Новые зарубежные книги: конец июляГолландец в Японии, Джойс жив и окончательный крах отношений. Книги конец


Новые зарубежные книги: конец июля

Дважды в месяц «Горький» публикует обзор новинок современной зарубежной прозы. В этом выпуске новый перевод романа Дэвида Митчелла о голландской фактории в Японии, полная абсурда ирландская книга о Джойсе и велосипедозе, а также сборник рассказов культового немецкого драматурга.

Дэвид Митчелл. Тысяча осеней Якоба де Зута. М.: Иностранка, 2017. Перевод с английского Майи Лахути

Пятый роман британца Дэвида Митчелла, писателя, который, хочется надеяться, после «Облачного атласа» в представлениях не нуждается, был опубликован в 2010 году, а в русском переводе впервые вышел в 2015-м. Новый перевод, тщательно и добросовестно выполненный Майей Лахути, книге, к сожалению, был необходим, потому что в том первом издании читать ее было невозможно. Автором первого перевода был Виктор Вебер, человек, известный особенно страстным читателям переводной литературы как убийца русского Стивена Кинга. Вебер знаменит своим несколько вольным отношением к грамматике и совсем вольным — к именам собственным. Небольшое сравнение его перевода с новым объясняет, почему читатели на книжных форумах жалуются, что не смогли продраться через роман Митчелла, не говоря уж о том, чтобы насладиться им. Достаточно и пары цитат:

Раньше: «Якоб краем глаза замечает кулак Сниткера над головой патрона и пытается его перехватить: горящие павлины кружатся перед глазами, стены каюты поворачиваются на девяносто градусов, пол бьет по ребрам, металлический привкус во рту, конечно же, кровь». Теперь: «Якоб тщится перехватить занесенный над головой начальника кулак; перед глазами его вспыхивают огненные павлины; стены каюты вращаются; пол ударяет по ребрам, а во рту привкус оружейного металла — наверняка кровь».

В общем, новый перевод прежде всего аккуратен — все-таки и Митчелл не главный стилист века — и уж точно лишен «горящих павлинов». По нему хотя бы можно понять, почему «Тысяча осеней Якоба де Зута» так полюбились англоязычной книжной критике. Зубастая Мичико Какутани в New York Times, например, в своей рецензии оттачивала редкую для нее лексику восторженного комплимента: тут и «виртуозные литературные фейерверки», и «мастерство эмпатии и традиционного сторителлинга». «Тысяча осеней Якоба де Зута» — тот тип романа, который очень любят на западе. Неторопливая, вдумчивая, очень традиционная книга с историческим фоном — конец 18 века, голландская фактория в Японии на искусственном острове Дэдзима под Нагасаки; герой, пасторский сын Якоб, «сходил» в почти закрытую Японию на пять лет, а вернулся почти целую жизнь спустя — и так ничего и не понял. И где-то посередине положенных 600 страниц, чтобы подсластить читателю неслучившуюся драму и то, что по большей части в этой книге почти ничего не произойдет, будет немного пленных красавиц, преступных монахов, злодеев, самураев, тайных культов и короткого сражения Ост-Индской компании Яна с Ост-Индской компанией Джона, то есть голландцев с англичанами.

Митчелл действительно пытается рассказать здесь очень традиционную историю. Прежде всего, о том, может ли хороший человек сохранить себя на войне и зачем он вообще туда отправился. В его романе, где главный герой постоянно подвергается искушениям деньгами и властью, его протестантская принципиальность не только не губит его, но и позволяет выстоять. То есть, несмотря на подробный исторический фон, это, конечно, сказка для читателя, открывающего любой роман для того, чтобы поверить в чудо. Даже если никакого чуда тут на поверхности не случается. Роман Митчелла строится на полутонах, они и делают его чем-то большим, чем приятное отпускное чтение: неторопливая, слегка бубнящая проза на самом деле оказывается — о возвращении, о том, что можно сохранить себя, можно не предать своих убеждений, можно изменить других, но нельзя сходить к Другому, чтобы вернуться от него прежним и целым.

Флэнн О’Брайен. Архив Долки. М.: Додо Пресс; Фантом Пресс, 2017. Перевод с английского Шаши Мартыновой

В середине этой книги, последнего романа О’Брайена, вышедшего в 1964 году, одному из героев удается отыскать Джеймса Джойса — живехонького, обитающего в местечке под Дублином. Тот кривится в ответ на любые упоминания об «Улиссе» («Об этой проделке я разговаривать не желаю») и гордится всего двумя своими работами: маленькими религиозными брошюрами о супружестве и таинстве покаяния, а еще биографическом материале о святом Кирилле в ежеквартальнике ирландских иезуитов. Главная мечта этого новобъявленного Джойса — самому стать иезуитским священником. Ровно это Мик и пытается ему устроить, одновременно не вылезая из бара, спасая мир от безумца, затеявшего его уничтожить, и ведя разговоры с поэтически изъясняющимся сержантом полиции о Молликулярной теории велосипедоза, когда от тряски смешиваются атомы велосипеда и человека и человек сам становится велосипедом.

Сержанта, как и его велосипедные теории, мы уже встречали в «Третьем полицейском», самом известном и единственном не опубликованном при жизни романе О’Брайена. «Архив Долки» можно читать как своеобразный приквел — одним из главных действующих лиц здесь становится тот самый Де Селби, на трудах которого помешался герой в «Третьем полицейском». Как и все романы О’Брайена, этот замешан на абсурде, на том, что все может быть подвергнуто переоценке и сомнению. За демонстрацию комичности всего этого людского копошения мы и любим О’Брайена, и «Архив Долки» высмеивает ее не хуже, чем уморительно смешной сборник его статей «Лучшее из Майлза», переведенный той же Шаши Мартыновой в 2016-м. Но в «Архиве Долки» немаловажно, что все действие происходит на нескольких квадратных километрах вполне конкретной ирландской земли. То есть это немного «маленький человек спасает мир», но огромный замах все время спотыкается о крошечный масштаб — и получается комедия.

Бото Штраус. Она/Он: Рассказы. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017. Перевод с немецкого Натальи Гончаровой под редакцией Татьяны Зборовской

Бото Штраус — один из самых признанных немецких драматургов последнего столетия и уж точно самый недооцененный в России, где и рядом не слышали про его культовый статус. Его книга рассказов — сборник, составленный в 2012-м из отрывков книг и глав романов, своеобразный прижизненный фанатский оммаж любимому автору. И, вопреки названию, это истории не об отношениях мужчины и женщины, точнее, не совсем о них и уж точно не про любовь. Скорее про хрупкость и ненадежность любых человеческих отношений. В том числе и отношениях театра с действительностью: один из рассказов здесь, например, это — исповедь театрального режиссера, долгая дорога к постановке «Служанок» Жана Жене, которую «съедают» две капризные примадонны в главных ролях: «В соответствии с моей творческой идеей действие спектакля разворачивалось в недалеком будущем. А именно — после крушения всех человеческих связей. Люди ищут прибежища в обрядах, прячутся, замыкаются в них. Игры — это их ментальное пространство выживания. Место действия: ниша во времени... Боже мой! И что из этого вышло в конечном итоге? Постановка, о которой критики писали, что она получилась, в общем-то, обывательской, несмотря на некоторые достижения актерской игры».

Это истории не случившегося, но «провалившегося» чувства. Главным действием всех героев этих рассказов становится бесцельное кружение по улицам в переживаниях, попытках понять, что пошло не так. Понятной аналогией русскому читателю могли бы стать пешие прогулки Зебальда в «Кольцах Сатурна». Но Зебальд тем и заразителен, что хоронит культуру, веря в ее силу и значительность. Для героев Штрауса она становится клеткой.

Так любитель чтения из первой истории смотрит на мир через невидимую четвертую стену, отчаявшись преодолеть разрыв между ней и собой, что-то по-настоящему почувствовать или пожелать, и, когда прекрасная незнакомка оказывается прямо перед его глазами, в силах предложить ей только «Давайте почитаем». Эта тяга к истине, прорваться к которой невозможно, но само стремление затмевает все сущее, становится главной темой книги: «Вокруг — служащие и вдохновители опутавшей всю землю иллюзии, от истинного духа осталась лишь эфирная оболочка, и настало время подпитываться чем-то, чего никогда не было и не будет».

gorky.media

Book: Конец времен

Филип Хосе Фармер

Конец времен

title: Купить книгу "Конец времен": feed_id: 5296 pattern_id: 2266 book_author: Фармер Филип book_name: Конец времен

ГЛАВА 1

Доктор Лейф Баркер притянул женщину к себе. Она не сопротивлялась — пока; не за этим она пришла к нему. Насколько было известно Баркеру, женщина намеревалась проявить покладистость, а затем вопить во всю глотку, пока не ворвутся поджидающие поблизости уззиты, чтобы арестовать богохульника. Или сделать вид, что арестовывают.

Женщина подняла взгляд; ее накрашенные губы были полуоткрыты.

— Вы думаете, это все же верносущно? — спросила она.

— Во всяком случае, реально, — ответил Лейф и накрыл ее губы своими.

