

О том дне я больше ничего не помню. Помню лишь, что очень спешил. Скорей, скорей, все равно, что впереди, хотя бы и смерть. Помню еще, что шел, упорно глядя под ноги, миражи мне осточертели. Время от времени мы сверялись с компасом. Иногда ложились на песок, чтоб немного передохнуть. Я захватил на ночь плащ, а потом где-то его кинул. Дальше — провал. Не помню, что было, пока не наступил вечер и не стало прохладнее. Все стерлось в памяти, словно следы на песке.

Солнце заходит, решаем остановиться на ночлег. Я знаю, надо бы идти дальше: эта ночь без воды нас доконает. Но мы захватили с собой полотнища парашютного шелка. Если отравились мы не из-за него, завтра утром, может быть, и утолим жажду. Попробуем опять разостлать под звездами наши ловушки для росы.

Но в этот вечер небо на севере ясное, ни облачка. У ветра стал другой вкус. И дует он с другой стороны. Нас уже коснулось жаркое дыхание пустыни. Зверь просыпается! Вот он лижет нам руки, лицо…

А все-таки надо сделать привал, мне сейчас не пройти и десяти километров. За три дня я прошел сто восемьдесят, даже больше, и ничего не пил. Мы уже готовы остановиться, и вдруг Прево говорит:

— Озеро! Честное слово!

— Вы с ума сошли!

— Да ведь сумерки, откуда сейчас возьмется мираж?!

Не отвечаю. Я давно уже перестал верить своим глазам. Если это и не мираж, так прихоть больного воображения. И как Прево еще может верить? А он твердит свое:

— До него минут двадцать ходу, пойду погляжу…

Это упрямство меня бесит:

— Что ж, подите поглядите… гулять очень даже полезно. Только имейте в виду, если там и есть озеро, оно все равно соленое. И потом, соленое, нет ли, оно же у черта на рогах! И нет его совсем.

Но Прево уже уходит, глядя в одну точку. Я и сам испытал эту властную, неодолимую тягу! И я думаю: бывают же безумцы, кидаются под поезд — не удержишь. Я знаю, Прево не вернется. Эта ширь без конца и края затянет его, заморочит, и он уже не сможет повернуть назад. Отойдет подальше и свалится. И умрет там, а я умру здесь. И все это неважно, все пустяки…

Мной овладело равнодушие, а это дурной знак. Такое же спокойствие ощутил я, когда тонул. Что ж, воспользуемся этим! Растягиваюсь прямо на камнях и пишу свое последнее письмо. Прекрасное письмо. Очень достойное. Щедро оделяю всех мудрыми советами. Перечитываю его с каким-то тщеславным удовольствием. Все станут говорить: «Изумительное письмо! Какая жалость, что он погиб!»

Интересно, долго ли я еще протяну. Пытаюсь набрать слюны — сколько часов я не сплевывал? Но слюны уже нет. Когда подолгу не открываешь рта, губы склеивает какая-то гадость. Она подсыхает, обводя рот снаружи твердой коркой. Но глотать пока удается. И перед глазами еще не вспыхнул свет. Вот заблещет для меня это волшебное сияние, и тогда через два часа — конец.

Уже темно. Со вчерашней ночи луна заметно прибавилась. Прево не возвращается. Лежу на спине и ворочаю в уме эти несомненные истины. И какое-то странное, полузабытое чувство поднимается во мне. Что же это было? Да, да… я плыву, я на корабле! Так я плыл однажды в Южную Америку, распростертый на верхней палубе. И верхушка мачты медленно покачивалась среди звезд то вправо, то влево. Мачты здесь нет, но все равно я плыву в неизвестность и ничего не властен изменить. Работорговцы бросили меня на палубу, связав по рукам и ногам.

Думаю о Прево — он не возвращается. Я не слыхал от него ни единой жалобы. Это очень хорошо. Я просто не вынес бы нытья. Да, это человек.

А, вот он — размахивает фонариком в пятистах метрах от меня. Он потерял свой след! У меня нет фонаря, нечем сигналить в ответ — поднимаюсь, кричу, но он не слышит…

За двести метров от него вспыхивает еще один фонарик, и еще. Бог мой, да ведь это помощь, меня ищут! Кричу:

— Э-эй!

Но меня не слышат.

Три фонаря призывно сигналят, опять и опять. Я не сошел с ума. Сегодня мне не так уж плохо. И я спокоен. Внимательно всматриваюсь. За пятьсот метров от меня горят три фонарика.

— Э-эй!

Опять не слышат.

Тут меня охватывает страх. Короткий приступ, он больше не повторится. Надо бежать! «Подождите!.. подождите!..» Сейчас они повернут обратно! Пойдут искать в другом месте, а я погибну! Погибну у порога жизни, когда уже раскрылись объятия, готовые меня поддержать!

— Э-эй! Э-эй!

— Э-эй!

Услышали. Задыхаюсь — задыхаюсь и все-таки бегу. Бегу на голос, на крик. Вижу Прево — и падаю.

— Ох, когда я увидал все эти фонари…

— Какие фонари?

Да ведь он один!

Во мне поднимается уже не отчаяние, а глухая ярость.

— Ну, как ваше озеро?

— Я шел к нему, а оно все отодвигалось. Я шел к нему целых полчаса. Но все равно было еще далеко. И я повернул. Но теперь я уверен, это самое настоящее озеро.

— Вы с ума сошли, вы просто сошли с ума. Ну зачем вы так? Зачем…

Что он сделал? Что — зачем? Я готов заплакать от злости и сам не знаю, чего злюсь. А Прево срывающимся голосом объясняет:

— Я так хотел найти воду… у вас совсем белые губы!

Вот оно что… Ярость моя утихает. Провожу рукой по лбу, словно просыпаюсь, и мне становится грустно. Говорю негромко:

— Я видел три огонька — совсем ясно, вот как вас сейчас вижу, ошибиться было невозможно. Говорю вам, Прево, я их видел!

Прево долго молчит.

— Да-а, — признается он наконец, — плохо дело.

В пустыне, где воздух лишен водяных паров, земля быстро отдает дневное тепло. Становится очень холодно. Встаю, расхаживаю взад и вперед. Но скоро меня начинает колотить нестерпимый озноб. Кровь, густея без воды, едва течет по жилам, леденящий холод пронизывает меня, и это не просто холод ночи. Меня трясет, зуб на зуб не попадает. Руки дрожат так, что я даже фонарик удержать не могу. Никогда в жизни не был чувствителен к холоду, а умру от холода — странно, что только делает с человеком жажда!

Днем я устал тащить по жаре свой плащ и где-то его бросил. А ветер усиливается. А в пустыне, оказывается, нет прибежища. Она вся гладкая, как мрамор. Днем не сыщешь ни клочка тени, а ночью нет защиты от ветра. Ни дерева, ни кустика, ни камня, негде укрыться. Ветер налетает на меня, точно конница в чистом поле. Кручусь на все лады, пытаясь от него ускользнуть. Ложусь, опять встаю. Но как ни вертись, а ледяной бич хлещет без пощады. Бежать не могу, сил больше нет — падаю на колени, обхватываю голову руками и жду: сейчас опустится меч убийцы!

Немного погодя ловлю себя на том, что поднялся и, весь дрожа, иду сам не знаю куда! Где это я? Вот оно что — я ушел, и Прево меня зовет! От его криков я и очнулся…

Возвращаюсь к нему, трясусь всем телом, судорожно вздрагиваю. И говорю себе: это не от холода. Нет. Это конец. Все мое тело иссушено, в нем не осталось влаги. Я столько ходил позавчера и вчера, когда отправился на разведку один.

Обидно умирать от холода. Уж лучше бы воображение снова тешило меня миражами. Крест на холме, арабы, фонари — это становилось даже занятно. Не так-то весело, когда тебя хлещут бичами, как раба… И вот я опять на коленях…

Мы захватили с собой кое-что из нашей аптечки. Сто граммов чистого эфира, сто граммов девяностоградусного спирта и пузырек с йодом. Пробую эфир — глоток, другой. Это все равно что глотать ножи. Глотнул спирту — нет, сразу сдавило горло.

Рою в песке яму, ложусь, засыпаю себя песком. Открытым остается только лицо. Прево отыскал какие-то кустики и разжигает крохотный костер, который тут же гаснет. В песке Прево хорониться не хочет. Предпочитает приплясывать от холода. А что толку.

Горло у меня по-прежнему сдавлено — дурной знак, но чувствую себя лучше. Я спокоен. Надежды больше нет, а я спокоен. Связанного по рукам и ногам, уносит меня невольничий корабль, плыву под звездами и остановиться — не в моей власти. Но, пожалуй, я не так уж несчастлив…

Если совсем не шевелиться, холода уже не ощущаешь. И я забываю о своем онемевшем теле. Больше я не двинусь, а значит, и мучиться не стану. Да, по правде сказать, не так уж это и мучительно… Мучения положены на музыку усталости и бреда. И все оборачивается книжкой с картинками, немного жестокой сказкой… Совсем недавно меня преследовал ветер, и, спасаясь от него, я кружил, как затравленный зверь. Потом стало трудно дышать: кто-то уперся коленом мне в грудь. Колено давило. И я пытался сбросить гнет, я отбивался от ангела смерти. Никогда я не был в пустыне один. Теперь я уже не верю в реальность окружающего — и ухожу в себя, закрываю глаза, больше я и бровью не поведу. Поток образов уносит меня в забвенье: реки, впадая в море, обретают покой.

Прощайте все, кого я любил. Не моя вина, если человеческое тело не может бороться с жаждой больше трех дней. Не думал я, что мы в вечном плену у источников. Не подозревал, что наша свобода так ограничена. Считается, будто человек волен идти куда вздумается. Считается, будто он свободен… И никто не видит, что мы на привязи у колодцев, мы привязаны, точно пуповиной, к чреву земли. Сделаешь лишний шаг — и умираешь.

Мне горько одно — ваше горе, — а больше я ни о чем не жалею. В последнем счете мне выпала завидная участь. Если б я вернулся, опять начал бы сначала. Я хочу настоящей жизни. А в городах люди о ней забыли.

Дело вовсе не в авиации. Самолет — не цель, только средство. Жизнью рискуешь не ради самолета. Ведь не ради плуга пашет крестьянин. Но самолет помогает вырваться из города, от счетоводов и письмоводителей, и вновь обрести ту истину, которой живет крестьянин.

Возвращаешься к человеческому труду и к человеческим заботам. Сходишься лицом к лицу с ветром, со звездами и ночью, с песками и морем. Стараешься перехитрить стихии. Ждешь рассвета, как садовник ждет весны. Ждешь аэродрома, как земли обетованной, и ищешь свою истину по звездам.

Не стану жаловаться на судьбу. Три дня я шел, страдал от жажды, держался следов на песке, и вся надежда моя — на росу. Я забыл, где живут мои собратья, и пытался вновь отыскать их на земле. Таковы заботы живых. И право, это куда важнее, чем выбирать — в каком бы мюзик-холле убить вечер.

Мне странны пассажиры пригородных поездов — воображают, будто они люди, а сами, точно муравьи, подчиняются привычному гнету и даже не чувствуют его. Чем они заполняют свои воскресенья, свой жалкий, бессмысленный досуг?

Однажды в России я слышал — на заводе играли Моцарта. Я об этом написал. И получил двести ругательных писем. Меня не возмущают те, кому больше по вкусу кабацкая музыка. Другой они и не знают. Меня возмущает содержатель кабака. Не выношу, когда уродуют людей.

Я счастлив своим ремеслом. Чувствую себя пахарем, аэродром — мое поле. В пригородном поезде меня убило бы удушье куда более тяжкое, чем здесь! В последнем счете здесь великолепно!..

Ни о чем не жалею. Я играл — и проиграл. Такое у меня ремесло. А все же я дышал вольным ветром, ветром безбрежных просторов.

Кто хоть раз глотнул его, тому не забыть его вкус. Не так ли, товарищи мои? И суть не в том, чтобы жить среди опасностей. Это всего лишь громкая фраза. Тореадоры мне не по душе. Я люблю не опасности. Я знаю, что я люблю. Люблю жизнь.

Кажется, небо начинает бледнеть. Высвобождаю руку из песка, ощупываю разостланное рядом полотнище — оно сухое. Подождем еще. Роса падает на рассвете. Но вот и рассвело, а парашютные полотнища не увлажнились. Мысли немного путаются, и я слышу собственный голос: «Сердце высохло… сердце высохло… сердце как камень, не выжмешь ни слезинки!..»

— В путь, Прево! Пока еще не спеклась глотка, надо идти.

7

Дует западный ветер — тот самый, что иссушает человека за девятнадцать часов. Гортань еще не спеклась, но пересохла и болит. Внутри уже немного царапает. Скоро начнется кашель — мне про него рассказывали, и я жду. Язык мне мешает. Но что хуже всего, перед глазами уже мелькают слепящие искорки. Едва они обратятся в пламя, я лягу.

Идем быстро. Пользуемся прохладой раннего утра. Ведь когда станет припекать, мы больше не сможем идти. Когда станет припекать…

Мы не имеем права вспотеть. И передохнуть тоже не имеем права. В прохладном воздухе этого утра всего лишь восемнадцать процентов влаги. Ветер дует из недр пустыни. И под его тихой, вероломной лаской испаряется наша кровь.

В первый день мы съели немного винограда. За три дня — половинка апельсина и половина виноградной кисти. Есть мы бы все равно ничего не могли — у нас пропала слюна. Но голода я и не чувствую, только жажду. И кажется, не так мучительна жажда, как ее последствия. Пересохла гортань. Язык как деревянный. В глотке дерет, вкус во рту премерзкий. Непривычно и дико. Будь у нас вода, все эти ощущения, конечно, как рукой бы сняло, но я не припомню, что за связь между ними и этим чудесным лекарством. Жажда перестает быть неутоленным желанием, она все больше становится болезнью.

Мне еще мерещатся родники и фрукты, но это меня уже не так терзает. Забываю сияющее великолепие апельсина, как забываю, кажется, все, что было мне дорого. Быть может, я уже все позабыл.

Мы сидим, а надо снова идти. Долгие переходы нам больше не под силу. Через каждые пятьсот метров усталость валит с ног. И такое наслаждение растянуться на песке. А надо снова идти.

Картина вокруг меняется. Камней все меньше. Теперь под ногами песок. Впереди, в двух километрах, — дюны. На них кое-где темнеет низкорослый кустарник. Эти пески мне больше по душе, чем стальной панцирь. Эта пустыня — светлая. Это Сахара. Я, кажется, узнаю ее в лицо…

Теперь мы валимся без сил через каждые двести метров.

— Вон до тех кустиков уж непременно дойдем.

Это предел. Через неделю, когда мы на машине возвратимся за останками нашего «Самума», выяснится, что в этот последний поход мы одолели восемьдесят километров. А я уже прошел около двухсот. Хватит ли сил идти дальше?

Вчера я шел, ни на что не надеясь. Сегодня самое слово «надежда» потеряло смысл. Сегодня мы идем потому, что идем. Наверно, так движутся волы в упряжке. Вчера мне грезился апельсиновый рай, сегодня рай для меня уже не существует. Я больше не верю, что есть на свете апельсиновые рощи.

Я уже ничего не чувствую, сердце во мне высохло. Вот сейчас упаду, но отчаянья нет. Нет даже горечи. А жаль — печаль показалась бы мне сладостной, как вода. Можно себя пожалеть, горевать о себе, словно о друге. Но у меня не осталось на свете друзей.

Меня найдут, увидят мои обожженные глаза и подумают: как он страдал, как звал на помощь! Но бурные порывы, сожаления, страдания души — это ведь тоже богатство. А я все потерял. Юные девушки в первую ночь любви узнают печаль и плачут. Печаль нераздельна с трепетом жизни. А я уже не печалюсь…

Я сам стал пустыней. Во рту уже нет слюны, и в душе нет больше милых образов, которые я мог бы оплакивать. Солнце иссушило во мне источник слез.

Но что это? Дыханье надежды коснулось меня — так пробегает по морю еле заметная рябь. Отчего все существо мое встрепенулось, хотя сознание еще ничего не уловило? Ничто не изменилось — и, однако, все стало иным. Песчаная гладь, невысокие холмики, редкие мазки зелени — все это уже не ландшафт, а сцена. Она пуста, но чего-то ждет. Смотрю на Прево. Он тоже поражен и тоже никак не разберется в своих ощущениях. Честное слово, сейчас что-то произойдет… Честное слово, пустыня ожила. Честное слово, это безлюдье, это безмолвие вдруг преобразилось, оно живет взволнованней, чем вскипающая гулом площадь.

Мы спасены: по песку кто-то прошел… Да, мы потеряли след рода человеческого, мы были отрезаны от своих собратьев, одни во всем мире, словно забытые в час великого переселения, — и вот он на песке, чудесный отпечаток, оставленный ногою человека.

— Смотрите, Прево, здесь разошлись двое…

— А здесь опустился на колени верблюд…

— А здесь…

Но это совсем не значит, что мы уже спасены. Нам нельзя ждать. Пройдет час, другой — и нас уже ничто не спасет. Когда начинается кашель, жажда убивает быстро. А горло у нас у обоих…

Но я верю: где-то в пустыне мерно движется караван.

Мы идем дальше, и вдруг откуда-то доносится крик петуха. Гийоме рассказывал: «Под конец я слышал — в Андах пели петухи. И поезда слышал…»

Заслышав петуха, я тотчас вспомнил рассказ Гийоме и подумал: сперва меня обманывали глаза. Конечно, это все жажда виновата. Вот теперь и слух мне изменяет… Но тут Прево схватил меня за руку:

— Слыхали?

— Что?

— Петух!

— Значит… значит…

Дурень, конечно же это значит — жизнь…

У меня все-таки была еще галлюцинация, последняя: гнались друг за другом три собаки. Прево их не видел, хоть и смотрел в ту же сторону. А вот бедуина мы видим оба. Мы протягиваем к нему руки. Мы оба зовем его что есть силы. И оба смеемся от счастья!..

Но наши голоса не слышны и за тридцать шагов. Голосовые связки уже высохли. Мы говорили друг с другом почти беззвучно и даже не замечали этого!

И вот бедуин, что выступил со своим верблюдом из-за пригорка, медленно, медленно удаляется. А вдруг он здесь один? Жестокий демон только показал нам его — и уводит… А у нас уже нет сил бежать!

На дюне появился еще один араб, мы видим его в профиль. Вопим, как можем, — все равно чуть слышно. Машем руками, кажется, на всю пустыню видны наши отчаянные сигналы. Но этот бедуин все смотрит прямо перед собой…

И вот понемногу, не спеша, он оборачивается. Стоит ему повернуться к нам лицом — и свершится чудо. Стоит ему посмотреть в нашу сторону — и конец жажде, смерти, миражам. Он еще только слегка повернул голову, а мир уже стал иным. Одним поворотом головы, одним лишь взглядом он творит жизнь — и мне кажется, он подобен Богу…

Это чудо… Он идет к нам по песку, словно некий бог по водам…

Араб поглядел на нас. Положил руки нам на плечи — и мы покорились легкому нажиму его ладоней. Мы лежим на песке. Нет больше ни племен, ни наречий, ни каст… Бедный кочевник возложил нам на плечи длани архангела.

Мы ждали, лежа ничком на песке. И вот мы пьем, уткнувшись в таз, как телята. Бедуина пугает наша жадность, опять и опять он заставляет нас передохнуть. Но стоит ему нас отпустить — и снова мы приникаем к воде.

Вода!

У тебя нет ни вкуса, ни цвета, ни запаха, тебя не опишешь, тобою наслаждаешься, не понимая, что ты такое. Ты не просто необходима для жизни, ты и есть жизнь. С тобой во всем существе разливается блаженство, которое не объяснить только нашими пятью чувствами. Ты возвращаешь нам силы и свойства, на которых мы уже поставили было крест. Твоим милосердием снова отворяются иссякшие родники сердца.

Ты — величайшее в мире богатство, но и самое непрочное — ты, столь чистая в недрах земли. Можно умереть подле источника, если в нем есть примесь магния. Можно умереть в двух шагах от солончакового озера. Можно умереть, хоть и есть два литра росы, если в нее попали какие-то соли. Ты не терпишь примесей, не выносишь ничего чужеродного, ты — божество, которое так легко спугнуть… Но ты даешь нам бесконечно простое счастье.

А ты, ливийский бедуин, ты — наш спаситель, но твои черты сотрутся в моей памяти. Мне не вспомнить твоего лица. Ты — Человек, и в тебе я узнаю всех людей. Ты никогда нас прежде не видел, но сразу признал. Ты — возлюбленный брат мой. И я тоже узнаю тебя в каждом человеке.

Ты предстал передо мною в озарении благородства и доброты — могучий повелитель, в чьей власти напоить жаждущих. В тебе одном все мои друзья и все недруги идут ко мне на помощь, у меня не осталось в мире ни одного врага.

VIII. ЛЮДИ

1

Снова я коснулся истины и, не поняв, прошел мимо. Я уже думал — вот и гибель, предел отчаяния, и тогда-то, оставив всякую надежду, обрел душевный покой. Кажется, в такие часы и узнаешь самого себя, находишь в себе друга. Ничто не сравнится с этим ощущением душевной полноты, которой мы, сами того не сознавая, так жаждем. Мне кажется, эту душевную ясность знал вечный скиталец Боннафу. Узнал ее и затерянный в снегах Гийоме. И мне тоже не забыть, как я лежал, засыпанный песком, и меня медленно душила жажда, и вдруг в этом звездном шатре что-то согрело мне душу.

Как она достигается, эта внутренняя свобода? Да, конечно, человек полон противоречий. Иному дается верный кусок хлеба, чтобы ничто не мешало ему творить, а он погружается в сон; завоеватель, одержав победу, становится малодушен; щедрого богатство обращает в скрягу. Что толку в политических учениях, которые сулят расцвет человека, если мы не знаем заранее, какого же человека они вырастят? Кого породит их торжество? Мы ведь не скот, который надо откармливать, и, когда появляется один бедняк Паскаль, это несравненно важнее, чем рождение десятка благополучных ничтожеств.

Мы не умеем предвидеть самое главное. Кого из нас не обжигала жарче всего нежданная радость среди несчастий? Ее не забыть, о ней тоскуешь так, что готов пожалеть и о несчастьях, если с ними пришла та жаркая нечаянная радость. Всем нам случалось, встретив товарищей, с упоением вспоминать о самых тяжких испытаниях, которые мы пережили вместе.

Что же мы знаем? Только то, что в каких-то неведомых условиях пробуждаются все силы души? В чем же истина человека?

Истина не лежит на поверхности. Если на этой почве, а не на какой-либо другой апельсиновые деревья пускают крепкие корни и приносят щедрые плоды, значит, для апельсиновых деревьев эта почва и есть истина. Если именно эта религия, эта культура, эта мера вещей, эта форма деятельности, а не какая-либо иная дают человеку ощущение душевной полноты, могущество, которого он в себе и не подозревал, значит, именно эта мера вещей, эта культура, эта форма деятельности и есть истина человека. А здравый смысл? Его дело — объяснять жизнь, пусть выкручивается как угодно.

В этой книге я говорил о людях, которые словно бы следовали неодолимому призванию, которые шли в пустыню или в авиацию, как другие идут в монастырь; но задача моя отнюдь не в том, чтобы заставить вас восхищаться прежде всего этими людьми. Восхищения достойна прежде всего почва, их взрастившая.

Что и говорить, призвание играет не последнюю роль. Один сидит взаперти в своей лавчонке. Другой неуклонно идет к своей цели — и даже в его детстве можно заметить первые порывы и стремления, которые определят его судьбу. Но если судить об истории, когда она уже совершилась, легко и ошибиться. На те же порывы и стремления способен едва ли не каждый человек. Всем нам знакомы лавочники, которые в грозный час кораблекрушения или пожара вдруг проявили нежданное величие духа. И они не обманываются, они понимают, что свершилось нечто важное, переполнившее душу: тот пожар так и останется лучшим часом в их жизни. Однако больше случая не представилось, не оказалось благоприятной почвы, они не обладали той верой, теми убеждениями, что требуют подвига, — и вновь они погрузились в сон, так и не поверив в собственное величие. Конечно, призвание помогает освободить в себе человека — но надо еще, чтобы человек мог дать волю своему призванию.

Ночи в воздухе, ночи в пустыне… это ведь не каждому выпадает на долю. А меж тем в часы, когда жизнь одушевляет людей, видно, что всем им присущи одни и те же стремления. Я понял это однажды в Испании — и, рассказывая о той ночи, не отвлекусь от темы. Я говорил о немногих, теперь хочу сказать обо всех.

Это было на фронте под Мадридом, я побывал там как журналист. В тот вечер я обедал в бомбоубежище с одним молодым капитаном.

2

Мы беседовали, и вдруг зазвонил телефон. Разговор идет долгий, с командного пункта передают приказ о наступлении на небольшом участке — о бессмысленном, отчаянном броске ради того, чтобы в этом рабочем предместье отбить несколько домов, обращенных противником в крепости. Пожав плечами, капитан возвращается к нам. «Кто полезет туда первым…» — и, не докончив, придвигает по рюмке коньяка мне и сидящему за столом сержанту.

— Мы с тобой пойдем первыми, — говорит он сержанту. — Пей и ложись спать.

Сержант лег. Мы, человек двенадцать, остаемся за столом. Помещение закупорено наглухо, чтобы ни один лучик не просочился наружу, свет здесь яркий, и я щурюсь. Минут пять назад я выглянул в бойницу. Сдвинул тряпку, что прикрывает щель, и увидел в мертвенном сиянии луны развалины домов, в которых гнездятся привидения. Потом я снова замаскировал щель, и мне показалось, будто этой тряпкой я стер лунный луч, как струйку масла. И перед глазами у меня все еще — зеленоватые от луны крепости.

Солдаты, что сидят со мною, должно быть, не вернутся, но целомудренно молчат об этом. Такие атаки — дело обычное. Для них черпают и черпают из людских запасов. Так черпают зерно в житнице. Бросают горсть за горстью, засевая землю.

И мы пьем коньяк. Справа от меня играют в шахматы. Слева балагурят. Где я? Появляется какой-то солдат, он сильно под хмельком. Поглаживает косматую бороду и смотрит на всех разнеженно. Скользнул взглядом по бутылке коньяка, отвел глаза, и снова поглядел, и с мольбой уставился на капитана. Капитан тихонько посмеивается. В том встрепенулась надежда, он тоже смеется. Смешок пробегает среди зрителей. Капитан осторожно отодвигает бутылку, в глазах жаждущего — отчаяние. И пошла ребяческая забава, некая пантомима, такая неправдоподобная в табачном дыму, в бессонную ночь, когда тяжелеет голова от усталости и уже скоро идти в атаку.

Мы играем здесь, в тепле, в трюме нашего корабля, а снаружи все чаще грохочут взрывы, словно бьет штормовая волна.

Скоро эти люди омоются — пот, хмель, грязь, которой зарастаешь, подолгу чего-то ожидая, — все растворится в едком, жгучем спирту ночного боя. Очищение уже так близко. Но они все еще, до последней минуты, разыгрывают веселую пантомиму пьяницы с бутылкой. До последней минуты длят партию в шахматы. Пусть, сколько можно, длится жизнь! Но они завели будильник, он возвышается на этажерке, точно владыка на престоле. И он позвонит. Тогда люди встанут с мест, расправят плечи, затянут ремни. Капитан вытащит револьвер. Пьяный протрезвеет. И все не спеша двинутся по узкому коридору, полого уходящему вверх, к голубому лунному прямоугольнику. Скажут какие-нибудь самые простые слова: «Чертова атака…» или: «Ну и холодище!» И канут в ночь.

В урочный час я видел пробуждение сержанта. Он спал в тесноте этого подвала на железной койке. Я смотрел на спящего. Мне так знаком был этот сон, ничуть не тревожный, даже счастливый. Вспомнился первый день после катастрофы в Ливийской пустыне, когда мы с Прево, обреченные, без капли воды, еще не слишком страдали от жажды и нам удалось — один только раз! — проспать два часа кряду. И тогда, засыпая, я наслаждался своим могуществом: чудесной властью отринуть окружающий мир. Мое тело еще не доставляло мне хлопот, и довольно было уткнуться лицом в скрещенные руки, чтобы забыть обо всем на свете и уснуть сладким сном.

Так спал и сержант, он свернулся в клубок — не разберешь, где что; когда подошли его будить, зажгли свечу и воткнули ее в горлышко бутылки, я сперва только и разглядел в этой бесформенной темной глыбе его башмаки. Огромные, с подковами, подбитые гвоздями башмаки поденщика или докера.

Обувь этого человека предназначалась для тяжелой работы, и все остальное на нем тоже было рабочим снаряжением: подсумки, револьверы, пояс, ремни. На нем были шлея, хомут, вся сбруя ломового коня. В Марокко я видел подземные мельницы, там слепые лошади ходили по кругу, вращая жернова. Вот и здесь, при неверном красноватом огоньке свечи, будили слепую лошадь, чтобы она вращала свой жернов.

— Эй, сержант!

Он медленно шевельнулся, забормотал что-то невнятное, я увидел сонное лицо. Но он не хотел просыпаться, он опять отвернулся к стене и опять погрузился в сон, будто в безмятежный покой материнского чрева, будто в омут, и сжимал кулаки, словно цеплялся там, на дне, за неведомые черные водоросли. Пришлось разжать ему пальцы. Мы присели на койку, один из нас тихонько обхватил его шею и, улыбаясь, приподнял тяжелую голову. Так в добром тепле конюшни ласково тычутся друг в дружку мордами лошади. «Эй, приятель!» Никогда в жизни не видывал я ласки нежнее. Сержант еще раз попытался вернуться к блаженным снам, отвергнуть наш мир с его динамитом, тяжким трудом, леденящим холодом ночи… но поздно. Что-то извне уже вторгалось в его сны. Так воскресным утром в коллеже звонок неотвратимо будит наказанного школьника. Он успел забыть парту, классную доску, заданный в наказание урок. Ему снились веселые игры на зеленом лугу; но все напрасно. Звонок звонит и звонит — и безжалостно возвращает его в царство людской несправедливости. Так и сержант понемногу заново свыкался со своим усталым телом, оно ему в тягость, и очень скоро, вслед за холодом пробуждения, оно узнает ноющую боль в суставах и груз снаряжения, а там — тяжкий бег атаки — и смерть. Не столько даже смерть, как липкую кровь, в которой скользишь ладонями, пытаясь подняться, и удушье, и леденящий холод: ощущаешь не столько самую смерть, но уж очень неуютно умирать. Я смотрел на сержанта и вспоминал, каково было мне просыпаться в пустыне, вновь ощущать бремя жажды, солнца, песка, вновь ощущать бремя жизни — возвращаться в этот тяжелый сон, который видишь не по своей воле.

Но вот сержант поднялся и смотрит нам прямо в глаза:

— Уже пора?

Тут-то и раскрывается человек. Тут-то он и опрокидывает все предсказания здравого смысла: сержант улыбался! Что за радость он предвкушал? Помню, однажды в Париже мы с Мермозом и еще несколько друзей справляли чей-то день рожденья и далеко за полночь вышли из бара, злясь на себя за то, что слишком много говорили, слишком много пили и без толку вымотались. А небо уже светлело, и вдруг Мермоз стиснул мою руку, да так, что впился в нее ногтями. «Послушай, а ведь сейчас в Дакаре…» В этот час механики протирают спросонья глаза и расчехляют винты самолетов, в этот час пилот идет к синоптикам за сводкой, по земле шагают сейчас только твои товарищи. Небо уже голубеет, уже идут приготовления к празднику — но не для нас, уже расстилают скатерть, а мы не приглашены на пир. Сегодня жизнью будут рисковать другие…

— А здесь — экая гнусность… — докончил Мермоз.

А ты, сержант, на какое пиршество ты приглашен, ради которого не жаль умереть?

Я уже говорил с тобой по душам. Ты поведал мне историю своей жизни: был ты скромный счетовод где-то в Барселоне, выводил цифру за цифрой, и тебя мало занимала распря, расколовшая страну надвое. Но вот товарищ ушел добровольцем на фронт, потом другой, третий, и ты с недоумением ощутил в себе перемену: все, что прежде тебя занимало, стало казаться пустым и никчемным. Твои радости и заботы, твой уютный мирок — все это словно отодвинулось в далекое прошлое. Важно оказалось совсем другое. Тут пришла весть о смерти одного из товарищей, он погиб под Малагой. Он не был тебе другом, за кого непременно надо отомстить. А что до политики, она никогда тебя не волновала. Но эта весть ворвалась к вам, в ваши тихие будни, точно ветер с моря. В то утро один из товарищей поглядел на тебя и сказал:

— Пошли?

— Пошли.

И вы пошли.

Предо мной возникают образы, помогающие понять истину, которую ты не умел высказать словами, но которая властно тебя вела.

Когда приходит пора диким уткам лететь в дальние страны, на всем их пути прокатывается по земле тревожная волна. Домашние утки, словно притянутые летящим треугольником, неуклюже подскакивают и хлопают крыльями. Клики тех, в вышине, пробуждают и в них что-то давнее, первобытное. И вот мирные обитательницы фермы на краткий миг становятся перелетными птицами. И в маленькой глупой голове, только и знающей что жалкую лужу, да червей, да птичник, встают нежданные картины — ширь материков, очертанья морей, и манит ветер вольных просторов. Утка и не подозревала, что в голове у нее может уместиться столько чудес, — и вот она хлопает крыльями: что ей зерно, что ей червяки, она хочет стать дикой уткой…

А еще мне вспоминаются газели, ручные газели, которых я завел в Джуби. У нас у всех там были газели. Мы держали их в просторном загоне, обнесенном проволочной сеткой, чтоб у них было вдоволь воздуха, ведь газели очень нежны, и надо, чтоб их постоянно омывали струи ветра. Но все же, если поймать их еще маленькими, они живут и в неволе и едят из рук. Они позволяют себя гладить и тычутся влажной мордочкой тебе в ладонь. И воображаешь, будто и впрямь их приручил. Будто уберег их от неведомой скорби, от которой газели угасают так тихо и так кротко… А потом однажды застаешь их в том конце загона, за которым начинается пустыня, они упираются рожками в сетку. Их тянет туда, как магнитом. Они не понимают, что бегут от тебя. Ты принес им молока — они его выпили. Они все еще позволяют себя погладить и ласковей прежнего тычутся мордочкой тебе в ладонь… Но едва их оставишь, они пускаются вскачь, как будто даже весело, и вот уже снова застаешь их на том же месте в конце загона. И если не вмешаться, они так и останутся там, даже не пытаясь одолеть преграду, — просто будут стоять, понурясь, упершись рожками в сетку, пока не умрут. Быть может, для них пришла пора любви? Или попросту им непременно надо мчаться, мчаться во весь дух? Они и сами не знают. Они попали в плен совсем крохотными, еще слепыми. Им не знакомы ни приволье бескрайних песков, ни запах самца. Но ты понятливей их. Ты знаешь, чего они ищут — простора, без которого газель еще не газель. Они хотят стать газелями и предаваться своим пляскам. Хотят мчаться по прямой — сто километров в час! — порой высоко взлетая, словно вдруг прямо из-под ног взметнулось пламя. Не беда, что есть на свете шакалы, ведь в том истина газелей, чтобы пугаться, от страха они превзойдут сами себя в головокружительных прыжках. Не беда, что есть на свете лев, ведь в том истина газелей, чтобы упасть на раскаленный песок под ударом когтистой лапы! Смотришь на них и думаешь: их сжигает тоска. Тоска — это когда жаждешь чего-то, сам не знаешь чего… Оно существует, это неведомое и желанное, но его не высказать словом. Ну, а мы? Чего не хватает нам?

Что ты нашел здесь, на фронте, сержант, откуда эта спокойная уверенность, что именно здесь твое место и твоя судьба? Быть может, ею тебя одарила братская рука, приподнявшая твою сонную голову, быть может — улыбка, полная той нежности, в которой не сочувствие, но равенство? «Эй, товарищ!..» Когда кому-то сочувствуешь, вас еще двое. Вы еще врозь. Но бывает та высота отношений, когда благодарность и жалость теряют смысл. И, поднявшись до нее, дышишь легко и радостно, как узник, вышедший на волю.

Так нераздельны были мы, два пилота, летевшие над еще не покоренным в ту пору районом Рио-де-Оро. Никогда я не слыхал, чтобы потерпевший аварию благодарил спасителя. Куда чаще, с трудом перетаскивая из одного самолета в другой тюки с почтой, мы еще и переругиваемся: «Сукин ты сын! Это из-за тебя я сел в калошу, дернул тебя черт залезть на высоту в две тысячи, когда там ветер навстречу! Шел бы пониже, как я, уж давно были бы в Порт-Этьене!» И тот, кто, спасая товарища, рисковал жизнью, со стыдом чувствует, что он и впрямь подлец и сукин сын. Да и за что нам его благодарить. Ведь у него такие же права на нашу жизнь. Все мы — ветви одного дерева. И я гордился тобой, моим спасителем!

Отчего бы тому, кто готовил тебя к смерти, жалеть тебя, сержант? Все вы готовы были умереть друг за друга. В такую минуту людей соединяют узы, которым уже не нужны слова. И я понял, почему ты пошел воевать. Если в Барселоне ты был бедняком, и тебе после работы бывало одиноко, и не было у тебя теплого пристанища, то здесь ты поистине стал человеком, ты приобщился к большому миру — и вот тебя, отверженного, приемлет любовь.

Мне наплевать, искренни ли, разумны ли были высокие слова, которые, возможно, заронил тебе в душу кто-то из политиков. Раз эти семена принялись у тебя в душе и дали ростки, значит, они-то и были ей нужны. Об этом судить только тебе. Земля сама знает, какое ей нужно зерно.

3

Мы дышим полной грудью лишь тогда, когда связаны с нашими братьями и есть у нас общая цель; и мы знаем по опыту: любить — это не значит смотреть друг на друга, любить — значит вместе смотреть в одном направлении. Товарищи лишь те, кто единой связкой, как альпинисты, совершают восхождение на одну и ту же вершину, — так они и обретают друг друга. А иначе в наш век — век комфорта — почему нам так отрадно делиться в пустыне последним глотком воды? Не малость ли это перед пророчествами социологов? А нам, кому выпало счастье выручать товарищей в песках Сахары, всякая другая радость кажется просто жалкой.

Быть может, потому-то все в мире сейчас трещит и шатается. Каждый страстно ищет веры, которая сулила бы ему полноту души. Мы яростно спорим, слова у нас разные, но за ними — те же порывы и стремления. Нас разделяют методы — плод рассуждений, но цели у нас одни.

Так чему же тогда удивляться. Кто в Барселоне, в подвале анархистов, встретясь с этой готовностью пожертвовать собой, выручить товарища, с этой суровой справедливостью, ощутил однажды, как в нем пробуждается некто совсем новый, незнакомый, для того отныне существует лишь одна истина — истина анархистов. А кому довелось однажды стоять на часах в испанском монастыре, охраняя перепуганных коленопреклоненных монахинь, тот умрет за церковь.

Если бы сказать Мермозу, когда он, в сердце своем торжествуя победу, ринулся с высоты Анд в долину Чили, если бы сказать ему: чудак, да стоит ли рисковать жизнью ради писем какого-нибудь торгаша, — Мермоз бы только усмехнулся. Истина — это человек, который рождался в нем, когда он летел через Анды.

Если вы хотите убедить того, кто не отказывается от войны, что война ужасна и отвратительна, не считайте его варваром — прежде чем судить, постарайтесь его понять.

Задумайтесь хотя бы над таким случаем. Один офицер с юга во время боев с риффами командовал постом, зажатым между двух горных хребтов, где находились повстанцы. Однажды вечером он принимал парламентеров с западных гор. Как полагается, пили чай, и вдруг началась ружейная пальба. На пост напали племена с восточных гор. Капитан хотел спровадить парламентеров и принять бой, но они возразили: «Сегодня мы твои гости. Бог не позволяет нам тебя покинуть…» И они присоединились к его солдатам, помогли отстоять пост и тогда лишь вернулись в свое орлиное гнездо.

А потом они в свою очередь собрались атаковать пост — и накануне отрядили к капитану послов:

— В тот вечер мы тебе помогли…

— Это верно.

— Ради тебя мы извели три сотни патронов…

— Это верно.

— По справедливости ты должен их нам вернуть.

Нет, капитан благороден, он не станет извлекать выгоду из их великодушия. И он отдает патроны, зная, что стрелять будут в него.

Истина человека — то, что делает его человеком. Кто изведал такое благородство человеческих отношений, такую верность правилам игры, уважение друг к другу, что превыше жизни и смерти, тот не станет равнять эти чувства с убогим добродушием демагога, который в знак братской нежности стал бы похлопывать тех же арабов по плечу, льстя им и в то же время их унижая. Начните спорить о войне с таким капитаном, и он ответит вам лишь презрительной жалостью. И будет прав. Но и вы тоже правы, когда ненавидите войну.

Чтобы понять человека, его нужды и стремления, постичь самую его сущность, не надо противопоставлять друг другу ваши очевидные истины. Да, вы правы. Все вы правы. Логически можно доказать все что угодно. Прав даже тот, кто во всех несчастьях человечества вздумает обвинить горбатых. Довольно объявить войну горбатым — и мы сразу воспылаем ненавистью к ним. Мы начнем жестоко мстить горбунам за все их преступления. А среди горбунов, конечно, тоже есть преступники.

Чтобы понять, в чем же сущность человека, надо хоть на миг забыть о разногласиях, ведь всякая теория и всякая вера устанавливают целый коран незыблемых истин, а они порождают фанатизм. Можно делить людей на правых и левых, на горбатых и не горбатых, на фашистов и демократов — и любое такое деление не опровергнешь. Но истина, как вы знаете, — это то, что делает мир проще, а отнюдь не то, что обращает его в хаос. Истина — это язык, помогающий постичь всеобщее. Ньютон вовсе не «открыл» закон, долго остававшийся тайной, — так только ребусы решают, а то, что совершил Ньютон, было творчеством. Он создал язык, который говорит нам и о падении яблока на лужайку, и о восходе солнца. Истина — не то, что доказуемо, истина — это простота.

К чему спорить об идеологиях? Любую из них можно подкрепить доказательствами, и все они противоречат друг другу, и от этих споров только теряешь всякую надежду на спасение людей. А ведь люди вокруг нас, везде и всюду, стремятся к одному и тому же.

Мы хотим свободы. Тот, кто работает киркой, хочет, чтобы в каждом ее ударе был смысл. Когда киркой работает каторжник, каждый ее удар только унижает каторжника, но если кирка в руках изыскателя, каждый ее удар возвышает изыскателя. Каторга не там, где работают киркой. Она ужасна не тем, что это тяжкий труд. Каторга там, где удары кирки лишены смысла, где труд не соединяет человека с людьми. А мы хотим бежать с каторги.

В Европе двести миллионов человек бессмысленно прозябают и рады бы возродиться для истинного бытия. Промышленность оторвала их от той жизни, какую ведет, поколение за поколением, крестьянский род, и заперла в громадных гетто, похожих на сортировочные станции, забитые вереницами черных от копоти вагонов. Люди, похороненные в рабочих поселках, рады бы пробудиться к жизни.

Есть и другие, кого затянула нудная, однообразная работа, им недоступны радости первооткрывателя, верующего, ученого. Кое-кто вообразил, будто возвысить этих людей не так уж трудно, надо лишь одеть их, накормить, удовлетворить их повседневные нужды. И понемногу вырастили из них мещан в духе романов Куртелина, деревенских политиков, узколобых специалистов без каких-либо духовных интересов. Это люди неплохо обученные, но к культуре они еще не приобщились. У тех, для кого культура сводится к затверженным формулам, представление о ней самое убогое. Последний школяр на отделении точных наук знает о законах природы куда больше, чем знали Декарт и Паскаль. Но способен ли школяр мыслить, как они?

Все мы — кто смутно, кто яснее — ощущаем: нужно пробудиться к жизни. Но сколько открывается ложных путей… Конечно, людей можно воодушевить, обрядив их в какую-нибудь форму. Они станут петь воинственные песни и преломят хлеб в кругу товарищей. Они найдут то, чего искали, ощутят единение и общность. Но этот хлеб принесет им смерть.

Можно откопать забытых деревянных идолов, можно воскресить старые-престарые мифы, которые, худо ли, хорошо ли, себя уже показали, можно снова внушить людям веру в пангерманизм или в Римскую империю. Можно одурманить немцев спесью, от– того что они — немцы и соотечественники Бетховена. Так можно вскружить голову и последнему трубочисту. И это куда проще, чем в трубочисте пробудить Бетховена.

Но эти идолы — идолы плотоядные. Человек, который умирает ради научного открытия или ради того, чтобы найти лекарство от тяжкого недуга, самой смертью своей служит делу жизни. Быть может, это и красиво — умереть, чтобы завоевать новые земли, но современная война разрушает все то, ради чего она будто бы ведется. Ныне речь уже не о том, чтобы, пролив немного жертвенной крови, возродить целый народ. С того часа, как оружием стали самолет и иприт, война сделалась просто бойней. Враги укрываются за бетонными стенами, и каждый, не умея найти лучший выход, ночь за ночью шлет эскадрильи, которые подбираются к самому сердцу врага, обрушивают бомбы на его жизненные центры, парализуют промышленность и средства сообщения. Победа достанется тому, кто сгниет последним. И оба противника гниют заживо.

Мир стал пустыней, и все мы жаждем найти в ней товарищей; ради того, чтобы вкусить хлеба среди товарищей, мы и приемлем войну. Но чтобы обрести это тепло, чтобы плечом к плечу устремиться к одной и той же цели, вовсе незачем воевать. Мы обмануты. Война и ненависть ничего не прибавляют к радости общего стремительного движения.

Чего ради нам ненавидеть друг друга? Мы все заодно, уносимые одной и той же планетой, мы — команда одного корабля. Хорошо, когда в споре между различными цивилизациями рождается нечто новое, более совершенное, но чудовищно, когда они пожирают друг друга.

Чтобы нас освободить, надо только помочь нам увидеть цель, к которой мы пойдем бок о бок, соединенные узами братства, — но тогда почему бы не искать такую цель, которая объединит всех? Врач, осматривая больного, не слушает стонов: врачу важно исцелить человека. Врач служит законам всеобщего. Им служит и физик, выводящий почти божественные уравнения, в которых разом определена сущность атома и звездной туманности. Им служит и простой пастух. Стоит тому, кто скромно стережет под звездным небом десяток овец, осмыслить свой труд — и вот он уже не просто слуга. Он — часовой. А каждый часовой в ответе за судьбы империи.

Вы думаете, пастух не стремится осмыслить себя и свое место в жизни? На фронте под Мадридом я побывал в школе — была она на пригорке, за низенькой оградой, сложенной из камня, от окопов ее отделяло метров пятьсот. В этой школе один капрал преподавал ботанику. В грубых руках капрала был цветок мака, он осторожно разнимал лепестки и тычинки, и со всех сторон из окопной грязи, под грохот снарядов к нему стекались заросшие бородами паломники. Они окружали капрала, усаживались прямо на земле, поджав ноги, подперев ладонью подбородок, и слушали. Они хмурили брови, стискивали зубы, урок был им не очень-то понятен, но им сказали: «Вы темные, вы звери, вы только вылезаете из своего логова, нужно догонять человечество!» — и, тяжело ступая, они спешили вдогонку.

Когда мы осмыслим свою роль на земле, пусть самую скромную и незаметную, тогда лишь мы будем счастливы. Тогда лишь мы сможем жить и умирать спокойно, ибо то, что дает смысл жизни, дает смысл и смерти.

Человек отходит с миром, когда смерть его естественна, когда где-нибудь в Провансе старый крестьянин в конце своего царствования отдает сыновьям на хранение своих коз и свои оливы, чтобы сыновья в должный срок передали их сыновьям своих сыновей. В крестьянском роду человек умирает лишь наполовину. В урочный час жизнь распадается, как стручок, отдавая зерна.

Однажды мне случилось стоять с тремя крестьянами у смертного ложа их матери. Это было горько, что говорить. Вторично рвалась пуповина. Вторично развязывался узел, соединявший поколение с поколением. Сыновьям вдруг стало одиноко, они себе показались неумелыми, беспомощными, больше не было того стола, за которым в праздник сходилась вся семья, того магнита, который их всех притягивал. А я видел, здесь не только рвутся связующие нити, но и вторично дается жизнь. Ибо каждый из сыновей в свой черед станет главою рода, патриархом, вокруг которого будет собираться семья, а когда настанет срок, и он в свой черед передаст бразды правления детишкам, что играют сейчас во дворе.

Я смотрел на мать, на старую крестьянку с лицом спокойным и суровым, на ее плотно сжатые губы — не лицо, а маска, высеченная из камня. И в нем я узнавал черты сыновей. Их лица — слепок с этой маски. Это тело формовало их тела — отлично вылепленные, крепкие, мужественные. И вот оно лежит, лишенное жизни, но это — безжизненность распавшейся оболочки, из которой извлекли зрелый плод. И в свой черед ее сыновья и дочери из плоти своей слепят новых людей. В крестьянском роду не умирают. Мать умерла, да здравствует мать!

Да, это горько, но так просто и естественно — мерная поступь рода: оставляя на пути одну за другой бренные оболочки поседелых тружеников, постоянно обновляясь, движется он к неведомой истине.

Вот почему в тот вечер в похоронном звоне, плывшем над деревушкой, мне слышалась не скорбь, а затаенная кроткая радость. Колокол, что славил одним и тем же звоном похороны и крестины, вновь возвещал о смене поколений. И тихой умиротворенностью наполняла душу эта песнь во славу обручения старой труженицы с землей.

Так от поколения к поколению передается жизнь — медленно, как растет дерево, — а с нею передается и сознание. Какое поразительное восхождение! Из расплавленной лавы, из того теста, из которого слеплены звезды, из чудом зародившейся живой клетки вышли мы — люди — и поднимались все выше, ступень за ступенью, и вот мы пишем кантаты и измеряем созвездия.

Старая крестьянка передала детям не только жизнь, она их научила родному языку, доверила им богатство, копившееся медленно, веками: духовное наследство, что досталось ей на сохранение — скромный запас преданий, понятий и верований, все, что отличает Ньютона и Шекспира от первобытного дикаря.

Тот голод, что под обстрелом гнал бойцов Испании на урок ботаники, что гнал Мермоза к Южной Атлантике, а иного — к стихам, — это вечное чувство неутоленности возникает потому, что человек в своем развитии далеко еще не достиг вершины и нам надо еще понять самих себя и Вселенную. Надо перебросить мостки во тьме. Этого не признают лишь те, кто мудростью почитает себялюбивое равнодушие; но такая мудрость — жалкий обман. Товарищи, товарищи мои, беру вас в свидетели: какие часы нашей жизни самые счастливые?

4

И вот на последних страницах этой книги я опять вспоминаю состарившихся чиновников — наших провожатых на рассвете того дня, когда нам наконец-то впервые доверили почтовый самолет и мы готовились стать людьми. А ведь и они были во всем подобны нам, но они не знали, что голодны.

Слишком много в мире людей, которым никто не помог пробудиться.

Несколько лет назад, во время долгой поездки по железной дороге, мне захотелось осмотреть это государство на колесах, в котором я очутился на трое суток; трое суток некуда было деться от неумолчного перестука и грохота, словно морской прибой перекатывал гальку, и мне не спалось. Около часу ночи я прошел весь поезд из конца в конец. Спальные вагоны пустовали. Пустовали и вагоны первого класса.

А в вагонах третьего класса ютились сотни рабочих-поляков, их выслали из Франции, и они возвращались на родину. В коридорах мне приходилось переступать через спящих. Я остановился и при свете ночников стал присматриваться; вагон был без перегородок, точно казарма, и пахло здесь казармой или полицейским участком, и ходом поезда мотало и подбрасывало сваленные усталостью тела.

Целый народ, погруженный в тяжелый сон, возвращался к горькой нищете. Большие, наголо обритые головы перекатывались на деревянных скамьях. Мужчины, женщины, дети ворочались с боку на бок, словно пытаясь укрыться от непрерывного грохота и тряски, что преследовали их и в забытьи. Даже сон не был им надежным приютом.

Экономические приливы и отливы швыряли их по Европе из края в край, они лишились домика в департаменте Нор, крохотного садика, трех горшков герани, какие я видел когда-то в окнах польских шахтеров, — и мне казалось, они наполовину потеряли человеческий облик. Они захватили с собой лишь кухонную утварь, одеяла да занавески, жалкие пожитки в расползающихся, кое-как стянутых узлах. Пришлось бросить все, что было им дорого, все, к чему они привязались, всех, кого приручили за четыре-пять лет во Франции, — кошку, собаку, герань, — они могли увезти с собой лишь кастрюли да сковородки.

Мать кормила грудью младенца; смертельно усталая, она казалась спящей. Среди бессмыслицы и хаоса этих скитаний передавалась ребенку жизнь. Я посмотрел на отца. Череп тяжелый и голый, как булыжник. Скованное сном в неловкой позе, стиснутое рабочей одеждой бесформенное и неуклюжее тело. Не человек — ком глины. Так по ночам на скамьях рынка грудами тряпья валяются бездомные бродяги. И я подумал: нищета, грязь, уродство — не в этом дело. Но ведь вот этот человек и эта женщина когда-то встретились впервые, и, наверно, он ей улыбнулся и, наверно, после работы принес ей цветы. Быть может, застенчивый и неловкий, он боялся, что над ним посмеются. А ей, уверенной в своем обаянии, из чисто женского кокетства, быть может, приятно было его помучить. И он, превратившийся ныне в машину, только и способную ковать или копать, томился тревогой, от которой сладко сжималось сердце. Непостижимо, как же они оба превратились в комья грязи? Под какой страшный пресс они попали? Что их так исковеркало? Животное и в старости сохраняет изящество. Почему же так изуродована благородная глина, из которой вылеплен человек?

Я шел дальше среди своих попутчиков, спавших тяжелым, беспокойным сном. Храп, стоны, невнятное бормотанье, скрежет грубых башмаков по дереву, когда спящий, пытаясь устроиться поудобнее на жесткой лавке, переворачивается с боку на бок, — все сливалось в глухой, непрестанный шум. А за всем этим — неумолчный рокот, будто перекатывается галька под ударами прибоя.

Сажусь напротив спящей семьи. Между отцом и матерью кое-как примостился малыш. Но вот он поворачивается во сне, и при свете ночника я вижу его лицо. Какое лицо! От этих двоих родился на свет чудесный золотой плод. Эти бесформенные тяжелые кули породили чудо изящества и обаяния. Я смотрел на гладкий лоб, на пухлые нежные губы и думал: вот лицо музыканта, вот маленький Моцарт, он весь — обещание! Он совсем как маленький принц из сказки, ему бы расти, согретому неусыпной разумной заботой, и он бы оправдал самые смелые надежды! Когда в саду, после долгих поисков, выведут наконец новую розу, все садовники приходят в волнение. Розу отделяют от других, о ней неусыпно заботятся, холят ее и лелеют. Но люди растут без садовника. Маленький Моцарт, как и все, попадет под тот же чудовищный пресс. И станет наслаждаться гнусной музыкой низкопробных кабаков. Моцарт обречен.

Я вернулся в свой вагон. Я говорил себе: эти люди не страдают от своей судьбы. И не сострадание меня мучит. Не в том дело, чтобы проливать слезы над вечно незаживающей язвой. Те, кто ею поражен, ее не чувствуют. Язва поразила не отдельного человека, она разъедает человечество. И не верю я в жалость. Меня мучит забота садовника. Меня мучит не вид нищеты, — в конце концов люди свыкаются с нищетой, как свыкаются с бездельем. На Востоке многие поколения живут в грязи и отнюдь не чувствуют себя несчастными. Того, что меня мучит, не излечить бесплатным супом для бедняков. Мучительно не уродство этой бесформенной, измятой человеческой глины. Но в каждом из этих людей, быть может, убит Моцарт.

Один лишь Дух, коснувшись глины, творит из нее Человека.

top-knig.ru

Книга земли — википедия орг

Книга разделена на пять основных компонентов: Часть Е, Часть D, Часть С, Часть В и Часть А. В состав этих компонентов входят следующие темы: сотворение солнечного диска, путешествие Ра в подземный мир и выход его на свет. Основная часть сюжета происходит в Части D и Части А.

Часть Е

В этой части изображены шесть богов, которые молятся солнечному диску на погребальных холмах. Это наименьшая из известных частей книги и скорее всего она не является началом Книги земли.

Часть D

Часть D вероятнее всего является н царства мёртвых выступает Осирис, который располагается внутри гробницы охраняемой змеями. Чуть ниже под Осирисом расположены боги Анубис и тот кто протянул к ним руки, чтобы обеспечить защиту телу. Эта сцена изображает обновление, а на сценах с двух смежных сторон изображены наказания. В сценах наказания, боги представлены в качестве наказывающих и поддерживающих раскалённые котлы.[1]

Далее, мумия бога солнца стоит на большом солнечном диске, заключённом двумя парами рук поднявшегося из глубин Нуна. По обе стороны от Ра протянулась гирлянда из двенадцати звёзд и двенадцати маленьких солнечных дисков, которые указывают на ход часов. Концы гирлянды держат две богини расположенные справа и слева сцены.

В заключительной части сцены изображён бог Акер, имеющей вид двойного сфинкса, на нём расположена барка бога солнца. Снизу барку поддерживают два урея, а внутри барки бог Хепри и Тот воздают молитвы богу солнца Ра. Под баркой расположены две королевские фигуры придерживающие солнечный диск, а по обе стороны от них стоят Нефтида и Исида, которые поддерживают крылатого жука скарабея.[2]

Средний регистр начинается с изображения Гора, поднимающегося из божественной фигуры, именуемой «Единство Запада».[2] Далее следуют семь холмов, в каждом из которых находится бог. Затем, Гор с головой сокола поднимается из тела Осириса, которого защищают от мертвецов Исида и Нефтида.

В следующей сцене Нун обеими руками держит солнечный диск, и два урея держат другой солнечный диск. В верхней части солнечного диска изображена змея, которая предположительно может символизировать возрождение солнца. Как и во многих других древнеегипетских сценах, в нижнем регистре показаны наказания врагов (тела перевёрнутые вверх ногами) в «Месте уничтожения», поскольку он находится ниже уровня богов. Боги являются более важными фигурами, поэтому они расположены выше других. Бог солнца изображён с несколькими саркофагами, а под ним расположены четверо поверженых врагов.

В заключении сцены изображён труп в большом саркофаге, расположенный в месте уничтожения, которое Ра назвал «Местом Шетит». Это и есть царство мёртвых, в котором боги и богини возвышаясь над телом, молятся, подняв к небу руки. В последней сцене изображён змей Апоп, схваченный богами с головой барана.[1]

Часть C

Часть C состоит из трёх регистров, которые могут соединяться с Частью D, однако точная их последовательность до сих пор остаётся неизвестной. Верхний и средний регистры, оба начинаются с изображения бога солнца с головой барана. Две птицы Ба (одна на жерди, а другая над жуком скарабеем) обращаются с молитвами к богу солнца, и бог, чьё имя неизвестно, приветствует Ра. В среднем регистре, позади неизвестного бога стоят два бога с головой барана и один бог с головой змеи. Эти боги в защитной позе, протянули свои руки к солнечному диску, верхняя часть которого увенчана головою сокола «Гора из загробного мира».[1]

Часть B

Регистры этого раздела являются наименее понятыми, поэтому многие части вполне могут принадлежать части А. В первых сценах этого раздела изображены четыре овальных формы с мумиями внутри, которые способны дышать благодаря лучам бога солнца. Есть также четыре перевёрнутых холма, которые находятся под защитой от змей. В основной части этого раздела, изображена вертикально стоящая мумия, которую называли «трупом бога»,[1] она же являлась и солнечными диском бога. Перед ним, поднимается змея из пары рук, которые держат бога и богиню, воздающих хвалу. Позади мумии другая пара рук, именуемая «руками тьмы», которые поддерживают крокодила Пенвенти.

В следующем сюжете изображены четыре овала, в которых находятся мумии и птицы-Ба, по одной в каждом овале. Рядом расположены два дополнительных иероглифа, изображающих тени. Под этой иллюстрацией изображены две барки в которых находятся мумии Осириса и сокологолового Гора. Над Осирисом стоит с простёртыми к его мумии руками Исида, а над Гором стоит Нефтида. С обеих сторон у каждой барки изображены солнечные диски.[1]

В заключительной части книги Земли, в верхней части изображён большой погребальный холм, в котором содержится солнечный диск и неизвестное божество воздающее ему молитвы. Две головы показывающиеся из земли и две богини, расположенные по обе стороны от большого погребального холма, также воздают хвалу. Прямо под этой фреской, в нижнем регистре, изображены четыре бога и четыре птицы-Ба, которые также воздают молитвы солнечному диску, подняв обе руки к нему.[1]

Часть A

В начале этого раздела, бог солнца в окружении мумий, стоит на погребальном холме, который египтяне называли «холмом тьмы».[1] Над этим холмом располагается солнечная барка. Следом за этой сценой изображён Акер в виде двойного сфинкса. Солнечная барка расположена между входом и выходом из царства мёртвых. Кормовая сторона барки обращена к выходу. Ниже изображено воскресение тела солнца. Это обычная сцена, которую изображали внутри царских саркофагов. Голова сокола выглядывает из солнечного диска и свет падает на «таинственный труп», лежащий внизу.[1] В следующей сцене изображены двенадцать богинь, каждая из который является определённым часом ночи. Над головой у каждой богини изображён красный солнечный диск, а рядом с телом богинь нарисованы иероглифы «звезда» и «тень».

В начале четвёртой сцены, некоторые мумии, находятся внутри четырёх гигантских кругов. В пятой сцене, изображён бог, которого справа и слева окружают боги меньшего размера. По предположению учёных в центре изображён Осирис, справа от него Тефнут и Шу, а слева Хепри и Нут. В шестой сцене изображена голова и пара рук поднимающихся из глубины. Сверху на этой голове стоит богиня «Разрушительнца», поднявшая вверх руки для того чтобы принять солнечный диск. Руки, поднимающиеся из глубины поддерживаю двух богинь, слева богиня востока, а справа богиня запада; обе богини с поднятыми руками обращены лицом к солнечному диску. Считается, что верхний регистр шестой части заканчивается строкой с названием этой работы, но так это или нет до конца неизвестно.

Средний регистр снова начинается с изображения солнечной барки. Эту барку тянут четырнадцать богов с головами барана. В следующей сцене, бог с эрегированным фаллосом стоит в пещере, в окружении двенадцати богинь звёзд, которые направляют в его сторону красные диски.

Далее следует сцена, изображения которой хаотично разбросаны вокруг всей гробницы Рамсеса VI. В этой сцене изображены погребальные холмы, на вершинах которых расположены головы с поднятыми к небу руками. Руки расположены в позе восхваления.

В третьей сцене изображено рождение солнца. Подобная сцена в более подробном варианте также встречается внутри саркофага Рамсеса IV.

www-wikipediya.ru

1) Миямото Мусаси "Книга Пяти колец" - Книга первая: Земли  - электронная библиотека "неПУТЬёвый сайт Вишнякова Андрея

Стратегия — ремесло воина. Предводители должны использовать это ремесло. Солдаты должны знать этот Путь. Однако в наши дни во всем мире не найдется воина, который глубоко понимает Путь стратегии.

9. Вака (буквально, «песнь гармонии») — традиционное пятистрочное стихотворение длиной в тридцать один слог.

10. Путь чая. Подобно школам боевых искусств, в Японии существуют школы чайной церемонии.

11. Путь стрельбы из лука. В эпоху Нара и Хэйан лук был основным оружием воина, но позже его вытеснил меч. В наши дни искусство стрельбы из лука практикуют так же, как искусство фехтования на мечах или чайную церемонию.

12. Путь меча и пера. На каллиграфических свитках часто можно увидеть слова «Гармония пера и меча» (бунбу итти). В эпоху Токугава молодых людей обучали исключительно каллиграфии и фехтованию. Перо и меч многие века составляли основу жизни японской знати.

13. Путь воина—это решительное принятие смерти. Так кратко можно выразить философию, положенную в основу книги «Хагакурэ» (или «Сокрытое среди листьев»), которая была написана в XVII веке Ямамото Цунэтомо, самураем из провинции Набэсима-хан (в настоящее время провинция Сага). В эпоху Токуга-ва под влиянием конфуцианства отношения в сословии самураев упорядочились, и это привело к некоторому отходу от идеалов 6у-сидо, Пути воина. Образ жизни самураев и обычных людей стал менее жестким. Ямамото Цунэтомо многие годы был наставником Мицусигэ, одного из предводителей клана Набэсима. После смерти своего ученика, а впоследствии господина, Ямамото собирался покончить с жизнью, как того требовала традиция. Однако в ту пору подобные самоубийства были строго запрещены, и поэтому Ямамото, недовольный тем, что ему не удалось покончить с собой, ушел в отставку и поселился на окраине Набэсима-хан. Здесь он встретил других самураев, которые сокрушались по поводу упадка нравов.

Неудивительно, что книга «Хагакурэ», продиктованная Ямамото в этот период, начинается словами: «Хотя самурай должен прежде всего чтить Путь Самурая, не вызывает сомнения, что все мы небрежителъны. Поэтому, если в наши дни спросить: «В чем подлинный смысл Пути Самурая?», лишь немногие ответят без промедления. А все потому, что никто не готовит себя к ответу на такие вопросы. Это свидетельствует о том, что люди забывают о Пути. Небрежение опасно.»

Основная идея «Хагакурэ», перекликающаяся со словами Мусаси «Путь воина — это решительное принятие смерти», выражена так: «Я постиг, что Путь Самурая — это смерть. В ситуации "или-или" без колебаний выбирай смерть. Это нетрудно. Исполнись решимости и действуй. Только малодушные оправдывают себя рассуждениями о том, что умереть, не достигнув цели, означает умереть собачьей смертью. Сделать правильный выбор в ситуации "или-или"» практически невозможно...» (См.: Ямамото Цунэтомо. Хагакурэ: Книга Самурая. Юкио Мисима. Хагакурэ Нюмон: Введение в Хагакурэ. СПб.: Евразия. 1996)

14. Снискать славу для... своего господина. Речь идет о тех даймё, которые нанимали самураев, чтобы воевать с соседями или защищать себя от нападений разбойников.

15. Храмы Косима Кантори. Первые школы кэндо возникли на основе традиционных верований, которые до сих пор сохранились в синтоистских храмах. Многие основатели этих школ похоронены в области Канто, неподалеку от Токио. Здесь же расположены храмы Касима и Кантори. Самурай Арима Кихэй, которого Мусаси победил в возрасте тринадцати лет, был воином синтоистской школы фехтования, связанной с этими храмами.

16. Додзо (буквально, «место Пути») — помещение, в котором проходит процесс обучения.

17. Четыре Пути соответствуют четырем основным сословиям древнего японского общества.

18. Плотник. Все строения в Японии, за исключением стен больших замков, построенных за несколько поколений до рождения Мусаси, были деревянными. «Плотник» в данном случае означает архитектор и строитель.

19. Дома четырех традиций. Речь идет о четырех ветвях рода Фудзивара, который господствовал в Японии в эпоху Хэйан. Известны также четыре основные школы чайной церемонии.

20. Воюющие дома — воинственные кланы, которые сражались за право управлять Японией практически в течение всей истории ее существования. Такие кланы содержали частные армии, каждая из которых имела своего предводителя.

21. Задвижные двери. Б японских домах того времени в изобилии встречались деревянные задвижные двери, которые закрывались на ночь и в плохую погоду.

22. Подобно солдату, рядовой плотник сам заостряет свой инструмент. В настоящее время японские мечи точат и чистят только мастера этого дела, но в прошлом, в эпоху постоянных войн, это искусство было распространено намного шире. Особенность традиционного японского меча в том, что неправильно заточенный меч будет рубить плохо, даже если он очень острый.

23. Небольшие святилища синтоистских божеств можно встретить в каждом японском доме.

24. Пять книг. В данном случае речь идет о «Го-рин-но сё», «Книге пяти колец». В буддизме известны следующие понятия. «Пять великих начал» (го-дай) — пять элементов, из которых создан космос (земля, вода, огонь, ветер и пустота). «Пять колец» (го-рин) — пять частей человеческого тела (голова, левый и правый локоть, левое и правое колено).

25. Ветер. Японский иероглиф «ветер» имеет также значение «стиль», «традиция», «школа».

26. Пустота, или Ничто, — буддийский термин для обозначения подлинной природы вещей.

27. Два меча. Самураям разрешалось носить два меча, тогда как другим сословиям только один — для защиты от разбойников на дорогах между городами. Самураи носили мечи слева за поясом таким образом, что их лезвия были обращены вверх. Короткий меч, или меч-спутник, оставался с самураем всегда, даже ночью его полагалось класть у изголовья, тогда как длинный меч полагалось носить только на улице. Придя в дом, самурай вешал длинный меч на стойке, которая была в каждом самурайском доме. Время от времени издавались указы, регламентирующие длину и стиль исполнения самурайских мечей.

28. Копье и алебарда. Техника поединка с использованием копья или алебарды во многом напоминает технику поединка на мечах. Копья стали популярны в период Муромати, прежде всего, как оружие для больших полевых армий, а позже, в период Токугава, они выродились в «объект декора» в пышных процессиях, въезда и выезда даймё в столицу. Копье в Японии использовалось для нанесения ударов и уколов, но не для метания.

Алебарда и другое схожее оружие с длинными искривленными лезвиями особенно эффективно против конных воинов. Их часто использовали женщины, которым приходилось защищать свои дома, когда мужья уходили на войну. До сих пор искусство поединка с использованием алебарды популярно среди японских женщин.

29. Ружье. Японское ружье было снабжено фитильным замком, конструкция этого оружия была скопирована с некоторым переосмыслением с образцов европейских аркибуз, завезенных на острова португальцами. Такого рода ружья были в употреблении до XIX века.

30. Танец. Известно несколько разновидностей танца, например, танец, посвященный окончанию уборки урожая. Каждый танец отличается местными особенностями. Все танцы зрелищны. Подчас в них участвуют многие люди. Известны также танцы с веером и танцы с мечом. Есть также театр но, в котором представление дают несколько артистов, выполняя стилизованные танцевальные движения.

31. Комнатные техники. Залы для тренировок додзо обычно находились внутри помещения, где до и после занятий ученики соблюдали много формальностей. В додзо каждый мог заниматься, не опасаясь, что из укрытия за ним следят представители школ-соперниц.

32. Тэруо Магонодзё  известен также как Тэруо Нобуяки. Это один из учеников, к которому Му-саси обращается в своей книге.

 

ki-moscow.narod.ru

Book: Земля

Андрей Гук

ЗЕМЛЯ

title: Купить книгу "Земля": feed_id: 5296 pattern_id: 2266 book_author: Гук Андрей book_name: Земля

Славной памяти Роберта Шекли и Бориса Штерна

Первая перипетия. Покупка

Бен с тоской посмотрел на дипломат с деньгами в своей руке, и неприятное ощущение большой ошибки угнездилось где-то в районе аппендикса. В дипломате лежали почти все его сбережения, заработанные за пять лет честного труда на лунных сепаратистов, и так не хотелось расставаться с этой огромной, просто астрономической, по меркам Бена, обычного служащего, суммой. Но ощущение, покалывающее грудь в области сердца, настойчиво подсказывало, что в случае удачи он будет грести деньги лопатой и с лихвой вернет вложенные барыши.