Она отозвалась на его поцелуй страстно — даже слишком страстно: он-то знал, что она играет. И переигрывает. Или... быть может, ей такая работа нравится больше, чем пришлось бы по вкусу ее начальству.

Лейф протянул руку и, прежде чем женщина поняла, в чем дело, ухватил стягивавший тонкую шею плоеный воротничок и с силой разодрал сзади ее платье.

Голубые глаза широко раскрылись, женщина попыталась отстраниться, сказать что-то, но Лейф впился в ее губы. Она не смогла даже шевельнуться, прежде чем оказалась обнажена до талии. Потом Лейф отпустил ее, готовый оглушить ее ударом ребром ладони по шее при попытке взвизгнуть.

Женщина, однако, была совершенно ошеломлена той стремительностью, с которой он приступил к соблазнению. Возможно, она недостаточно долго занималась своим ремеслом, чтобы без должного почтения отнестись к ламедоносцу. Благодаря промывке мозгов она твердо усвоила, что занимающий пост Лейфа Баркера — выше всяких подозрений. Возможно.

Что бы ни творилось в ее мозгу, лицо женщины оставалось прекрасно. Тот, кто послал ее, знал, что делал. Трудно не поддаться чарам этой хрупкой высокой блондинки, чье тело кричало о женственности, но черты лица сохраняли детскую невинность. Страстное, но все же дитя. Однако обнажившиеся теперь груди разрушали это впечатление, и Лейфу стало легче решиться продолжить план.

Осознав, что Лейф бесстыдно разглядывает ее бюст, женщина поспешно прикрыла грудь ладонями. Лейф расхохотался.

— В чем дело? — спросил он. — Тебе вдруг расхотелось становиться моей любовницей? И ты вовсе не восхищалась мной издалека, сколько себя помнишь? И ошиблась, придя сюда, чтобы отдаться мне? Решила не нарушать законов святого церкводарства?

— Н-нет, — чуть запинаясь, ответила женщина. — Я... я просто не ожидала, что...

— Что твои приятели не успеют добраться сюда, прежде чем я совращу тебя по-настоящему, — закончил Лейф все с той же чарующей улыбкой.

Женщина побледнела, раскрыла рот, пытаясь ответить, но парализованная ужасом глотка отказывалась пропускать звуки.

— Это символ нашего времени, — заметил Лейф.

— К-какой символ? — выдавила из себя женщина.

— Когда-то, — объяснил Лейф, — носивший этот символ, — он дотронулся до приколотого к рубашке значка — золотого «Л» еврейского алфавита, — считался выше всех искушений. А будучи выше искушений, он оказывался выше подозрений. И уззиты не пытались тогда доказать верносущность его поступков неуклюжими попытками соблазнения. Но мы живем в убогое время и подозреваем всех. — Он помолчал секунду и резко спросил: — Тебя Кандельман послал?

Женщина вздрогнула, и Лейф понял, что нащупал правду с первой попытки. Итак, его проверяло не руководство Корпуса Холодной Войны. Ловушку поставил Кандельман, глава уззитов — тайной полиции союза Гайяак.

— И много твоих приятелей сидит в засаде? — осведомился он.

Женщина молчала. Лейф взял ее за руки и резко отвел их, заставляя обнажить груди. Женщина отвернулась, чтобы не видеть его глаз. Снизу вверх, от самых бедер по бледной коже начал распространяться румянец.

— Не хочешь говорить — не надо, — произнес Лейф. — Гляди!

Он отошел, нажал несколько потайных кнопок на стене, и тут же перед ним засветился экран. Видна была гостиная пентхауза и три распростертых на полу тела в черных уззитских мундирах.

— Ламедоносцы имеют много привилегий, — пояснил Лейф. — Одна из них — право защищать свое уединение. Так что нажатием этой вот кнопки я могу наполнить гостиную наркотическим газом.

— Но газовые клапаны дол... — Женщина осеклась.

— Должны были быть испорчены одним из твоих приятелей? — ехидно подбодрил ее Лейф. — Так оно, наверное, и было. Но не такой же я дурак, чтобы не установить дублирующую систему, о которой Кандельман, увы, не знает.

Женщина судорожно пыталась прикрыться обрывками платья. В ее голубых глазах плескался ужас.

— Зачем вы мне это рассказываете? — прошептала она. Из ее вопроса Лейф понял: она ждет, что Лейф убьет ее.

— Потому что ты будешь и дальше работать на Кандельмана, — объяснил он. — И на меня — тоже. Но верна ты будешь прежде всего, мне. Выдать меня уззитам ты побоишься.

— О чем вы?.. — выдохнула она.

Лейф медленно подошел, вновь потянулся к ее груди.

— Ну ты же знаешь Кандельмана. Он не потерпит полового многоложества даже от своих агентов. Я ведь знаю — тебе полагалось возбудить меня и тут же позвать своих. Кандельман у нас такой высокоморальный — он готов убить человека или ввести в искушение ламедоносца, но не потерпит, чтобы его девочки играли роль до конца.

— Не хотите же вы...

— Конечно, хочу. После того как я тобой овладею, ты вряд ли осмелишься выдать меня Кандельману. Кроме того, ты красива, а у меня уже месяц не было женщины.

— А ваша жена? — Женщина попятилась.

— Мы с женой, — Лейф коротко рассмеялся, — даже не целовались.

Его жертва отступала, пока не уперлась обнаженными лопатками в холодный камень стены. Тогда она рухнула перед ним на колени.

— Во имя любви Предтечи! — взмолилась она. — Не надо! Я буду проклята навеки!

Какое-то мгновение Лейф и вправду подумывал: а не отпустить ли ее. Потом он решил не делать глупостей. Чтобы эта подсадная утка не выдала его Кандельману, ему надо или изнасиловать ее, или убить. Последнего делать ему не хотелось. Красивая все же женщина.

— Дорогая моя Ингрид, — пропел он успокаивающе, — это вовсе не так омерзительно, как ты думаешь.

— Нет, прошу вас! — надрывно взвизгнула она. — Меня заставили! Кандельман отправил бы моего отца к Ч, если бы я отказалась!

Лейф заколебался. Может, в этой истории есть доля правды? Сомнительно. Фанатик Кандельман доверился бы только другому фанатику.

— Ты лжешь, — проговорил Лейф. — А если и не лжешь — я хочу тебя!

Он подхватил ее и легко поднял с пола. Через пять минут она прекратила сопротивляться, а еще через минуту — отвечала ему с той же страстью, что и до той секунды, когда Лейф сорвал с нее платье. Теперь она не играла — в этом Лейф был уверен.

ГЛАВА 2

В прозрачном кубе на стене бушевал вихрь огненных искр, бросался на стенки, как пойманный зверь; катились тучи и сверкали молнии.

Внезапно хаос сменился порядком. Куб бешено затрещал, в нем поплыли тени, одна из которых напоминала сидящего за столом человека. Несколько секунд контуры его колебались, потом, точно решив все-таки воплотиться, тень обрела четкие очертания, став миниатюрным подобием реальности.

Показывал куб правительственную телестудию. Стол, диктор за столом и портрет Исаака Сигмена за спиной диктора были точным подобием настоящих, только вшестеро меньше.

В своем пентхаузе на крыше больницы Суровой Благости доктор Лейф Баркер потягивал кофе и сонно пялился в куб. С каждым днем устройство работало все паршивее. Можно, конечно, вызвать перегруженных работой техов, и если те смогут реквизировать требуемые материалы — очень большое «если», — то доведут куб до девяноста процентов КПД. Ненадолго — потому что скверного качества запчасти быстро вернут аппарат к нынешним семидесяти восьми процентам.

Нет, техов вызывать не стоит. Эти неполадки — знак грядущих перемен.

Лейф Баркер глотнул обжигающего кофе. «Добрый знак».

Лейфу такие знаки нравились. Он сам создавал их, он был пауком, который, сплетя сеть, время от времени подергивает за ниточки.

— ...Верносущен ли приход Конца Времен в течение года, нельзя сказать, — бубнил голос в кубе. — Однако события последних шести месяцев указывают на подобную возможность. Все вы знаете, о чем идет речь — странные знамения и знаки, столь многочисленные в последнее время.

Лейф сонно усмехнулся. Да, руководство союза Гайяак само распустило слухи о скором Конце Времен — предсказанном священными писаниями дне, когда Сигмен вернется из своих странствий по прошлому и будущему в настоящее. В тот день сокрушатся враги его и награждены будут истинно верующие. Каждый из верносущных получит в свое распоряжение собственную вселенную; никто больше не будет иметь власти над избранными, и ангелы-хранители не будут больше проверять каждый их шаг.

Правительство Гайяак само решило отвлечь собственных жителей от утомительного труда и нищенской зарплаты. Но эстафету перехватил Корпус Холодной Войны Пограничья, и крохотный камушек вызвал лавину. По плану Корпуса, средний «гайка» должен истово поверить в скорое пришествие Сигмена, самого Предтечи.

«А когда народ начнет ожидать Конца Времен со дня на день — берегитесь, гайки! Вы получите не одного Предтечу, а...» И Лейф погрузился в приятные мечтания, представляя себе, как отчаянно будет гайяакская бюрократия останавливать потоп, который сама же и вызвала. «Нет человека более злобного и склонного к бунту, чем верующий, когда святое откровение оказалось ложью».