…В целом Бен был настолько нерешительным человеком, что сам удивлялся, как это он вообще решился прийти в контору по продаже земли. В какие перипетии ни бросала его судьба, с какими бы людьми ни знакомила, он абсолютно не менялся и оставался все таким же покладистым и стеснительным, как и в юношестве.

Да и с чего ему было меняться, когда и окружение его особо не менялось. Лунные сепаратисты экстремистского толка на самом деле оказались тихими и интеллигентными людьми, и Бен, работая у них главным интендантом, ведал закупкой касок и взрывчатки. Нанявшись на подработки к рэкетирам, терроризировавшим Орбитальный черный рынок, Бен занимался их налоговыми отчислениями и социальным страхованием. А однажды, угодив на полтора месяца в камеру, Бен даже не смог сделать себе татуировку, встретив в тот момент на нарах только матерых экономических и сетевых преступников, мало что смысливших в этих делах. Иногда у Бена возникали мысли, что надо как-то меняться в лучшую сторону, стать более энергичным и целеустремленным. Но столкнувшись с очередной жизненной невзгодой, он продолжал смиренно плыть по течению…

Неожиданно сзади послышались шаги. Незнакомец наверняка принимает Бена, без пяти минут бизнесмена и землевладельца, за сомневающегося и неуверенного в себе простака. Секунду-другую Бен еще нерешительно топтался на пороге «Земельной биржи», делая вид, что вытирает ноги о коврик с угрожающей надписью «Мы сделаем Вас счастливыми», а затем, зажав волю в кулак, шагнул внутрь офиса. Судьба вновь подхватила его и понесла по течению, но Бен, привычно закрыв на это глаза, внушил себе, что это именно он вынес окончательное решение о покупке земли.

– Вы сделали правильный выбор! - жизнерадостно заверил Бена торговый агент в деловом сером костюме, отрываясь от монитора, демонстрирующего всех входящих.

Пока Бен ошеломленно пялился на рекламные плакаты с 3-D запахом, агент незаметным жестом отправил загонщика клиентов, усердно топавшего за Беном, на исходную позицию - посетители в «Земельной бирже» появлялись разные, и каждый требовал индивидуального подхода. Затем, приготовив одну из дежурных улыбок на своем широком доброжелательном лице, торговый агент повернулся к Бену и поинтересовался целью его визита.

– Я… я хотел бы… приобрести землю, - скромно сознался Бен. - Землю, которая уже была в эксплуатации, но все еще сохранила свой… э-э-э… потенциал…

Дежурная улыбка торгового агента на миг увяла, но он тут же выудил из глубин своей мимики еще одну, запасную.

– Уцененная земля, - пробормотал он. - Да, да, понимаю… А вам для каких целей?

– Мне… мм… я хотел бы построить заправочную станцию…

– Мой вам совет, - доверительно зашептал торговый агент. - Лучше покупайте новую. Она даст вам значительно больше прибыли, и все ваши расходы обязательно окупятся. Тогда как с подержанной вы значительно рискуете…

– А сколько стоит новая? - осторожно спросил Бен и поспешно добавил: - Самая маленькая и с низким качеством подземных залежей.

Торговый агент моментально выхватил из-под стола каталоги и, не глядя в них, выпалил:

– Общая стоимость колеблется от семи до двенадцати ВПП, а начальный взнос…

– Простите, ВПП? - дрожащим от смущения голосом прервал его Бен, чувствуя себя по-идиотски глупо.

– Валовой планетный продукт! - с готовностью отрапортовал торговый агент. - Под этим понимается годовая продукция вашей земли с учетом всех ее производственных возможностей… Кстати, если вы намереваетесь сами вести свои дела, то вам придется выучить хотя бы самые распространенные экономические термины. Настоящие космонавты - сущие жулики! Зная, какой недалекий народ эти планетные торговцы, они берут себе в команду профессиональных экономистов-юристов и на мелочах по-крупному надувают бедных земледельцев… Но вернемся к вашей будущей земле… Пять лет назад наши разведчики застолбили в секторе ЕН-217 новую россыпь из двенадцати планет, стандартность большинства достигает восьмидесяти процентов… Думаю, вам подойдет Рут, RGF-13… Содержание урановых залежей на семь процентов ниже среднего, но этого вполне достаточно для заправки кораблей среднего тоннажа… Уже имеется кое-какая инфраструктура… Коэффициент развитости трасс космического следования составляет 0,07 единиц… Не знаете?.. Данный коэффициент показывает, сколько в год пролетает мимо планеты кораблей, которые могут заинтересоваться вашей продукцией и сделать остановку… Это составляет… э-э-э… примерно один корабль за два месяца. Вполне приличный коэффициент, если учесть, что у половины планет Цивилизованного Космоса он вообще равен нулю… Цена Рута совсем смешная - шесть с половиной ВПП и начальный взнос в размере двух тысяч пятисот… э-э-э… биллионов долларов… Много?! Но даже почти отработанная заправочная планета стоит биллионы!

Бен горестно вздохнул. Наверное; аппендикс не ошибся… И зачем Бен сунулся в эту проклятую «Земельную биржу»? Купил бы себе подержанную стартовую площадку или водородно-перегонную установку…

– А чего-нибудь другого у вас нет? - наконец выдавил из себя Бен, краснея от стыда. - Меня что-то уже не привлекает перспектива заправочной станции…

Торговый агент подавил пожатие плечами и, решившись на еще одну попытку, придал своей улыбке загадочный блеск:

– Есть еще одно перспективное дело! Даже два… Во-первых, можно организовать станцию технического обслуживания. Маленький метеор с феррумом, пара мартеновских печей, прокатный стан, приспособленный к низкой гравитации, и вы сможете обслуживать поврежденные корабли. А при дополнительных капиталовложениях можно и верфь построить… Ну, цена, конечно…

– А второе дело? - обреченно спросил Бен, украдкой взвешивая чемодан в своей руке.

– Поставка горюче-смазочных материалов! - на жалкую улыбку торгового агента стало тоскливо смотреть. - Хорошая нефтеносная планетка, пару перерабатывающих заводов, и дело в шляпе! А если купить лицензию и соответствующие технологии, то реально заняться изготовлением углеводов и наладить выпуск пищевой продукции… Придется подписать только кое-какие соглашения с Нефтяным Созвездием…

Прикинув в уме количество своих сбережений, Бен отрицательно покачал головой и бочком засеменил к выходу. И тут губы торгового агента озарил луч последней надежды. Он выхватил из-под прилавка недавно прочитанный им «Журнал утопических проектов». Эту научно-популярную порнографию, запрещенную в академических кругах и нашедшую своего читателя в университетских гетто, торговый агент нашел в туалетном бачке и пролистал от нечего делать. Его там заинтересовала одна статейка, очень подходящая к сегодняшнему случаю.

– Есть выход! - его громогласный вопль пригвоздил убегающего Бена. - Вот!

Бен уныло обернулся и посмотрел на этот «выход». Палец агента многозначительно указывал на какую-то психоделическую картинку в журнале.

– Что это? - подозрительно спросил Бен.

– Это еще одно возможное занятие! Никаких строительств, никакой добычи, никаких затрат… Главное купить планету!.. Цена?.. Можете считать, наша контора отдаст ее вам за бесценок. Это уже исчерпанные и совершенно ненужные промышленности земли…

– Так чем же я буду на них заниматься?

– Сельским хозяйством! - триумфально улыбнулся агент и вновь встряхнул журнал. - Тут все написано и научно обосновано… Пищу можно выращивать прямо из земли! Вы представляете? Пища растет прямо на кустах, деревьях и траве! Это баснословные барыши!

Бен попробовал представить Национальный земной парк, увешенный банками с тушенкой, и недоверчиво покосился на торгового агента.

– Да нет же! - махнул тот рукой. - Растет не сама пища, а ее полуфабрикат. Но из этого полуфабриката можно получать пищу… Читайте же, тут все написано!

Бен неуверенно взял журнал. Картинка красивая…

– И за сколько вы продадите мне планету?

– В секторе ЕН-175 есть семнадцать свежих только что исчерпанных земель с уже демонтированными шахтами и заводами. Миллионы акров почвы, думаю, обеспечат вас стабильным заработком. Коэффициент развитости трасс космического следования теоретически стремится к бесконечности…

– Ну что же, - все еще нерешительно протянул Бен. - Думаю, мне это подойдет… Подыщите-ка мне, пожалуйста, какую-нибудь планетку подешевле…

– Купить оптом было бы дешевле… - безнадежно предложил торговый агент, но, видя полную апатию клиента, стал рыться по каталогам. - Вот неплохая для таких целей планета Арархис. Цена чисто символическая - двадцать семь миллиардов долларов начального взноса и последующая оплата в заранее оговоренный срок в размере одного валового планетного продукта.

Может, и в самом деле заняться выращиванием пищи, думал Бен, мучаясь, как человек, пришедший за одним и вот-вот готовый купить совершенно иное. Слова торгового агента звучали так убедительно, и этот журнал… Бен вновь попытался сфокусировать взгляд на картинке, но ничего не выходило.

Не беда! Воображение Бена и так уже без всяких журналов рисовало красочные перспективы его будущей земли. Ему всегда нравился Национальный земной парк, и дух захватывало от возможности иметь точно такой же, да еще и прибыль с растущей в нем продукции… Все так просто! Достаточно купить землю…

И Бен, которого всегда привлекал мирный спокойный досуг, покорно положил на прилавок «Земельной биржи» свой дипломат с деньгами. Агент проворно отщелкнул замок, заглянул в него и с удовлетворением оглядел лежащий там маленький жесткий диск - вместилище электронной наличности.

– Отлично, сейчас мы подпишем предварительный контракт, и вы в скором времени станете владельцем отличной плодородной земли. Всю сдачу мы перешлем на ваш счет.

Через несколько минут Бен дрожащей рукой медленно вывел закорючку своей подписи, превращаясь в землевладельца.

Вторая трудность. Формальности

Холм, на котором приземлился транспорт, окружала унылая серая равнина, ветер колыхал какие-то чахлые травы, земля оказалась намного беднее черноземом, чем в Национальном парке, но Бена вовсе не расстраивал этот факт - ведь отныне он стал владельцем этой планеты, и это была его земля, его личная собственность. Он мог распоряжаться этими просторами так, как ему захочется, и никто не мог ему в этом помешать; он стал всем для этой земли. Хочется красивого, ласкающего глаз ландшафта - измени его по своей прихоти; испепели горы на горизонте, засади травами и пищевыми деревьями, проведи ручьи и реки… Бен ощущал себя богом для этой земли, и его опьяняло это незнакомое сильное чувство.

– Ну, как вам земля? - неслышно подошел сзади торговый агент и прикрыл рукой рот, скрывая от клиента сочный зевок: его от этого мира почему-то неудержимо клонило в сон, поэтому он спешил поскорее покончить со всеми формальностями и убраться отсюда. Еще его слегка мучила совесть, и он пошел с ней на компромисс, решив ограничиться уже вырученными деньгами и не брать с этого олуха еще и один ВПП.

– Великолепно! - выдохнул Бен, с трудом отрываясь от созерцания своего мира и выныривая из моря сладких грез на поверхность реальности. - Просто великолепно! Я не ожидал ничего подобного!.. Но вы уверены, что все это принадлежит мне?.. Нет никаких оговорок, ведь правда?..

Торговый агент прикрыл вздох сочной улыбкой. Бен уже раз пятый задавал тот же самый вопрос, не веря в это чудо, и вот уже пятый раз агент терпеливо все разъяснял.

– Лежащая перед вами земля принадлежит вам и только вам, - смиренно принялся агент разъяснять в шестой раз. - Ранее оговоренные «красные зоны» тоже принадлежат вам, но их «прикрывает» «Закон о космическом потребителе» - после шахт еще остался радиоактивный фон, и изготовление там пищевых продуктов запрещено и будет преследоваться по закону. Вся остальная поверхность, атмосфера и недра этой планеты принадлежат вам и только вам. - А, простите, как называется планета? - этот вопрос Бен задавал впервые.

Надо думать, агент решил раз и навсегда избавиться от этого вопроса, так как быстро протянул Бену чистый бланк.

– Планета называется Арархис, но как ее владелец вы имеете право дать ей любое понравившееся вам название и заполнить этот бланк.

– Арархис… - задумчиво протянул Бен. - А вы не против, если она будет называться Арахис? Все-таки так больше похоже на сельскохозяйственную планету…

Слова «арахис» в «Журнале утопических проектов» торговый агент не встречал, не понял, почему начинающий землевладелец связал его с сельским хозяйством, и, решив, что тут все дело в генной памяти дальних предков Бена, благосклонно кивнул. Под внимательным взглядом Бена он вписал соответствующее название, и землевладелец вновь восхищенно уставился на унылую равнину.

Торговый агент решил не дожидаться следующих вопросов и извлек из своего портфеля объемистую пачку сшитых листов.

– Итак, осталось заполнить некоторые формуляры, подписать документы и подтвердить вашу готовность владеть этой землей. Вы не против? Отлично!.. Ставьте росписи там, где я вам укажу. Если некоторые документы будут вызывать у вас сомнения, не стесняйтесь: задавайте вопросы и знакомьтесь с содержанием.

Бена содержание нисколько не волновало, и он воинственно вооружился ручкой, решив поскорее покончить с этой волокитой. Торговый агент нацепил очки и, читая соответствующие надписи, протягивал Бену документы. Бен подписывал. Через некоторое время новоявленный землевладелец устал от всевозможных разрешений, сертификатов и прав и осторожно спросил, много ли еще?

Торговый агент отер пот со лба:

– Не очень. Еще двести с лишним листов, а потом приступим к подписи ваших экземпляров разрешений… Думаю, к вечеру управимся…

Бен хотел было возмутиться, но агент тактично закрыл ему рот своей завораживающей улыбкой.

– Покупка земли, - многозначительно произнес он, - это очень большая ответственность!

Бен не нашел достойного ответа, и они вернулись к прерванному занятию.

Местный шериф слонялся поблизости, мрачно поглядывая то на Бена, то на торгового агента. Он плевал на все формальности и интересовался только одним: что это за тип покупает планету и много ли он этим сможет принести неприятностей. Вот уже вечность, как эту солнечную систему, состоящую из одного полудохлого солнца и двух не менее дохлых планет, не посещала ни одна живая душа. На одной из планет проживал сам шериф, а на другой работали автоматические урановые шахты сети заправочных «Open Space Company», и последняя инвентаризация и замена амортизированных механизмов прошла еще в те времена, когда шериф только начинал ухаживать за своей будущей женой (как единственный мужчина на семь парсеков вокруг он имел грандиозный успех).

И вот прибавилась еще одна проблема. Живой житель планет. Теперь этот тип будет шляться по солнечной системе, сбрасывать отходы жизнедеятельности на близлежащие звезды, утверждая, что от этого еще ни одна не становилась сверхновой, и, возможно, приставать к его жене, так как она оставалась единственной женщиной на семь парсеков вокруг…

Агент по торговле недвижимостью оказался прав: уже вечерело, когда, наконец, скрюченная от усталости рука Бена подписала последний документ. Шериф тем временем дремал, прислонившись к светлой от ионизации основной опоре транспорта. После процедуры подписания Бен, наконец, на самом деле стал полноправным и полномочным землевладельцем. Но, к сожалению, в этом мире счастье встречается весьма умеренными дозами, и еще никто не жаловался на его избыток. В первые минуты Бен был словно опьянен этим великим чувством, но чем яснее становилась ситуация, тем более блеклой становилась эйфория.

Первый сюрприз его ожидал сразу же после подписания документов. Агент по продаже недвижимости, пожелав ему всего самого наилучшего, направился в сторону космического транспорта. Шериф, с трудом шевелясь в тесной форме (последний раз он ее надевал еще в Академии и после этого успел несколько растолстеть), двинулся вслед за ним. Бен оживленно махал им руками вслед, тоже желал им всех благ и надеялся на скорое свидание, но чем дальше они отходили, тем сильнее росло в нем чувство неуверенности.

– Подождите! - не выдержал Бен. - Постойте!.. Вы уже улетаете? Агент и шериф недоуменно переглянулись. Затем оба повернулись к Бену.

– А что вы предлагаете? - поинтересовался агент, и в наступающих сумерках сверкнула его дежурная улыбка: на какой-то миг он подумал, что клиент решил приобрести еще какую-нибудь заваль.

– Да, но если вы улетите… Вы не можете так просто улететь! Я еще не успел ничего приобрести: ни семена, ни сельскохозяйственную технику, ни… эти…

Бен заглянул в любезно подаренный ему агентом «Журнал утопических проектов», пытаясь вспомнить, какие еще ингредиенты необходимы для выращивания пищи. Торговый агент пожал плечами и нетерпеливо посмотрел на часы.

– К сожалению, ничем не могу помочь. Наша фирма занимается продажей земли. Семена не в нашей компетенции, посему…

– Но вы же не бросите меня здесь! У меня даже пищи нет!

На лице шерифа появилось понимание сути происходящего, а с пониманием отразилась и неприкрытая радость - если этот тип будет безвылазно сидеть на планете, а еще лучше помрет с голоду, то и правонарушений, соответственно, не возникнет. Агент тоже обрадовался, но по другой причине и, недолго думая, предложил Бену купить у их конторы подержанный космический транспорт. Конечно, транспорту еще предстояло развезти по родным планетам шерифа и агента, но последний клятвенно пообещал, что при первой же возможности пришлет корабль обратно на автопилоте. Предстояло подождать всего-то месяц-другой…

Бен просто не имел другого выбора и потянулся к дипломату с деньгами. И тут шериф, желая того или не желая, преподнес сюрприз под номером два. Он раздулся от важности и, угрожающе затрещав формой, спросил, имеется ли у землевладельца соответствующее разрешение.

– Для вождения любого космического корабля желательно бы иметь права, а для такого корабля, как транспортный, они просто необходимы… При неправильной эксплуатации транспорта его солнечная масса может не только сжечь все планеты этой системы, но и вызвать образование сверхновых в ближайших… Я надеюсь, вы понимаете всю сложность этого вопроса…

Агент осторожно потрогал кончиками пальцев левой руки кончики пальцев правой руки и повернулся к землевладельцу:

– Я, в свою очередь, надеюсь, права имеются?

Бен отрицательно помотал головой. Агент перестал улыбаться, расписываясь в своем бессилии. Единственное, чем он смог помочь, это своим мобильным коммутатором, который он согласился продать Бену по сходной цене. Также шериф и агент были так добры, что оставили Бену некоторые пищевые запасы, завалявшиеся в трюмах транспорта, и двадцатилитровую канистру с затхлой водой. Складывая увесистые свертки с консервами в кучку, Бен благоразумно решил не интересоваться сроком их годности.

Ну и уже явно не желая этого, шериф преподнес третий сюрприз, наиболее неприятный, как показалось Бену. Удовлетворенный безвылазным заточением землевладельца на своей планете, он решил проявить капельку сострадания и вежливо поинтересовался, чем же Бен собирается тут заниматься.

– Производить пищу, - не очень вежливо буркнул Бен.

– Тут есть нефть?

Бен машинально посмотрел на кипу своих экземпляров разрешений и дополнений к контракту.

– Наверное, нет… Не знаю… Да и при чем тут нефть? - Бен неуверенно посмотрел на торгового агента, но тот вдруг засуетился, засобирался и, волком глядя на шерифа, сделал вид, что ничего не слышал. Шериф, в свою очередь охваченный недобрым предчувствием, не обратил должного внимания на телекинез агента. Бену пришлось рассказать блюстителю порядка про растительный способ производства пищи и для убедительности продемонстрировать картинку из «Журнала утопических проектов».

Шериф несколько секунд недоуменно разглядывал картинку и после просмотра, не сдержавшись, оглушительно расхохотался. Бен растерянно перевел взгляд с шерифа на агента и наоборот, пытаясь понять суть происходящего. Агент суть происходящего уже понял и радовался наступившей темноте, надежно скрывшей его искаженную раздражением мимику.

– Сразу видно, что вы житель высоко урбанизированной планеты,- шериф несколько успокоился и смог с небольшими промежутками выдавливать из своего похохатывающего нутра членораздельные слова. - И понятия не имеете, как производится пища. Вот уже пару столетий тому назад растительный способ не применяется и уже никогда применяться не будет. Экономически… - шериф на мгновение запнулся перед сложным словом и произнес его по слогам, - не-це-ле-со-о-браз-но…

Представитель «Земельной биржи» смиренно вздохнул, принимая неизбежное, и поспешил вмешаться в беседу. Еще чего доброго, шериф возьмет и прямо скажет клиенту, что его надули и продали кусок бесполезной скалы. Это, конечно, правда, но нельзя же все представлять в негативном свете…

– Откуда же берется пища?! - с деланным недоумением спросил агент.

– Как откуда? Из нефти! - шериф неуверенно перевел взгляд с Бена на агента. - Другие способы оказались невыгодными и не применяются… А из нефти можно синтезировать все что угодно… Почему, вы думаете, на упаковках пищевых продуктов есть маленький значок «Огнеопасно»? Нефть!

– А как же сельское хозяйство и все такое? - слабо спросил Бен, чувствуя, как его земля уходит из-под ног. Торговый агент бережно его поддержал и для бодрости подсунул журнал ему под самый нос.

– Отпало за ненадобностью! - авторитетно заявил шериф, похоже, в этом вопросе чувствуя себя настоящим специалистом. - Слишком большая себестоимость. Так что, если вы надумаете заниматься выращиванием пищи, вы просто выроете себе могилу… Я имею в виду, в экономическом смысле… Кроме того, все технологии давным-давно забыты… Возможно, даже семян никаких не осталось…

И с чувством выполненного долга шериф замолчал. Торговый агент украдкой вытер вспотевшие ладони, нервно ища выход из создавшегося положения. На клиента было страшно смотреть, казалось еще чуть-чуть, и он отдаст концы, а сам Бен чувствовал себя намного хуже, чем выглядел. Теперь судьба, наконец, предоставила ему настоящую трудность, в которой что-то надо решать, о чем-то думать, как-то выкручиваться… Надеясь, что это все-таки не так, Бен умоляюще посмотрел на агента:

– И что мне теперь делать?

– Не стоит так пессимистично смотреть на вещи! - оптимистично заявил тот, жалея, что уже стемнело и никто не может оценить его жизнерадостную улыбку. - Во-первых, все зависит от вас. Это ваша планета и, соответственно, только вы можете назначать себестоимость и все остальное… Платите меньше рабочим, используйте дешевые машины, увеличивайте масштабы производства… Есть множество очень интересных вариантов… А, главное, вы можете назначать любые цены - вы ведь монополист на пищевом рынке в данном секторе. Волей-неволей всем окружающим мирам придется отовариваться у вас… Даже нашему дорогому шерифу… Правда?

Шериф злорадно ухмыльнулся, но промолчал. Да и сам Бен понимал: что-то тут не сходится. Неужели, пока он не купил Арахис, все окружающие миры пухли от голода?

– А, во-вторых, вы можете очень выгодно перепродать вашу планету! - продолжал вдохновенно улыбаться агент. - Лет эдак через пять одна солидная транс-транспортная фирма будет проводить через эту солнечную систему сверхсветовую трассу и все лежащие на пути планеты и светила демонтировать. Они заплатят любую цену, лишь бы выкупить все под снос. Поэтому, если у вас ничего и не выйдет с сельским хозяйством, вы все равно очень удачно вложили деньги…

Похлопав Бена по плечам и сердечно пожав ему руки на прощание, агент и шериф начали собираться. Расчувствовавшийся Бен слезно умолял их остаться, хотя бы на ужин, но агент сослался на дела в конторе, шерифа ждала жена, поэтому через некоторое время старенький транспорт, полыхнув сгорающими газами, медленно оторвался от земли.

Провожая взглядом постепенно меркнущую в небе яркую точку, Бен теперь видел свое будущее в менее радужных тонах. С запасом еды всего лишь на несколько недель, без всяких инструментов, без корабля, без всех тех полезных вещей, которые обеспечивают выживание человеческого организма на чужой планете он, словно средневековый узник необитаемого острова, чувствовал себя одиноким и всеми забытым. Коммутатор мог, конечно, помочь ему, и скрасить горечь одиночества, но и он не обеспечивал настоящего эффекта присутствия людей.

Вдруг ему потребуется помощь? Бен прикинул, во сколько ему как землевладельцу обойдется подача сигнала «SOS», и едва не залился горючими слезами. А если учесть отсутствие того, ради чего он купил эту Планету, - семян культурных растений, - то и вовсе отпадал всякий смысл сдерживать эмоции…

Утираясь рукавом, Бен мрачно смотрел на заходящее солнце и призрачный свет далекого сверхсветового шоссе… Да, жизнь фермера и землевладельца начиналась совсем не так, как он рассчитывал…

Третья сложность. Робинзонада

Утро вечера мудренее. Решив перенести осмотр своих владений на завтра (и завтра же решить, каким именно образом он собирается осматривать миллионы километров поверхности Арахиса), Бен поужинал самораспаковывающимися консервами из запасов транспорта и лег спать прямо на посадочном холме, в тени небольшого сооружения, похожего на маяк.

Сны Бену снились мрачные, бестолковые и отчасти какие-то удушливые. Несколько раз за ночь новоявленный землевладелец просыпался от кошмаров - ему все мерещилось, что воздух на планете неожиданно улетучился и он задыхается от нехватки кислорода. Бен просыпался и начинал судорожно дышать, и вскоре это ощущение проходило. А утром, когда повеселевший Бен, чувствуя себя полноправным хозяином планеты, решил пометить территорию, открылся еще один досадный, выбивающий из колеи факт - атмосфера на Арахисе значительно отличалась от земных стандартов, имела высокое содержание азота и аммиака и, как эмпирическим путем выяснил землевладелец, для человеческих легких не годилась… Ночные «удушливые» сны оказались не такими уж и кошмарами по сравнению с действительностью!

На пятачке, где совершил посадку космический транспорт, в изобилии росла трава бауц, известная своими быстрыми физиологическими процессами, и выделяемого ею кислорода вполне хватало. Но стоило ветру подуть чуть сильнее, как воздушную «шапку» раздувало в разные стороны, и у Бена начиналось головокружение от нехватки кислорода и избытка чужой аммиачной атмосферы.

В районе аппендикса тут же появилось неприятное сосущее ощущение, словно занудливый орган напоминал Бену: «Видишь, не ошибся я тогда в конторе!» Бен со вздохом согласился:.

Несколько минут назад он утешал себя, пытаясь забыть вчерашние проблемы, и представлял, как будет изменять лицо этой планеты, но теперь все его желания пошли прахом, и из всемогущего землевладельца он превратился в обычного смертного, озадаченного и растерянного. И вместо всей планеты в его распоряжении находилось от силы двести-триста квадратных метров. Есть от чего впасть в отчаяние…

Второй день своего пребывания на Арахисе он посвятил изучению всех бумаг, выданных ему торговым агентом.

Кажется, ничего нового. Вот только теперь Бен уяснил настоящую величину так называемых «красных зон» - участков, непригодных для эксплуатации из-за повышенного радиоактивного фона. Они, оказывается, занимали двадцать семь процентов поверхности планеты, еще около сорока процентов приходились на океаны и моря. Существовала возможность выпарить воду и осушить их значительную часть, но не в ближайшем будущем… Итак, если вычесть еще добрых двадцать процентов поверхности Арахиса, занимаемой полярными шапками, горами, лесами и пустынями, бесплодными или трудно обрабатываемыми почвами, то во владении Бена оказалось… э-э-э… около восьми миллионов квадратных километров - территория нынешней земной Австралии, с ее дополнительными насыпными островами…

Бен достал «Журнал утопических проектов», из-за которого, по сути, все и началось, и открыл на нужной странице. В целом статья о возможности выращивания пищи понравилась землевладельцу своей обстоятельностью и вместе с тем доступностью изложения, но крылась в ней и одна неприятная мелочь, разбившая надежды Бена на легкую жизнь, - имя автора окружала траурная рамка. Кем бы ни являлся этот человек, решивший написать трактат о канувшем в прошлое способе производства пищи, он уже ничем не мог помочь Бену. Оставалось во всем разбираться самому… И питать надежды, что автор не слишком ошибся в своей теории… Бен сумрачно посмотрел на заходящее солнце. Похоже, придется посчитать все имеющиеся у него консервы и начать экономить…

До конца дня этим Бен и занялся. Пищи вполне хватало на два с половиной месяца. Что делать потом, проект «перспективного развития Арахиса» не предусматривал, а Бен решил не заглядывать в столь далекое будущее.

Но несмотря на жестокую экономию, землевладелец позволил себе, ради эксперимента, закопать одну консервную банку с тушенкой в землю - стыдно это осознавать, но он и в самом деле понятия не имел, откуда берется пища, и наивно распространял растительные возможности плодородного чернозема на законсервированное мясо. В банке ему, конечно, трудно будет развиваться, но, как утверждал «Журнал утопических проектов», и абрикос как-то умудряется выползти наружу из своей косточки. Полив саженец своими внутренними запасами, Бен отправился спать.

На третий день обнаружилось, что сооружение на холме, похожее на маяк, и в самом деле является стареньким, видавшим виды посадочным маяком, который наводил садящиеся корабли на подобие импровизированного космодрома. Об этом Бен узнал во время утренних процедур, от нечего делать изучая большую, прикрученную к опоре, медную табличку. На табличке еще хватало пустого места, и поступило единодушное решение использовать его под календарь. Аппендикс не возражал.

Разыскивая для этих целей что-нибудь острое, Бен наткнулся на вход в центр управления автоматическими шахтами планеты, поросший травой и похожий на заброшенную нору. Шахты уже давным-давно демонтировали, центр частично тоже, и в огромном сооружении, тянувшемся на десятки этажей под землю, полезных вещей завалялось до обидного мало. Да и Бен смог разгуливать только на верхних двух - до остальных этажей благотворное выделение травы «бауц» просто не доставало.

Как ни странно, подземелья центра населяли полчища диких, неизвестно как сюда попавших куриц, и пищевая проблема Арахиса предстала перед землевладельцем уже не в столь тревожном свете. Конечно, Бен не собирался сию же минуту забить животных и питаться их мясом - слишком уж противно для цивилизованного человека так резко перешагнуть пищевые барьеры, - но с голоду он не умрет. К тому же, в «Журнале» писали о необходимости «потрошения и предварительной термичекой обработки мяса животных», и всеми этими кровожадными подробностями Бен решил заняться не прежде, чем окончится нормальная еда.

Еще больше Бена удивило и обрадовало, что его будущий «корм» каким-то непостижимым образом умудряется размножаться (только значительно позже землевладелец понял, чем отличается скотоводство от земледелия, и прекратил скрещивать консервы).

Следующий день (четвертый, если верить крестикам на медной табличке маяка) Бен посвятил организации спелеологических экспедиций в таинственные глубины Центра управления. Для этого пришлось впервые заняться земледелием и накопать огромную охапку травы «бауц». Уткнувшись в нее носом и покачиваясь от кислородного опьянения, Бен слонялся по мрачным коридорам, разгоняя шагами десятки куриц. Чем тут питались птицы, выяснить не удалось, и Бен выдвинул теорию о процветающем среди них каннибализме.

В конечном итоге экспедиции оправдали свои затраты: на самом нижнем этаже Центра Бен наткнулся на исправный водяной телепортатор, извлекавший воду из ближайшего океана, и опреснительную установку, приводившую ее в товарный вид. Потребовалось некоторое количество времени, два десятка охапок травы «бауц», терпение и сноровка Бена - и вот уже по склону посадочного холма течет холодная чистая вода.

На пятый день обнаружился невероятный факт: «бауц» оказалась феноменально живуча, и оброненные Беном во время разведывательных экспедиций фрагменты травы вместо увядания, каким занялись бы обычные растения, принялись за буйный рост. Похоже, металлические полы их особо не смущали, и вскоре «бауц» зазеленела в коридорах и залах Центра управления, давая возможность обрадованному Бену бродить по самым дальним закоулкам подземелья.

Для закрепления успеха Бен целый день копал траву «бауц» и сажал ее в подземных уровнях, обеспечивая себе укрытие от сильного ветра и бурь, могущих в считанные секунды сорвать кислородную «шапку» с холма. Тут же, в Центре управления, основательно утеплив выход, Бен собирался переждать и грядущую зиму. Он не знал, какие погодные условия царят на планете, и перестраховывался как мог.

Курицы постепенно привыкли к суетящемуся вокруг них человеку и слонялись за ним по пятам, надоедая своим клекотом и хлопаньем крыльев.

На шестой день Бен созрел для контакта с другими мирами. Свою жизнь он более-менее обустроил, и наступила пора заняться организацией технологического процесса. Начать, как подсказывал аппендикс, следовало с «маркетинговых исследований» и выяснения вопроса, нуждается ли вообще кто-нибудь в его продукции.

Скрестив пальцы на удачу, Бен с помощью коммутатора вышел в сети Астронета, адрес - ведущая планета, занимающаяся реализацией готовых пищевых продуктов… После нескольких часов серфинга землевладелец бросил скрещивать пальцы, явно не оказывающие решающего влияния на развитие событий, и удрученно уставился на солнце Арахиса. Выяснилось, что шериф не соврал - все галактические торговцы едой, по крайней мере крупнейшие, покупали нефтеносные полуфабрикаты и от одной мысли о растительной пище приходили в неудержимо веселое расположение духа. Обзванивать всех остальных клиентов, менее крупных, но не менее потенциальных, не хватило бы батареи - Цивилизованный Космос, заселенный людьми, безграничен. Но Бен склонялся к мысли, что и они пользовались нефтью.

Заселенность центральных и столичных планет значительно возросла, и их правительствам явно не хватало территории для размещения всех своих граждан, что уж тут говорить об использовании огромных территорий под поля и сады. Почему пищу не транспортировали из менее заселенных провинций, Бен не смог выяснить, но, наверное, и на это были свои причины. Возможно, пища слишком быстро портилась…

Какой толк производить пищу растительным способом, горестно рассуждал Бен, если ее некуда будет продать? Не говоря уже о пресловутой «себестоимости» и отвратительной «нецелесообразности». Теперь остается дождаться представителей транс-транспортной компании и выгодно перепродать им Арахис под снос.

И вдруг какой-то чертик заплясал у Бена внутри, и он упрямо стиснул зубы. Похоже, наконец-то произошло то событие, от которого он начал меняться. Прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, Бен испуганно предположил самое страшное - аппендикс и сердце срастались воедино. Но что бы там ни происходило на самом деле, он неожиданно почувствовал в себе иррациональное желание - наперекор всему заняться сельским хозяйством. После неутешительных поисков рынка сбыта это было вполне бессмысленно, но ему ведь больше нечем заняться на Арахисе. А, глядишь, полезное дело когда-нибудь и окупится. Главное - не опускать руки!

Наговорив себе кучу ободрительных патриотически-сельскохозяйственных речей и дав торжественную клятву перед посадочным маяком, Бен поспешно, пока не рассеялся первый порыв, приступил к организации технологического процесса. На этот раз аппендикс безропотно молчал.

***

Взяв первый попавшийся документ с чистой обратной стороной и вооружившись огрызком карандаша, завалявшимся в кармане, Бен составил список необходимых вещей.

Первый пункт. Бен, не задумываясь, записал «генераторы силовых полей». Задумка с генераторами и травой «бауц» крутилась в его голове уже дня два, и он невольно улыбался, наслаждаясь своей находчивостью.

Второй пункт. Бен неуверенно вывел «сельскохозяйственная техника». Затем, секунду-другую подумав, исправил букву «с» в слове «сельскохозяйственная» на «С». Больше ничего дельного в голову не приходило. Какую именно из всех «сельскохозяйственных» техник ему стоило выбрать и сколько заказать штук? Что она вообще должна делать, эта техника? Закапывать семена в землю? А может, ее уже и не существует, как говорил шериф? Короче говоря, одни вопросы… Недолго думая, землевладелец их и записал.