Это и сокрушит страну — это, вместе с другим движением, к которому принадлежал Лейф.

Звонок прозвучал, когда Лейф доканчивал вторую чашку кофе. Доктор раздраженно щелкнул переключателем, и картина в кубе изменилась. Диктор растворился в радужном тумане, уплотнившемся затем в фигуру секретарши, сидевшей в этот момент в кабинете десятью этажами ниже.

Строго говоря, о фигуре говорить не приходилось. Трудно сказать что-то о женской фигуре, скрытой плотным длинным платьем. Добродетели, отштампованные на восковой душонке секретарши могучим церкводарством, не стерлись даже от долгого общения с Лейфом. Рахиль была очень правильной девушкой. Ее не застанешь за ведущим к мнимобудущему поступком. Она — верносущная.

Лейф пристально посмотрел на девушку. Та покраснела.

— Да?

Больше всего Лейфу хотелось зарычать, но он заставил себя улыбнуться. Если сейчас ему удастся состроить радостную гримасу, до обеда она продержится.

— Доктор Баркер, Зак Роу настаивает, что должен вас увидеть.

Лейф поправил рассыпающуюся улыбку.

— Ему же назначено на десять часов утра. Передай ему, что он ошибся.

В кубе появилась еще одна миниатюрная фигурка. В стеклянную коробочку на столе Рахили заглянул сам Зак Роу, высокий сутулый старик в робе рабочего. По-исландски он говорил с легким сибирским акцентом.

— Пожалуйста, доктор. — Зак поклонился, нервно тиская шляпу в руках. — Я знаю, что не вовремя. Но я забыл — мне же сегодня начинать обряд очищения.

— Так зачем ты пришел?

— Думал, может, вы сейчас опыты проведете. Таким образом, всем хорошо будет. Я знаю, ваши опыты очень важные, доктор. — Зак глупо хихикнул, выпучив голубые глаза.

— Шиб, сейчас спущусь, — вздохнул Лейф. — Рахиль, будь добра, передай Сигуру, пусть включает энцефалограф.

Рахиль кивнула. Лейф отключил куб, поспешно допил обжигающий кофе, съел китовый бифштекс с яйцом. Роу произнес пароль — «таким образом». Это значило, что дело не терпит отлагательств.

Что-то заваривается. Иначе Зак никогда не нарушил бы расписания и не дал бы повода иоаху придраться. По счастью, объяснение он выбрал хорошее. Обряд очищения — прежде всего, а тупой грузчик, которого изображал Роу, мог о нем и забыть.

Быстрыми шагами Лейф миновал несколько комнат — неплохо обставленных для таких бедных и мрачных лет — и вызвал лифт. Колли по кличке Опасность подбежал к нему и очень обиделся, когда хозяин только потрепал пса по голове.

— Нет времени, — пробормотал Лейф, нажимая кнопку «Энцефалография».

Пусть неожиданное стечение обстоятельств пока не предвещало опасности — Лейф нервничал. План претворялся в жизнь беспрепятственно. Даже слишком гладко. Но нельзя позволить беспокойству появиться на лице. Ламедоносцу бояться нечего. Вымучив улыбку, Лейф изгнал тревожные мысли, вернувшись к размышлениям о больничных делах.

Больше всего Лейф желал сейчас выпить еще кофе. Он зевнул и посмеялся над собой. Зевать и желать — только этим он в последнее время и занимается, хотя вчерашний вечер снял остроту желания.

Двери лифта раздвинулись. Лейф вышел в комнатку Рахили.

— Доброе утро, доктор, — сказала девушка.

— Благослови тебя Предтеча, — ответил Лейф. — Срочные письма есть?

Ему не хотелось показывать, как он спешит. Рахиль может и задуматься, к чему столько суеты вокруг такого ничтожества, как Зак?

— Никаких писем, абба, — ответила секретарша.

— Не называй меня отцом, — возмутился Лейф. — Я старше тебя только на десять лет.

— Я почитаю вас как отца. — Рахиль потупилась. Взявшись за подбородок, Лейф поднял лицо девушки и крепко поцеловал в губы.

— Это отцовский поцелуй, — объяснил он небрежно. — Буду тебя так наказывать каждый раз, когда ты назовешь меня «абба». — Он усмехнулся. — И так же буду награждать каждый раз, когда ты не назовешь меня отцом.

— Доктор Баркер! — Щеки Рахили пылали. — Как вы можете!

— Я бессовестно пользуюсь своим положением ламедоносца, — с ухмылкой ответил Баркер. — Какой смысл носить ламед, если не можешь этим пользоваться?

Челюсть Рахили отвисла. Лейф подавил искушение закрыть ей рот еще одним поцелуем. Хороша, слов нет, но холодна, как рыба. Мужчина, который сломает ее броню, быстро обнаружит, что зря потратил время и силы. Не тот бизнес, в который стоит вкладывать капиталы.

Что ж, она только человек и не виновата в своих недостатках. Лейф шагнул в лифт, весело помахал секретарше рукой и тут же забыл о ней. Что-то затевалось. Возможно, ставкой будет ее жизнь.

ГЛАВА 3

Войдя в энцефалографическую лабораторию, Лейф обнаружил, что Сигур уже усадил Зака Роу в кресло и надел пациенту на голову танталовый шлем.

— Возлюби вас Сигмен, доктор. — Зак обнажил в улыбке заячьи зубы.

— Вернобудущего тебе, — отозвался Лейф.

По его кивку Сигур нажал кнопку. Завертелся барабан кимографа. Его шороху аккомпанировал прерывистый писк, якобы отвлекающий испытуемого. Эксперимент должен был установить взаимосвязь между мозговыми волнами пациента и вокализацией. Лейф уже довольно давно — последние два года — тратил по часу в день на проект, призванный научить машину читать человеческие мысли.

Нижняя часть установки представляла собой самый настоящий энцефалограф, добросовестно записывающий на ленте кимографа мозговые волны испытуемого. А вот в верхней части корпуса пряталось устройство, переправленное Лейфу Корпусом Холодной Войны, — действующий образец того механизма, который доктор Баркер якобы пытался создать, машина, читающая мысли и преобразующая их в комбинации гудков. В данный момент — мысли Зака Роу.

— Я задам тебе обычные проверочные вопросы, — произнес Лейф. — Отвечай коротко. Сейчас неважно, говоришь ты правду или врешь. Потом я попрошу тебя говорить только правду. Понял?

— Да, — проворчал Зак. — Я не такой тупой, как кажется, док. Мы же это все делали, да?

Лейф покосился на Сигура. Его помощник стоял у кимографа, наблюдая, как перо выводит альфа-, бета-, гамма-, каппа- и эта-волны. Писк продолжался. Сигур не обращал на шум внимания.

— Когда ты родился, Зак?

— Третьего дня месяца Плодородия, в сто девяностом П.О., — ответил Роу.

Лейф сделал пометку в записной книжке, подмигнул Заку.

— Теперь ответь на тот же вопрос по-английски, Зак. Мы хотим обнаружить различия в волнах, порождаемые использованием разных языков.

Зак подчинился, и в тот же момент ритм гудков изменился. Натренированное ухо Лейфа сразу уловило смысл.

Где тебя черти носили, Лейф?! Это не ждет. Тебе бегом надо было бежать. Шиб. Сообщение такое: Алла Даннто, жена архиуриэлита, в полвосьмого попала в автомобильную аварию. Ее отвезли в этот госпиталь. Срочно отправляйся к ней, срочно! Смени дежурного врача и вызови Аву.

Если Алла Даннто мертва, тут же кремируй тело. Никто, кроме Авы, не должен об этом знать. Потом сиди в ее палате и делай вид, что она жива. Не упоминай о смерти Аллы при женщине, которая вскоре придет. Когда та появится, на ней будет старомодная чадра. Вопросов не задавай. Прими ее как настоящую Аллу Даннто. Понял?

Лейф кивнул, будто в ответ на свои мысли.

— А теперь следующий вопрос, Зак, — сказал он. В комнату влетела Рахиль.

— Доктор Баркер! — выдохнула она. — Мне только что позвонил доктор Траусти и передал для вас сообщение. Ваш куб, кажется, не работает, и я прибежала сама. Вас просят немедленно спуститься в палату 113. Только что привезли супругу архиуриэлита Даннто, она серьезно ранена. Траусти хочет передать больную вам.

Лейф поднял брови.

— А сам он не справится?

— По-моему, он думает, что для него эта пациентка — слишком важная персона. Кроме того, ее жизнь в опасности.

— И он хочет спихнуть ответственность на меня? — усмехнулся Лейф. — Передай ему, что я сейчас спущусь. И вот что, Рахиль, — позвони моей жене. Скажи ей, пусть бросает все, даже если это младенец, и мчится в 113. Шиб? — Он обернулся. — Сигур, на сегодня эксперименты закончены. Остальным можешь сказать, чтобы уходили.

Он выскочил из комнаты, столкнувшись со стоявшим за дверью мужчиной. Тот отшатнулся, и Лейфу показалось, что не от удара, что незнакомец только делает вид, будто его толкнули.