Третий пункт. Этим пунктом Бен быстренько внес «Семена» и перешел к следующему - не хотелось расстраиваться после такого хорошего начала.

Четвертый пункт. Тут Бен накропал «Транспортное средство» и, недолго думая, добавил «Джип высокой проходимости, работающий на альтернативных источниках энергии».

Пятый пункт. Генераторы силовых полей на чем-то должны были работать, да и энергия всегда пригодится, поэтому тут Бен указал «Солнечные батареи». Шестой пункт. Помня про опасности окраинных планет, в данном пункте Бен настрочил «Оружие для самообороны».

Седьмой пункт. Тут листик кончился, и Бен дописал уже маленькими буквами: «Собеседник и помощник».

Итак, список готов. Возможно, несовершенный и неполный, но пока он полностью отвечал потребностям Бена и, как ему казалось, потребностям настоящего землевладельца. Смутными и неясными оставались второй и третий пункты, но Бен посчитал, что в процессе заказа все образуется, и уверенно придвинул к себе коммутатор.

Начать он решил с относительно простых и наименее капиталоемких пунктов.

С шестым пунктом («Оружие для самообороны») не возникло никаких проблем. Если не считать затрат на транспортировку, оружие досталось Бену совершенно бесплатно. Оказывается, его старых приятелей - лунных сепаратистов еще не прищучили. Услышав про трудности Бена (тот несколько приврал, и Арахис у него превратился в зону политического отчуждения, агент прикинулся злостным работорговцем и угнетателем, а шерифа насильно обратили в воинственную исламскую веру), они расщедрились на лазерный автомат «Томпсона», стоивший на черном рынке чуть дешевле Арахиса, и обязались в случае необходимости поставлять лазерные диски к нему. А в качестве довеска пообещали прислать завалявшийся на складе межпланетный ракетный комплекс «Метеор» с десятью ракетами к нему.

Над седьмым пунктом («Собеседник и помощник») Бен несколько задумался. Сперва он склонялся к мысли клонировать самого себя и вечерами слушать интересные истории своего двойника и наслаждаться его игрой на банджо (обязательные условия, - вывел Бен карандашом напротив седьмого пункта, - двойник должен знать много интересных историй и играть на банджо), но после знакомства с каталогами генетических и евгенических планет пришлось (из экономических побуждений, а, скорее, из-за жадности) довольствоваться роботом.

Теперь наступил черед третьего и самого важного пункта - семян. Тут начались сложности. Журнал, кроме нескольких фраз, не давал никаких указаний по этому поводу, и Бен доверился безграничному ресурсу Астронета.

Со словом «семена» попадалось множество сайтов, но данное слово в большинстве случаев употреблялось в переносном смысле («Все, вражье семя, пробил твой последний час!») или же не в том, в каком его понимал Бен («Центральный сперма-банк приветствует Вас!»). Умаявшись от всевозможных двусмысленностей и бессмыслиц, Бен решил поискать «растения». Через некоторое время он уже вооружился такими мудреными словами, как «флора» и «ботаника», и, выдержав несколько жарких битв с перекрестными ссылками, забрел на один интересный «природоведческий форум». Там ему посоветовали поискать «семена и растения» на военно-исторических сайтах - военные всегда интересовались всякой белибердой. Сразу же выяснилось, что военные занимались растениями мало и плохо, и все сводилось к непонятному слову «фураж», но и тут Бен смог выловить из словесной чепухи жемчужину - «агрономию». Это слово ему настолько понравилось, что он тут же взял его на вооружение вместе с «сельским хозяйством», а самому себе выдал новый звучный титул - «аграрий».

После нововведений Бен вновь возвратился к поискам и, имея в активе такое научное слово, как «агрономия», и сочетая его с «ботаникой» и «флорой», вскоре вышел на Земной ботанический музей.

В музее вот уже лет сто как никто не появлялся, ни реально, ни виртуально, его собирались с минуты на минуту расформировывать, и появление Бена вызвало настоящий ажиотаж. Сотрудники музея - их было двое, один сторож, другой, чуть поумнее, директор - с ног сбились, готовые выполнить любую просьбу посетителя.

Недолго думая, Бен предложил им вступить во взаимовыгодный симбиоз. Понимая, что нахватался на «ботанических» сайтах непонятных словечек, Бен поспешил перевести. Предлагалось следующее: создать концерн на базе развивающейся агрономической планеты Арахис и хиреющего Земного ботанического музея; музей предоставляет Арахису необходимые консультации и информацию, а Бен, как главный и единственный аграрий Арахиса, обязуется обеспечить музей посетителями в своем лице. Подобный симбиоз работникам музея очень понравился, и они выразили готовность к сотрудничеству.

С семенами опять выходила небольшая заминка - в музее растения представлялись только в искусственном виде, но директор уже проникся корпоративным духом и пообещал найти какие-нибудь генетические карты, с помощью которых клонировать необходимые растения не составляло бы большого труда.

«Только вот какие необходимы?» - заискивающе спросил директор музея, близоруко щурясь на своей фотографии в коммутаторе.

Бен авторитетно перечислил все растения, о которых он узнал из журнала и которые ему попались на электронном пути в музей. Сотрудник музея пообещал их найти, клонировать и поставить на Арахис в ближайшем будущем.

Довольный удачным началом, Бен приступил ко второму пункту - «сельскохозяйственной технике».

Землевладельцы высокотехнологической планеты Киод, к которым дозвонился Бен, все никак не могли воспринять приставку «агро», путая ее то с «астро», то с «аква», но с помощью того же Ботанического музея удалось все разъяснить, и они пообещали построить пробную модель сельскохозяйственного агрегата по музейным чертежам и эскизам. Экономии ради они посоветовали Бену не мучиться с разделением труда и совместить в прототипе все виды агрономической техники. Получившийся монстр - рабочее название «тракторный комбайн погрузочно-транс-портного типа «Еж-1» - мог боронить, разрыхлять, размежевывать, сеять, орошать, удобрять, селекционировать, прививать, убирать, косить, и чего он только не мог делать. Стоил он соответствующе, но Бен не поскупился и заказал один действующий экземпляр. Все остальные пункты не требовали особых затей, и вскоре с коммутатора Бена в Астронет канули заказы на пять тысяч генераторов силовых полей «PanasamsuLG», десять квадратных километров солнечных батарей и джип высокой проходимости, работающий на жидком топливе, антивеществах, радиоактивных элементах и солнечной энергии. Защитная противорадиационная спецовка для безопасной езды на джипе, оказалось, очень дорого стоила и ее покупка сожрала последние средства Бена. Теперь он мог заказать разве что бутылку виски. Подумав, Бен так и поступил.

Так прошел шестой день пребывания на Арахисе.

Проснувшись на следующее утро и ставя седьмой крестик на медной дощечке, Бен сообразил, что сегодня, как ни странно, воскресенье. Аппендикс тут же воспротивился любой физической и умственной работе, и пришлось отложить все текущие дела на завтра. Аграрий сильно не печалился по этому поводу и, входя во вкус землевладения, со смаком прикончил бутылку виски, которую прислали самой первой.

А к вечеру на планету вереницей потянулись другие заказанные им вещи…

Четвертая проблема. Ограбление

Робота звали Салли. Универсальный, модифицированный, но дешевый, поэтому низкой квалификации, он поддерживал стереотипы Бена о внешнем виде роботов и имел классический вид - нескладная человекоподобная фигура, серо-стальной, никелированный в некоторых важных местах, корпус, неловкие, несмотря на квалификацию, клешни и все то, что полагается иметь образцовому «подвижно-механическому имуществу», включая собачью преданность и бесплатно инсталлированные лицензионные законы робототехники.

Салли не знал ни интересных, ни каких-либо еще историй, да и вообще, похоже, не умел разговаривать, но зато играл на банджо (жаль только, Бен забыл заказать это самое банджо) и обладал ярко выраженным меланхолическим характером, иногда выражающимся в острых приступах ностальгии по своему родному сборочному цеху. В такие минуты он забирался в контейнер, в котЪром его прислали, и, зарывшись в ворох пенопласта, принимался что-то немелодично мычать.

В придачу ко всему перед разогревом замороженного позитронного мозга Салли Бен не удосужился заглянуть в инструкцию. Жидкокристаллические позитроны так и не разморозились до конца, что несколько повлияло на умственные способности бедняги, но Бен особо не печалился вполне довольный своим новым помощником, сполна тешившим его гипертрофированный комплекс неполноценности.

Бестолковость робота отходила на задний план по сравнению с той грандиозной миссией, выполнить которую мог только он. Приматывая к клешне Салли лазерный автомат «Томпсона», вежливо высланный лунными сепаратистами, Бен мысленно перенесся на месяц назад, в тот момент, когда на Арахисе одной серьезной проблемой стало больше…

***

…Инспектор прибыл совершенно неожиданно, возникнув на поверхности Арахиса, как чертик из коробки. Наверное, подобным молниеносным появлением он достигал наибольшей эффективности проверки, не давая возможности инспектируемому скрыть свои «грязные делишки». А может, Бен так пристрастился к виртуальному общению Астронета, что отвык от человеческого общества и утратил последние остатки бдительности.

Как бы там ни было, когда Бен случайно отвлекся от копания оросительного канала, его взгляд упал на человеческую фигуру, медленно идущую по Юго-Восточной кислородной трассе. Фигура неспешно, но крайне целеустремленно направлялась к нему.

Бен секунду-другую ждал, пока развеется этот мираж, но пришелец и не думал исчезать, и ради приличия пришлось выбраться из «Ежа» и осторожно двинуться ему навстречу. Аппендикс страстно принялся ругать агрария последними словами и наставлять на будущее, если оно, конечно, не оборвется в настоящем, «всегда носить с собой автомат». Но на этот раз обошлось, прибывший ничего общего не имел с космическими бандитами… Хотя, как сказать…

– Добрый день, - устало кивнул незнакомец и задумчиво посмотрел на зеленый ковер «бауц». - Надеюсь, он добрый… У каждого землевладельца свои реакции на погоду, и иногда очень сложно разобраться в их настроениях… Но, предположим, он все-таки добрый…

Бен вежливо кивнул, украдкой разглядывая гостя. Лицо того, поджарое и деловое, словно официальный бланк, излучало такую чиновничью власть, что полностью утрачивало все человеческие черты. Даже лицевая пластина Салли обладала большей мимикой и эмоциональностью. Картину довершал дорогой кожаный портфель, скорее даже плоский ящичек, необременительно отягощавший руку незнакомца. На его крышке красовалась торговая марка известнейшей галантерейной планеты Пандора.

– Трава «бауц»? - мрачно полюбопытствовал незнакомец и присел над «кислородным покрытием».

Бен расплылся в самодовольной улыбке признанного гения. Юго-Восточная трасса как, кстати, и другие кислородные пути планеты, имела уникальное строение - живительная трава «бауц» двумя широкими аллеями окаймляла дорогу для перемещений, а кислород в ее пределах удерживался силовыми полями генераторов «PanasamsuLG». Давление воздуха в «коридорах» постепенно возрастало, и его избыток через специально разработанные Беном клапаны сбрасывался под силовые купола агрономических полей.

Пока Арахис располагал тремя кислородными трассами, сходившимися на главном и единственном космопорте планеты - Посадочном Холме (Бен особо не ломал голову над названием своей микроскопической столицы). Юго-Восточная трасса соединяла Холм с комплексом еще не введенных в эксплуатацию сельскохозяйственных полей, Северная уходила в Дремучий лес, к сооруженной там грандиозной куриной резервации, а Западная, пока самая скромная, приводила на берег огромного пресного озера, поэтически названного Кондиционером. В данный момент осуществлялся проект прокладки оросительных каналов от Кондиционера к комплексу агроторий.

Инспектор потрогал траву руками, вздохнул и понимающе кивнул. Его лишенные выражения глаза уставились на Бена, а губы расплылись в тусклой, как пыльная лампочка, улыбке. Он втянул в себя воздух, уже собираясь произнести «неприятную новость», но в последний момент передумал и, решив начать с более приятной, резко спустил воздушные избытки.

– Кажется, мы забыли представиться! - улыбнулся он еще мрачнее. - Я старший инспектор Государственной астрономической налоговой инспекции!

Бен аппендиксом почувствовал недоброе, ГАНИ - сложилась у него в голове аббревиатура посетившей Арахис организации. Налоговый инспектор тактично выждал, пока нервы агрария не натянутся до предела и игра на них не начнет приносить максимум удовлетворения, и приступил:

– Вы потрудились пройти регистрацию в налоговых органах Космоса, как планетный субъект хозяйствования? - угрожающе тряхнул он своим портфелем.

Панические мысли Бена лихорадочно заметались по черепной коробке.

– Нет… но я ничего не знал!.. Никто не предупредил меня, и я…

– Не волнуйтесь! - брезгливо успокоил землевладельца инспектор. - Я пока не предъявляю вам никаких претензий. Информированность одной кубической мили космического пространства стремится к нулю, и изменить это положение никак не удается, поэтому мало кто знает о существующих фискальных законах. Налоговой инспекции самой приходится заниматься поиском и регистрацией предпринимательских планет и их налогообложением…

Бен облегченно вздохнул.

– Но! - инспектор воздел обвиняющий перст в небо, и его тон стал крайне зловещим. - В Цивилизованном Космосе за одни среднестатистические земные сутки возникает около трех тысяч планетарных субъектов хозяйствования, и только десять из них регистрируются сами. Остальных приходится искать через земельные конторы, пользоваться услугами информаторов и Астронета, проглядывать десятки тысяч экономических сводок и сообщений, поэтому, милейший, вы понимаете, каким злобным и мстительным блюстителем фискального закона становится налоговый инспектор к концу рабочего дня, когда ему на глаза наконец попадается очередная незарегистрированная планета!

Бен судорожно сглотнул.

– И раз вы уже уяснили себе ситуацию, - верно подметил состояние агрария налоговый инспектор, - то я уполномочен ознакомить вас с вашими правами и обязанностями… Сразу должен оговориться, никаких прав у вас нет, только обязанности… Итак, в этом месяце инспекция выведет на орбиту вашей планеты налоговый спутник, который будет осуществлять контроль за вашей предпринимательской деятельностью и автоматически снимать налоги с проходящих мимо денежных средств. Сюда относятся налоги на социальное страхование в случае утери или преждевременного разрушения вашей планеты… тектонический, атмосферный и аномальный сборы, а также другие виды платежей, с перечнем которых я ознакомлю вас позже… Также налог на добавленную стоимость и налог на прибыль… Все случаи расчета наличными будут фиксироваться и в случае невнесения их в налоговую декларацию строжайше преследоваться по закону…

– Да, но я еще не произвожу продукцию… Я не имею прибыли! - неумело попробовал протестовать Бен.

– Когда-нибудь она появится, - авторитетно обнадежил инспектор вспотевшего агрария. - К тому же, есть обязательные для всех владельцев планет платежи, которые изымаются независимо от размера прибыли. Вот с ними я ознакомлю вас прямо сейчас!

И, страшно защелкав замками, как хирург ножницами, инспектор распахнул свой кожаный ящик Пандоры.

– К ним относятся! - он прочистил горло. - Обязательный сбор на развитие Космоса… Гравитационный сбор, призванный компенсировать влияние вашей планеты на орбиты других небесных тел… Транспортный сбор, компенсирующий затраты на создание объездных сверхсветовых шоссе… Налог на экспорт и импорт будущих периодов… Налог на владение планетой… И, наконец, налог на использование государственных галактических ресурсов, разведанных за счет правительства…

Мимолетно проверив, жив ли землевладелец Арахиса, инспектор продолжил:

– Налоговый период условно приравнивается к одному году вашей планеты, и отсчет начинается с момента покупки земли. Год уже почти прошел, и, значит, ровно через месяц вы, милейший, должны будете уплатить постоянный платеж в размере девяноста тысяч четырехсот тридцати семи электронных долларов… Ну и налоги с реализованной продукции, если таковая появится…

В онемевшие пальцы Бена была бережно вложена бумага, и перед его глазами появились строчки, где четко расписывалось какие, в каком размере и по какому праву взимаются с Арахиса налоги.

– Это первое. Теперь второе. - Инспектор вновь мрачно склонился над травяным покровом. - Как мы уже выяснили, это трава «бауц». А вы знаете, что подобная система воздушного обеспечения уже запатентована, и ваша деятельность попадает под статью особо тяжких экономических преступлений - промышленного шпионажа или, как минимум, плагиата интеллектуальной собственности?

Бен вытер вспотевшие руки и отрицательно замотал головой.

– Надо почаще знакомиться с новыми патентными каталогами, - пробурчал инспектор и брезгливо осмотрелся по сторонам. - Итак, во избежание дальнейших проблем предлагаю вам заплатить штраф в размере десяти тысяч электронных долларов и приобрести право на использование воздушной системы Баумана, направив в их фонд пятьсот семьдесят три тысячи долларов.

– Но у меня нет таких денег, у меня вообще нет наличности! - Бен обреченно показал на пустые поля. - Я еще не успел ничего вырастить и, соответственно…

– Насколько я понимаю, со времени покупки прошел уже почти год, - инспектор скривился. - Отсюда следует: или вы получили прибыль и занимаетесь укрывательством налогов, или вы являетесь банкротом, и необходимо срочно принять соответствующие меры… Какие услуги предоставляет ваша планета?

– Я выращиваю тут пищу.

– В самом деле? - удивление, мелькнувшее на лице инспектора, на секунду сделало его похожим на человеческое, но в следующее мгновение вновь судорожно вернулась безжалостная официальная маска чиновника. - Вы изготовляете пищу растительным способом?

Бен горделиво продемонстрировал ему картинку из «Журнала утопических проектов», вспоминая, как полгода назад впервые начал экспериментировать с некоторыми растительными культурами, присланными Земным ботаническим музеем. Инспектор брезгливо повертел журнал в руках и вежливо вернул его обратно.

– Похоже, прибыли у вас и в самом деле нет, и она не скоро появится… Если появится вообще, - сделал он неутешительный для Бена вывод. - Но это, милейший, не освобождает вас от административно-финансовой ответственности! Штраф необходимо заплатить и заплатить в ближайшие сроки. Иначе вас посчитают банкротом и выставят вашу землю на торги для погашения задолженности.

Бен с надеждой спросил, нельзя ли как-то отсрочить выплату штрафа и повременить с покупкой патента. Инспектор с неохотой заглянул в нутро своего портфеля. Выяснилось, что такая возможность существовала, но только если землевладелец не имел никаких других правонарушений. К счастью для Г АНИ, правонарушения у Бена были.

– Раз вы занимаетесь выращиванием пищи, почему вы не потрудились заменить частоты вашего посадочного маяка?! - сурово спросил инспектор. - Вот уже год он посылает в эфир сигналы «Я посадочная площадка заправочной планеты»…

– Да, но это не мой маяк! - негодующе воскликнул Бен. - Это маяк прошлых владельцев земли!

– Меня это не касается! - холодно отмел все протесты инспектор. - Планета ваша, и, значит, маяк принадлежит тоже вам. Поэтому вы должны были демонтировать его или заменить его сигналы на пищевую частоту. Вы это не сделали и подвергли потенциальных покупателей угрозе застрять на вашей планете. Рассчитывая, что у вас заправочная станция, они могли оставить минимум топлива.

– Но ведь еще никто не пострадал! - Еще успеют, - пообещал инспектор, деловито сверяясь с содержимым своего портфеля - Ложный сигнал маяка будет болтаться в Цивилизованном Космосе еще девяносто дней. А раз вы имеете нарушения, ни о каких временных льготах не может быть и речи. Через месяц я появлюсь тут вновь, а вы будете иметь в своем распоряжении… - налоговый инспектор задумчиво прищурился, - шестьсот семьдесят три тысячи четыреста тридцать семь электронных долларов. И еще одну тысячу за оказание налоговых услуг… Желаю всего хорошего!

И с этими словами инспектор развернулся и побрел прочь. Бен только и смог проводить его глазами, не способный на другие осмысленные действия. Где же, черт подери, за месяц он достанет шестьсот семьдесят тысяч электробаксов?!

***

Месяц спустя благодаря закону сохранения массы и энергии деньги у Бена не появились, тогда как скорое появление налогового инспектора сомнений не вызывало.

И прижатый к стене, проштрафившийся землевладелец решился на отчаянный, граничащий с беззаконием поступок, никак не делающий ему чести и совершенно не соответствующий его миролюбивому характеру. Аграрий и сам удивлялся своему поведению, но все будущие грехи поспешил списать на пагубное влияние испуганного сердца и постарался заручиться поддержкой верного аппендикса. Орган не стал уклоняться от альянса, и с его помощью Бен составил на обороте одного из документов зловещий план. Но, как это ни тяжко констатировать, бедному землевладельцу вновь отчаянно не повезло.

Казалось, он продумал все: сперва продал один из лазерных дисков для «Томпсона»; потом на вырученные деньги заказал по Бесплатной рекламной поставке Полный и Развернутый кодексы землевладельца, для ознакомления со своими правами; затем пролистал законы «О защите своих земель» и «О частной собственности»; и, напоследок, тщательно изучил все, касающееся организованного бандитизма, и осторожно поинтересовался у шерифа, чем глубоко того встревожил, возможным сроком заключения за разбойный грабеж.

Проработав правовую сторону вопроса, аграрий приступил к реализации второй части плана - незаконной. Межпланетный ракетный комплекс «Метеор» и автомат Томпсона он приобрел для оборонительных целей, помня как опасно жить на окраине Цивилизованного Космоса, но теперь обстоятельства вынуждали его к агрессии. После изучения кодексов он сделал вывод: невозможно быть честным землевладельцем при существующей налоговой системе. Особенно, если еще и задолжать ей деньги.

Перво-наперво Бен взялся за обучение своего верного друга и соратника - молчаливого робота Салли. Научить не одаренного интеллектом и тем более актерским мастерством металлического увальня имитировать ограбление было практически невозможно, но Бен блестяще справился с этим заданием. Через неделю занятий робот все больше походил на грабителя, беря на себя вину за уголовное поведение хозяина. В крайнем случае, землевладельца могли привлечь к ответственности только из-за невнимательного ухода за своим подвижно-механическим имуществом.

Дело оставалось за малым - за жертвами Салли. Это тоже не вызвало никаких затруднений - ни технических, ни правовых: за дело взялась настоящая боевая техника. Ракетный комплекс «Метеор», фигурировавший в описании, как «космический зенитно-надирный ракетный комплекс планетарной защиты», обладал невиданной мощью, выпиравшей далеко за пределы Арахиса, и спокойно мог перехватывать цели, незримые для Бена даже в радиотелескоп.

Этими чудесными свойствами комплекса землевладелец и воспользовался, предварительно обработав напильником блок управления «Метеора». Теперь ни один эксперт не смог бы с уверенностью определить, включался поставщик навигационно-статических помех или нет. Уничтожив следы своей незаконной деятельности, Бен преспокойно перевел ручку управления комплексом с положения «ВЫКЛ» в положение «ВКЛ/Агрессивная защита». Оставалось терпеливо ждать, и во время этого ожидания Бен бережно обкопал «Метеор» фортификационными сооружениями, устроив своему возможному спасителю уютное милитаристическое гнездышко.

«Агрессивная защита» сработала через три дня.

Когда радар засек пролетавший мимо солнечной системы корабль, сработала автоматика и включился поставщик мощных навигационно-статических помех. Жертве ничего не оставалось, как сбросить скорость со световой на межпланетную и, замедлив ход, сделать попытку успокоить свои взбесившиеся навигационные приборы. Тут же сработал автонавигатор ракетного комплекса, незаметно перехватывая управление кораблем. Несчастную жертву, ослепшую и тщетно пытающуюся разобраться в происходящем, потянуло прямиком к Арахису.

Ракеты «поверхность-космос» могли поразить цель и на значительном удалении, но аграрий хотел полного соответствия букве закона, поэтому автоматика сбила корабль уже практически в атмосфере агрономической планеты - в его, Бена, неприкосновенной частной собственности, защищаемой практически всеми законами и кодексами. Теперь землевладельца могли схватить только за незаконное приобретение и хранение ракетного комплекса, незаконное же применение этого межпланетного оружия оправдывалось защитой своей частной собственности от незаконного вторжения. Но Бен и не собирался попадаться в руки закона. Примотав скотчем к Салли автомат «Томпсона» и направив его к месту «крушения» корабля, он спокойно занялся своими делами.

Ну откуда он мог знать, что на корабле нет ни унции полезного груза и совершенно не пахло корабельной кассой. И уж тем более Бен никак не мог предположить, что налоговому инспектору взбредет в голову появиться на Арахисе несколько раньше намеченного срока. На этот раз бедняге не удалось незаметно прокрасться на планету… Подъехав на своем всеядном джипе к месту катастрофы и разобравшись в происходящем, Бен уже приготовился разорвать ненавистного фискала, испортившего такой чудесный грабеж, но тут в его сладостные мечты вмешался сам инспектор.

– Добрый день, - многообещающе кивнул он, и боевой пыл землевладельца тут же куда-то испарился. - Вы так и будете стоять столбом, милейший?

Бен проблеял что-то неразборчивое и суетливо принялся вытаскивать из джипа контейнер с воздухом. Согласно провалившемуся плану, интеллектуальная автоматика «Метеора» могла не только сбить корабль, но соответствующей динамикой взрыва задать траекторию его падения. «Место приземления» Бен выбрал неподалеку от Посадочного Холма, но все же достаточно далеко от кислородных трасс и дикорастущей травы «бауц».

На первом этапе операции несчастную жертву грабил Салли и исчезал в неизвестном направлении, на втором жертва ограбления начинала задыхаться в чужеродной аммиачной атмосфере (ракетный комплекс с высочайшей точностью пробивал обшивку и предохранительные переборки, приводя к полной разгерметизации попавшего в переплет корабля), а на третьем этапе на горизонте появлялся «как раз вовремя» Бен со своим воздухом. И, обрадованный сохранением своей жизни, пострадавший не предъявлял никаких претензий по поводу ограбления и верил в басню землевладельца, «который никакого отношения не имеет к вороватому роботу и очень сожалеет по поводу случившегося».

Наивный, но весьма добротный план. Вот только он бессильно разбился о злой гений налогового инспектора. Дополняя картину, рядом без-импульсно валялся бестолковый Салли. Гадая, как выкрутиться из создавшегося положения, Бен разложил генератор силового поля, воздушной депрессией продул от аммиака получившийся эфемерный купол и наполнил его кислородом из контейнера. Две человеческие фигурки замерли посреди негостеприимной равнины Арахиса.

– Знаете, - задумчиво заметил инспектор, с наслаждением вдыхая привозной воздух. - Вы, наверное, милейший, сделали силовой купол слишком большим. Концентрация кислорода очень низкая, и его надолго не хватит. Придется ехать за новым…

Бен безропотно кивнул, соглашаясь, но тут острая игла кольнула его в живот. С замирающим сердцем и сжавшимся аппендиксом аграрий пролепетал:

– Понимаете… э-э-э… уважаемый, этот контейнер - единственный на планете. Если его не хватит, то я ничем не смогу помочь…

Бен никогда не отличался актерским мастерством, но его искренний жест с разведенными в сожалении руками и легкая печаль на лице заслуживали всех наград рекламографии. Усилием воли инспектор удержал мускулы своего лица в статичном положении и спросил, куда же подевалась трава «бауц». - Понимаете, уважаемый, - с наслаждением принялся врать аграрий. - Я не смог найти средства на патент, поэтому ликвидировал все кислородные трассы и выжег траву «бауц»…

– Как же вы живете? - усомнился инспектор. - Научились дышать аммиаком?

– Как в старые добрые времена, добываю кислород из воды. Процесс сложный, и мне едва-едва хватает, поэтому второго потребителя моя установка уже не потянет. Надеюсь, этого контейнера вам хватит на починку корабля… Если нет, я обещаю передать ваши останки родственникам и рассказать им, какими были ваши последние слова…

– Да вы что, милейший, издеваетесь?! - заорал налоговый инспектор, на радость Бену превращаясь в своеобразное подобие человека - с пеной у рта и выкатившимися до предела глазами (его последние слова передавать родственникам явно не стоило). - Вы не посмеете так поступить! Заморить меня кислородным голодом… Да вас привлекут к уголовной ответственности! Моя рация вот уже полчаса передает сигнал «SOS», и вы обязаны предоставить мне все условия для выживания…

А вот теперь Бен позволил рту расплыться в широчайшей улыбке своей жизни, сочетая злорадство, радость и торжество.

– Вы начинаете забываться, инспектор! - нагло бросил он. - Это частная собственность, и я могу действовать по собственному усмотрению… И я уже оказал вам посильную помощь - кто виноват, что вам не хватило одного контейнера с кислородом. Вы ведь знаете, к закону «SOS'a» «сам погибай, но товарища выручай» добавлена смягчающая поправка - если оказание помощи потерпевшему сопряжено со смертельным риском, превышающим государственный стандарт, спасатель, не являясь товарищем потерпевшему и не находясь с ним в родственных связях, вправе отказаться от оказания помощи… Вы не состоите со мной в родстве и не являетесь моим товарищем, тогда как я при оказании вам помощи наверняка погибну от удушья. Вывод напрашивается сам собой… Да и о какой помощи может идти речь, когда вы нагло вторглись в поле тяготения моей частной собственности?!

– Это я вторгся?! - истошно завопил инспектор, уже не пытаясь сдерживаться. - Да меня сбила какая-то неизвестная… - он не постыдился вставить в свою импульсивную речь еще пару слов с явно негативной окраской. - Но это пока она неизвестная, а когда следствие установит, что это было, вы ответите по всей строгости закона…

Бен начал опасаться, как бы правда не выползла наружу.

– А при чем здесь я? Может, это был метеор? - осторожно вставил он часть правды про ракетный комплекс. - К тому же, происшествие случилось уже в моей атмосфере, куда вы вторглись, даже не потрудившись послать запрос на посадку… Поэтому сперва вы ответите за свое вторжение, а потом уже я за ваш сбитый корабль, хотя, могу вас уверить, к катастрофе я не имею никакого отношения… Но, мало того, высадившись, вы еще взяли и пристрелили моего робота! Как это понимать? Аграрий указал на валяющегося Салли и на торчащий из кобуры инспектора бластер класса «Нечестный налогоплательщик». С Салли, конечно, ничего страшного не случилось. Не тот это робот, чтобы позволить себя так просто ухлопать: его замедленные позитроны выбрали предсказуемый вариант поведения - когда инспектор открыл ураганный лазерный огонь, робот предусмотрительно кинулся на землю, наплевав на все наставления Бена, и подумал, что если хозяин такой умный, то пусть сам приходит и поднимает его в атаку своим личным примером. Заковыристых умозаключений робота инспектор не понял и списал все на свою феноменальную меткость.

– Это можно понимать как самооборону, - позволил он себе скупую улыбку. - Робот угрожал мне автоматом и за это представление, похоже, хотел денег.

– Робот? Угрожал? - брови Бена картинно поползли вверх. - Вы в своем уме, инспектор? На нем установлена последняя версия законов робототехники. Лицензионная! И он не мог причинить человеку вред или пытаться это сделать. Любая комиссия подтвердит это.

Налоговый инспектор задумчиво пожевал губы, впервые за всю свою многолетнюю практику сбитый с толку.

– Э-э-э, милейший… - пробормотал фискал, чувствуя первые симптомы удушья. - Неужели у вас и в самом деле не осталось травы «бауц»?

– Ну… - неуверенно протянул Бен, стыдливо представляя, как его сейчас поймают на вранье, и поневоле увязая в нем еще глубже. - В западном полушарии Арахиса есть несколько лужаек, но они дикорастущие… Я не имею к ним никакого отношения и завтра, послезавтра собираюсь выжечь и их…

– Знаете, не стоит их выжигать, - ласково улыбнулся инспектор. - Привезите мне пару кустиков… или в чем они там растут… Я заплачу!

Бен явственно почувствовал запах удачи.

– Да, но это ведь получается… - он задумчиво наморщил лоб. - Это получается воздушная система Баумана! Нужен патент… Вы опять меня оштрафуете…

– Нет-нет, - крокодильей улыбкой попытался успокоить агрария налоговый инспектор. - Я сам все посажу, вы не будете принимать в этом участия!

– Но тогда заплатить деньги за патент должны вы. Все перед законом равны, даже налоговый инспектор.

– Но мы закроем на это глаза, правда? - добродушно сощурился инспектор, потихоньку начиная багроветь от нехватки кислорода. - Вы привезете траву, я дождусь эвакуаторов, а потом мы все уничтожим… За это я обещаю закрыть глаза на ваш штраф. Идет?

– Ну, я не знаю, - задумчиво протянул Бен, в своей спецовке не ощущая воздушного дефицита. - Если вы будете дожидаться эвакуаторов с травой «бауц», то почему мне нельзя чуточку ею попользоваться без патента? - Но я буду пользоваться травой не больше месяца!

– Ну, я тоже недолго, - пообещал Бен. - Как только появятся деньги, я тут же куплю патент Баумана…

– Да к черту этот патент! - истерично завопил инспектор, синея и лихорадочно размышляя, как выбраться из этой передряги. - У вас сельскохозяйственная планета с малым экваториальным радиусом, и по статусу ей полагаются субсидия в размере одного миллиона электробаксов и безразмерные займы, вернуть которые следует по окончании эксплутационного срока! На субсидию можно купить десяток патентов! И еще кучу всякой дряни…

– Почему вы не сказали об этом раньше?

Инспектор досадливо поморщился, принимая фиолетовый оттенок:

– На самом деле, это не совсем так. Если быть точным, это совсем не так. Но до этого момента в Цивилизованном Космосе не существовало еще ни одной сельскохозяйственной планеты, поэтому, я думаю, в очередном слушании земных конгрессменов без особого труда удастся провести этот новый законопроект.

– И вам удастся это сделать? - с замирающим аппендиксом воскликнул Бен.

Посеревший инспектор из последних сил скромно потупился.

– Все пройдет успешно, можете не сомневаться. Я имею кое-какой вес в тамошних кругах…

– А это законно?

– Ну, закон на то и существует, чтобы его обходили. И, в конце концов, вы сами не всегда соблюдаете закон.

Говоря это, инспектор заговорщически подмигнул Бену. Его физиономия почернела, распухла и вдруг напомнила аграрию…

– Инспектор, вы случайно не работали на Земном Орбитальном рынке?

Инспектор выдавил щедрую улыбку во всю ширь своего рта и стал похож на торгового агента «Земельной биржи».

– Да, было дело… Я работал Орбитальным Контролером…

Бен улыбнулся в ответ. Он, как бывший пособник рэкетиров, знал, что это за должность! Но тут инспектора, наконец, прорвало:

– Да несите же эту проклятую «бауц»! Я задыхаюсь!!!

Пятое злоключение. Закон

Пока летел сигнал вызова эвакуационных кораблей для подбитого корыта инспектора, пока эвакуаторы на всех изотопных парах спешили к Арахису - инспектор оказался не самой последней шишкой, - времени прошло достаточно, и Бену, волей-неволей, пришлось поставить бывшего орбитального контролера на полное довольствие и уступить ему свою роскошную и единственную кровать, изготовленную Салли кустарным способом из сосновых досок. Несмотря на ворчание, кровать инспектору понравилась. Как и недельное пребывание на сельскохозяйственной планете. - Знаете, а у вас тут и в самом деле хорошо! - философски заметил он в последний день, указывая вилкой в сторону равнины; на равнине медленно исчезала оранжевая точка «Ежа», уходящего на прополку полей. - Тихо, спокойно, никто не пытается угнать твой звездолет, пока ты, зазевавшись, меняешь пробитое сопло… Самая уютная планетка, какую я когда-либо видел! Да и рацион у вас… - инспектор запнулся, подыскивая подходящие слова, и в поисках вдохновения откусил кусочек картошки, нанизанной на вилку. - М-м-м… Скажем, необычный. Из чего это сделано? И как вы добиваетесь такой причудливой формы?