— Простите, — пробормотал Лейф и хотел было уйти, но его остановила легшая на плечо сильная рука.

— Доктор Баркер? — спросил незнакомец, прокашлявшись. В его теноре проскальзывал странный акцент.

— Я тороплюсь, — бросил Лейф. — Подойдите ко мне попозже.

В то же время Лейф приглядывался к незнакомцу. Он старался запоминать всех, кого видит по пути: кто эти люди, что делают — потом это может пригодиться. И Лейф был поражен. Собеседник казался искусственным — настолько необычной была его внешность. Он был невысок и плотно сложен. Очень светлая кожа, почти бесцветные волосы, голубые глаза странно не соответствовали толстым губам и большим ушам без мочек, а горбинка на переносице — широким вывороченным ноздрям.

— Как вас зовут? — осведомился Лейф. Незнакомец кашлянул.

— Мы... Я Джим Крю.

Лейф обратил внимание на это «мы». Он обернулся — в приемной сидели еще трое, мужчина и две женщины. Все — молодые и похожие на Джима Крю, как брат и сестры.

— Вы все на энцефалографию? — спросил Лейф.

— Нет, абба, — ответил Джим Крю.

Он обернулся к остальным, и двое закрыли глаза — ресницы походили на ноги паука-сенокосца. В воздухе вдруг зазвенело напряжение. Лейф физически ощутил, как вокруг него стягиваются невидимые нити.

— Что вам надо? — потребовал он.

— Абба, — произнес Джим Крю, — мы пришли к вам, потому что вы единственный человек в Париже, кто может помочь нам.

Одна из женщин поднялась на ноги. Лицо ее потрясло Лейфа жестокой, сияющей красотой, и в то же время оно оставалось до странного отрешенным. «Икона, написанная художником-кубистом», — пришло в голову Лейфу.

— Наша дочь умирает, — проговорила она дрожащими губами. Голос ее был низок и глуховат.

Она протянула руку, и Джим Крю сжал ее пальцы.

— Нашу дочь сбила та же машина, — сказали они вместе, — что и погибшую Аллу Даннто.

— Наша дочь умирает, — не открывая глаз, простонала женщина, сидящая на диване. — Ее череп пробит, и осколок кости давит на мозг.

Второй мужчина внезапно расхохотался. Контраст с очевидным горем остальных был так страшен, что Лейф вздрогнул.

— Это неважно, — произнес смеющийся. — В чем-то важно, а в чем-то — нет. Но если вы не придете скоро, наша дочь умрет.

Лейфу казалось, что он видит кошмарный сон. Он так торопился в палату Даннто — и не мог уйти.

— Что вы знаете о госпоже Даннто? — спросил он. — Откуда вы знаете, что она мертва?

— Мы знаем, — просто ответил Джим Крю. — И знаем, что она живет вновь.

— Я должен идти к госпоже Даннто, — сказал Лейф. — Мне очень жаль вашу дочь, и я сделаю для нее все, что смогу, как только освобожусь немного. В какой она палате?

— Ее нет здесь, — ответила стоящая женщина. Она открыла ярко-синие глаза, и Лейфу почудилось, что они сияют собственным, а не отраженным светом. — Наша дочь в пещерах глубоко под городом.

— Да в чем дело?! — рявкнул Лейф. — Говорите быстрее. У меня нет времени на ваш бред!

— Мы, — сидящий на диване обвел рукой своих товарищей, — видим в безумии истинный смысл.

Джим Крю печально улыбнулся.

— Нашу дочь сбила машина, врезавшаяся в автомобиль Аллы Даннто. Мы не привезли ее сюда, потому что это значило бы убить ее — и нас.

— Оч-чень интересно, — выдавил Лейф. Жилы на его шее вздулись. — Но я понятия не имею, о чем вы толкуете. По-моему, стоит вызвать уззитов. Вы как раз из их... контингента.

— Вы не сделаете этого, — ответил Джим Крю.

— Вы не сможете, — дополнила красавица. — Мы знаем. Наша дочь знает.

— Вы придете в подземелья, — сказала вторая женщина.

— Черта с два! — отрубил Лейф. — Если хотите, чтобы я оперировал вашу дочь — везите ее сюда.

Он шагнул к выходу, отстранив Джима Крю. И у порога остановился на полушаге, точно завязнув в отвердевшем воздухе, потому что до него донесся не-звук, голос, не имевший ничего общего с колебаниями воздуха, но тем не менее слышный.

— Quo vadis? Лейф обернулся.

— Что вы делаете?

— Не надо считать это насилием, доктор Баркер, — произнес Джим Крю. — Мы сделали это только для того, чтобы вы не считали нас... безумцами.

— Или, — добавила красавица, — безответными дурачками. Она внимательно посмотрела на Лейфа, и того внезапно переполнила скорбь настолько глубокая, что сдержать ее он сумел лишь огромным усилием воли. Должно быть, внутренняя борьба отразилась на его лице, потому что в следующую секунду скорбь прошла, не оставив и следа.

Сидящий на диване расхохотался — и Лейфу захотелось смеяться вместе с ним.

Он схватился за дверной косяк и сжал до боли в пальцах. Боль помогала удержаться, отторгнуть непрошеные чувства. Незнакомцы пристально смотрели на него, восемь глаз сияли идущим из глубины пронзительно-голубым светом: точно единый луч просачивался сквозь четыре пары замочных скважин. Но он не хотел впитывать этот свет! Он стал зеркалом, отражающим этот свет, отбрасывающим его, не поглощая. Лейф должен был подчинить себе собственный рассудок — иначе он не хотел и не мог.

— Я пошел бы с вами, — выдавил он. — Но если вы знаете так много, то знаете, и что я не могу.

— Ах-ха! — Джим Крю резко выдохнул; раздулись широкие ноздри. — Вы можете. Алла Даннто мертва. Помочь ей вы уже не в силах.

Пол ушел у Лейфа из-под ног. Он был уверен, что тайну знают только трое — он сам, Зак и дежурный врач. И только врач мог быть уверен твердо.

Но разбираться не было времени. Зак слишком настаивал на том, чтобы Лейф добрался до палаты 113 как можно скорее и незаметнее. Когда на горизонте сгущаются смутные, темные тени, не остается времени на пустую болтовню.

Лейф захлопнул за собой дверь, подошел к выступающему из стены кубу и вызвал Рахиль. Прозрачный пластик засветился изнутри, в нем замерцало смутное изображение секретарши.

—Рахиль, — осведомился Лейф, — ты связалась с моей женой?

— Да, абба. Она уже едет.

Лейф повернулся было, чтобы идти, но голос Рахили остановил его потянувшуюся к выключателю руку.

— Подождите, доктор Баркер! Вас вызывают.

Лейф вернулся к кубу, перенабрал номер. Изображение прояснилось.

— Соединяю с архиуриэлитом Даннто, — сообщила Рахиль, нажимая на невидимые кнопки, и ее кабинет пропал, сменившись другим, гораздо более просторным и роскошным.

Рядом с огромным столом стоявший около него человек как-то терялся, хотя Авессалом Даннто был весьма крупным мужчиной. Широкие плечи возвышались над гороподобным брюхом, второй подбородок подрагивал, как вымя перепуганной коровы. Лейф улыбнулся про себя этой мысли и тут же подавил ее — с архиуриэлитом шутки плохи.

— Баркер? — прогремел Даннто. Губы архиуриэлита превратились в нить. — Мне только что сообщили, что моя жена попала в аварию и находится в вашем госпитале. Насколько она пострадала?

Лейфа удивило прозвучавшее в словах Даннто неподдельное чувство.

— Не слишком сильно, абба. Мне только что сказали об этом. Вы поймали меня по дороге к ней.

— Баркер, ты единственный, кому я позволю лечить Аллу. Иди и спаси ее.

— Я всегда делаю все возможное. — Лейф потупился. — Кем бы ни был пациент.

— Знаю. Но, во имя Предтечи, сделай невозможное. — В голосе архиуриэлита звучала боль.

— Все, что только можно, — сделаю, — пообещал Лейф и потянулся к выключателю. Только он один мог осмелиться на подобное.

— Подожди! — остановил его Даннто. — Насколько я понял, она ехала в автоматическом такси. Я подозреваю техов центра управления в многоложестве. Поэтому я отправил Кандельмана на расследование. Он скоро прибудет. Окажи ему всемерную помощь в поимке мерзавцев. Через пару часов я подъеду сам — как только смогу получить разрешение на взлет. Ты отвечаешь за Аллу передо мной.

— Шиб, абба, — ответил Лейф. — Значит, Кандельман мне не указ?

— Я сказал — передо мной, Баркер.

ГЛАВА 4

Лейф отключил куб и быстрым шагом двинулся по коридору, почти не обращая внимания на восхищенные взгляды медсестер, очарованных мягкой улыбкой широкоплечего светловолосого врача. Лейф говорил и смеялся, не испытывая страха, он не пытался склонить их к мерзкому многоложеству, и в его присутствии персонал позволял себе расслабиться и ощутить себя людьми.

Лейф остановил идущий наверх лифт.

— Вы слышали, что госпожа Даннто ранена? — спросила ехавшая в лифте медсестра, когда Лейф вошел.

— Предполагается, что это большой секрет, — сухо ответил Лейф. — Я как раз направляюсь туда. Не возражаете, если я отправлю лифт вниз?

— А есть смысл возражать? — Сара подняла брови. Лейф нажал кнопку скоростного спуска.

— Сейчас — нет. Что еще слышала?

— Доктор Траусти говорит, что госпожа Даннто уже скончалась.

Лейф мысленно выругался и выдавил улыбку.

— Госпожа Даннто не может умереть, пока я не сообщу об этом официально, Сара. И хотя мне известно, что подвергать сомнению диагноз коллеги неэтично, но доктор Траусти тоже человек и мог ошибиться. Кроме того, он весьма занят, ему некогда читать специальную литературу. А то он знал бы, что новые методы преуспели в раздувании последней искры жизни у пациентов, признанных уже мертвыми.

Лейф, конечно, лгал. Но Сара была не только очаровательна, но и очень болтлива. Не успеет он войти в 113 палату, как весь госпиталь будет гудеть слухами о том, как замечательный доктор Баркер новейшими методами воскресил госпожу Даннто. А к тому времени как слухи обойдут госпиталь Суровой Благости кругом, они будут уже изображать Аллу Даннто выбегающей из палаты, торопясь на теннисный матч, через минуту после начала лечения.

Выскочив из лифта, Лейф промчался по коридору. Дверь сто тринадцатой оказалась закрыта; Лейф постучался. Невдалеке толпились медсестры и санитары. Лейф окинул их ледяным взглядом, и те поспешно разошлись.

Дверь открыл Траусти.

— Коллега, тут что-то очень странное, — пробормотал он, откидывая длинную черную челку с высокого лба.

Лейф прошел в палату, бросил короткий взгляд на прикрытое простыней тело на каталке.

— Странное? — переспросил он, вложив в свой тон точно рассчитанную порцию угрозы, точно он винил во всем необычном именно Траусти.

Молодой врач, видимо, уловил это — сжимавшие фотопленку руки затряслись.

— Простите, доктор Баркер, — проблеял он. — Я имею в виду нечто совершенно необычное. Мне так кажется. То есть... не кажется. Я позволю вам сделать собственные выводы.

Лейф поднял бровь:

— Позвольте?

Траусти уже трясло.

— Я... я хочу сказать... я хотел только обратить ваше внимание на... на озадачившее меня явление.

— А, понимаю, — ответил Лейф голосом, подразумевавшим, что он ничего не понял и понимать не собирается. — Так в чем дело?

Про себя Лейф веселился от души — Траусти нещадно гонял подчиненных ему медсестер и интернов. Поэтому Лейф любил выводить Траусти из равновесия. Подозревая, что младший врач доносит на него уззитам, Лейф надеялся поставить Траусти в такое положение, чтобы без опаски донести на него самого, избавившись таким образом от опасности, а заодно и облегчить жизнь беднягам, вынужденным сносить бесконечные придирки его подчиненного.

— Я говорю о рентгеновских снимках госпожи Даннто, — продолжал Траусти. — Причиной ее смерти послужил, очевидно, перелом позвоночника...

— Официально о ее смерти буду сообщать я, — перебил его Лейф. — От вас мне нужны только сведения об этой вашей... аномалии.

— Шиб, шиб, доктор Баркер. — Траусти сглотнул. — Но я обязан доложить вам результаты обследования. Вы, конечно, можете поступать с ними, как знаете. Основываясь на этих снимках, я поставил следующий диагноз: переломы позвоночника, костей таза, левого предплечья и бедра, а также двух ребер, разрыв капсулы печени и проникающая рана эпигастрия. Когда вы посмотрите пленки, вы сможете проверить мой диагноз. — Врач махнул рукой в сторону прикрепленных к просмотровой доске снимков. — Но вот эти фотографии, — Траусти потряс лентой, которую держал в руках, — на них видно нечто... простите, я могу ошибаться, нечто довольно... необычное. Это снимки малого таза.

Лейф вырвал пленку из дрожащих пальцев Траусти. Одного взгляда на просвет ему хватило, чтобы понять, о чем говорил врач. За задним сводом влагалища, в том месте, где оно соединяется с шейкой матки, виднелось некое вытянутое изогнутое тело.

— Опухоль, наверное, — бросил Лейф, засовывая пленку в карман. — Что бы это ни было, оно подождет, пока жизнь госпожи Даннто не окажется вне опасности.

Он понятия не имел, доброкачественная это опухоль, раковая или вообще не опухоль. Но любопытство Траусти следовало унять любой ценой.

Молодой врач трясущейся рукой подал второй снимок.

— Это фронтальный срез передней части головы. Лейф поднес снимок к свету... и чуть не уронил. Рентгеновскими эти снимки назывались по традиции. На самом деле изображение давали отраженные от внутренних органов ультразвуковые волны — проникающие на заданную глубину. Траусти обратил внимание на один из серии вертикальных срезов, разделенных миллиметровыми слоями ткани. Картина была предельно ясной. От лобной кости внутрь через dura mater[1] шли два нервных ствола, теряющихся в ткани лобных долей мозга.

Ничего подобного Лейф раньше не видел. Потому что никаких нервов тут быть не должно.

Стараясь ничем не выдать внутреннего потрясения, Лейф отправил в карман и второй снимок.

— Я уже видел один такой случай, — соврал он. — Тоже женщина. Вскрытие показало, что эти нервные стволы — результат мутации. Но, поскольку госпожа Даннто еще жива, мы вряд ли сможем ее вскрыть, не так ли? — Лейф замолк на секунду, прищурился, потом резко спросил: — Медицинскую карту госпожи Даннто вы видели?

Траусти несколько раз сглотнул.

— Н-нет. Я не думал, что стоит запрашивать ее карту, раз она несомненно мертва. То есть я думал...

— Так запросите историю немедленно в Монреале! — вскричал Лейф. — Вы виновны в многоложестве, заключающемся в халатности и самоуправстве! Как я могу лечить больного, не зная его анамнеза?!

Казалось, Траусти сейчас задохнется.

— Так вы думаете?.. — выдавил он.

— Я думаю, — безжалостно произнес Лейф, — что мы, врачи-ламедоносцы, знаем несколько больше о медицине, чем вы, обычные. Есть методы, доступные только членам иерархии; низшим классам в них отказано, ибо они их недостойны. Кто-нибудь, кроме вас и госпожи Палссон, видел эти снимки?

Траусти помотал головой, и черные кудри упали ему на глаза.

— Вот и молчите оба, — посоветовал Лейф. — Архиуриэлиту может очень не понравиться, что его жена не совсем нормальна. Я совершенно уверен, что ему это совсем не понравится. Так что излишне разговорчивые легко могут по его приказу отправиться к Ч.

Траусти, и без того бледный, как рыбье брюхо, ухитрился побелеть совершенно.

— Я передам госпоже Палссон.

— И немедленно, — уточнил Лейф. — Госпожой Даннто отныне занимаюсь я. Вы отстранены от лечения этой пациентки.

— Но она же мертва! — в отчаянии воскликнул Траусти.

— Может быть. Закройте дверь. С той стороны.

Лейф сдернул простыню с обнаженного тела искалеченной Аллы Даннто. Он запустил палец в рану под ложечкой, и тот прошел до самого позвоночника, не встречая сопротивления. Одно это ранение оказалось бы смертельным.

Аллу видели и Траусти, и Палссон. Что они теперь подумают? И — а это важнее — что станут делать, когда узнают, что госпожа Даннто, получившая в аварии несколько переломов, ужасную рану на животе и психологический шок, от всего этого благополучно оправилась?

Будь проклят Корпус Холодной Войны и его система ячеек, при которой не знаешь, в чем заключается общий план, и тупо выполняешь лишь собственные задания! Он, Лейф Баркер, полковник КХВ Пограничья, создатель плана, способного отправить союз Гайяак в бездну забвения, понятия не имеет, как развивается начатая им кампания!

Такой ценой приходилось платить за возможность работать в тылу врага. Позволив бюрократам запихнуть себя за конторку в Марсее, Лейф видел бы эту войну целиком — он направлял бы ее. Но, поскольку он в юношеской запальчивости требовал отправить его в самое опасное место — в Париж, — его требование исполнили. Было это двенадцать лет назад, когда Лейф только-только получил диплом хирурга и лейтенантские нашивки. А теперь безмозглые толстозадые генералы отдают ему приказы!

Мысли кружились в голове Лейфа так же беспорядочно, как блуждали его руки по некогда теплому и живому телу. Траусти, конечно, прав. Что-то странное изображено на снимках, и оно вполне может иметь отношение к проекту «Моль и ржа». А может и не иметь. Как бы там ни было, он должен выяснить, что за инородные тела содержал организм Аллы Даннто.

В дверь постучали. Дважды. Пауза. И еще трижды.

Ава.

Лейф приоткрыл дверь, и в комнату вошла невысокая брюнетка в белом сестринском платье до щиколоток. Длинная коса была стянута в узел на затылке. Глаза у Авы были огромные, нежные и такие черные, что, казалось, попади в них пылинка — ее затянет в эти смоляные озера.