– Это растительная пища! - гордо пояснил Бен, с теплотой вспоминая автора статьи в «Журнале утопических проектов». - Технология приготовления намного сложнее, чем из нефти, но результат оправдывает все затраты! А форма приятно радует глаз… После года жизни на Арахисе я уже и не представляю себя жующим стандартные нефтяные брикеты, подслащенные каким-нибудь определенным вкусом. Вот, например, курица…

Бен сбегал на кухню и отобрал у Салли огромную жареную курицу, обложенную луком и зеленью. Помимо умерщвления и потрошения бедных птиц (мягкотелый аграрий так и не смог возложить на себя эти заботы), робот занимался их приготовлением и оказался весьма способным кулинаром. Но он так стремился к совершенству, что нужно было не пропустить тот момент, когда щедро разводимый огонь и в изобилии добавляемые специи начинали оказывать отрицательное влияние на вкусовые качества еды. При виде блюда инспектор пришел в гастрономическое нетерпение, и вилка задрожала в его руке. Вчера он уже ел подобное кушанье, и ему несказанно понравилось, вот только он не понял назначение костей и посоветовал Бену как-нибудь устранить этот мелкий дефект.

Подметив, что настроение инструктора от поедания курицы постепенно поднялось до отметки «благодушное», Бен осторожно поинтересовался, как ему поступить с посадочным маяком. Среди тысячи допустимых волн не было сельскохозяйственной частоты, и не мог же аграрий назвать свою деятельность «нефтеперерабатывающим пищевым промыслом». Инспектор с энтузиазмом принялся искать выход из положения и, недолго думая, решил присвоить Арахису частоту «три нуля».

– Так это же частоты самой Земли! - в священном ужасе прошептал аграрий. - За такие дела меня тут же посадят!

– Да не бойтесь вы так! - брезгливо скривился инспектор. - Юристы Земли давным-давно атрофировались и не отличат «Гражданский кодекс» от «Пакта о нападении». Мы спокойно протащим закон об идентичности Земли и Арахиса и присвоим здешнему маяку «три нуля».

– Мы?

– И это вас тоже пугает? Если вы, милейший, согласитесь стать моим поставщиком, я без всяких проблем протащу любые законы, касающиеся Арахиса. Или вы не согласны с такими условиями?

– С-согласен… Конечно же, согласен! - Бен радостно пожал протянутую вперед жирную руку инспектора и в знак солидарности даже не стал вытирать ее о штанину. - Но если частота Арахиса будет совпадать с земной, то тут начнется такое столпотворение!

– Не волнуйтесь, не начнется, - ухмыльнулся инспектор. - Теперь в этот сектор Космоса редко кто заглянет.

– А как же коэффициент развитости трасс, теоретически стремящийся к бесконечности? - дрожащим голосом спросил Бен и указал на блестящее в небе сверхсветовое шоссе.

– Нет-нет, контора по продаже земли вас не обманула! - инспектор заметил пролетающие в зените эвакуаторы и начал спешно собираться. - Коэффициент и в самом деле достаточно большой, но все изменится после принятия закона «О сельскохозяйственных планетах» - должен же соблюдаться экономический паритет!

– Но…

– Чтобы протащить такой сложный и, по сути, бредовый закон, мне придется оказать услугу одному транспортному магнату. Его совсем заел конкурент, и он хочет прикрыть принадлежащее тому местное сверхсветовое шоссе за несоблюдение санитарных норм… Вам достанутся законопроект, субсидии и патенты; магнату - закрытие местной дороги… Все довольны и все рады! Нет-нет, не стоит благодарности!.. Мне уже пора… Желаю всего хорошего!

И быстрым шагом инспектор направился к кораблю, приземлившемуся на космодроме. Бен с ужасом попробовал представить последствия закрытия сверхсветового шоссе - солнечная система погрузится во мрак и прозябание; уже не будут носиться по дороге потенциальные клиенты, могущие услышать «сельскохозяйственные» позывные Арахиса, никто ничего не узнает о диковинной растительной пище, продукция сельскохозяйственной планеты останется невостребованной, и дела Бена постепенно придут в упадок.

Со слезами на глазах землевладелец побежал за инспектором и попробовал его уговорить оставить шоссе в покое. Но бывший контроллер остался неумолим:

– Если не появится «сельскохозяйственный» закон, милейший, вашу планету продадут на торгах. Тогда вам остается молиться, чтобы это оказались обычные торги, а не благотворительные, где назначается максимальная цена и счет идет на понижение. Если же закон появится - исчезнет шоссе… Всегда выбирайте из двух зол меньшее и радуйтесь, что хоть был выбор.

По мнению Бена, выбор в этой ситуации полностью отсутствовал, но он промолчал. Инспектор ловко забрался в прибывший эвакуатор и, резко обернувшись, зловеще бросил:

– И еще одно! Если вы, милейший, думаете, что раз вы стали моим поставщиком, вам будет все дозволено, то вы глубоко ошибаетесь! - Лицо инспектора утратило все человеческое. - Стоит налоговому спутнику засечь какую-нибудь подозрительную сделку, и я лично упеку вас за решетку… За неуплату налогов я раздавил тысячу нефтяных планет с космическим именем, и я с удовольствием раздавлю еще одну, сельскохозяйственную… Хлопнув дверцей шлюза, инспектор вскорости покинул планету.

У Бена едва не случился инфаркт, и он минуты две не сводил взгляда с недоеденной курицы, пока аппендикс ободряюще не заметил, что бывали неприятности и похуже и не стоит по этому поводу так волноваться. Все обойдется. Аппендикс успокаивал Бена… Тревожный признак!

***

Через месяц исчезло далекое мерцание сверхсветового шоссе, а еще через пару дней закон «О сельскохозяйственных планетах» вступил в силу, и Центрально-финансовая планета, целиком состоящая из золота и олицетворявшая собой Галактический золотой запас, прислала положенную Арахису субсидию - один миллион электронных долларов.

Бен пришел к выводу, что не все так плохо, как кажется. В конце концов, и раньше на его планету мало кто заглядывал (налоговый инспектор не в счет), теперь же, по крайней мере, у него появились деньги для дальнейшего развития планеты. А там, глядишь, и клиенты потянутся по проложенной аграрием световой тропинке…

Бен в электронном формате отправился в Земной ботанический музей, как глава правления негласного концерна, отчитаться о своих агрономических успехах. Успехи в рамках целой планеты размахом не поражали, но все-таки наличествовали.

Бен не стал выращивать все присланные культуры, боясь из-за нехватки времени на полив и уход загубить с таким трудом клонированные семена, и проводил скромную агрономическую политику, направленную на постепенный и осторожный рост. Честь быть первым экспериментальным растением, которым «Еж» засадил небольшой участок возле Посадочного Холма, выпала луку. После удачного опыта с луком рядом с Холмом зазеленели петрушка, салат, чеснок и перец. Следуя музейным инструкциям, что и у какого растения надо есть, Бен попробовал плоды своей деятельности и сперва почувствовал глубокое разочарование (при дегустации лука он вообще не выдержал и разрыдался горючими слезами), но сотрудники музея заверили агрария в «правильности реакций человеческого организма на данные пищевые культуры».

Затем поспел новый плод, который инспектор уже успел попробовать, - картошка.

В сочетании с жиром диких куриц, лука, чеснока, перца, петрушки и салата блюдо получалось… Трансляцию отчета пришлось прервать во избежание травм бедных сотрудников, начавших уже было давиться слюной. Бен пообещал прислать в музей пробники и, глубоко задумавшись, отставил коммутатор. И замысел, давно витавший в его голове, наконец, полностью оформился: если все так благожелательно реагировали на кухню Арахиса, почему бы не открыть небольшой ресторанчик, но не здесь, а где-нибудь в более цивилизованном месте? Скажем, в Земном ботаническом музее…

И пока не исчезло вдохновение, Бен кинулся к коммутатору.

Шестая неурядица. Будни

Организация изысканного ресторана в Земном ботаническом музее оказалась не такой прибыльной идеей, как сперва показалось Бену. На первый взгляд, все было идеально, и даже появился список «плюсов» этого проекта, набросанный карандашом на обратной стороне одного из документов (Бен пообещал себе попозже заказать пачку чистых листов). Записи огрызком карандаша (стоило заказать и ручку) выглядели следующим образом.

Первый пункт - «Снижение налогообложения». В музее хоть и начали угощать настоящей картошкой и курицей, но он все же не являлся, как ресторан, коммерческой структурой и по закону облагался только налогом на прибыль. Музей благоразумно (по распоряжению Бена) отказался платить в полном размере и его.

Директор музея объяснил налоговым инспекторам, что так называемая «пища» - не что иное, как «музейные экспонаты», добытые неимоверным трудом и героическими усилиями работников музея. Откуда добывались «экспонаты», директор умолчал, но в их большой стоимости никто не сомневался. И то, что музей нашел в себе силы не только показать посетителям генетические карты, но и дать попробовать за вознаграждение некоторые растения, очень понравилось местной администрации; она, посетив музей и бесплатно отведав все сама, дала «добро» на проект, и налоговой инспекции волей-неволей пришлось отстать.

Часть вырученных денег шла на поощрение немногочисленных сотрудников музея, все остальное отправлялось на открытый счет некоего дядюшки Сэма, вроде бы дальнего родственника Бена. Бен совершенно не помнил своего сородича, как и тот Бена, но это не мешало дядюшке совершенно альтруистически переправлять все свои сбережения на орбитальный счет развивающейся аграрной планеты, откуда они перекочевывали в руки новоявленного агрария. Налогом они, естественно, тоже не облагались, и орбитальный налоговый спутник только и мог в бессильной злобе шевелить сенсорами и клацать вычислительной машинкой.

Пункт второй - «Сопутствующая выгода для Арахиса в будущем». Рано или поздно, но агрономическая планета должна была выйти на свою производственную мощность, и реализовывать всю готовую продукцию через музей становилось бы все более проблематично. Музей же мог послужить своеобразной рекламой: «У нас вы можете отведать некоторые диковинные экспонаты, а по вопросам оптовых закупок обращайтесь на Арахис». Бесплатная реклама в самом центре Галактики, на Земле! Об этом некоторые коммерческие планеты могли только мечтать.

Третий пункт - следствие второго пункта - «Заинтересованность населения в натуральных продуктах». Заинтересованность население Земли начало проявлять уже после первой же недели продаж. Отведав картошки и курицы (мало кто понимал, что курица не является растительным продуктом, даже директор музея пребывал в сомнении по этому поводу), все спрашивали, когда выйдут в продажу другие экспонаты. Музей вежливо отвечал что-то невразумительное и раболепно оглядывался на Арахис. Арахис молчал - Бен остервенело осваивал новые культуры.

Четвертый пункт - «Улучшение благосостояния Земного ботанического музея». Другой на месте Бена пропустил бы этот пункт, как не приносящий прибыли, в целом ненужный и вроде бы уже подразумевающийся в первых трех. Бен же, выполнив условия устного корпоративного договора - по обеспечению музея посетителями, решил пойти еще дальше.

Через директора музея он надавил на местную администрацию, пожаловавшись на ужасное состояние земной ботаники, и умудрился выбить из бюджета Земли приличную сумму дополнительных ассигнований. Почти все полученные деньги честно направил на модернизацию музея, приобретение новых корпусов и расширение штата сотрудников, но, в конечном итоге, не удержался и остатки средств через Сэма перетащил на Арахис…

Казалась бы, идиллия!

Но «минусы» выплыли уже после внедрения и эксплуатации проекта, его себестоимость просто ужаснула Бена. Вся проблема заключалась в доставке. Посетители готовы были употреблять свежую, только что приготовленную пищу. Перевозить ее с помощью транспортных компаний не представлялось возможным - после двухнедельного путешествия с Арахиса на Землю картошка и курица теряли свой товарный вид и становились крайне неконкурентоспособными.

Бен попробовал отправлять на Землю необходимые ингредиенты, но в гастрономии, несмотря на детальные инструкции, сотрудники музея так и не смогли достигнуть класса Салли. К тому же, музей очень рисковал быть атакованным пожарным надзором за разведение костров на заднем дворе.

Удрученный Бен начал уговаривать Салли отбыть в командировку на Землю и стать там главным шеф-поваром, но робот наотрез отказался и в знак протеста на неделю забрался в свою коробку, изредка шурша пенопластом.

Пришлось приобрести у лунных сепаратистов телепортатор и, отмыв его от тротиловых крошек, приспособить для пищевой промышленности. Теперь готовые блюда в мгновение ока оказывались на Земле, в ботаническом музее, и проект со скрипом начал набирать обороты. Но энергия и телепортационный трафик влетали Бену в копеечку, которую никак нельзя было вернуть из прибыли - посетители музея и так платили втридорога за наслаждение отведать парочку «экспонатов».

Центрально-финансовая планета, помимо субсидии, также предложила аграрной планете неограниченную кредитную линию, но Бен, подозрительно относившийся к кредитам, благоразумно отказался, надеясь обойтись и одним субсидированным миллионом. Между тем, миллион, положенный Арахису, как сельскохозяйственной планете с малым экваториальным радиусом, быстро таял - телепортатор, казалось, вместо пересылки продуктов занимается телепортацией денег в пустоту. Но интуитивно (аппендиксом) Бен ощущал, что двигается в верном направлении и огромная себестоимость - это еще не показатель. Поспешно, пока совсем не кончились субсидированные электронные банкноты, он занялся расширением ассортимента.

Музею наконец удалось выяснить, что, помимо картошки, хорошими растениями, уже имеющимися в семенном активе Бена, являлись пшеница, виноград и подсолнухи.

Из пшеницы в незапамятные времена жители Земли умудрялись добывать такие полезные и ничем, кроме нефти, не заменимые «хлебобулочные изделия»; как происходил процесс добычи, пока оставалось загадкой, но директор музея обещал рано или поздно пролить на нее свет. Из винограда получали, как утверждали электронные манускрипты, вино с «дивным, приятным ароматом и вкусом». В этих манускриптах вообще много писали про вино, и все они были заляпаны странными розовыми пятнами, но опять же технологию изготовления напитка древние авторы привести не удосужились. С семечками - семенами подсолнуха - все обстояло гораздо проще: путем простой «механической обработки» из них добывали пищевое масло.

– А что такое «механическая обработка»? - поинтересовался Бен.

– Главное - имеются реально существующие образцы! - проникновенно произнес директор. - А там уже как-нибудь разберемся. Думаю, такой эксперт, как Салли-сан, без труда найдет правильный подход к этим культурам.

Бен что-то пробурчал, неразборчиво даже для самого себя, но согласился и со временем освободил экспериментальную агроторию возле Посадочного Холма под пшеницу и виноград, а буйный рост приправ и картошки был бережно перенесен на первое запущенное в эксплуатацию поле Арахиса.

Кстати, по поводу открытия поля разыгралась торжественная получасовая церемония с последующим званым обедом. Оба приглашенных гостя (аграрий не поскупился и для такого случая заказал в полиграфическом земном центре два пригласительных на некого «землевладельца Бена» и «его робота Салли») осмотрели поле, нарекли его «Первым агрономическим полем имени Бена» и честно попытались разбить об него бутылку нефтяного шампанского.

Все попытки не увенчались успехом, и, недолго думая, один гость залихватски разбил бутылку о другого. Облитый шампанским и обиженный таким отношением к себе, второй гость удалился в свою резиденцию и, шурша пенопластом, дал понять, что в дальнейшем будет бойкотировать подобные мероприятия. Пришлось подчиниться его капризам, несколько изменить название поля, и теперь оно звучало как «Первое агрономическое поле имени Бена и Салли». Инцидент был исчерпан, гости приступили к смазочно-пищевому обеду…

К сожалению, пшенице на Арархисе не понравилось; может, почва оказалась слишком бедной для этого растения, может, несмотря на бдительность Бена, «Еж» где-то схалтурил и отошел от технологии, но вместо гордого золотистого растения, нарисованного в ориентировочном музейном каталоге, проросла какая-то нежно-розовая трава с едва заметным плодом. Плоды злака только отдаленно походили на требуемые зерна.

Пока музей пребывал в коллегиальном бреду на своих семинарах, посвященных пшенице, Бен осторожно попробовал плоды своих трудов. Плоды оказались сладковатыми на вкус и вполне могли заменить сахар для чая.

Кстати, виновником появления чая на планете стал Салли. Этот ротозей, разгружая контейнеры с семенами, случайно расколол один своими клешнями и только когда на тропинке от Космодрома до Центра управления стали пробиваться какие-то зеленые кустики, слезно во всем признался. К счастью, музей знал, как пользоваться чаем, и Бен иногда попивал горячую крепкую жидкость.

Теперь же появился заменитель сахара. Недолго думая, Бен, втайне от своего структурного подразделения, начал экспериментировать со сладким чаем, но после первого же чаепития, когда было съедено несколько десятков зерен и выпита чашка чая, у землевладельца началась такая дикая эйфория, что он провалялся в экстазе несколько суток подряд. На третий день он очнулся чуть живой, на другом конце планеты и хорошо еще что в кислородной трассе. Голова Бена раскалывалась, как после грандиозной попойки.

К сожалению, употреблять в пищу получившуюся пшеницу не представлялось возможным. Как выяснилось впоследствии, генетики что-то напутали в своих картах, и получилось растение с высоким содержанием наркотических веществ. Директор музея, передавая эту новость на Арахис, заковыристо так подмигнул и загадочно замычал:

– А может эту «пшеницу»… того… м?

Бен сразу понял, куда клонит директор, но остался неумолим и приказал все уничтожить. Обладая человеколюбивой натурой, он являлся абсолютным противником всевозможных наркотических веществ и другой подобной дряни и по тем же соображениям отказался выращивать на Арахисе «крайне перспективный» табак. Директор понял свою ошибку, и к этой теме больше не возвращались.

С виноградом никаких приключений не случилось. Он прижился и начал плодоносить, а музей нашел какого-то алкоголического старца, объяснившего принципы «брожения», «перегонки», «выдержки» и как это все проделывать с виноградом. По распоряжению Бена, старца взяли в музей «свободным консультантом», и вскоре на Арахисе появилось вино. Оно еще мало превосходило по вкусовым качествам аналогичные нефтепродукты, но Бен не отчаивался и отправлял на Землю все новые образцы для дегустации и полезных советов «консультанта». «Главный технолог» Салли раздраженно давил клешнями виноград.

На агротории уже не хватало места, и семена подсолнуха высадили на «Втором агрономическом поле имени Ботаники», открытом почти сразу же после «Первого». Семечек хватало (у генетиков во время их производства заклинило молекулярный клонизатор), и Бен щедро засеял «Второе поле». Часть семян он, как всегда, предусмотрительно оставил на «аварийные» случаи, а многочисленные остатки отдал Салли на эксперименты с простой «механической обработкой».

Робот оказался великим экспериментатором и рационализатором (это он впервые предложил чистить картошку прежде чем резать на куски и жарить) и вскоре выяснил, что для добывания масла достаточно выжать семечки, как мокрую тряпку. Добытое масло, как и предсказывал Ботанический музей, оказалось крайне полезным пищевым приобретением и жаренная на нем (а особенно - в нем) картошка стала очень похожа на нефтяную «картошку фри». В музей потянулись толпы людей. Это был настоящий триумф! Потом на горизонте Арахиса появились некоторые проблемы.

В отличие от чахлой и ненастоящей пшеницы и мелкого винограда, подсолнухи прижились идеально. Заняли все пространство отведенного им поля, а затем, недолго думая, по кислородному сообщению, начали хищнически захватывать другие, пока еще не готовые, поля.

Борясь с вегетативным бунтом на всех участках прорыва и оккупации, Бен успел собрать огромный урожай семечек и с помощью Салли произвести невиданное количество масла. До «Второго поля» Бен так и не добрался - подсолнухи начали подло изживать траву «бауц», уровень кислорода в системе трасс катастрофически понизился, и, чтобы не потерять другие посевы, а также и всю планету целиком, пришлось отсечь «Второе» от общего кислородного сообщения.

Восстанавливать целостность системы аппендикс Бену не советовал - в аммиачной атмосфере подсолнухи погибли, но десятки тонн семечек продолжали лежать на земле «Второго» и терпеливо поджидать своего часа. Администрация Арахиса временно объявила поле карантинной зоной, и на зачистки мест вероятного произрастания противника отправился верный Салли…

Кроме забитых семечками и маслом импровизированных складов и нервного истощения после борьбы с культурным сорняком, у Бена появился полезный опыт оборонительных действий. Единая система кислородного обеспечения по патенту Баумана теперь казалась ему глупой и крайне небезопасной. Ее улучшением Бен и занимался, когда на Арахисе неожиданно появился агент КБР - Конфедерального Бюро Расследований…

Седьмая напасть. Пираты

– Я специальный космический агент КБР! - внушительно представился конфедерат и продемонстрировал Бену свой значок. - Пока вы отсутствовали, я успел осмотреть местные достопримечательности, и некоторые вызвали у меня большой интерес… Например, вот это.

Агент кивнул на обрытый окопами ракетный комплекс «Метеор». Бен усилием воли подавил непроизвольное желание потовых желез разом опорожниться и кое-как придал себе невозмутимый вид. - Я состою в разрешенной террористической организации лунных сепаратистов… Тут у нас небольшой филиал… Все законно… А комплекс я собираюсь переделать под запускную установку орбитальных челноков…

– Да-а? - задумчиво протянул агент и рефлекторно поправил галстук. - А это что? Попытка возрождения растительных наркотических препаратов?

И взгляд агента упал на ровные ряды все еще не скошенной пшеницы. Бен отрицательно замотал головой. Затем нашел в себе силы произнести:

– Вы же знаете, наркотики делают из природного газа. Производить их растительным способом… нерентабельно…

– Это-то я знаю! - благодушно улыбнулся агент, успокаиваясь. - Но, может, кто-нибудь другой не знает?

Бен благоразумно промолчал, и агент успокоился окончательно.

– Но что-то тут у вас все-таки нечисто! - не удержался он от контрольной фразы.

– Здесь процветает местная и привозная флора и фауна! - отрапортовал Бен. - Отсюда и беспорядок, отходы жизнедеятельности и все такое… Это же агрономическая планета!

Левая бровь агента недоуменно, а, может, вопросительно шевельнулась, но он удержался от вопросов.

– А теперь, - деловито произнес он, - вернемся к цели моего визита.

«Если это была только прелюдия, то что же будет целью!?» - мелькнула в голове Бена беспокойная мысль, но он, сохраняя прежнее выражение лица, добавил к нему чуточку внимания.

– Вы что-нибудь слышали о киодских планетарных пиратах? - поинтересовался агент КБР и, заметив резко ухудшавшееся состояние Бена, поспешно добавил: - Не волнуйтесь, если не слышали, то я расскажу, время еще позволяет… Киодские пираты! Возникли несколько десятков световых лет тому назад и первое свое нападение совершили на планету Киод, отсюда и название - киодские. За время существования ими совершено тридцать семь налетов на индустриальные планеты, девять абордажей транспортно-торговых кораблей, тринадцать случаев хищения орбитального имущества, бесчисленное число актов бессмысленного вандализма и много еще чего. Их акты насилия и грабежа носят, преимущественно, технический характер… то есть, техногенный… мм… промы-шленно-технический… короче говоря, они отбирают у своих жертв их механизмы, автоматы и новые технологии. Не брезгают наличностью, если таковая имеется. Перед нападением раздвигают «сети» и, при попытке жертвы переслать деньги в другое место, производят переадресацию счетов и перехват электронной наличности… Что самое интересное и примечательное, в большинстве случае киодские пираты действуют крайне… э-э-э… необычно. Полицейский отдел по борьбе с организованной деятельностью и наше бюро имеют огромный статистический материал по этим происшествиям, и специалисты приходят к мнению, что это вовсе не пираты, а так, вандалы средней руки… Девяносто процентов их акций носят разрушительный характер. Никакой видимой выгоды, хотя затраты топлива, энергии и бластерочасов колоссальны. Довольно часто все украденное имущество через некоторое время обнаруживается в нескольких парсеках от места происшествия, но оно уже в негодном состоянии. Вывод - сделан, кстати, нашими аналитиками совершенно недавно, еще свеженький и никем не опровергнутый, - пиратов кто-то хорошо спонсирует, добиваясь каких-то пока нам не понятных целей.

– Очень интересный вывод! - пробурчал Бен. - А ко мне это какое имеет отношение?

– Самое что ни на есть прямое! - агент ободряюще улыбнулся. - Совершенно недавно наш галактикоцентрический спутник-«шпион», находящийся на низкой орбите, обнаружил «нырнувший» в вашем направлении корабль киодских пиратов. Сейчас все патрульные суда находятся на плановой перекраске и, к сожалению, никак не могут поспеть сюда вовремя, поэтому меня послали сюда вас предупредить - что я и делаю. Через некоторое время… - агент взглянул на часы. - А точнее, через час и сорок семь минут киоды будут здесь!

– Неужели ничего нельзя сделать?! - в ужасе схватил Бен агента за галстук, уже видя горизонты Арахиса затянутыми дымом пожарищ. - Да и как это все патрульные суда на перекраске?!

– Ну… это некоторое преувеличение… - тут же заюлил агент, осторожно вынимая свой галстук из пальцев Бена. - На самом деле большинство кораблей находятся в другом конце Галактики. На поимку пиратов выделяются огромные средства, половина полиции и КБР работает над этим вопросом, созданы миллионы рабочих мест по всем населенным планетам… Аналитики, статистики, наблюдатели… Понимаете, словить пиратов сейчас, на пике финансирования, было бы… мм… крайне неразумно.

– А что пираты собираются делать на Арахисе? - голос Бена предательски задрожал.

– Грабить… Я вижу, вон там у вас интересный робот-дикобраз - наверняка, неплохой объект для пиратского промысла. А генераторы силовых полей, а телепорта тор… У вас крайне богатая планета для такой глуши, а даже если бы тут ничего не было - это бы их не остановило. Они ведь бескорыстные альтруисты; не пираты, так сказать, а вандалы…

– И что же мне делать?

– Главное - не оказывайте сопротивления. Наш статистический отдел имеет интересную модель деградации преступников, и киодские пираты полностью в нее укладываются. С каждым нападением они становятся все более агрессивными. Ваш случай может стать первым с летальным исходом. Не стоит их провоцировать.

– Но вы ведь здесь?! Вы же можете что-то сделать!

– Это не в моей компетенции.

– Но вы ведь останетесь?

– Разве что на обед. Говорят, у вас интересная еда. Это правда? Растерянный, ошеломленный, напуганный Бен хотел ответить какой-нибудь колкостью, но вдруг в недрах его мозга, как подсолнух, промелькнула коварная мысль, и он едва подавил злорадную усмешку.

– Да, конечно! Хотите попробовать?

Агент явно хотел, о чем возвестил плотоядной улыбкой и трением ладоней друг о друга. Бен, став подозрительно любезным, усадил его за стол и убежал искать Салли, который, как всегда, скрывался в своем пенопластовом дворце. На этот раз Бен убедил робота, что и сам легко справится с готовкой обеда, а для него есть более деликатная и интересная миссия - тихо прокрасться в незапертый служебный космолет конфедерата и что-нибудь испортить. «Если уж и дожидаться прилета пиратов, то вдвоем будет куда веселее!» - эгоистически решил Бен.

Обед прошел крайне нервозно: агент все сомневался, не кладет ли Бен в кушанья наркотики, приятно пораженный их вкусом, а сам Бен сидел как на иголках, представляя Салли, хозяйничающего на космолете. Отломает, балда, какую-нибудь дверную ручку и будет оправдываться, что Бен сказал «что-нибудь». Общеизвестно: инструкции роботу надо давать четкие и исчерпывающие, особенно такому роботу, как Салли, но Бен и сам не знал, что это за «что-нибудь», после которого корабль уже никуда не полетит.

И вот момент истины настал. Весьма довольный обедом, но слегка нервничающий - пираты вот-вот должны были появиться, - агент пожелал Бену всего самого наилучшего, поправил напоследок галстук и скрылся в своем космолете. Через некоторое время он появился вновь - выяснилось, что «проклятое корыто забарахлило», и агент КБР задумчиво спросил у Бена, разбирается ли тот в звездолетах. Даже разбирайся Бен в них, сейчас бы он в этом не признался. Единственное, что он смог предложить агенту - это рассказать побольше о пиратах, раз их придется встречать вдвоем.

Упоминание о пиратах заставило агента развить бурную ремонтную деятельность, он по пояс погрузился в атомный котел, проверяя уровень критической массы, несколько раз заглянул в электромоторный отсек, простучал сопла реактивных двигателей, весь измазался, но все тщетно. Корабль от поворота ключа вздрагивал, начинал дребезжать в холостом режиме, шпыняя стержнями реактор, но реакция не начиналась.

– Может, подтолкнете на орбиту? У вас ведь ракетный комплекс есть. Сейчас быстренько его переделаем и…

Бен отказался, сославшись на гарантию, а сам тихонько, пока конфедерат в отчаянии терзал свой корабль, прокрался к комплексу «Метеора» и перевел включатель на «ВКЛ/Тотальная защита». В конце концов, киодские пираты не страшней налогового инспектора, можно как-нибудь совладать и с ними.

***

Пираты оказались весьма пунктуальными, прибыли минута в минуту. Их судно вынырнуло из ворот рукотворной черной дыры, пронзившей Вселенную запрещенным способом (честные налогоплательщики давным-давно пользовались сверхсветовыми шоссе), и вышло на орбиту Арахиса.

Сцену атаки агент КБР предпочел наблюдать из центра управления, забравшись в последний подземный этаж. В правой руке он храбро сжимал отнятый у Салли на правах конфедерата автомат «Томпсона», в левой - бутылку арахисового вина, для храбрости. Бен свято верил в могущество планетарно-оборонительной техники, но аппендикс уверенности хозяина не разделял и, на всякий случай, пришлось забраться во всеядный джип и отъехать от Посадочного Холма на приличное расстояние. Джип из-за травы «бауц», посаженной в укрепленные лоточки, походил на четырехколесную грядку и был абсолютно автономным от воздушного обеспечения.

В огненно-голубом сиянии от ионизации пиратское судно продралось сквозь чахлую атмосферу Арахиса и вышло на абордажную прямую. Ракетный комплекс продолжал угрожающе молчать, и только двигающийся радар и мерцающий лазер дальномера указывали на его работу. Похоже, искусственный боевой интеллект решил подпустить противника как можно ближе и, в упор шарахнув по нему ракетой, достигнуть максимального эффекта.

Обгрызая от волнения ногти (волнение было настолько сильным, что перчатки и шлем защитного комбинезона особо не мешали), Бен бросал тревожные взгляды на «Метеор», гадая, когда же тот начнет стрелять. Но комплекс молчал.

Пираты задумчиво зависли над Посадочным Холмом, проделали несколько кругов, разглядывая скудный инвентарь планеты, и после еще нескольких непонятных для непрофессионала пилотажных эволюции уныло приступили к своим непосредственным обязанностям. Судно село в районе экспериментальной агротории и огнем тормозных дюз подпалило посевы винограда и пшеницы. Весь Посадочный Холм заволокло едким серым дымом.

Так и не выстрелив, ракетный комплекс безвольно поник радаром. Как позже выяснила следственная-комиссия во главе с Беном, «Метеор» попросту дал осечку - капсюль в ракете оказался бракованным, и сколько по нему ни бил курок, это ни к чему не приводило. Когда же механизм попытался заменить ракету другой, ее перекосило в стволе, и она окончательно застряла. По заводской гарантии существовал один шанс из миллиона, что электроника комплекса может дать сбой, и она, убедившись в невозможности как-нибудь исправить создавшееся положение, решила этим шансом воспользоваться - дабы в дальнейшем работать безотказно и надежно.

Но все это выяснилось гораздо позднее, сейчас же пираты высадились на Арахис и волей-неволей проблема их существования с могучих плеч «Метеора» перекочевала на плечи Бена. Агент КБР советовал не оказывать сопротивления, но Бен даже не знал, как его оказывать. В первые минуты ему не хватило даже сообразительности умчаться куда-нибудь подальше на джипе. Шок! Положение спасла наркотическая пшеница, так благоразумно не уничтоженная Салли: ее дым оказывал еще более ужасное действие, чем плоть зерен, и когда открылась десантная аппарель пиратского судна, атакующие сразу же превратились в атакуемых. Угрожающие вопли и улюлюканье постепенно стихли, и пираты стали осторожно принюхиваться, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Через широко распахнутые створки шлюза дым быстро ворвался в корабль и отравил остальных членов команды. Остается только догадываться, что творилось с пиратами в следующие несколько часов, но пиратскому капитану хватило благоразумия загнать свою распоясавшуюся команду обратно на судно и наглухо задраиться.

Дым сожженной пшеницы начал оказывать губительное влияние и на Бена, проникая через технологические отверстия его спецовки, но аграрий вовремя осознал опасность. Вооружившись дистанционным управлением «Метеоролога» - устройства, занимавшегося созданием хорошей погоды для арахисовой флоры (в свое время пришлось за нее заплатить приличную сумму), Бен экстренным образом понизил давление на северо-западе, где ничего важного не находилось, повысил давление на Холме и, на пару минут «вскрыв» герметичность системы кислородного обеспечения в районе агротории, продул наркотический дым сильным порывом ветра.

Для безопасности всей системы пришлось изолировать место «разрыва» с помощью полянок-шлюзов, и, уже собираясь вернуть все на место, землевладелец почувствовал легкое возбуждение - его осенила гениальная мысль. Узнай про нее агент КБР, он предостерегающе поцокал бы языком и напомнил бы о смертельной опасности, грозящей Бену в случае попытки оказывать сопротивление. Аграрий, конечно же, патологически боялся за свою жизнь, в какой-то момент ему захотелось плюнуть на все и предоставить свободу воли развивающимся события, но аппендикс, помня какой бракованной кармой обладает хозяин, посоветовал ему все же оказывать сопротивление. Бездействие будет еще глупее и опаснее.

Не возобновляя кислородного сообщения с «оккупированной» пиратами агроторией, Бен, наоборот, установил где надо соответствующие маркеры и организовал временно-постоянный циклон, теперь все время сдувавший шапку кислородных выделений «бауц».

Вторая атака киодских вандалов, случившаяся значительно позже, захлебнулась в зародыше. Вернее, задохнулась в чуждой аммиачной атмосфере. Остатки абордажной команды, сохранившие трезвый рассудок после пшеницы, теперь уже более осмотрительно и степенно выбрались из шлюза, короткими перебежками рассредоточились по Холму в поисках враждебно настроенных аборигенов и после некоторых колебаний поспешно отступили обратно на судно. Больше из шлюза никто не появлялся.

Бен выждал некоторое время и сделал вывод, что пираты не догадывались об отсутствии кислорода на Арахисе и, соответственно, не располагали достаточным количеством скафандров для организации крупномасштабной атаки. «Настало время решительных действий!» - воодушевленно подумал Бен и отправил Салли в атаку - написать на борту пиратского судна что-нибудь обидное и неприличное, а также обломать ему все антенны. Но Салли трусливо отшуршался пенопластом, и все пришлось делать самому.

Вооружившись молекулярным сварочным аппаратом и поплотнее запахнувшись в защитный костюм, Бен отчаянно бросился на штурм пиратского судна. Сперва он основательно запаял все шлюзы и технологические отверстия, чтобы обезопасить себя от внезапных контратак, а потом уже принялся за надписи и антенны.

Пираты никак не отреагировали на присутствие Бена, и он, вооружившись броневыми листами, экстренно телепортированными с Земли, принялся заваривать беднягам сопла тормозных и маршевых двигателей. После, ощущая полную безнаказанность, Бен начал вынашивать планы один другого кровожадней, но к вечеру кибдские пираты осознали всю безвыходность положения и выбросили белый флаг.