— В чем дело, Лейф? — спросила Ава чуть хрипловато. Лейф объяснил.

— И что ты намереваешься сделать с трупом? — осведомилась его супруга.

— Хочу выяснить, что там КХВ проворачивает за нашими спинами, — ответил Лейф. — Если это КХВ.

— Ты меня не понял, — поправилась Ава. — Стоит ли ее сейчас анатомировать? Ты же сам сказал, приказано избавиться от тела как можно быстрее и не задавая вопросов.

Лейф пожал плечами:

— Как хирург, я отдал бы свой копчик, только бы выяснить, что это за органы.

— Если гайки тебя раскроют, копчиком не отделаешься. И если генерал Ицкович узнает, что ты не выполняешь приказы, — тоже.

Лейф от души расхохотался:

— Дятел ты мой маленький, я и так знаю, что ты ему настучишь. И это моя жена!

— Заткнись, — потребовала Ава. — Мы теряем время.

— Ты права.

Лейф снова накрыл труп, но женские округлости Аллы Даннто выпирали даже из-под простыни. Лейфу пришлось перевернуть тело на бок и накрыть еще одной простыней, смяв ее так, чтобы по возможности скрыть форму лежащего под ней тела.

— Проблема в том, как доставить ее в морг, чтобы никто не узнал, чей это труп, — заметил он. — На этом этаже есть новопреставившиеся?

Ава кивнула.

— Кубом не пользуйся, — предупредил Лейф. — Лучше подойди к посту и посмотри в журнале сама. Если ты начнешь спрашивать, кто тут недавно помер, только дурак не насторожится.

Ава кивнула и вышла. Лейф вытащил из кармана щипцы со встроенной отверткой, отвинтил куб от стены и ловким движением отсоединил провод. Теперь устройство не работало. А то мало ли кому придет в голову заглянуть в палату и выяснить, что там происходит.

ГЛАВА 5

Шел 245-й год П.О. (после Откровения), или 2700-й после Рождества Христова по старому стилю. Ровно шестьсот сорок лет прошло с тех пор, как короткая необъявленная война с мятежной марсианской колонией стерла с лица Земли три четверти человечества. Колонисты на Марсе, считавшие себя марсианами, тайно заразили Землю искусственно выведенным вирусом. Вызванная им злокачественная форма серповидно-клеточной анемии уничтожила шесть миллиардов человек за три месяца. Случайно ли или в результате действия неких неизвестных факторов, но заметные группы выживших остались только в Исландии, Израиле, Австралии, в российской части Кавказа, на Гавайях, в Индонезии и Центральной Африке. За следующее столетие потомки выживших распространились на пустующие земли, поглотив остатки местного населения.

Исаак Сигмен родился в 2455 году в Монреале от матери-исландки и отца — американского грузина. В первом году П.О. он провозгласил, что способен путешествовать во времени, и основал единственную, по его словам, научно доказуемую религию. Несмотря на первоначальные насмешки и преследования, самозваный Предтеча основал столь прочную церковь, что через пятнадцать лет стал главой правительства Американской республики, включавшей не только Северную и Южную Америки, но также острова Тихого океана и Японию, колонизированную англоговорящими жителями Гавайев и Австралии. Еще пять лет спустя сигменизм захлестнул Исландскую республику, состоявшую из Исландии, Англии, Ирландии и Северной Европы вплоть до границ прежней России. Россию, Сибирь и Северный Китай заселили говорившие на грузинском языке жители Кавказской Федерации. Через два года и эта страна обратилась в веру Сигмена. Так сложился союз Гайяак (Гавайи, Австралия, Исландия, Япония, Америка и Кавказ).

Кроме Союза на Земле остались три большие страны — Малайская Демократия (Индонезия, Индия, Индокитай и южная часть Китая), Банту (Африка южнее Сахарского моря) и Израильские республики (Средиземноморье и Малая Азия).

Кроме них существовала, а вернее, возникла за полвека до рождения Лейфа Баркера еще одна маленькая страна. Называлась она Пограничьем, поскольку на протяжении нескольких веков, эта земля служила нейтральной полосой между Израилем и европейской Исландией. Ни одна из сторон не осмеливалась захватить этот клок земли, опасаясь возмездия, и, пока шли переговоры, Пограничье оставалось ничейным. В результате населяли ее на протяжении веков преступники, предатели и просто вольнодумцы с обеих сторон. К тому времени Пограничье заняло ту же позицию, что когда-то занимала Швейцария — стало нейтральной страной, где противники могли безбоязненно шпионить друг за другом. Само собой, образовалось правительство, провозгласившее суверенную Территорию Пограничье, состоявшую из бывших Южной Франции, трансальпийской Италии, Швейцарии, Австрии, Северной Югославии и Южной Венгрии. Граждане ее, как и жители Швейцарии в прежние времена, говорили на четырех языках — английском, исландском, итало-еврейском и «линго» — странной и удивительной смеси трех предыдущих.

Доктор Лейф Баркер был вполне типичным пограничником. Среди его предков были американцы, евреи, исландцы и грузины. Родился и вырос он в Марсее (бывший Марсель), а образование получил в университете Вина (некогда Вены).

Еще в студенческие годы он составил план «Моль и ржа». К счастью, Лейфу Баркеру хватило сил и влияния заставить высокие чины правительства Пограничья прислушаться к себе и принять план к исполнению — его дядя был первым консулом департамента Миди, то есть занимал пост, выше которого в Пограничье шел только президентский. План был принят, а Лейфа после соответствующей тренировки через пограничное подполье заслали в Париж, столицу Западноевропейского сектора союза Гайяак, где Лейф с огромными усилиями пробился на пост главного хирурга госпиталя Суровой Благости. За это Корпус Холодной Войны разведки Суверенной Территории Пограничье присвоил ему чин майора.

ГЛАВА 6

К тому времени как Ава вернулась, Лейф успел прикрутить куб на место.

— Нам повезло, — выдохнула Ава. — Десять минут назад в 121 палате умер некто Хельги Ингольф.

— Его направили на вскрытие?

— Да. Он умер в бреду, в смирительной рубашке. Шант собрался вскрывать черепную коробку. Подозревает опухоль мозга.

— Отлично. Смирительная рубашка, говоришь? Сними ее с Ингольфа и тащи сюда. Пока будешь в его палате, вызови следующий этаж, скажи, что наши санитары заняты, пусть пришлют двоих отвезти тело Ингольфа в патанатомию. Бирку Ингольфа — если уже повесили — сними с ноги и принеси сюда. Повесим ее на Аллу. Ты, часом, кинжал в лифчике носить не перестала? Вырежи на груди Ингольфа буквы J.С. Добавим путаницы.

— Опять J.С? — переспросила Ава.

— Шиб. Поторопись.

Пока Ава отсутствовала, Лейф осмотрел Аллу Даннто внимательнее. Результат осмотра только убедил его, что отправить тело в печь без вскрытия он позволить не может.

Вернулась Ава, неся завернутую в одеяло смирительную рубашку.

— Хочешь с ее помощью скрыть, что везешь бабу?

— Какая ты у меня умная, солнышко, — промурлыкал Лейф. — Хотя сомневаюсь, что мы кого-то обманем. Все равно что прикрыть Гималаи тряпочкой.

— Лейф, ты похабник. Имей хоть немного почтения к мертвым!

— Вот еще, — ответил Лейф. — Живая, она имела бы все уважение, на которое я способен. Первый раз в жизни вижу такую женщину — живую или мертвую. Только не ревнуй, дорогая.

Ава скривилась.

Вдвоем они натянули рубаху на мертвое тело и вновь закрыли простыней.

— Нет, бюст торчит, — констатировал Лейф. — Поверни на бок. И ногу прикрой, чтобы только бирка торчала. Кстати, ты запомнила имена двоих санитаров со второго этажа? Если будут любопытствовать, придется найти им подходящее многоложество и сдать уззитам. Или организовать несчастный случай через Зака.

— Чуть не забыл! Траусти и Палссон видели рану в эпигастрии. Когда появится сменщица Аллы, это сразу привлечет их внимание!

— Цава!

— Ну-ну, Ава, только без иврита. Особенно без нехороших слов.

— Это и к тебе относится! — огрызнулась Ава. — Да уж, привлечет внимание! Что делать будем?! Обвинить их в саботаже не получится — они запоют как птички. Слишком много случайностей.

— Что ж нам делать с пьяным морячком? — пропел Лейф немелодично.

— Тебя это что, не волнует? — взвилась Ава.

— Не волнуйся, что меня волнует, — ответил Лейф. — Я всего лишь безответственный мужик. Нет, эти двое не заговорят. Я им устроил страх Божий, то есть припугнул господним наместником в Париже, супругом госпожи Даннто лично. Они, конечно, подозревают, что что-то нечисто, но побоятся наступить архиуриэлиту на мозоль.

— Сработает?

— Если не сработает... — Лейф многозначительно провел пальцем по кадыку. — Вот что мы сделаем, Ава. Двое санитаров отвозят тело в патанатомию. Я пойду с ними, чтобы не забыли отметить Ингольфову бирку. Трогать тело я им не позволю — иначе догадаются, что не мужчину везут. Прикажу оставить каталку в морге — дескать, Шант хочет куда-то ее еще везти. Поверят как миленькие. И так уже все думают, что патанатом немного нешиб. Потом я перегружу тело в холодильник.

— И кто теперь нешиб?! — вскрикнула Ава. — Тебе приказано кремировать ее немедленно! И почему с санитарами пойдешь ты, а не я? Это им не покажется странным?

— Пойду я, — ответил Лейф, — чтобы удостовериться, что тело Аллы Даннто не будет кремировано. Тебе я не доверяю. Я хочу вскрыть Аллу Даннто, и никто меня не остановит. Что касается санитаров, я им скажу, что Ингольф умер от опухоли мозга и я хочу провести предварительное вскрытие. Я, в конце концов, церебральный хирург, забыла?

— Боже правый! — Ава кипела. — Ты ставишь под удар двенадцать лет работы КХВ ради удовлетворения собственного проклятого любопытства!

— Возможно, — согласился Лейф, прищурившись. — Но я всегда выкручивался прежде, не так ли? И разве ты сдашь начальству собственного мужа?

— Еще как! — отрезала Ава. — Я тебя ненавижу!

— А я тебя люблю! — Лейф хохотнул и игриво шлепнул супругу по бедру.

Смуглое лицо Авы исказилось от ненависти.

— Погань! Только попробуй сделать это еще раз, и я убью тебя.

— Спокойно, спокойно, малышка. Как тебе идет гнев! Очень соблазнительно. Ладно, поехали. А то Кандельман заявится сюда, прежде чем мы избавимся от тела.

Ава забыла о злости мгновенно.

— Сюда едет Кандельман?

— Да. Если двойник Аллы не появится немедленно, она может не приходить вовсе. И как нам тогда объяснить кремацию Аллы?

— Должно быть, пластические хирурги над двойником изрядно потрудились, раз она собирается провести Даннто, — заметила Ава. — Или они близняшки.

— Возможно, — согласился Лейф. — Мне интереснее, как она сможет добраться сюда так быстро. У них там что — двойники за каждым углом ждут?

— Откуда я знаю? — Ава пожала плечами. — Лучше выноси Аллу.

Лейф приоткрыл дверь и выглянул. Никого.

— Выкатывай, — приказал он.

Двое парней в белых халатах показались в конце коридора сразу после того, как Ава вывезла каталку из палаты. Лейф подозвал санитаров.

— Тело Ингольфа отвезите в морг, — приказал он. — Я сейчас спущусь, буду делать вскрытие черепной коробки, так что на стол не перекладывайте, так и оставьте на каталке.

Объяснять подробнее он не стал. Распинаться перед санитарами в его роль не входило.

— Ава, как только двойник Аллы придет, укладывай ее в постель, — сказал Лейф, стоило санитарам скрыться вместе со своей ношей в лифте. — Если я задержусь в патанатомии, позвони. И скажи санитарам с первого этажа, чтобы оттащили тело Ингольфа в морг. Бирку с ноги Аллы я сниму, чтобы они не заметили и не начали много думать.

— Да мы с тобой заговорщики, — фыркнула Ава. — Так влипли, что непременно поскользнемся.

— Веди себя нагло, — посоветовал Лейф. — В этой стране потомственных трусов иначе не прожить.

— Ну-ну. По тебе-то не скажешь, боишься ты или нет. У тебя характер ангела -—или беса, в тебе стража нет. А я, честно сказать, от ужаса потом исхожу.

— Ава, ты слишком много болтаешь. Обычный женский порок.

Лейф рассмеялся при виде готовой взорваться Авы и быстро вошел в лифт.

В подвале он натолкнулся на выходящих из морга санитаров.

— Все шиб? — спросил он.

— Шиб, абба.

— Постойте. — Он вытащил из кармана пачку «Благой жатвы». — Сам я, конечно, не курю, — он дотронулся до сияющего на груди ламеда, — но для склонных к пороку имею при себе.

Санитары закурили. Им было неловко и в то же время приятно оттого, что такой важный человек тратит на них время. Лейф поболтал с ними о мелочах — большей частью обсуждая слухи о скором Конце Времен и явлении Предтечи. Мельком он упомянул и Ингольфа, сказав, что хочет провести вскрытие сам. Имен санитаров Лейф не спрашивал — он и так помнил всех, кто работал в огромном госпитале больше недели. К тому времени как беседа закончилась, он убедил санитаров в полной своей верносущности — и в том, что тело на каталке принадлежало именно Хельги Ингольфу. И в том, и в другом они поклянутся даже на допросе у уззитов.

Когда санитары скрылись в лифте, Лейф зашел в патанатомию. Заперев дверь изнутри, он сдернул с трупа простыню, стянул смирительную рубашку и запихнул ком ткани в печь. Каталку он подтащил к столу и перевалил тело на каменную плиту. Натянув халат, маску и перчатки, Лейф выложил на столик несколько скальпелей и ножницы Мейо. С ловкостью, свидетельствующей о большой практике, он рассек кожу от надключичной впадины до лобкового симфиза, отодвинул мышцы и, перекусив ножницами ребра, откинул переднюю стенку грудной клетки, как подъемный мост.

Прежде чем закрыть лицо покойной, Лейф внимательно посмотрел на нее. Даже мертвенно-синюшное и вялое, оно сохраняло долю прижизненной красоты.

Лейф вздохнул про себя, подумав о прошедшей славе мира, о том, что совсем недавно эта плоть была живой и теплой, эти губы смеялись, целовали и пели, а затем, обругав себя за опасную сентиментальность, отпустил ребра и вновь взялся за скальпель.

Увиденное поразило его. Видимый на рентгенограмме объект был, без всякого сомнения, не опухолью, а естественно выросшим органом.

«Но какую функцию выполняет этот орган? — подумал Лейф. — И откуда он появился? А главное — что означает? Что Алла Даннто мутант? Или что она вовсе не человек?»

Теорию о неземном происхождении Аллы Даннто Лейф лелеял с той минуты, как Траусти показал ему снимки. Вполне возможно, что КХВ Пограничья обнаружил на одной из новооткрытых планет новый вид разумных существ и использует их теперь в тайной войне против гаек. Возможно, эти существа обладают какими-то способностями или умениями, недоступными людям. Тогда странные органы Аллы как-то связаны с этими способностями.

Придумать можно было бы и иное объяснение, но Лейфу это не удавалось.

Однако нет времени теоретизировать. Сейчас надо выяснить как можно больше о функции этого органа, и побыстрее — Лейф торопился узнать, прибыла ли замена покойной Алле. Потом можно будет вернуться для подробного исследования.

Лейф опустил штатив с микроскопом. Массивный инструмент можно было передвинуть только при помощи сервомоторов, но он позволял детально осмотреть исследуемый орган. Только через окуляр Лейф мог различить тонкие нити нервов, шедшие от переднего конца серого с черно-красными пятнами органа вдоль стенки влагалища. Подвигав микроскоп, Лейф внимательно осмотрел и орган, и нервы, но ничего не добился.

Повинуясь своей интуиции — именно способность принимать решения бессознательно делала Лейфа великим врачом наряду с опытом и умением, — он поднял штатив с микроскопом и снял с полки инструмент, измеряющий электрические токи в живой ткани. Возможно, орган еще не отмер окончательно. Если прижать к его поверхности вилочку электрода и осторожно сжать несколько раз...

— Ага! — выдохнул он.

При каждом нажатии индикатор показывал четыреста миллиампер.

Интуиция не подвела Лейфа. Этот орган служил биологическим источником электричества — пьезоэлектричества, поскольку вырабатывал его при нажатии. А нервы передавали ток вдоль влагалища.

По-видимому, в живом теле Аллы ток вырабатывался под действием сокращений мышц. А идущий по нервам ток, в свою очередь, вызывал мышечные сокращения. Что запускало этот замкнутый круг, Лейф не знал и гадать не собирался. Но четыреста миллиампер — весьма значительная сила тока, и проводящие нервы довольно толстые. Для чего же это биологическое устройство предназначено?

Он это выяснит. Та, кто займет место покойной, должна быть подобна ей во всем!

Эта мысль заворожила Лейфа. Он поспешно обмыл тело от крови, завернул в чистую простыню и засунул в холодильную ячейку. Заперев холодильник, он выкатил в коридор пустую каталку, а на ее место в морге поставил другую, где лежало тело Хельги Ингольфа. Приподняв простыню, Лейф удостоверился, что Ава не забыла вырезать на груди покойника две зловещие буквы и всадить в тело стилет.

Очевидно, Ава приказала санитарам оставить тело в коридоре под тем предлогом, что Шант или кто-то еще занят вскрытием и не хочет, чтобы его беспокоили.

Лейфу это не нравилось. Он предпочитал простые планы, которые можно окинуть одним взглядом. Сложные планы нелегко выполнить осторожно. Остаются следы, по которым пойдут наделенные тонким чутьем гончие-уззиты.

Хорошо, что генерал Ицкович его не видит, подумал Лейф. Иначе он оказался бы в Марсее быстрее, чем выговорил «Иуда-Меняла»!