О условиях почетной сдачи пришлось договариваться перестукиванием - отремонтировать обломанные антенны Бену так и не удалось.

Допрос пленных Бен планировал проводить без агента КБР, так как большая часть пшеничного дыма ушла в глубину центра управления, ветром выдувалась крайне медленно, и бедняга-конфедерат обещал проваляться в жутком экстазе суток трое, не меньше. Оставалось надеяться, что он не попадет в глубокую зависимость, и со временем его удастся отучить от злоупотребления пшеницей.

Все тем же молекулярным сварочным аппаратом, только с включенным реверсом, удалось вскрыть центральный шлюз и выковырять на свободу пиратского капитана - здоровенного рыжего детину, почему-то подозрительно знакомого Бену. Задавая осторожные вопросы, Бен все пытался понять, где он мог видеть этого типа, но в голову ничего путного не приходило. Может, все на том же Орбитальном рынке?

Капитан, похоже, до конца не осознал всю грозившую ему опасность, а может, обманчиво миролюбивый вид Бена сбил его с толку, но через некоторое время он обрел душевное равновесие, начал держаться крайне нахально и даже попытался обратить свое поражение в победу, намекая, что Бена никто пальцем не тронет, если он добровольно отдаст некоторые ценности.

– Ну, так как, насчет почетного ограбления, дружище? - в который раз нагло поинтересовался капитан и принялся невозмутимо ковырять пальцем в носу.

Палец у него был довольно большой, нос маленький, и, похоже, пирату пришлось сделать пластическую операцию по объединению двух ноздрей в одну, чтобы не лишать себя такого экзотического удовольствия; а может, такое единообразие задумывалось природой с самого начала. Как бы там ни было, сейчас Бена мало заботили анатомические подробности «пленника» - решив восстановить статус-кво, аграрий начал деловито разбирать свою сосновую кровать и, с помощью верного Салли, собирать из досок непонятную конструкцию. -…мы обложим тебя небольшой контрибуцией, - тем временем деловито увещевал Бена капитан, той дело украдкой вытирая замусоленный палец о спину робота. - Заберем вон того полосатенького робота в качестве компенсации за моральный ущерб… Да-да, моральный… Ты, дружище, даже не представляешь, какого страху натерпелась команда, когда у боцмана от твоего газа начались галлюцинации и он принялся отвинчивать кингстоны в подпространство… Я, не буду врать, тоже малость струхнул… Также возместим материальный ущерб за поломанные антенны и заваренные дюзы… Ведь ты понимаешь, покупать детали и комплектующие для пиратского судна крайне рискованно, и накладно. За тайную сделку приходится платить втридорога. А также…

Нервы у капитана не выдержали, и, оборвав поток красноречия, он уставился на творение Бена, слишком уж сильно походившее на виселицу. Сейчас виселица символизировала на гербе КБР демократичность и справедливость, но на некоторых отдаленных планетах ей находили широкое непосредственное применение, и у большинства людей все еще осталось в памяти ее зловещее назначение. Капитан, к счастью, не являлся исключением.

– А что ты, собственно говоря, делаешь? - осторожно поинтересовался он.

Бен деловито осмотрел шею капитана и, перебрасывая веревку с петлей через перекладину, пробурчал что-то про «недолгоживущих естествоиспытателей» и «предоставленную честь быть одним из них». В голову пирата стали закрадываться подозрительные мысли.

– А все-таки, что ты собираешься с этим делать? - шепотом спросил он и тревожно потянул воздух носом. Может, в этом носу у него когда-то обреталось здоровенное золотое кольцо, и в один прекрасный момент его выдрали, как чеку из гранаты?

– Ну что ж, - нехотя сдался Бен и временно оставил веревку в покое. - Я, конечно, сомневался, но, думаю, придется вас карать согласно законам нашей планеты.

– Э-э-э… у вас тут какие-то особые законы?

Капитан перевел взгляд с робота на его хозяина, все никак не понимая, шутит Бен или в самом деле собирается осуществить задуманное. Ну не может же этот меланхолический и миролюбиво настроенный сморчок-переросток на самом деле вздернуть его, киодского пирата, вот уже долгое время терроризировавшего технологическое развитие всего Цивилизованного Космоса? Бред!

Капитан пиратов принялся было нервно шутить и задирать Бена, но тут положение спас чудом очнувшийся агент КБР. Его появление произвело настоящий фурор. Пребывая в глубочайшей стадии наркотического опьянения, конфедерат ржал демоническим хохотом и, тыча в пирата указательным пальцем, конечно же, все время поправлял галстук - вернее что есть силы дергал его в сторону, от чего смех поминутно сменялся предсмертным захлебывающимся хрипом, на фоне которого очень колоритно смотрелись выпученные глаза. В первую секунду пират еще не верил своим глазам, а во вторую он уже стоял на коленках и слезно молил Бена «пересмотреть законы и найти какую-нибудь смягчающую поправку».

Восьмая неудача. Киты и пираньи

Через некоторое время Бен и капитан пиратского судна сели за стол переговоров; на стол падала широкая тень все еще не разобранной виселицы, поэтому переговоры происходили несколько односторонне и в гробовой тишине - владелец аграрной планеты придумывал требования одно краше другого, записывая их на обороте какого-то документа по владению Арахисом, а пирату, все еще не отошедшему от шока, предстояло волей-неволей со всеми этими пунктами согласиться. В противном случае…

Пират мрачно посмотрел на виселицу и вспомнил ужасное веселье по этому поводу агента КБР. К счастью, этот страшный тип куда-то подевался, но легче от этого не становилось… Бен знал, куда подевался конфедерат, поэтому ему тоже нелегко давалось внешнее спокойствие. Агент временно сравнялся интеллектом с Салли, и они, каким-то образом найдя общий язык, удалились с авансцены в сторону пресловутой коробки. В скором времени оттуда раздался крайне подозрительный пенопластовый шорох. Оставалось надеяться, что роботу не пришло в голову разобрать агента на запасные части или поменяться с ним какой-нибудь важной деталью, на память.

И тут Бен наконец-то вспомнил, где видел пиратского капитана!

– А какое отношение вы имеете к планете Киод? - коварно улыбаясь, полюбопытствовал он, хотя в ответе уже особо не нуждался, он видел эту рыжую преступную физиономию, когда делал заказ своего многофункционального «Ежа». Итак, капитан киодского пиратского судна и владелец высокоиндустриальной планеты Киод - это одно и то же лицо.

– Не совсем так, - мрачно поправил мысли Бена пират и с красным от стыда носом закрыл лицо огромными ручищами. - Мы братья… Хотя, это не имеет большого значения.

Бен отложил список требований с огрызком карандаша в сторону и, для удобства положив кулак под подбородок, приготовился выслушать занимательную историю. Украдкой взглянув на агрария и поняв, что от истории ему не отвертеться, капитан смиренно приступил к рассказу:

– Сперва у нас с братом и в мыслях не было заниматься чем-нибудь подобным… - пират брезгливо кивнул в сторону своего судна. - Ну сам подумай, дружище, Киод - уважаемая всеми крупнейшая промышленная планета. Нас знают во всех уголках Цивилизованного Космоса, к нам обращается правительство для выполнения особо сложных проектов; даже ты со своим сельскохозяйственным механизмом обратился именно к нам…

– Ваша ссылка попалась мне первой, - пожал плечами Бен. - Но если вы в самом деле всеми уважаемые и богатые землевладельцы, то зачем… И аграрий вопросительно повел рукой в сторону пиратского судна. Пират пристыженно опустил голову.

– Все дело в конкурентах, - наконец выдавил он из себя. - Они мелкие и ни в какое сравнение не идут с нашим индустриальным монстром, но их много. Мы съедаем десяток небольших планеток - появляется сотня; мы захватываем все рынки сбыта, производя все возможные и невозможные виды техники - каждый из них начинает глубоко специализироваться на какой-нибудь одной, и наш широчайший ассортимент постепенно уступает им в качестве; мы все монополизируем, подкупая антимонопольные комитеты, - они, сами того не осознавая, начинают объединяться против нас. Что может сделать огромный и сильный кит против стаи маленьких, но прожорливых пираний? Вот и мы ничего не можем поделать. Да, наверное, и у тебя мало что получается, когда пищевой рынок все время атакуют сотни нефтяных конкурентов…

– Не тот случай! - вздохнул Бен. - Если использовать вашу аналогию, то тут мы имеем дело со стаей хищных китов и одной заблудившейся среди них травоядной пираньей. Но вы продолжайте, продолжайте…

– В общем, перепробовав множество всевозможных вариантов, мы с братом пришли к интереснейшему инновационному проекту - пиратству - тут индустриальный землевладелец позволил себе мимолетную горделивую улыбку и шмыгнул носом в сторону своего судна. - Зачем соревноваться с конкурентами и выдумывать всевозможные рекламные акции, если можно заняться недобросовестной конкуренцией и ограничить чрезмерный рост других промышленных планет… карательными акциями. Сперва хотели прибегать к пиратству, как к последнему средству, и чередовать его с другими экономически экстремальными мерами, но пиратство быстро затягивает и наступает привыкание… Слишком уж целесообразно!

– Да, это занятно! - пробормотал Бен, представляя, как киодские пираты вдруг по какой-то непонятной причине с промышленной сферы переключают свое внимание на пищевую и начинают громить нефтяные планеты.

Увидев в глазах Бена живейший интерес, пират улыбнулся и поспешил добавить:

– Но, кроме этого, есть еще и масса других дополнительных выгод. Возможность получения чистой прибыли, если на планете завалялась какая-нибудь наличность… чувство глубокого удовлетворения от плачевного состояния конкурента… значительное увеличение объема продаж путем… мм… ну это уже совсем нечестно, но какая может быть мораль у пиратов? В общем, мы постепенно начали грабить и собственных клиентов… Сперва продавали им запатентованную технику, а чуть позже, под видом пиратов, реквизировали ее обратно, вынуждая покупателей волей-неволей вновь обращаться к нам. Жаль только, патентов в последнее время нет, и наши клиенты вполне могли бы обратиться и к другим промышленным планетам. За последние два года мы смогли придумать и запатентовать только твой «тракторный комбайн». Все остальное уже давным-давно придумано и запатентовано. - И вы собирались меня все время грабить, отбирая мой «комбайн»?! Пират сокрушенно кивнул.

– Да, и этот инновационный проект мы на всякий случай решили запатентовать, тайно, конечно, и теперь никакая другая планета не сможет воспользоваться пиратством для улучшения своего финансового состояния - это будет нарушением наших авторских прав и совершенно незаконно…

Из всего сказанного Бен сделал вывод, что все новое уже давным-давно изобретено, патентовать нечего, и всем приходится соревноваться только в скорости и качестве изготовления. Индустриал-землевладелец мрачно подтвердил:

– Все ждем научно-технической революции и промышленных прорывов, но их дождешься! - уныло изрек он. - Низы жить по-старому очень даже хотят, верхи, естественно, могут… Какая уж тут революция, полный застой… Космос заселили, крупные войны сами собой зачахли, сверлить дыры в параллельные миры уже наскучило… Слушай, дружище, а может быть, мы того… постепенно деградируем?

И он с надеждой посмотрел на Бена. Аграрий совсем растерялся. Он как-то не задумывался над такими сложными, философской глубины, вопросами, и теперь мысль, вот уже минут пять крутившаяся в его голове, предстала перед ним в совершенно ином свете. Может быть, его аграрная планета и послужит тем необходимым для технической революции толчком? Почему бы и нет!

И землевладелец радостно хлопнул пирата по плечу:

– А что если нам придумать что-нибудь ужасно старое и всеми забытое, но до такой степени жизненно необходимое, что все конкуренты обольются горючими слезами?

– Нам? - ошалело уставился капитан на Бена.

– Ну да, нам. Думаю, скрестить промышленный Киод и аграрный Арахис не составит большого труда. Вопрос, что делать с получившимся гибридом…

– А стоит ли вообще скрещивать?

– Это просто необходимо! - и Бен, прямо как агент «Земельной биржи», устрашающе улыбнулся. - Вы представляете себе, что может натворить помесь кита и пираньи? Последствия для конкурентов будут просто ужасающие…

И Бен принялся накрывать на стол для своего новоиспеченного партнера, собираясь пополнить гастрономическую империю еще одним гурманом.

На агента КБР было страшно смотреть. Такая тоска и печаль светились в его официальных глазах, что, наверное, из сочувствия перестали бы плодоносить и подсолнухи. Хотелось заползти куда-нибудь подальше от этого душераздирающего зрелища и для успокоения нервов пошуршать пенопластом. Бедняга перестал даже дергать свой галстук. С трудом проглотив ком, ставший в горле, Бен отвел глаза в сторону: - Думаю, ничего не осталось. Пираты сожгли всю пшеницу…

– Подонки, - печально констатировал агент и тяжко вздохнул, маясь от похмелья. - Даже для экспертов ничего не оставили… А вы говорили, что никакие это не психотропные средства… Я до сих пор отойти не могу… Но если вы что-нибудь все-таки найдете, звоните нам, - официально произнес агент КБР, а потом добавил полуофициальным шепотом. - Верите, по долгу службы я пробовал кучу всякой дряни… Такой дряни, как у вас, я еще не видел… Ну, мне пора. Надеюсь, еще увидимся…

И он отбыл на своем чудом заработавшем служебном космолете (на самом деле никакого чуда не было, и поломку устранили бывшие пираты - они еще долго смеялись и похлопывали по плечу Салли, умудрившегося сломать тормозной сфинктер, намертво застопоривший звездолет).

Гибрид кита и пираньи, кое-как пережив инкубационный период подписания взаимовыгодных контрактов, неповоротливо выплыл на космические просторы Цивилизованного Космоса. Бен, на этот раз уже на чистом листке и самой настоящей шариковой ручкой за семь электробаксов, набросал коротенький план действий финансовой ассоциации «Киод и Арахис».

Первый шаг. Ликвидация проекта «Пиратство»… По этому «совместному» решению братья-промышленники подняли в Астронете настоящую электронную бурю протеста и принялись брезгливо крутить своими носами. Как это?! Еще не успел пиранья-кит выплыть из сборочного цеха (по мнению Бена, это все-таки была оранжерея) и тут же заплывает назад! Не слишком ли аграрий разбрасывается реальными проектами? Бен поспешил прервать переходящую на личности дискуссию и посвятил братьев в таинства второго шага их зубастой финансовой империи.

Второй шаг. Создание страхового агентства «Жертвы пиратства»… Пока еще мало кто догадывался, кем на самом деле являются киодские пираты, и уж тем более никто не догадывался, что эти пираты прекратили свою промышленно-разрушительную деятельность. Поэтому в небольшую страховую конторку, по глупости решившуюся страховать клиентов от нападения пиратов, потянулись почти все промышленные миры. Относительно высокие страховые ставки, помноженные на огромную армию промышленников, и нулевая вероятность наступления страхового случая (если, конечно, кто-нибудь еще не захочет попиратствовать, но это исключал патент братьев) давали такие астрономические барыши, какие Киоду и не снились. Братья зашлись от восторженного писка и даже порывались послать на Арахис несколько человек из экипажа пиратского судна покачать Бена на руках! Аграрий скромно отказался.

Третий шаг. Создание из страхового агентства «Жертвы пиратства» открытого акционерного общества… К этой мысли пришли братья, вспоминая свои махинации с запатентованной техникой, отобранной, а потом проданной назад. Создав акционерное общество, они собирались продавать подскочившие в цене акции налево и направо, а затем, обрядившись в шкуру пиратов, разорить новоявленных владельцев агентства и по мизерной цене скупить акции назад. По их мнению, это было посолидней, чем возиться с «Ежом». Похоже, злодейство у промышленников было в крови, про себя решил Бен, но с проектом согласился.

В конечном итоге акционерным страховым агентством «Жертвы пиратства» (планету под него сняли на далеких Задворках Космоса, подальше от Арахиса и Киода) стали заниматься братья. Бен в их деятельность особо не вмешивался, но это не мешало ему честно получать пятьдесят процентов дохода от деятельности АО.

Четвертый шаг. Создание уникальной и всем жизненно необходимой техники… Братья навострили уши и подняли носы по ветру, но Бен их слегка разочаровал, сообщив, что проект крайне долгосрочный, потребность в данной технике появится не сразу и, соответственно, появление прибыли тоже затянется во времени.

– Но что хоть за техника? - сгорая от любопытства, спросил брат пирата, имевший менее преступную рожу, но такой же рыжий и носатый. - Что-нибудь действительно новое и незапатентованное?

Бен улыбнулся:

– Нет, эта техника настолько старая и всеми забытая, что патенты на нее давным-давно утеряны. Остается добиться, чтобы космическое сообщество ощутило в ней потребность. А это уже моя забота…

И Бен отправил на Киод примерные эскизы и технические характеристики холодильника и кухонного комбайна.

***

От пиратства и других финансовых махинаций Бен с трудом, но вернулся на бренную землю Арахиса и теперь задумчиво разглядывал только что сорванный свеженький помидор. Ботанический музей пришел к выводу, что «помидор» и «томат» - это одно и то же и из данного плода можно как-то извлекать кетчуп. Осталось выяснить, как это делать. И с этим мог справиться только Салли…

Бен горестно вздохнул и с высоты Посадочного Холма тоскливо оглядел привычный сельский пейзаж Арахиса. На «Первом агрономическом поле им. Бена и Салли» пробивались молодые побеги картошки и резвились непонятно откуда взявшиеся зловредные жучки, усердно пожиравшие зелень. Появились они на картошке, но в скором времени, оказалось, что они не брезгуют и другими ботаническими экспонатами, включая и траву «бауц».

«Еж» при множестве его талантов не был настроен на сбор мелких паразитов, и пока на Киоде дорабатывали «тракторный комбайн» до второй версии, Бен сражался с вредителями вручную. К вечеру руки агрария начинали страшно вонять, а сам он не менее страшно ругаться, обзывая ни в чем не повинную картошку «ботвой» и «травой троянской». На следующий день кровожадно перебитые жуки вновь самозарождались, и борьба начиналась по новой… На «Втором поле им. Ботаники» тихо ждали своего часа подсолнухи. Как-то директор музея нашел биологический трактат, касающийся вопросов размножения растений, и заявил, что для этого сложного процесса помимо самих растений необходимы еще насекомые - пчелы. Пчел на Арахисе Бен никогда не видел, но это не мешало подсолнухам размножаться. Мистика! К счастью, тут картофельные жуки-паразиты очень пригодились: не уничтожая их на «Втором поле», Бен основательно притормаживал размножение подсолнухов.

На «Третьем агрономическом поле перволетия победы над киодски-ми пиратами» (индустриальные братья на такое название совсем не обиделись и даже согласились прилететь на открытие) ютились вспомогательные культуры и приправы, десяток кустиков чая, а по краям тянулся могучий массив виноградников, дававших при помощи музейного «свободного консультанта» приличное количество относительно приличного вина. И вокруг всего этого простиралось зеленое море живительной травы «бауц».

Казалось бы идиллия, если бы не Салли. Вернее, его отсутствие. Оказывается, Бен здорово привязался к этому металлическому бестолковому чурбану и теперь аппендикс прямо разрывало от тоски. Временами Бен подумывал, что, наверное, и не стоило посылать робота в командировку, но, как любили говорить индустриальные братья, «бизнес есть бизнес!».

Итак, полтора месяца назад робот Салли, полномочный представитель аграрной планеты Арахис, на перекрашенном пиратском судне был срочно переброшен на Землю в комплекс Ботанического музея, и в специально выделенных аудиториях начался курс лекций по «Гастрономическому искусству». Кулинарные лекции проходили в гробовой тишине, но это не мешало слушателям постигать таинства гастрономического искусства в полном совершенстве. Раскрыв рты от усердия, люди не сводили с робота глаз и с жадностью ловили каждый его жест, в отличие от Бена видя в Салли не бестолковую железку, а настоящее откровение свыше.

Виртуозность робота идеально сочеталась с новеньким кухонным комбайном с Киода. Этот высокотехнологический образец тоже был своего рода искусством. Названный братьями «Троглодитом-1», агрегат мог печь, жарить, тушить, варить, нагревать, охлаждать, замораживать, резать, растирать, толочь, месить; кроме этого, воспроизводить такие страшные вещи, которым глаголы еще не придумали или уже давным-давно забыли, а подсоединенный к специальному разъему на «Еже-2» мог осуществлять вышеперечисленные операции в промышленных масштабах.

Если раньше пиратское судно, прокалывая пространство, доставляло на Землю готовые блюда - себестоимость по сравнению с телепортацией значительно упала, - то теперь пираты занимались транспортировкой полуфабрикатов, а окончательная обработка производилась уже в музее обучаемыми Салли сотрудниками. Все это проделывалось нелегально, но вот Арахис вышел на рынок Земли вполне официально. В огромных количествах (десятками килограммов) в столицу Цивилизованного Космоса отправлялись картошка, подсолнечное масло, вино, специи, где-то на орбите этот торговый поток переплетался с потоком кухонных агрегатов с Киода (в соответствии со спросом, пока три единицы в месяц), и потребителю поступало «выгоднейшее» предложение «отведать экологически чистые музейные экспонаты, приготовленные собственноручно у себя дома». Как ни странно, потребитель вполне охотно покупал и агрегаты, и продукты и готовил в свое удовольствие. Это стало даже модным - раз в неделю поужинать натуральными продуктами.

Земная строительная ассоциация стала всерьез задумываться над проектами новых элитных домов, имеющих одну специализированную комнату - «кухню», а транс-транспортная компания, обслуживающая перевозки Арахиса, согласилась закупить у Киода партию новоиспеченных и свежезапатентованных холодильников «Ледник-1» (две штуки). На Землю поплыл поток свежезамороженных куриц.

Патентуя налево и направо, Киод вызывал у своих конкурентов-пираний настоящую зубную боль. Рынок кухонных агрегатов пока еще не занимал и одну миллиардную процента, но зубы у конкурентов уже болели - из принципа.

Пищевая империя Бена, наоборот, никаких чувств у нефтяных конкурентов не вызывала. Разве что жалость. А зубы болели у самого Бена, когда он со скрипом их стискивал, видя, как налоговый спутник распрямил «уловители», переправляя львиную долю выручки на счета Государственной астрономической налоговой инспекции…

И очень скучно без Салли, сделал вывод своих горестей Бен, разглядывая поля. Этот металлический эгоист забрал даже свою коробку, и теперь нельзя для успокоения нервов пошуршать пенопластом.

Девятая горесть. Визиты

Слушая очередной отчет Ботанического музея, Бен пребывал в отличнейшем настроении - вот-вот на Арахис должен был прибыть Салли. На Земле этого разгильдяя так разбаловали, что он, совершенно отбившись от рук, даже посмел наперекор метрополии изъявить желание навсегда остаться в Галактической столице. Пришлось прибегнуть к помощи индустриальных братьев, и высланная ими на Землю абордажная команда бывших пиратов быстро восстановила нарушенную дисциплину среди функционеров пищевой империи.

В первую очередь попало сотрудникам музея за попустительские действия, а наглого вероотступника бесцеремонно скрутили, запаяли в контейнере и отправили домой первым же рейсом. Но этот неприкрытый акт полного неповиновения (или вероломной агрессии - смотря с чьей стороны анализировать события) агрария нисколько не смутил: он хорошо знал Салли и понимал, что в этом одушевленном браке наверняка запрограммированы и не такие фортели.

– Итак, какие у нас еще успехи? - спросил Бен и вальяжно сложил руки на животе, в районе аппендикса, проверяя, совпадают ли его мысли с интуицией. Кажется, совпадали… Директор музея расплылся в улыбке неудачливого творца, которому наконец-то удалось найти очередной несчастный объект приложения своих творческих усилий, и проговорился, хотя обещал себе приберечь эту новость напоследок.

– Шеф! У нас пополнение! - сотрудник пищевой корпорации жизнерадостно перевел дыхание. - Мне удалось втянуть в наши ряды еще одну организацию!

Бен с трудом подавил в себе волну раздражения, стараясь не завидовать чужим успехам, и милостиво кивнул:

– Поконкретнее!

– Это НИИ НПВ - Научно-исследовательский институт по изучению неизученных и проблемных вопросов, весьма прогрессивное и многофункциональное заведение…

– Ну-ка, ну-ка! - оживился Бен в ожидании подробностей. - Как все происходило?

– Ну… С трудом, но мы смогли восстановить правильные генетические карты пшеницы и даже вырастили несколько пробных экземпляров…

– Что-о?! - поперхнулся землевладелец словами похвалы.

– …э-э-э… шеф, без вашего ведома мы бы никогда не осмелились заняться агрономией, но Салли недвусмысленно приказал…

– Понятно… - задумчиво протянул Бен. - Что дальше?

– Вскорости появилась пшеница, но как извлекать из нее хлебобулочные изделия, не мог придумать даже Салли, - на миг директор музея благоговейно посмотрел вверх. - И тут подвернулся институт. Он только-только появился, и для полноценного развития ему нужен был сильный и насыщенный неразрешенными проблемами партнер, а их условия мне сразу понравились… Вот я и рискнул втянуть их в нашу организацию…

– И какие же у них условия? - ревниво спросил Бен.

– Любые, шеф! Они так и сказали: «Согласны на любые условия!»

– А какие из «любых условий» выбрали мы?

– А зачем выбирать? Если они были согласны на любые наши условия, то согласятся с любыми нашими условиями.

– Хм… звучит логично! - пробормотал Бен. - Но… подозрительно! Почему они остановились именно на нас, а не примкнули к какому-нибудь пищевому монстру из Нефтяного Созвездия?

– Они исследовали возможности всех компаний Конфедерации и сделали вывод, что наша является самой перспективной. Также они сказали, что… э-э-э… такой проблемной, дохлой и неудачливой организации, как у нас, им не найти даже в параллельных мирах, и что у нас есть обширный фронт работ по исследованию неизученных вопросов… Но не волнуйтесь, шеф! Они также дали мне понять, что когда наша ассоциация начнет разваливаться и гнить изнутри, их институт всегда успеет отделиться…

– Звучит многообещающе! - мрачно заметил Бен. - И чем они сейчас занимаются?

– Пшеницей. Используя метод мозговой атаки, они уже разработали стратегию проведения исследований. Их главный инженер заявил, что все предельно просто. Достаточно взять начальный продукт - пшеницу, конечный продукт - хлеб, и на молекулярном, химическом или биологическом уровне выяснить, какие воздействия извне приведут к образованию хлеба из пшеницы.

– Да, но хлеб-то нефтяной! - едко усмехнулся Бен. - Они что, собираются сперва выгонять из пшеницы нефть или уже где-то раскопали настоящий пшеничный, двухсотлетней давности, хлеб?

– Я тоже сомневаюсь в положительных результатах, - тут же подстроился директор под настроение землевладельца. - Но вдруг? Если они умудрятся сделать из пшеницы нефтяной хлеб, какая разница, нефтяной он или пшеничный. Главное, что на самом деле он из пшеницы и мы об этом знаем.

Бен крякнул от такого высшего словесного пилотажа, не нашел никаких контраргументов и под преданное и восторженное молчание директора похвалил последнего с блестяще проведенной операцией. В конечном итоге, если этот НИИ и в самом деле согласен на «любые условия», почему бы и не воспользоваться его услугами и не втянуть в орбиту влияния Арахиса?

***

Вслед за Салли на планету прибыл мало примечательный тип непонятной профессии и неопределимого по внешнему виду рода занятий. Он попал на планету официальным путем, попросив разрешения на посадку, для чего ему неделю пришлось проторчать на орбите - Бен как раз занимался установкой резиново-стальных гор для изменения климата и мало обращал внимания на периодический писк древнего, искрящего от старости передатчика.

Попав на планету и удостоившись аудиенции, таинственный пришелец представился обычным среднестатистическим жителем просторов Цивилизованного Космоса, о чем и свидетельствовали все его документы. У Бена и в мыслях не было требовать и проверять какие-либо документы, но под давлением самого гостя пришлось это сделать. После проверки всех удостоверений личности и справок с мест жительства землевладелец был тут же ознакомлен с краткой, но весьма подробной биографией жителя, всеми его родственниками до третьего колена и контактами с другими людьми. Через полчаса такого общения стало понятным, что жизнь данного человека крайне обыденна, биография кристально чиста, нет ни одного порочащего происшествия, и, что самое главное, данный субъект не имеет никакого отношения к нефтяным планетам и даже никогда на них не был. В душу Бена стали закрадываться подозрения.

Просьба этого ангела во плоти легко удовлетворялась - он хотел на несколько дней остановиться на Арахисе на полный пансион. Бен, конечно же, согласился.

Обслуживанием подозрительного субъекта занялся Салли, и на некоторое время Бен про него забыл. В тот же день аграрий принялся возиться с новеньким произведением индустриального искусства планеты Киод - автоматическим рыболовным сейнером «Плот-2МУ», - и забот у него хватало. Первая версия корабля, не модернизированная и не унифицированная, затонула месяц назад сразу же после удара бутылкой шампанского о борт, и приходилось быть крайне осторожным и осмотрительным.

Вспомнил Бен о странном посетителе через пару недель, когда на внеплановом брифинге в Астронете встретился с начальником Технологической инструментальной разведки индустриальных братьев. Разведчик в силу сложных кадровых обстоятельств совмещал свою должность также с должностью контрразведчика, а так как Арахис и Киод являлись частью одного целого, то ТИР несла ответственность и за аграрную планету. Новость особой радости землевладельцу не принесла. Контрразведчик мрачно оповестил агрария, что его планета стала объектом промышленного шпионажа, а странный субъект, посетивший Арахис, оказался особо опасным экономическим террористом и промышленным шпионом высочайшего класса, работавшим на крупнейшие компании Нефтяного Созвездия. Зачем нефтяникам понадобилась растительная пища, шеф разведки так и не смог установить.

Теперь аграрию оставалось бессонно ворочаться на постели, гадая, что именно получили нефтяные конкуренты и к каким последствиям это может привести. Воображение агрария рисовало страшные картины синтезированных нефтяных овощей и куриц, ничем не отличавшихся от настоящих, и он глухо стонал в бессильной злобе. Ведь главным преимуществом Арахиса являлась забавная форма продуктов и их оригинальный вкус. А если нефтяники начнут воссоздавать все то же самое из нефти в промышленных масштабах…

Затем пожаловала и вторая проблема…

– Привет, приятель! Как поживаешь?

Как-то Бен подумал, что возможные посетители Арахиса окажутся весьма довольны, сразу по прибытии на планету встретив отменный сервис. Для этих целей землевладелец поставил рядом с посадочной площадкой космодрома удобный павильончик, снабженный всеми удобствами (под удобствами Бен, конечно же, понимал пищу и напитки, произведенные на Арахисе). Но павильончиком редко кто пользовался, продукты в нем менял Салли из любви к делу, и Бен никак не рассчитывал, что когда-нибудь из него выглянет чье-нибудь лицо и поинтересуется, как у него идут дела.

– Эй-эй-эй, приятель! Ты меня слышишь? Как твои делишки? Бен заставил себя сфокусировать мысли в нужном направлении и затрясти головой…

– Все нормально, спасибо…

…затем осторожно повернул голову и, заглянув в павильончик, встретился глазами с новоприбывшим. Тот имел маленький рост, дорогой клетчатый костюм и небольшие усики, которые вместе с длиннющим носом делали его похожим на крупную хитрющую крысу. Почему-то в голове Бена, богатой на всевозможные ассоциации и сравнения, сразу же появилась соответствующая характеристика - «хлыщеватого вида тип». Прибывший в свою очередь, не особо церемонясь, разглядывал землевладельца и составлял о нем свою словесно-мысленную характеристику, Бен надеялся, лестную.

Помимо этого, незнакомец попивал холодное пшеничное пиво «Арахис» - последнее достижение исследовательского института по изучению неизученных и проблемных вопросов. Эти халтурщики пока не смогли совладать с хлебом и в отчетном периоде решили отделаться полумерой, выдав на гора рецепт приготовления посредственного слабоалкогольного напитка.

Независимый эксперт музея, узко специализирующийся на этом же вопросе, заявил, что это «детская бредятина», и предлагал выгонять из пшеницы «настоящую благородную жидкость, не чета нынешнему нефте-газовому пойлу». Бен попробовал предлагаемый экспертом продукт и под впечатлением решил все-таки остановиться на пиве…

– Есть у меня к тебе небольшой разговор, приятель! - сознался пришелец, прерывая мысленные экскурсы Бена в историю, и приподнял пальцами уголки своих усиков вверх, словно они мешали ему говорить.

Бен вошел в павильон и устроился за столом напротив посетителя, недоумевая и теряясь в догадках.

– Тебе, приятель, интересно узнать, на кого я работаю? Понимаю тебя, понимаю. Это все хотят узнать, но… - и с деланным сожалением этот тип развел руки в стороны. - Могу сказать, что мой босс крайне влиятельный человек и один из богатейших гипермультимиллионеров Космоса.

– Владелец Центрально-финансовой планеты? - восхищенно спросил Бен.

– А! - незнакомец презрительно фыркнул. - Этот тип просто червяк по сравнению с моим боссом! Такие люди, как мой босс, не ищут дешевой популярности и не фигурируют в светских хрониках, поэтому о них мало кто знает. Усек?

– Да… но какое я имею отношение…

– Вот-вот, приятель! Об этом я и хотел поговорить, - и незнакомец хитро задрал усики вверх. - У моего босса есть деньги…

Пауза длилась до тех пор, пока Бен не догадался кивнуть.

– А у некоторых планет есть некоторые определенные проблемы… Бен опять послушно кивнул.

– А выходит так, что мой босс очень добрый человек и любит с помощью своих денег решать проблемы этих планет. Но так как планет очень много, а деньги имеют свойство когда-нибудь кончаться, то за свои услуги босс берет некоторую символическую плату. Сечешь?

– Н-нет.

– У тебя, приятель, есть проблемы, верно?

Бен вспомнил недавний визит промышленного шпиона, нависший над Арахисом возможный крах, массу других досадных мелочей и утвердительно затряс головой. - Вот видишь, приятель, - незнакомец довольно приподнял свои усики. - У всех есть какие-то проблемы. А мы с боссом их решаем. Я его… мм… финансовый директор…

– И сколько будет стоить порешить… решить одну проблему?

– Пятьсот кусков электронных, - с непринужденным видом человека, привыкшего оперировать и не такими суммами, произнес финансовый директор.

Бен едва не поперхнулся от жадности, но, наверное, решение проблемы со шпионом стоило и не таких денег.

– Думаю, я согласен, - кивнул Бен.

– В месяц! - ласково добавил финансовый директор и посмотрел на землевладельца поверх усов, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Что?! - на этот раз Бен позволил себе поперхнуться. - Пятьсот тысяч электродолларов в месяц?!

– Ты поразительно быстро все сечешь, приятель! Я понимаю твои опасения, но все полученные деньги будут направлены только на твои проблемы. Это как страховой фонд. Мы ведь не знаем, какие проблемы возникнут у твоей планеты, скажем, завтра.

Бен вдруг отчетливо понял, откуда дует ветер, и удивился, куда это раньше смотрели его глаза? Будучи бухгалтером орбитальных рэкетиров, он хоть и не знал тонкостей специфики, но о методах работы догадывался. Рано или поздно представители этой профессии должны были появиться на Арахисе и предъявить свои права на часть выручки. Но сейчас, перед налогообложением… Почему проблемы появляются так не вовремя?!

– Раз уж, приятель, ты понял, чем именно занимается мой босс, то, думаю, ты догадался и о том, что будет в случае твоего отказа… - одним молниеносным движением рэкетир выхватил удавку в лазерной оплетке и… аккуратно положил металлическую руку Салли на поверхность стола прямо перед носом Бена. Незадачливый робот, на свое несчастье секунду назад пробегавший мимо, остановился и восторженно задергал культей, поглядывая на лежащую на столе часть тела; такого фокуса он еще не видел.

– Поэтому я не советую тебе, приятель, отказываться от нашего предложения, - подытожил рэкетир, пряча удавку во внутренний карман пиджака. - Последствия могут быть несколько удручающими. Каждый месяц, начиная с этого дня, я буду прилетать сюда в надежде, что не зря проделал дорогу, ну а ты будешь стараться и оправдывать мои надежды. Конечно, пятьсот кусков для такой дыры, как эта, многовато. Честно признаться, приятель, я так и не смог смекнуть, чем ты тут, собственно говоря, промышляешь и из-за чего весь этот сыр-бор… Думаю, ста кусков пока будет достаточно. Будешь исправно их складывать в этот конверт, и все будет в порядке.

Бен мрачно покосился на конверт и его конденсаторы, могущие вместить и побольше, чем «пятьсот кусков электронных», и едва сдержал рыдание - перспектива вырисовывалась безрадостная. Рэкетир сладко потянулся и не спеша поднялся, считая, по-видимому, разговор оконченным. Салли все так же бестолково продолжал дергать культей обрубленного манипулятора и пялиться на его продолжение на столе.

– Ах да! - вспомнил рэкетир и поспешно сел. - В противовес нашей некоторой напористости (ты ведь сразу не захочешь понять, что все делается только ради твоего блага, приятель) у тебя могут возникнуть некоторые решительные мысли. Например, пообщаться с местным шерифом. Или обратиться в полицию. И чтобы избежать этого…

Рэкетир вновь выхватил удавку и…

– А это пугало у тебя что, немое? - наконец озадаченно спросил он у Бена, наверное, имея в виду Салли. - Тут должна быть такая штучка…

– Какая штучка? - иррационально заинтересовался Бен.

– Ну, говорильня… Штуковина такая… Приборчик для общения… Он обычно устанавливается на лицевую часть головы робота… Нету, что ли?

– Как видишь, нету! - сварливо огрызнулся Бен, вспоминая момент поставки Салли и его последующую сборку. Никакого такого приборчика он не видел, а значит, эти бракоделы его попросту не вложили в контейнер. Вот оказывается, как просто объясняется немота Салли!

Со вздохом рэкетир спрятал свернутую в кольцо удавку обратно в карман.

– Жаль, хотелось продемонстрировать все наглядно. Не получилось… Но, думаю, ты смекнул, что шутки со мной плохи, и не будешь плескать языком налево и направо. В противном случае… - Лазерная оплетка прожгла ткань пиджака самого рэкетира, и удавка завалилась куда-то под подкладку. После нескольких судорожных рывков в попытке выхватить оружие рэкетир оставил безнадежное занятие и, виновато улыбнувшись Бену, поправил усики.

– В общем, приятель, ты все усек?

Пребывающий в состоянии пассивного аффекта Бен кивнул.

– Вот и отлично! - рэкетир подхватил бутылку недопитого пива, после некоторых раздумий захватил еще парочку и исчез с горизонтов Арахиса.

«Еще свидимся, приятель!» - донес ветер его прощальные слова, и Бен совсем упал духом, нисколько не сомневаясь, что так оно и будет.

***

Три дня ходил Бен раздраженный и хмурый, как тучи, застилавшие резиново-стальные горы. В какой-то момент у него созрело решение, как вырваться из порочного круга проблем, но оно мало нравилось землевладельцу из-за своей аморальности.

«Что же это за принципы, если при определенном стечении обстоятельств они ничего не значат?» - горько спрашивал себя Бен и тут же убеждал себя в невозможности следовать подобным принципам при подобных стечениях обстоятельств. Выходит, они друг друга исключали.

Поколебавшись для очистки совести еще пару дней, Бен решился и, чтобы не отступить в последний момент, напомнил себе: загнанный в угол зверь начинает сражаться насмерть. Подобное сравнение пришлось аграрию по душе, и, совершая противозаконный акт, он злобно щерился, как и подобает хищному зверю. К счастью, на Арахисе отсутствовали зеркала, а однорукий Салли не мог рассказать, какие жуткие гримасы блуждали на лице хозяина, когда он возился с посадкой семян в укромном местечке планеты. А через месяц посеянное зло дало свои всходы…

***

Агент КБР очень-очень внимательно выслушал Бена, особенно внимательно предположение о «возможной гибели проросших ростков» и кивнул головой:

– Теперь можете не беспокоиться, уважаемый землевладелец! Мы, конечно же, создадим все условия для процветания вашего бизнеса и обеспечим вашу личную безопасность… За рэкетиров можете не беспокоиться. Думаю, до арестов дело не дойдет, но они от вас отстанут… А промышленного шпиона наши специалисты обработают так, что в его генах навряд ли сохранится информация…

– Может, не стоит так радикально? - засомневался человеколюбивый Бен.

– Может, и не стоит, - нехотя согласился агент и вновь посмотрел на розовые ростки пшеницы под ногами. - А вы, в свою очередь, сможете добиться промышленных масштабов?

Бен посмотрел на лжезлак и вздохнул. Он приказал Ботаническому музею уничтожить не только образцы «пшеницы», но и ее генетические карты, тогда как сам преступно оставил семена в целости и сохранности, да еще и вырастил пару ростков. А теперь еще и «промышленные масштабы»!

– А зачем? - осторожно спросил аграрий. - Я понимаю, когда наркотическими веществами занимаются… э-э… бандиты, но Конфедеральное Бюро Расследований…

Агент осторожно поправил свой галстук. Звонок Бена сорвал его прямиком со спецоперации, не оставив времени на приведение туалетных принадлежностей в надлежащий вид, поэтому узелок галстука был несколько засален.

– Понимаете, - доверительным полушепотом поведал представитель закона. - Каждая спецслужба, помимо своих обычных дел, занимается какой-нибудь неофициальной, но очень прибыльной деятельностью. И эти деньги, помимо формирования нетрудовых доходов некоторых высокопоставленных лиц, большей своей частью идут на финансирование капиталоемких специальных операций. Денег из бюджета хватает только на проведение одной-двух грандиозных акций в год…

– Что-то я давненько не слышал вообще про грандиозные акции, не говоря уже про одну-две в год, - скептически пробормотал Бен.

– Мы готовим конфедеральный бум к следующему миллениуму! - сознался агент. - Но не в этом дело. Если бы у нас существовали стабильные источники денег, тюремные астероиды давным-давно окупили бы свою стоимость.

– Так почему бы вам не продавать по сходной цене преступников на эти астероиды? И вам выгода, и астероидам.

– Что вы?! Торговля людьми? Это же конфедеральное преступление! - зашипел агент и чуть тише добавил: - прошлого директора сняли именно за эти махинации… Но наркотики! Это ведь золотое дно, самый ликвидный товар! Мечта каждой спецслужбы!

– А как же Закон?

– А кто говорит о нарушении Закона? - агент КБР рефлекторно поправил галстук. - Мы его только несколько обходим. В конечном итоге наркотики ведь никогда не доходят до населения. Это как ценные бумаги - один делец продаст их другому, другой протаскивает их через таможню, третий передает их дилерам; те, в свою очередь, дерутся из-за них, устраивают перестрелки и взаимные разборки, пока не уничтожат друг друга или не потеряют осторожность, и наркотики окажутся у планетной полиции. А планетная полиция, печально известная своей коррумпированностью, конечно же, перепродает наркотики обратно наркодельцам. Практически вечное движение товара и денег, где случайные потери сразу же восполняются новыми партиями… Когда мы выкинем на продажу ваше зелье, цены на рынке упадут на несколько пунктов, но нам и этого хватит.

– А если дилеры не передерутся и не потеряют осторожность, тогда как?

– Вот тогда мы и начинаем специальные операции!

– Продавать наркотики и на вырученные деньги организовывать операции по изъятию этих же наркотиков? - усмехнулся Бена.

– А что вас удивляет? - обиделся агент. - Так и должно быть. Вы имеете понятие о балансе? Дебет, равный кредиту, и все такое. Главное, что оперируемая сумма постепенно растет. А это новые рабочие места, купленные товары, удовлетворенные потребности… Мы ведь не продажные полицейские, пытающиеся наварить прибыль на наркотиках и положить все в карман. Деньги идут на покупку снаряжения, зарплату сотрудникам… на благо всего Цивилизованного Космоса, в конце концов!

Тут агент спохватился и вполне официальным тоном предупредил Бена, что обо всем это не стоит распространяться. Бен понимающе кивнул и посмотрел на чахлые ростки пшеницы. Агент тоже опустил голову, и в уголках его глаз сверкнули две вращающиеся искорки.

– Итак, вы сможете достигнуть производственной мощности, скажем, двести килограмм в год?

Аграрий усилиями ударных трудов «Ежа-2» мог выйти и на больший показатель, но КБР, похоже, не интересовалось наркотической инфляцией. Секунду-другую подумав, Бен горестно кивнул, отбрасывая все свои «железные» принципы. Что ему еще оставалось? Хотя нет, ему оставалось надеяться, что зелье так и не попадет к конечному потребителю, навсегда сгинув в «рыночном балансе»…

Десятое бедствие. Обман налогообложения

В разгар осложнений и обострения проблем на планету пожаловал налоговый инспектор. Он пребывал в отличнейшем расположении духа, жмурился от удовольствия и энергично потирал руки. Еще бы, ведь начался период налогообложения, период торжества фискальной системы и мытарств несчастных налогоплательщиков! Время сбора урожая…

– Думаю, вы меня уже заждались? - весело спросил он у Бена. - Приготовили бумаги?

Уняв дрожь в коленях, Бен суетливо протянул инспектору заполненную налоговую декларацию и бумаги финансовой отчетности планеты.

– Посмотрим, посмотрим! - бормотал фискал, заинтригованно впиваясь глазами в декларацию и гадая, на какие еще преступления пошел этот землевладелец, наверное, не далее как сегодня сбривший с рыльца пушок.

Повисла тягостная, звенящая тишина, нарушаемая капелью стекающего с Бена пота.

– А чем это у вас тут занимаются агенты КБР? - на миг оторвался инспектор от бумаг, видимо, растягивая удовольствие.

Аграрий слишком хорошо знал, чем тут у него занимаются агенты КБР, и это частенько мешало ему спать, раня острыми уколами совести и не менее острыми осколками «железных» принципов. Сперва поборники закона, видя какие неудобства причиняют землевладельцу своим присутствием, пытались перенести чахлый рост «пшеницы» в свою засекреченную лабораторию, но у них не нашлось ни одного молчаливого специалиста, способного поддерживать технологический процесс «естественной автовыработки органических наркотических веществ», так что все вернулось на круги своя…

Бен, как мог, отмежевался от этого дела и только в рамках «долга перед Цивилизованным Космосом», на который так упирало руководство КБР, согласился научить уже знакомого ему по нескольким визитам агента основным навыкам сельского хозяйства. Конфедерат, сменивший костюм с галстуком на широкополую шляпу и шорты, все схватывал на лету, и в скором времени из него получился отличный агроном, жаль только, узкой специализации. Как-то он взял «Журнал утопических проектов» - полистать для повышения квалификации - и каким-то странным образом умудрился вычитать между строк слово «план», по его мнению, относящееся к наркотической пшенице. И как Бен в свое время назвался «аграрием», так и агент обзавелся звучным титулом «плантатор». Огородик с лжезлаком автоматически превратился в Плантацию.

А через некоторое время секретные лабораторные исследования установили относительную безвредность зерен «пшеницы». Будучи ненамного вреднее, чем табак из пропана, зерна при незначительной величине порции вызывали неудержимые приступы здорового смеха. При увеличении количества зерен смех становился уже нездоровым, а при превышении некоего критического уровня становилось уже не до смеха - сознание сваливалось в штопор. В принципе, новоиспеченный плантатор и сам все это выяснил, в качестве подопытного кролика используя свой здоровый организм, и Бен постепенно привык видеть его в отличнейшем расположении духа.

Но попробуй, расскажи это налоговому инспектору! Землевладелец несколько минут тщетно пытался юлить и хаотично менять темы разговора, но от этого проныры отстать было практически невозможно. И аграрий сдался.

– Торговлей наркотиков! Государственная лицензия номер один.

– Понятно, - инспектор попытался сделать безразличный вид. - Ну не хотите говорить, как хотите!

И он вновь самозабвенно погрузился в изучение деловых бумаг. Бен напряженно следил за его действиями.

– Это как понимать?! - зловеще зашипел сквозь стиснутые зубы налоговый инспектор, заметив последствия" ухищрений землевладельца. - Вы хотите сказать, что в отчетном периоде вообще не получили прибыли?

– Очень высокая себестоимость, - пробормотал Бен, протягивая соответствующие моменту бумаги.

– Дайте-ка взглянуть! - выдрал инспектор у него статьи калькуляции. - Ну-с, сырье и материалы…

Инспектор запнулся, с трудом разбираясь в каракулях землевладельца.

– Се-ме-на… - с трудом прочитал он.

«Шеф, я не понимаю! - ныл директор музея три месяца назад, но Бен помнил эту истерику, как сегодня. - Вы хотите от нас избавиться? Зачем вы это делаете? Мы ведь пришлем семена бесплатно…»

«Налоговая инспекция этого не поймет! - оборвал его Бен. - Зато когда вы заломите огромную цену за семена (никто ведь не знает их настоящей цены) и будете продавать их мне мешками (никто не знает, сколько нужно семян для выращивания растений), то получившаяся сумма произведет на инспекцию впечатление. Вы там, на Земле, имеете особый статус и не платите налоги, а я коммерческая организация! Никто не знает о нашей связи…»

О связи и в самом деле никто не знал и не обращал внимания на значительные денежные накопления Ботанического музея, загадочно уходившие обратно на Арахис.

– …и у-доб-ре-ни-я! - трагически закончил инспектор. - Что это еще за гадость?

«Вещества, увеличивающие производительность моих полей, - пояснил Бен шерифу, своему соседу. - Поэтому я крайне в них нуждаюсь».

«Да, но… - шериф растерянно оглядел кучу мешков, час назад привезенных «Ежом». - Это ведь ваши мешки с удобрениями! Как я могу продавать вам ваши собственные мешки?»

«Но ведь никто, кроме нас, не знает, что это мои мешки. А если предположить, что именно вы накопали эти удобрения и продали их мне, то ваша прибыль, как муниципального работника (все законно), не облагается налогом. Затем вы, конечно, вернете большую часть моих денег…»

– Вы могли быть и чуточку поскромнее! - проворчал инспектор, разглядывая «стоимость», в какую обошлись Арахису его же собственные семена и удобрения. - Подобное количество нулей я видел только на своем юбилее!

Бен скромно потупился, мысленно отмечая свою первую победу. Без малейшего энтузиазма инспектор уставился на суммы заработной платы.

– Итак, - подытожил он. - Являясь землевладельцем этой планеты, вы наняли самого себя как главного чернорабочего для выполнения несложных поручений. А так как зарплата наемных работников облагается налогами в значительно меньшем размере, чем прибыль землевладельцев, то и понятно, что это вы решили платить себе втрое больше, включая все возможные доплаты и надбавки… Так… «Зарплата разумно-мыслящего существа Салли в размере…» Вы издеваетесь?! Назвать этого валенка «разумно-мыслящим существом»! Я понимаю, что все в рамках закона, и, согласно Кодексу антирабовладельческих планет, роботу можно выплачивать зарплату и включить его в профсоюз… Тут вы хорошо подковались… Но надо же иметь элементарную совесть и называть вещи своими именами… Постойте! А за что этому недоумку назначена еще и помощь?

– Травма. Он потерял левую руку…

– Ну и амортизация, конечно, всего имеющегося на планете имущества! - закончил изучать калькуляцию налитыми кровью глазами налоговый инспектор.

Индустриальные братья скорее даже обрадовались, когда узнали, что Бен собирается им заплатить за «Ежа», «Плот», «Троглодит» и все остальное оборудование, поставленное на Арахис, но радость их чуть поутихла, когда выяснилось, что деньги подлежат нелегальному возврату. Переложив бремя налоговых платежей с этих денег на братьев, Бен особо не печалился - у бывших пиратов была отработана особая методика ликвидации налоговых платежей, к сожалению, на Арахисе неприменимая.

– А что это еще за «рекламные расходы»? - пробормотал инспектор, чувствуя медленный приход мигрени.

– Я ставлю на корабли, изготавливаемые индустриальной планетой Киод, маяки с координатами Арахиса. Ужасно дорого, но очень хорошая реклама.

– Ну что ж, - вяло выдавил инспектор, возвращая бумаги. - Налоговый спутник разберется с обязательными сборами, а нам пора приступить к обеду.

И уже за обедом, возвратив себе часть былого хладнокровия, фискал заметил:

– А мне нравится, как вы ведете свои дела, милейший! Конечно, некоторые пункты несколько надуманны, но все в рамках закона и сгодится для непридирчивой проверки. Очень даже неплохо.

– И вы совсем не расстроились? - улыбнулся Бен, до этого вяло ковырявший вилкой в тарелке.

– Нет, что вы! - налоговый инспектор сладко потянулся и стал похож на рэкетира. - Было несколько неприятных моментов, но я примерно догадывался, какими будут ваши ходы, поэтому заранее и перенастроил местный налоговый спутник на высший уровень вероломности.

– Что?!

– Высший уровень вероломности. Спутник незаметно подсоединился ко всем вашим счетам, включая тайные, пробил лазейки во все ваши организации, даже получил доступ к вашим карманным деньгам и, обладая полной информацией, облагал ваши торговые операции не только стандартными, но и годичными налогами, еще до того, как вы все спрятали за высокой себестоимостью и убытками. А еще он изымал каждый раз страховые семь процентов на случай, если бы вы умудрились выдумать» еще что-нибудь эдакое, экстравагантное и совсем уж непредсказуемое.

– Да, но…

– Все нормально! Фискальная система Конфедерации Цивилизованного Космоса - это честная организация. И никто вас не собирается обманывать… ну, скажем, не так сильно, как вы нас… Лишние изъятые средства, милейший, вам, конечно, не вернут, зато учтут в следующих налоговых периодах… - инспектор поднялся. - Спасибо за обед! Хотелось бы остаться и поболтать еще, но надо обойти четырнадцать парсеков… Работа!

Бен проводил его налитыми кровью глазами. Год изощренных финансовых ухищрений кончился грандиозным фиаско… Это просто несправедливо!

Одиннадцатое несчастье. Предложение

На дворе стояло лето, когда на Арахис подоспела следующая партия заказанных Беном деревьев. Аграрий уже испытал первые саженцы и эксплуатировал их по полной программе, выращивая груши, яблоки и бананы. На далекой Земле эти плоды стали настоящим культурным шоком и раскупались мгновенно. Недовольные, не успевшие приобрести себе экзотических плодов, слонялись вблизи музея, и директор опасался, как бы они не начали бить стекла и штурмовать вверенное ему государственное учреждение. Страсти постепенно накалялись. Начальник полиции Земли, в детстве много слышавший про таинственные пищевые бунты, но абсолютно не представлявший, как это выглядит, заинтригованно следил за развитием событий.

Саженцы Бен аккуратно высаживал на недавно открывшемся самом большом, четвертом поле, вскоре получившем особый статус и переведенном по служебной агрономической лестнице до почетного звания «сад». Саженцы только назвались саженцами, на самом деле они уже были полноценными деревьями трехметровой высоты и только ждали момента посадки и начала подвода воды и питательных веществ. Ботанический музей вкупе с Проблемным институтом каким-то образом смогли выяснить, что выращивать деревья из семян слишком долго и нерентабельно - процесс может затянуться на десятки лет, - и разработали новую клонирующую установку, весьма значительных размеров и не менее значительной стоимости. Она клонировала готовые к эксплуатации образцы плодовых деревьев и обещала окупиться лет эдак через сорок. Отчисляя деньги на ее постройку, Бен чувствовал себя настоящим альтруистом, но аппендикс чревовещал о правильности выбранного пути.

Между тем, появление настоящих, имеющих форму фруктов стало настоящим ударом для нефтяных планет - кинутым прямо им в лицо гнилым помидором, как сказал бы Бен. Если раньше их землевладельцы пребывали в состоянии тревоги, то теперь это состояние стало напоминать легкую панику. Фрукты - это не бесформенная разноцветная пастила из нефти. За подобным продуктом с радостью выстроится в очередь полгалактики, свысока поплевывая на искусственные углеводы и их терпящих убытки производителей.

Агент КБР как-то дал Бену прослушать запись допроса промышленного шпиона, орудовавшего на Арахисе и пойманного спецагентами, и у агрария осталось удручающее впечатление. На самом деле сельскохозяйственная планета не представляла для нефтяников никакой реальной угрозы, и подобное соотношение сохранялось еще, как минимум, двести-триста лет, но отделы нефтяных планет, отвечающих за контроль конкурентов, злонамеренно исказили информацию, преувеличив опасность «арахисовой проблемы» на сто семнадцать процентов. Этим они значительно увеличили собственные дотации и добились создания антикризисного бюджета, который собирались под шумок тихо растащить в собственные карманы.

Но роли уже не играло, сам Бен добился такой репутации или с помощью коррумпированных сотрудников конкурентов, главное, что Нефтяное Созвездие, ранее задумчиво почесывающее затылок, теперь принялось почесывать кулаки… Тучи медленно сгущались над Арахисом…

Но Бен не замечал приближающейся грозы. Сперва его порадовало руководство КБР, закрыв проект «растительных наркотических препаратов». Директора Бюро сняли, не объясняя причины, а новый, побывав на Арахисе и заглянув на Плантацию, скривился и решил переориентировать КБР на более выгодное компьютерное пиратство. Бен вздохнул с облегчением. Конечно, он утратил такую солидную «крышу», как КБР, но ни рэкетиры, ни промышленные шпионы на Арахисе больше не появлялись.

Очень благотворно на Бена влиял и плантатор-конфедерат, как и директор, попавший в немилость Бюро и решивший навсегда осесть на Арахисе. Основную массу Плантации бывший агент прополол, а оставшийся небольшой кусочек использовал в личных целях, для вдохновения. Как выяснилось, он открыл новую космогонистическую или космогонистскую (Бен никогда не увлекался религией) веру и проповедовал ее по свободным радиоканалам. Находились даже слушатели, которых этот гон весьма веселил. Пшеницей агент не злоупотреблял, питался у Бена за скромную плату и каждый вечер рассказывал всевозможные интересные истории. Обычно они начинались со слов: «Как-то нашли мы тело в одном туманном скоплении…», а заканчивались азартным ударом кулака по столу и криком: «На этом он, гад, и попался!». Для полного счастья оставалось еще научить его игре на банджо.

А настоящим чудом, на время затмившим глаза и разум Бена и заставившим его поверить в свою удачу, стало появление настоящего крупномасштабного клиента - целой планеты. Занимаясь уфологическими вопросами и тщетным поиском чужой разумной жизни, эта планета располагалась далеко за пределами Цивилизованного Космоса, и с поставками нефтяных продуктов у них частенько случались перебои, в результат те чего бедные ученые мерли пачками от цинги. Услышав про новый, кустарный способ изготовления пищи, не требующий особых трудозатрат, уфологи загорелись этой идеей. Конечно, о поставках с Арахиса не могло быть речи - исследовательская планета хотела купить лицензию и производить пищу сама.

Пораскинув мозгами, Бен пришел к решению, что это будет самым верным решением - снабдить исследователей базовыми культурами, сделать соответствующие разъяснения и изредка проводить радиоконсультации по интересующим вопросам, а Киод займется технической поддержкой, обеспечивая неоаграрную планету «Ежами», «Ледниками» и «Троглодитами».

И, занятый подсчетами денег, землевладелец Арахиса пропустил первые раскаты грома и был застигнут разразившейся грозой врасплох.

***

– Добрый день. Если я не ошибаюсь, вы являетесь землевладельцем Арахиса, и в таком случае у меня к вам есть серьезный разговор.

Бен испуганно уставился на произнесшего эту тираду дородного джентльмена с тростью и огромной сигарой в зубах. Гость поставил свою космическую яхту рядом с потихоньку ржавеющим космолетом конфедерата, и контраст был разительным. Сразу стало понятно, что желтые фигурные полосы вокруг иллюминаторов, сопел и шлюза не что иное, как позолота. Такой дорогой и прекрасной яхты Посадочный Холм еще не принимал. Бен с еще большим страхом уставился на дородного джентльмена и дал себе слово в следующий раз выставить ракетный комплекс на «ВКЛ/Превентивная защита», ликвидируя все возникающие проблемы Арахиса еще до того, как они достигнут поверхности планеты.

Оправдывая опасения и страхи землевладельца, гость заговорил, азартно попыхивая сигарой:

– Вы очень выгодно вложили деньги, дорогой мой. Когда вы покупали эту планету, представитель «Земельной биржи», должно быть, предупредил вас, что одна акционерная транс-транспортная фирма собирается прокладывать через эту систему сверхсветовое шоссе для кораблей с крупным светоизмещением… Также мы слышали о ваших многочисленных страданиях и трудностях на этой планете. Поэтому, надеюсь, следующее сообщение вас очень обрадует…

– Какое сообщение? - хмуро спросил Бен.

– Ваши злоключения на этой планете кончились! - ласково улыбнулся джентльмен. - Я представитель транс-транспортной фирмы «Млечный путь», и мы собираемся проводить через это пространство шоссе… В эту среду уже начали устанавливать первые бакены…

– Но… тут уже было одно шоссе! Его совсем недавно ликвидировали!

– Наша победа над конкурентами! Они ушли, мы появились… Кроме того, вы ведь знаете, дорогой мой, через одну точку пространства можно провести бесконечное число прямых. Все они находились бы рядом с вашей планетой, но каждая из них приводила бы в совершенно иное место… Геометрия! Вот только на этот раз прямая - сверхсветовое шоссе - проходит через вашу планету!.. Конечно-конечно! Мы осознаем, какие трудности причиняем, демонтируя вашу планету, поэтому я и уполномочен урегулировать вопросы с компенсацией. Фирма готова выплатить вам стоимость планеты в трехкратном размере, оплатить все расходы, на которые вы пошли, создавая местную инфраструктуру, вернуть средства, которые вы вложили в продукцию в текущем периоде, а также возместить моральный ущерб в пределах любой указанной вами суммы. Поскольку условия компенсации мы разрабатывали без вашего участия, у вас могут возникнуть дополнительные требования, которые мы с радостью выслушаем и по возможности включим в основной список.

– Но постойте! - прерывающимся голосом воскликнул Бен, все еще не верящий в реальность происходящего. - Почему именно через мою планету? Нельзя ли как-нибудь оборудовать объезд? Я ведь плачу налог… кажется, транспортный сбор, компенсирующий затраты на создание объездных сверхсветовых шоссе…

– Дорогой мой! - джентльмен тихо рассмеялся. - Вы платите налог государству, а, как вы понимаете, оно не имеет обыкновения с кем-нибудь делиться. Бюджета не хватает и на карманы чиновников, что уж там говорить про нужды каких-то транспортных фирм… Да и слишком дорого оборудовать сверхсветовые объезды, гораздо легче демонтировать все подчистую…

Дыхание у Бена перехватило, и почва зашаталась под ним, уходя из-под ног. Он обхватил голову и почувствовал нестерпимый жар и холод.

– Так вы собираетесь уничтожить Арахис?

– Да, - снисходительно улыбнулся джентльмен. - Хотя тут больше подходит термин «демонтировать»…

– И всю эту солнечную систему? Джентльмен вежливо кивнул.

– А как же шериф?

– С шерифом мы уже предварительно переговорили и не встретили никаких проблем. Осталось утрясти этот вопрос с вами… И все!

– Как это «и все»? А если я не соглашусь? По лицу представителя фирмы «Млечный путь» пробежало хмурое облачко.

– Нам бы этого очень не хотелось! - произнес он, виртуозно сочетая вежливый и зловещий тона.

– Мне… мне надо подумать! - выдавил Бен и, отвернувшись, побрел прочь.

***

– Это не проблема! - в один голос авторитетно засопели братья Ки-ода на экстренном собрании пищевой империи. - Можно купить какую-нибудь другую отработанную планету, более крупную и комфортабельную, со стандартной атмосферой и удобным расположением. А вновь наладить производство пищи не составит труда… К тому же, они платят такие деньги!

– Да, наверное, так и стоит сделать! - загудели нестройные голоса всех остальных.

Бен медленно исподлобья осмотрел своих верных функционеров, вышедших с ним на связь… Преданные сотрудники Земного ботанического музея… Хитрые, но почему-то восхищающиеся им инженеры Научно-исследовательского института по изучению неизученных и проблемных вопросов… Обязанные ему и довольные им, но капиталистически настроенные индустриальные братья… Все они согласились с ликвидацией Арахиса…

Молчали только Салли и случайно попавший на совещание бывший агент КБР. Первый молчал в силу своих конструкционных недостатков, второй хмуро разглядывал грозовые тучи, консолидируемые «Метеорологом» на горизонте, и, наверное, он единственный понимал состояние землевладельца.

Прислушиваясь к себе, Бен не представлял дальнейшую жизнь без Арахиса. Эта негостеприимная планета слишком прочно вошла в его жизнь. Агент КБР чувствовал то же самое. Выращивать пшеницу и рассказывать детективные истории в каком-нибудь другом месте будет уже не так интересно.

***

– Нет?! - от неожиданности представитель транс-транспортной фирмы поперхнулся сигарным дымом, но быстро взял себя в руки и угрожающе взмахнул тростью. - Дорогой мой, очень не хотелось бы оказывать на вас давление, но и вы войдите в наше положение: фирма вложила три тысячи секстиллионов электродолларов и аннигилировало пространство до первичного состояния на протяжении двадцати одного парсека; бакены уже установлены, и на первых участках начаты работы по укладке фотонно-протонного покрытия. Предлагается продлить шоссе еще на девять парсеков… Фирма готова заплатить любые деньги, чтобы это шоссе продолжалось без промежуточных остановок. И заплатит она эти деньги или вам… или тем, кто вас уничтожит… Поймите, «Млечный путь» не желает вам зла, вся проблема в деньгах… - А может, можно как-то перетащить Арахис в другую солнечную систему? - нетвердо спросил Бен, ему так не хотелось принимать окончательное решение.

– Ничего не выйдет. Если вашу планету и не разорвут резкие перепады гравитации, то во время транспортировки он превратится в такую ледышку, которая навряд ли растает даже после планетарного плазменного залпа… Но если вы готовы лет сорок ждать размораживания и наладки устойчивого климата…

Землевладелец покачал головой.

– Видите? - джентльмен выдохнул клуб дыма. - Выход только один. Итак, ваше окончательное решение…

– Нет! - твердо стиснул зубы Бен и сжался, ожидая, что вот-вот джентльмен, сбросив свою благообразную личину, одним ударом своей массивной трости решит все проблемы транс-транспортной фирмы «Млечный путь». Но тот неожиданно смягчился.

– Я понимаю ваше решение… не скрою, я даже уважаю его. Но фирма его не поймет. Она сотрет вас в порошок. Начнет с законных воздействий и по мере их преодоления вами - я слышал, вы мастак разбираться с проблемами, - будет постепенно наращивать усилия. Фирма готова пойти на любые меры… вплоть до вашего физического устранения… Я не пугаю, я просто предупреждаю…

Джентльмен помолчал, прищуренными глазами глядя вдаль. Его сигара погасла и безвольно поникла вниз.

– Если вам нечего добавить и это ваш окончательный ответ, то я вынужден откланяться, - представитель фирмы дернул головой в отрывистом кивке. - Борьба будет безнадежной, но я желаю вам удачи. Когда-то давным-давно и мой мир стерли в порошок, и не оставалось ничего иного, как пойти работать на фирму… Прощайте!

И изящно изогнутая, как арфа, яхта, столь же мелодично пропев выхлопами стартовых двигателей, стремительно сорвалась в небо. Аграрий вздохнул. Что там его былые неприятности по сравнению с угрозой разрушения всего Арахиса!

***

Ба, старый знакомый! Торговый агент «Земельной биржи», продавец земельных участков, почти насильно всучивший Бену отработанную планету! Аграрий невольно улыбнулся, но тут же сообразил, что этот тип появился на Арахисе неспроста.

Агент щурился от яркого солнца, словно его месяц продержали в темном подвале, и сутулился, будто-то бы его в том же подвале еще и нещадно избивали. Некогда лучезарная улыбка угасла и завяла, и выглядел он совсем плохо. Рядом с ним жался еще один тип подозрительной наружности, очень смахивавший на профессионального промышленного шпиона.

Странная парочка что-то нечленораздельно мычала, пытаясь междометиями втолковать Бену цель своего визита и как можно мягче к ней подойти, и пока аграрий не догадался без обиняков спросить, какого черта им тут надо, дело с места не сдвинулось. Прижатые к стенке прямым вопросом, визитеры сознались:

– Понимаете, тут такой деликатный вопрос… В общем, ваша планета должна «Земельной бирже» некоторую сумму денег…

– Какие, к ботве зеленой, деньги?!

– Когда мы подписывали контракт… - агент по продажам судорожно сглотнул, - то мы договорились на двадцать семь миллиардов наличными, а также на один ВПП - валовой планетный продукт…

Бен на секунду вернулся в прошлое и отчетливо вспомнил день покупки Арахиса и условия договора. Аграрий никогда не жаловался на память, и она не подвела его и в этот раз - агент говорил сущую правду.

– И что же дальше? - властно спросил Бен, далеко уже не тот неуверенный в себе слюнтяй, который когда-то появился на пороге «Земельной биржи».

– Возможно, я поступил нечестно, продав вам эту планету… Скорее всего, так оно и есть… Но я раскаивался!.. Вы не поверите как я раскаивался и не спал ночами, представляя ваши мучения на этой скале… И решив хоть частично искупить свою вину, я не стал требовать полного исполнения контракта. Вы заплатили деньги, а на ВПП я закрыл глаза… Хозяин же «Земельной биржи» махнул на эту недостачу рукой - он давно отчаялся продать эти уцененные земли…

На самом деле Бен сомневался, что все сказанное правда. Скорее всего «Земельная биржа», увидев в какой черной дыре оказался Арахис, решила на все это плюнуть, но когда дела планеты пошли вверх…

Наверное, презрительное выражение лица выдало Бена. Торговый агент усиленно замотал головой.

– Нет-нет, все не так, как вы подумали! Я же сказал, что раскаиваюсь… И, уверяю вас, даже стань вы самым богатым человеком во Вселенной, «Земельная биржа» не имела бы к вам никаких претензий… Но обстоятельства изменились! Появилась некая фирма, которая вынуждает наше руководство обратиться в Галактический арбитражный суд по поводу невыполнения вами пунктов договора. Мы понимаем, что это бесчестно, но у нас нет другого выбора. В противном случае фирма сотрет нас в порошок…

Что-то такое Бен уже слышал насчет порошка! Знакомый почерк… Как аграрий и ожидал, все это оказалось проделками «Млечного пути».

– И сколько Арахис должен денег? - устало спросил Бен.

– Один валовой планетный продукт.

– Сколько это в денежном выражении?

– Вы не сможете заплатить таких денег, - горько махнул агент. - Это годовая продукция всей планеты со всех ее рабочих площадей. Вы представляете, сколько это будет, если вы превратите всю доступную территорию Арахиса в поле, а собранную за год продукцию одним махом продадите на Земле?! Такую кучу денег не способна заработать и нефтяная планета за несколько лет!

– И если я не смогу заплатить… - Арбитраж признает вас банкротом и выставит Арахис на аукцион! Бен на миг представил обшитый красным бархатом огромный зал, сборище денежных мешков и крупных шишек, сухой стук молоточка и тот радостно-неожиданный момент, когда Киод в последний момент выкупает его планету… Нет, даже крупнейшая индустриальная планета не способна тягаться с транс-транспортной фирмой.

– На аукционе транс-транспортная фирма внесет необходимую сумму, превысив ее на несколько процентов, и излишки вежливо вернут вам, в качестве компенсации…

«А став законным владельцем планеты, «Млечный путь» отселит меня и займется дальнейшей прокладкой трассы», - грустно домыслил за него Бен и почувствовал, как умирает последняя надежда Арахиса.

– Что-то еще можно сделать?

– Мало что, - торговый агент склонил голову. - Единственное средство - найти деньги в размере одного валового планетного продукта. Понимая, что некоторая ответственность за происшедшее лежит на нас, мы решили помочь. Это… - агент кивнул в сторону своего спутника, - эксперт по экстренным санациям. Если существует возможность найти требующиеся деньги, он их найдет.

Эксперт по экстренным санациям кивнул и деловито прищелкнул языком.

– Шансов нет, но надо попытаться! - с энтузиазмом проскрипел он.

– Хорошо, - кивнул Бен, реанимируя умирающую надежду. - Начнем прямо сейчас!

До подачи жалобы и рассмотрения дела оставался месяц. За это время эксперт по экстренным санациям успел изойти семью потами, летая на всеядном джипе Бена по поверхности Арахиса и изучая все имеющиеся возможности. При этом он все время пощелкивал языком, словно перестукивались костяшки счет.

Эксперт быстро оценил арахисовые основные фонды, оборотные средства, нематериальные активы… Осмотрел поля, сады, горы, перспективные рабочие площади… Прикинул возможности кредитов, заставы и продажи имущества… Учел потенциал Киода, Земного ботанического музея, Института по изучению неизученных и проблемных вопросов, приписал сюда даже шерифа и земного родственника Бена дядюшку Сэма… Он учел все, но денег безнадежно не хватало.

– Нет, это бесполезно! - остановил его Бен, когда эксперт в порыве энтузиазма собирался лететь к лунным сепаратистам подсчитывать и их наличность. - Денег все равно не хватит, мы проиграли… Выхода нет!

Ёен сдался. И побрел прочь, подумывая не выйти ли ему за пределы воздушной системы Баумана, за силовые поля, во враждебную аммиачную атмосферу, чтобы разделить свою судьбу с Арахисом. Так капитан умирающего корабля закрывается в рубке и… Бывший агент КБР бесцеремонно прервал эти слезно-лирические мысли. - Выход есть всегда! - мрачно заявил он, сплевывая недожеванное пшеничное зерно. - Только надо быть храбрым, чтобы им воспользоваться.

– Что это за выход? - с затаенной радостью спросил остановившийся Бен, понимая, что, по крайней мере, выйти за поля храбрости ему явно не хватит.

Недобро усмехаясь, плантатор рассказал о своих мыслях.

Двенадцатая трагедия. Война

Бен долго тянул и сомневался, но повлиять на события он уже не мог - все должно было случиться. Транс-транспортная фирма «Млечный путь» основательно надавила на «Земельную биржу», и та, в конце концов, обратилась в Галактический арбитражный суд. Начались слушания по делу сельскохозяйственной планеты Арахис. Столицу агрономической империи представлял один из братьев Киода, но и его коварного умения не хватило на такое безнадежное судебное дело. Арахис вскоре должны были арестовать и выставить на продажу…

– Ну так что? - каждый раз с надеждой интересовался бывший агент КБР у застывшего возле приемника агрария. - Встряхнем эту Вселенную или как?

Бену так не хотелось «встряхивать Вселенную», но никакого «или как» уже не существовало, только уничтожение Арахиса. И за несколько часов до аукциона, выпив бутылку арахисового вина для храбрости, землевладелец решился.

Вселенная в пределах Цивилизованного Космоса и в самом деле содрогнулась. Кто в ужасе, кто в недоумении, кто в радостном возбуждении, но равнодушных не осталось, когда вдруг заселенных мест Космоса достиг далекий сигнал сельскохозяйственной планеты Арахис. Этот богом забытый и никому неизвестный мирок набрался храбрости и позволил себе то, на что не решался несколько сот лет (да что там решался, даже не задумывался!) ни один цивилизованный мир - во всеуслышанье Арахис объявил о выходе из Конфедерации Цивилизованного Космоса и своем территориально-экономическом суверенитете. И теперь маяк на Посадочном Холме передавал не пищевые частоты, как нефтеносная планета, и не частоты Земли, как сельскохозяйственная, а…

– Что это за частоты? - подозрительно спросил Бен у плантатора.

– Такие мы устанавливаем на местах крупных государственных преступлений, - самодовольно ухмыльнулся бывший конфедерат. - Не часто ведь объявляют независимость! Значит, нужны какие-нибудь торжественные частоты… А эти фирмачи пусть только попробуют сунуться! Мы теперь новая держава с собственными Законами, и они не имеют тут никаких прав… Я даже флаг придумал - веточка пшеницы на зеленом фоне. Как, а?

Бен апатично пожал плечами. Угроза разрушения Арахиса миновала, казалось бы, он должен радоваться, но на душе было неспокойно. А агент КБР веселился вовсю. Еще бы! Не часто удается попасть в Историю. Первая за двести лет попытка объявить независимость! Об этом обязательно должны написать. Может, у них ничего и не выйдет, но они попытались…

– Итак, камрад, - бодро хлопнул агент Бена по плечу. - По закону мы имеем сорок дней на решение всех юридических формальностей… Будем выдумывать конституцию, законы, билли… Наштампуем кучу собственной электронной валюты, установим нормальный курс…

– А что потом? - вяло спросил землевладелец; его одолевало ощущение, что жизнь уже никогда не вернется в нормальное, спокойное русло, она превратится в одну сплошную головную боль.

– Что-что… Потом будет уже не до денег - в соответствии с законом на планету прибудут Экспедиционные Войска Конфедерации…

– Какие еще войска?!

– Неужели я забыл сказать? - искренне удивился агент. - Экспедиционные Войска Конфедерации, самые элитные подразделения в Цивилизованном Космосе, печально известные своей жестокостью… Уж не думал ли ты, камрад, что нас так просто отпустят из Конфедерации? По закону мы имеем право объявить независимость, но в свою очередь, по тому же закону, Конфедерация имеет право препятствовать нам в этом вплоть до вооруженного конфликта и нашей принудительной эвтаназии…

– Но я не собирался воевать!!!

– Может, и не придется. Таких прецедентов, как объявление независимости, еще не существовало. После добровольного образования конфедеративного Цивилизованного Космоса, полной свободы и учета голосов всех планет при принятии важных решений…

– Что-то я не помню, чтобы кто-то учитывал мой голос! - проворчал Бен.

– Уже лет двести никто и не пытался принимать важных решений! Но это неважно… Главное, что никому и в голову не приходило объявить о своем суверенитете, поэтому закон о нем носит чисто теоретический характер и никогда не применялся на практике… В нем даже поправок нет!.. А раз он не применялся на практике, то, может, и никаких Экспедиционных войск не существует…

– А как же «элитные и самые жестокие подразделения»?

– Так сказано в законе: «…для подавления восстаний необходимы элитные войска и принятие самых жестоких мер…» Раз они могут принимать самые жестокие меры, то волей-неволей им надо быть крайне жестокими… и их придется создавать ради нас… Но все нормально! Как я уже говорил, у нас в активе сорок дней. За это время надо подготовиться к обороне… Борьба за независимость будет тяжелой, но истинных патриотов не испугают трудности и мучительная смерть! Ведь так, камрад?

Обхватив голову, Бен издал истошно-горестный вой. Он почувствовал, как чьи-то заботливые руки достали его из огня, аккуратно отчистили от возрождающего пепла и бережно вернули назад в пламя!

***

Земля отреагировала быстро.

Бен как раз, грязно ругаясь, лихорадочно чистил ракетный комплекс и обкапывал его новыми окопами, когда на орбиту Арахиса вышел опознанный космический корабль, порт приписки - Земля.

Плантатор не вовремя разобрал лазерный автомат «Томпсона», зачищая контакты, обновляемый комплекс не функционировал, и борцы за независимость остались безоружными.

– Ничего, в рукопашной схватке мне нет равных! - с сомнением в голосе заявил бывший агент, прищуренными глазами разглядывая заходящий на посадку корабль. - Но, будем надеяться, это не военные. Как-никак, прошло только три дня…

– Вот ботва… а если военные? - Бен уныло сжал лопату.

В рукопашной схватке он еще не участвовал и особого рвения не имел, но еще меньше его привлекала перспектива добровольной эвтаназии.

– Да нет, какие военные. Это ж незаконно! - агент перехватил поудобнее приклад разобранного автомата.

Тревоги оказались напрасными - на борту с ревом приземлившегося корабля были намалеваны шашечки, а военные десанты, как резонно заметил плантатор, на такси не разъезжают. Борцы за свободу, на всякий случай с лопатой и прикладом, бросились на Посадочный Холм встречать гостей.

Гостей оказалось двое. Один, судя по предъявленным документам, являлся законным представителем пятой колонны - земная администрация после повстанческого сигнала с Арахиса схватилась за головы, но некоторые из них оказались светлыми и догадались поднять разработанный на заре Цивилизованного Космоса закон о провозглашении независимости, где и нашелся пункт о разрешении «организации подрывной деятельности на территории борющейся за независимость планеты».

После предъявления документов, диверсант сразу же пошел изучать свой будущий фронт работ, а Бен с плантатором остались со вторым гостем. Им оказался стареющий потомственный политолог с некогда галактическим именем, а теперь совершенно никому не нужный и неизвестный.

– Моя профессия умерла двести лет назад, когда исчезло все политическое разнообразие и возникла Конфедерация, - горько заметил он. - Сейчас я, как и мои предки, поддерживаю необходимые знания и, скорее, занимаюсь политологической археологией, чем практической политологией…

– Ближе к делу! - невежливо оборвал его аграрий, в преддверии возможного прилета Экспедиционных Войск ставший крайне агрессивным и нетерпеливым.

– Я прилетел предложить свои услуги! - послушно заскрипел-затараторил визитер. - Арахис, как независимая планета, должен иметь собственную Конституцию и Законы, но так как вам, скорее всего, сейчас не до юридической волокиты, я с удовольствием помогу в этом вопросе. Могу вас заверить, в Космосе не отыщется больше ни одного специалиста моего класса…

Бен смягчился и вдруг понял, какие перед ним открываются перспективы.

– Слушайте! - восторженно воскликнул он с замирающим сердцем. - Вы хотите сказать, я могу выбрать и собственную форму управления?

– Да, конечно! Именно за этим я и прилетел…

– Как-то я читал про демократию! - на мгновение вернулся Бен в свои детские годы. - Думаете, я могу установить на Арахисе демократический режим?

– Почему бы и нет? - с удовольствием принялся седлать своего конька политолог. - У вас большой народ?

– Ммм… - землевладелец почесал шевелюру, прикидывая в уме. - Не очень… Два человека, включая меня, и один робот… А что?

– Боюсь, с демократией ничего не выйдет, - сокрушенно покачал головой политолог. - Для этого режима необходимы многочисленные избиратели и кандидаты… Несколько человек не смогут осилить подобную форму власти…

– А как насчет бюрократии? - азартно вклинился в беседу агент КБР, видимо, тоже много читавший в детстве.

Политолог хищно осклабился.

– Моя любимая форма власти!.. Но Арахис не сможет потянуть и ее: для бюрократии необходимы огромные космотории, значительно большие, чем планета или солнечная система. В противном случае, бюрократия теряет всякий смысл… Думаю, вам идеально подойдет тирания или теократия…

Бен почувствовал, как воздухе запахло грядущей эвтаназией - одно дело умереть, как борец за свободу, и совсем другое - быть уничтоженным, как кровожадный тиран, собственными же соратниками. Загоревшиеся властью глаза агента КБР явно не соглашались с мыслями агрария. Вспыхнули жаркие политически-избирательные дебаты.

Через некоторое время решили остановиться на вырождающейся монархии. Из Салли срочно сделали правящего, но лишенного власти монарха, а Бен вместе с плантатором заняли места в двухпалатном Сенате и, став сенаторами, сосредоточили всю полноту власти в своих руках. В случае чего, появилась слабая надежда спихнуть всю вину за объявление независимости на старого и полоумного правителя…

Все занялись своими делами: Бен остервенело модернизировал и без того идеальную воздушную систему Баумана, готовясь к динамическим боям и крупномасштабным атакам; новоявленный монарх вместе с «Ежом», «Плотом» и «Троглодитом» кропотливо заготавливали еду на случай длительной осады и закапывали аварийные «Ледники» в местах возможных укрытий; политолог задумчиво высасывал из пальцев заковыристые законы и с трудом удерживал новорожденное планетарное государство на пути монархизма, хотя аграрий все пытался столкнуть его в опасную пропасть утопического социализма, а плантатор старательно топил его в трясине фашизма; бывший агент КБР изучал новые рукопашные приемы и оттачивал свое красноречие для возможной парламентерской деятельности.

Приготовления шли полным ходом…

Боевые подразделения незаконно пожаловали через тринадцать дней после объявления независимости, в тот момент, когда их никто не ждал, и застали врасплох даже представителя пятой колоны.

Неожиданно увидев перед собой передовой отряд десантников, Бен начал поминать ракетный комплекс нехорошими словами, но на этот раз несчастный «Метеор» был невиновен - старательно начищенное аграрием до появления джиннов противокосмическое оружие морально устарело и уже никак не могло противостоять новейшему дредноуту-«стеллсу», доставившему сюда десант.

Передовой отряд состоял из трех десантников. С огромными плазменными дробовиками в руках, они предстали перед аграрием настоящим воплощением эвтаназии. Их идеально закамуфлированные скафандры отличаясь только расцветкой: один рябил буро-зелеными пятнами леса, другой щеголял темно-голубыми глубинами моря, а третий красовался желто-коричневым пустынным песком - куда бы ни забросила судьба этих космических волков, как минимум один из них был надежно замаскирован… Профессионалы!

«Вот и конец независимости!..» - отрешенно подумал Бен, и перед его глазами пронеслась вся жизнь, оказавшаяся странно короткой и затратившая на свой просмотр несколько секунд.

Бывший агент КБР куда-то предусмотрительно исчез, бесполезный политолог запропастился, джип, на котором можно было удрать, отсутствовал, а Салли…

А Салли, его верный и бесстрашный робот, бесшумно возник откуда-то сбоку. Поблескивая светлым металлом новой руки, сделанной индустриальными братьями, с лазерным автоматом «Томпсона» наперевес, он представлял собой величественное зрелище. Температура и без того похолодевшего Бена упала до абсолютного нуля. Он в ужасе зажмурился - враждебные пришельцы, уж никак не собиравшиеся жалеть землевладельца, тем более не стали бы жалеть его придурковатого и крайне опасного робота. Откуда они могли знать, что это местный монарх?

Чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза, землевладелец все никак не мог оторвать взгляда от дымящихся обломков, и в его голове с шумом проносились мысли, что это был самый лучший робот во всем Цивилизованном Космосе. Может, глупый, бестолковый и безалаберный; может, не умеющий рассказывать такие занимательные истории, как агент КБР, да и вообще немой из-за недопоставки; может, и не играющий на банджо, но уникальный, неповторимый… Не зря Земной ботанический музей готов был на него молиться… И вот теперь его не станет!.. Будет только надпись: «Здесь покоится неквалифицированный, но верный помощник Салли. Вечный ему ремонт»… И огромный пенопластовый курган…

Боль утраты сдавила сердце Бена, и пока еще не поздно… Все равно, героическая смерть Салли не принесет никакой пользы… Аграрий бросился вперед… Его руки мертвой хваткой вцепились в уже изничтоженного в воображении Салли и поволокли его прочь, в сторону пенопластовой коробки. Не ожидавший такого странного хода со стороны хозяина, робот растерянно поник клешнями и беспрепятственно позволил удалить себя на второй план.

Но больше всего опешили все-таки пришельцы. Вздрогнув от неожиданного рывка агрария, один из них вежливо откашлялся и шепотом спросил:

– У вас какие-то проблемы с роботом? Если хотите, мы можем его пристрелить…

На это бестактное предложение Бен ответил таким злобным взглядом, что предложений у пришельцев больше не возникало, а один из них, похоже самый младший, рефлекторно отдал честь.

Приказав Салли сидеть в коробке, Бен отобрал у него автомат и нехотя вернулся назад.

Тем временем где-то на горизонте замаячил бывший агент КБР. Он невинно насвистывал, и из его кармана предательски выглядывал белый платок…

Навоевались!

– Эй, камрад, очнись!

Похоже, организм Бена предпочел умереть в анестезии беспамятства и для этого предусмотрительно хлопнулся в обморок. Аграрий невразумительно замычал и слабо пошевелил веками, приходя в себя от легких шлепков по лицу.

– Эй-эй! Не время прохлаждаться!

Бен с трудом сфокусировал зрение на возникшей из небытия физиономии плантатора. Физиономия жизнерадостно улыбалась и подмигивала, явно не состыкуясь своим поведением с фактом только что прибывших Экспедиционных Войск и готовящейся добровольной эвтаназии. Или Бену высадка десанта просто померещилась, или, что более вероятно, морда-агент спас свою шкуру, продав Арахис и его землевладельца со всеми потрохами.

– Это не Экспедиционные Войска! - опровергла обе версии физиономия плантатора и, потеснившись, уступила место роже одного из десантников.

– Добрый день, сэр! - рожа попыталась изобразить дружелюбную улыбку. - Извините, что так получилось… Мы не хотели вас напугать…

– Я и не испугался, - раздраженно проворчал Бен. - Кто это такие? - Это наемники! - заняла первоначальную позицию физиономия агента. - Со всей возможной сверхсветовой скоростью они примчались на суверенный Арахис помочь нам в нашей освободительной борьбе…

Возникшие в поле зрения Бена еще две солдатские рожи вкупе с третьей усердно закивали.

– Вот именно! Как только мы услышали ваши частоты, мы сразу решили вам помочь!

– И сколько будет стоить ваша помощь? - уставший от суеты физиономий, Бен закрыл глаза и приготовился к долгому и изнурительному торгу. - Потому что, боюсь, я не смогу сразу заплатить вам необходимую сумму. На планете сейчас не очень много наличности…

– Это мы опасаемся, что вы можете не согласиться на те деньги, которые имеются у нас в активах, - пробормотал один из наемников. - Сколько вы возьмете за разрешение участвовать в боях на вашей стороне?

– Что? - Бен рывком открыл глаза и так же стремительно принял сидячее положение. - Кто кому собирается платить? Что тут происходит?

– Камрад! - вмешался в беседу и горячо зашептал землевладельцу хитрый плантатор. - Войн не было уже пару сотен лет, а эти парни так устали проводить бесполезные учения и тщетно надеяться на конфликт с какой-нибудь банановой планетой, что готовы заплатить любую цену за участие в настоящей войне. Мы можем… мм… Арахис может наварить приличные бабки на этих типах… И получить бесплатную военную помощь!

– Что-то тут не то! - подозрительно заметил Бен. - Нам не могло так крупно повезти!

Но им и в самом деле повезло. Надо думать, началась белая полоса удачи - наемники согласились сразу заплатить целых три миллиона электродолларов за право участия в войне и еще столько же после победы Арахиса. В ином исходе будущих сражений они почему-то не сомневались…

Бен сверился с календарем, висевшим на Посадочном Маяке, - с момента провозглашения независимости прошло четырнадцать дней.

Сегодня состоялось заключение соглашения между наемниками и суверенной планетой Арахис. После подписания пакта и произошедшего по этому поводу торжественного обеда состоялся смотр боевой мощи. Между главным наемником (желто-коричневая форма) и сенатором планеты (некий землевладелец Бен) состоялся примерно следующий разговор, скрупулезно записанный представителем пятой колоны на пленку.

Сенатор: «Вы что, издеваетесь?! Термоядерные мины-ловушки в триста гигатонн и ракеты «космос-поверхность» с антиматериальной начинкой! Чем это вы собираетесь тут заниматься?!»

Наемник (удивленно): «Воевать… Это же обычная схема проведения локальных планетарных боев - заманить противника на заминированную поверхность планеты, а после этого остатки высадившейся группировки - бац! (возглас подкрепился выразительным жестом) - уничтожить ракетами с орбиты. Таким методом всегда достигается полная аннигиляция противника… Жаль, оружие давно не использовалось и может отказать в самый неподходящий момент, но мы нивелируем возможные сбои массированной атакой…»

Сенатор: «Я покажу вам массированную атаку! Как я, по-вашему, буду жить после «победы»?! Здесь и так полным-полно «красных зон», не хватает только еще пройтись ударной волной аннигиляции!»

Наемник (обиженно): «Но мы ведь договаривались только воевать! За независимость боретесь вы, а не мы…»

В конце концов, наемник перешел на боевой жаргон, а сенатор принялся кидаться непонятными (предположительно, агрономическими) терминами, и обсуждение постепенно зашло в тупик. Решили перенести его на следующий день…

…Пятнадцать дней после объявления независимости… Арахис потратил три миллиона электродолларов на покупку астероида в пределах данной солнечной системы и предложил следующий план - наемники отбивали высадку Экспедиционных Войск маломощными тактическими средствами, не могущими принести значительный вред аграрной планете. Отброшенные войска Конфедерации волей-неволей занимали исходные рубежи на астероиде Арахиса, где блокировались дредноутом-«стеллсом» и окончательно ликвидировались ракетами. Наемники пришли в восторг от такого грандиозного плана, посоветовали одному из своих («зеленому») учиться у сенатора боевому искусству и на радостях потребовали торжественный обед…

…Шестнадцать дней… Отбивать высадку войск Конфедерации решили с помощью ракетного комплекса, для чего последний основательно модернизировали и снабдили модной технологией «стеллс». Пробные стрельбы провели в этот же день, запустив в качестве мишени проржавевший звездолет бывшего агента КБР. Стрельбы прошли удовлетворительно. Отметили…

…Семнадцать дней… Состоялась активация боевого робота Люцифер модификации «Ад». Предназначенный для «тотальной недифференцированной деструкции» (цитата из пособия по эксплуатации), автомат не делал различий между целями, «резал всех налево и направо» (вольная трактовка пособия «синим» наемником), поэтому по технике безопасности его строжайше запрещалось применять вблизи дружественных людей, сооружений и механизмов… К счастью, пробная активация обошлась без жертв… Ну тут уже грех было не отметить!..

…Восемнадцать дней… Доотмечались! Наемники, находясь после некоторых жидких продуктов Арахиса в состоянии «пониженной боевой готовности и бдительности», допустили утечку информации, и диверсант Конфедерации переправил на Землю подробные планы обороны Арахиса. Представитель пятой колоны действовал в соответствии с законом, тогда как рассерженный землевладелец аграрной планеты пошел на правонарушение и наотрез отказался снабжать «аморального гада» провизией. Ссору пришлось улаживать бывшему агенту КБР, и к вечеру изголодавшийся диверсант согласился искупить свою вину значительной дозой дезинформации, отправленной вслед за планами обороны…

…Девятнадцать дней… Коалиция пришла к выводу о необходимости изменения ранее разработанных оборонных мероприятий. Новые разрабатывались в условиях строжайшей секретности, никому не разглашались и хранились в электронном пакете, который предстояло вскрыть в момент высадки Экспедиционных Войск. Кто разрабатывал план обороны, тоже осталось тайной…

…Двадцать дней… Агент вспомнил, что в законе о провозглашении независимости есть некоторые пункты, ограничивающие деятельность пятой колоны. Суть пунктов агент так и не смог восстановить в памяти и попытался прибегнуть к помощи государственной законодательной справки. Выяснилось, что по непонятным причинам Астронет на Арахисе не работает. Возникло две версии: а) уже началась политическая и информационная блокада планеты; б) испортился коммутатор.

…Девятнадцать дней до высадки Экспедиционных Войск!.. Попытка заказать сборник законов или хотя бы новый коммутатор провалилась - обычно на двадцатый день после объявления независимости внешние счета бунтующих планет замораживались, а электронные деньги на ее территории аннулировались, как «недействительные вне территории Цивилизованного Космоса и неподдерживаемые галактическими провайдерами»…

…Восемнадцать дней до высадки… Суверенная планета Арахис выпустила свою собственную временную валюту - салливаны. В отличие от Конфедерации, валюта аграрной планеты пока имела вещественную форму и чеканилась из обломков космолета агента КБР. Вследствие сложности изготовления бумажной валюты без соответствующего оборудования и специальной бумаги, выпуск бенов на некоторое время отложили…

…Семнадцать дней до высадки… Непонятно куда исчез аппарат, производящий деньги. Виновным посчитали диверсанта. Над планетой повис призрак галопирующей инфляции…

…Шестнадцать дней… Выдалась хорошая погода, и все беззаботно пошли купаться на Кондиционер…

…Пятнадцать дней… Затеяли турнир по армрестлингу. Победил хитроумный плантатор, установивший под столом мощный электромагнит; непобедимый лидер турнира Салли вывихнул руку и занял почетное второе место…

…Тринадцать дней… Среди борцов за независимость и наемного контингента воцарилась скука, и началось брожение…

– Этак мы совсем разложимся до дня высадки! - задумчиво заметил плантатор, лениво следя за эволюциями вырвавшегося на свободу Люцифера и преследовавших его с электромагнитом наемников. - Игры, болтовня, пиво… Надо что-то делать!

– А что? - апатично спросил аграрий, уже начавший забывать и о Экспедиционных Войсках, и о принудительной эвтаназии. - Как что? Надо воодушевить эту публику!

– И как?

– Речь! - Лицо агента просветлело и стало коварным. - Нам нужна самоотверженная борьба за дело Арахиса… А для этого жизненно необходимо произнести торжественную и воодушевляющую речь!

– Нет! - запротестовал Бен.

– Да! - поправил его агент и умчался собирать публику.

Бен закрыл лицо руками - он ненавидел торжественные речи, особенно те, которые произносил сам. И еще он ужасно трусил…

Тринадцатая драма. Речь

– Ну я не знаю… я никогда не произносил речей… тем более торжественных… и еще реже воодушевляющих…

– Смелее, смелее! - раздался из толпы голос плантатора.

Бен поежился, начиная побаиваться нежелательного, но закономерного исхода таких мероприятий. К счастью для слушателей, уже собиравшихся выражать свое недовольство, Арахис являлся единственной планетой Цивилизованного Космоса, где можно было вдосталь набрать гнилых помидоров и тухлых яиц. И почему-то землевладельца не покидала железная уверенность, что первым за метательные снаряды возьмется именно агент.

– Давай, давай! - весело подбадривал тот.

Наемники нестройно загудели, презрительно засвистел представитель пятой колонны, а Салли, выдрессированный плантатором, но неудачно подобравший момент, разразился оглушительными звенящими аплодисментами…

– А ну цыц… хлоропласты! - с трудом узнал Бен свой собственный голос, неожиданно ставший зычным и повелительным.

На поле мгновенно воцарилась ошеломленная тишина.

– Итак, - еще более повысил Бен голос, вбирая не использованные до этого момента резервы. - Как я уже говорил, мне не доводилось произносить речи перед таким огромным скоплением народа, и, возможно, она будет сбивчивой и малопонятной, но мой долг перед вами - воодушевить всех нас на будущую борьбу с Конфедерацией, а ваш - внимательно выслушать меня и постараться понять…

Бен замолчал, подбирая слова, и обвел всех собравшихся взглядом с высоты кабинки управления «Ежом». Тут стояла боевая гвардия планеты - «коричневый», «синий» и «зеленый» наемники… Присутствовал политолог, почти закончивший все законопроекты и Конституцию… Жизнерадостно ухмылялся бывший агент КБР, затеявший все это представление… Блестел на солнышке верный Салли… Бешено вращал кровожадными сенсорами боевой робот «Люцифер», закованный в броню, предохраняющую публику от нежелательных увечий… Подплыл поближе к берегу сейнер «Плот»… И даже «Троглодит» на время оторвался от приготовления еды… Все население суверенной планеты Арахис, затаив дыхание или временно приостановив электронно-вычислительную деятельность, внимало своему лидеру…

Да что там население планеты! Бен оказался прав, говоря про «огромное скопление народа». Такой аудитории никогда не имел, наверное, и сам Представитель Земной Администрации.

Диверсант, по своему обыкновению, записывал все происходящее на пленку и незамедлительно передавал в Центр по борьбе с независимостью, экстренно организованный в застенках Конфедерации. Вот и сейчас радиоволны с записью речи Бена передавались на реорганизованный налоговый спутник и ретранслировались им в сторону Земли. По пути их перехватывала телерадиокомпания «Луч», выкупившая все права на показ войны за независимость в реальном времени, и голос Бена разносился во все уголки Цивилизованного Космоса…

– …Возможно, кто-то из собравшихся здесь или там, на далекой Земле, думает, что мы затеяли войну за независимость из корыстных побуждений. Что, воспользовавшись законом о независимости и объявив суверенитет, мы пытаемся уйти от налогообложения, избежать ранее существовавших финансовых обязательств, порвать все политические, экономические и социальные связи, некогда объединявшие Арахис и Конфедерацию Цивилизованного Космоса, и, оказавшись абсолютно независимыми, получить никем и ничем не ограниченную, кроме наших собственных законов, прибыль… Признаться, я тоже сперва так думал, но чем дольше я размышлял над этим вопросом, тем более широкими и грандиозными становились горизонты открывшейся перед нами перспективы…

…Сигнал достиг далекой индустриальной планеты Киод, о которой Бен в горячечном пылу подготовки к боевым действиям совсем забыл. Не знавшие о провозглашении независимости, братья нахмурились, представляя, в какую серьезную проблему втягивает их Арахис, но ни у одного и мысли не возникло, что партнера можно бросить в беде. Один из них задумал произвести несколько сот боевых машин, доведя уровень их гибридизации до невиданных доселе вершин, а второй, в порыве совестливости, пообещал себе закрыть преступное ОАО «Жертвы пиратства»…

…Забыл Бен и о Земном ботаническом музее, но его администрация и многочисленные сотрудники никак не могли позволить себе забыть о своем благодетеле. После объявления независимости они почувствовали себя в самом центре вражеского лагеря и упали духом, но радиопередача с далекого мятежного Арахиса, усиленная «Лучом», заставила их преисполниться гордости, что именно их музей является структурным подразделением агрономической планеты.

А независимый консультант, ведавший дегустацией алкогольных напитков, проснулся от звуков голоса Бена и моментально протрезвел от смысла, кроющегося в его торжественной речи. Наверное, именно в тот момент консультант решился завязать со спиртным, ошеломленный всей важностью событий, в центре которых он оказался…

…Вовлеченный в агрономическую империю Научно-исследовательский институт по изучению неизученных и проблемных вопросов обрадованно смекнул, что Арахис, похоже, самый лучший его партнер и о таких проблемах многие только и мечтали…

– …Ведь, по сути дела, Арахис борется не за независимость одной отдельно взятой планеты, не за прибыли и благополучие нескольких предприимчивых граждан Космоса… Проблема гораздо глубже и затрагивает миллионы, миллиарды жителей Цивилизованного Космоса, даже и не догадывающихся о постепенном закате человечества. Некоторым эта проблема, наверняка, покажется надуманной и не стоящей даже упоминания, но все проблемы человечества надуманны. Не стоит от нее отворачиваться… Я имею в виду пищу. Многие могут сказать, что в Космосе ее уже вдосталь и нечего об этом кричать, но нефть - это не пища, это ее заменитель. Те искусственные углеводы, которые спасли человечество во времена Великих Звездных Войн, уберегли его от голода и вымирания, уже отжили свое… Теперь, когда воцарилось благополучие и спокойствие, пора вернуться к истокам… Многие останутся недовольны возможными усложнениями, но в последнее время все уж слишком упрощается… Исчезли сотни уникальных конструкций межзвездных двигателей, сменившись типовыми сверхсветовыми шоссе, кануло в далекое прошлое некогда былое пищевое разнообразие, сменившись стандартными нефтяными брикетами… Постепенно все идет от сложного к простому… Это ли не деградация?

…Радиопередачу диверсанта перехватили антенны налогового инспектора, и пламенная речь Бена заставила его презрительно ухмыльнуться… Но где-то там, в глубинах его нечеловеческой души, в прослойке между стяжателем, взяточником и орбитальным контролером, шевельнулось что-то живое, и, совершенно не отдавая себе в этом отчета и не сознаваясь своему злобному «я», инспектор принялся разрабатывать деструктивные поправки в существующие законы, могущие облегчить участь аграрной планетки… А протащить их с помощью знакомого земного сенатора не составляло большого труда…

…Заслышав Бена, радостно открыли бутылку арахисового шампанского лунные сепаратисты, обрадованные, что их некогда снабженец наконец выбился в люди и, быть может, его еще и объявят в галактический розыск…

– …Арахис бросает вызов не только Цивилизованному Космосу, на самом деле оказавшемуся жертвой, а Нефтяным магнатам, опутавшим желудки человечества поддельной пищей и укравшим у него настоящую, - продолжал увлеченно вещать Бен. - Ведь пища - это произведение искусства, ее надо делать человеческими руками, а не лазером и химическими формулами, выстраивая молекулы в послушные ряды… И если она на самом деле сделана с любовью и заботой, она обретает душу и способна приносить наслаждение, радость, счастье…

…Достигла речь Бена и ушей гильдии нефтепромышленников, заставив ее членов злобно ощериться и разразиться ужасными проклятиями, но каждый из пищевых магнатов, тайком пробовавший пищу Арахиса и нашедший ее превосходной, понимал: в чем-то главном землевладелец сельскохозяйственной планеты прав……Смущенно почесывал свои усики рэкетир, чувствуя стыд за свое появление на Арахисе и демонстрацию своих не самых лучших качеств, а его баснословно богатый босс задумчиво разглядывал свои перстни, и назойливая мысль - не стоит ли совершить в жизни хоть что-нибудь хорошее? - не давала ему покоя…

…Скрипела зубами администрация транс-транспортной компании «Млечный путь», вынужденная приостановить прокладку сверхсветового шоссе и задуматься об оборудовании на «проблемном» участке дорогостоящего объезда, но каждый из ее сотрудников в глубине души чувствовал злорадное удовлетворение, что хоть один землевладелец воспротивился и не дал разрушить свою планету…

– …Но я и не хотел бы остаться в вашей памяти. Если когда-нибудь вернется растительная пища, то наверняка найдутся люди, пытающиеся сделать из Арахиса символ еды… Мне не хотелось бы поклонения, как какому-нибудь идолу или божеству, возникновения на этой почве новых религий и верований. Пусть лучше Арахис забудут, как титана, принесшего человечеству огонь. Ведь я не принес ничего нового, я только пытаюсь вернуть то старое, которое человечество несправедливо отбросило назад…

…Увидев новости с краткими наиболее колоритными выдержками из речи Бена, постоянные посетители Ботанического музея, истинные гурманы, подняли восторженный рев…

В звенящей космической пустоте Бен осторожно перевел дыхание, Арахис превратился в огромную трибуну, а Цивилизованный Космос - в темноту зрительного зала, где на всех населенных планетах жадно ловили каждое его слово. Притихли ошарашенные развитием событий сотрудники пищевой империи, молчали наемники, самодовольно ухмылялся бывший агент КБР.

– И я верю… - упал голос Бена до шепота, и по гражданам Цивилизованного Космоса поползли восторженные мурашки. - Я верю, что когда-нибудь человечество вернется к растительной пище! Вновь появятся такие слова, как «овощи» и «фрукты»… И это будет не шаг назад, а новый виток в нашем развитии… И перед нами откроются новые горизонты и новые возможности!

И агент КБР, вдруг почувствовав ком в горле, первым открыл шлюзы всегалактических оваций. Космос потонул в реве, свисте и аплодисментах!

И только на Земле виновато обхватил свое улыбчивое лицо торговый агент «Земельной биржи», понимая, что никто иной, как он, заварил эту кашу галактических масштабов, продав обычному человеку обычный кусок земли и посоветовав заниматься необычным делом.

Журнал «Полдень, XXI век», №2, 2005

www.e-reading.mobi


Смотрите также