ГЛАВА 7

Едва выйдя из лифта на первом этаже, Лейф понял, что слишком долго провозился с телом Аллы. По коридору ему навстречу шел очень высокий — на полголовы выше Лейфа — сутулый человек, такой сутулый, что казалось, будто он пытается догнать падающую с плеч голову. Лицо его было длинным и тонким — тонкие губы, острый нос, глаза в колодцах глазниц. Вылитый Данте, только светловолосый.

Тонкие, полупрозрачные пальцы уззита сжимали выполненную в виде crux ansata[2] рукоять заткнутого за черный пояс хлыста. Серые глаза, как звери, выглядывали из-под кустистых бровей. И при виде Лейфа они не потеряли хищной настороженности.

— Кандельман! — воскликнул Лейф.

Уззит вместо приветствия кивнул и подошел к двери 113 палаты. Толкнул — дверь не отворилась. Кандельман раздраженно постучал.

— Пожалуйста, не шумите, — негромко предупредил Лейф. — Не надо беспокоить госпожу Даннто.

— Она еще жива? — произнес Кандельман неожиданным басом.

Выражение его лица не изменилось, однако Лейфу показалось, что Кандельман этим немало удивлен.

— А почему нет? — Лейф поднял брови. — У нее всего лишь перелом предплечья, неглубокая рана живота плюс шок от потери крови. Сейчас она получила успокоительное.

— Странно, — пробормотал двойник Данте. — Мне сказали, что она мертва или умирает.

— Кто это сказал? — резко осведомился Лейф. «Если Траусти или Палссон разболтали...»

— Один из моих людей. Он оказался на месте происшествия почти сразу. И он был уверен, что госпожа Даннто не выживет.

— Ваши люди плохо знают медицину, — ответил Лейф. Взгляды двоих мужчин скрестились.

— Я хочу увидеть ее и удостовериться, что с ней все в порядке, — проговорил уззит.

— Я вас в этом заверяю, — ответил Лейф.

— Я настаиваю.

— Вы говорите с личным врачом Аллы Даннто, — заметил Лейф. — Архиуриэлит сказал, что я лично отвечаю за нее.

— Даннто?

— Да.

Кандельман выдернул из-за пояса семихвостую плетку и принялся чуть угрожающе помахивать ею.

— Ну хорошо, — сдался он, — но могу я, по крайней мере, поглядеть на нее через куб?

— Куб не работает. — Лейф нагло ухмыльнулся. Кандельман тупо уставился на него; наверное, первый раз в его жизни кто-то осмелился насмехаться над уззитом.

— Почему?

— Спросите дежурного теха.

— Кто дежурный?

— Не знаю, — ответил Лейф. — Но я могу перечислить вам всех больничных техов. Это очень просто. Их всего шесть. А надо нам вчетверо больше.

— Я знаю, что техов не хватает, — перебил его Кандельман. — Последнее время все ломается на глазах, а квалифицированных ремонтников не хватает. Нам нужны новые школы для техов.

— А почему молодежь должна валом валить на такую опасную работу?

— Что вы имеете в виду?

— А вот что, — сказал Лейф. Сердце его заходилось от восторга. Уззит тихо зверел. — Если что-то выходит из строя, подозревают не машину, нет. Подозревают теха. Он автоматически обвиняется в саботаже. Он враг верносущности, а возможно, агент жидов или пограничников. Его увозят и допрашивают. Пока его допрашивают, на плечи его и без того измученных товарищей падает дополнительный груз работы и ответственности. Если ответы нашего теха не удовлетворят уззитов — а вопросы их построены так, что даже невиновный собьется и тем подставит себя под удар, — его отправляют к Ч. Где бы это ни было.

Но если его и отпустят, он остается под подозрением. Он нервничает. Если авария происходит вновь — а она происходит, потому что не хватает и запчастей, и техов, — его обвиняют вновь, и он возвращается в уззитскую допросную. А в результате многие техи увольняются, то есть пытаются это сделать. А церкводарство не позволяет им уйти, если только у них не понизится Моральный Рейтинг. Тех, так сказать, зажат между Предтечей и Противотечей. Если он намеренно начнет работать хуже, его обвиняют в многоложестве, и смотри выше.

Конечно, он может вести себя так, что иоах даст ему меньший Моральный Рейтинг и его переведут в разнорабочие. Но это значит потерять удобства, большую квартиру, хорошую еду, престиж. И тех остается на работе. Но он нервничает. Работа страдает. Теха берут под наблюдение, и он все равно оказывается в допросной.

Лейф болтал не переставая, пытаясь отвлечь внимание Кандельмана.

Уззит взмахнул плеткой.

— Я так понимаю, вы обвиняете церкводарство?

— Это я, ламедоносец? — Лейф потер рукавом значок. — Вы же знаете, что это невозможно. Нет, я просто объясняю, почему так тяжело найти техов.

— Торлейфссон! — позвал Кандельман, оборачиваясь.

Из-за угла показался молодой парень с квадратными плечами и квадратной физиономией. Лейф узнал его — он был в числе тех троих, кого Лейф усыпил в гостиной пентхауза прошлым вечером. Уззиты тогда очнулись и сбежали еще до того, как Лейф отпустил неудачливую соблазнительницу.

— Слушаю, абба, — отозвался Торлейфссон.

— Найдите, кто отвечает за кубы на этом этаже. Выясните, что случилось с кубом в 113, но пока не арестовывайте. Потом нам, возможно, придется его задержать.

Лейтенант козырнул и ушел.

— Сандальфон просил меня расследовать это дело, — проговорил Кандельман, поворачиваясь к Лейфу. — Я не могу вмешиваться в процесс лечения его жены, но я требую, чтобы вы, по крайней мере, позволили мне удостовериться, что госпожа Даннто в этой комнате.

Врач поднял брови:

— Что вы подразумеваете?

— Баркер, я никогда и ничего не принимаю на веру. Пока у меня есть только ваше слово, что она там. Я словам не верю — только своим глазам.

— Некоторые вещи лучше принимать на веру, — сообщил Лейф, — иначе и свихнуться недолго.

Он постучал в дверь.

— Ава, открой! — позвал он негромко.

Лейф надеялся, что у Авы хватит сообразительности понять, почему он не стучит, как условлено. Не стоит привлекать внимания гончей в человеческом облике, чьи глаза гложут его спину.

Дверь чуть приоткрылась. Лейф придержал ее, чтобы его супруга не распахнула ее настежь, протиснулся в щель боком. Кандельман заглянул ему через плечо.

— Вот и она, — сообщил Лейф. — Удовлетворены?

Кандельману не было причин возражать. Женщина на кровати могла похвастаться той же копной рыжих волос, что и Алла Даннто. Лицо ее в тусклом свете ночника походило на лицо покойницы как две капли воды.

Кандельман молча втянул воздух сквозь зубы. Лейф захлопнул дверь у него под носом и облегченно вздохнул.

— Давно она пришла? — спросил он.

— Через минуту после того, как ты смылся. Я уже думала, ты не вернешься.

Лейф подошел к кровати. Женщина открыла глаза и приветствовала его полуулыбкой. Лейф молча улыбнулся в ответ, думая, что из всех неожиданностей этого дня последняя берет первый приз.

Девушка не просто напоминала Аллу Даннто. Никогда в жизни Лейф не видел такой красоты — кроме как на лице покойной Аллы. В голове у него зазвенело. — Вам... передали что-нибудь для меня? — пробормотал он.

— Ничего. Только чтобы вы все время называли меня Аллой — пока моя сестра не оправится и не займет свое место.

Лейф надеялся, что хорошо скрыл изумление. Так, значит, правды ей не сказали. Бедная девочка. Но без этого не обойтись. Если ей придется не только играть чужую роль, но и скрывать скорбь... Лейф чуть заметно пожал плечами и порадовался, что не ему придется сообщать девушке о смерти сестры. Он не выносил женских слез — настоящих.

— Я смотрю, ты наложила на руку шину, Ава, — выговорил он. — Хорошо, но мало. Боюсь, придется довести дело до конца.

Ава взялась за трубку переговорника. Лейф сдернул простыню с Аллы. Огромные серо-голубые глаза девушки широко раскрылись, она попыталась что-то сказать.

— Развяжите тесемки, — перебил ее Лейф. — Мне необходимо осмотреть вас.

— Зачем это?

Даже встревоженный, ее голос оставался нежным контральто. Лейф ощутил, как этот голос касается его нервов, как арфист — струн, и по позвоночнику доктора пробежала приятная дрожь.

— Ваша сестра получила несколько травм, — объяснил он. — Траусти ее видел и помнит, в каких местах. Мне нужно посмотреть, как я могу изобразить подобные ранения, не причиняя вам серьезного вреда.

Он надеялся, что объяснение звучит убедительно. На самом деле он собирался проверить, насколько самозванка отличается от оригинала.

— Да кто, кроме вас, будет знать об этих травмах? — спросила Алла. — Разве что госпожа Баркер.

— Вы плохо знакомы с медицинской рутиной, — ответил Лейф. — У нас нет времени на споры. Я вам как начальник приказываю — раздевайтесь. Поверьте, — добавил он с обезоруживающей улыбкой, — мне не хочется отдавать вам приказы. Но это необходимо.

Ава отключила переговорник и повернулась к Лейфу, вероятно, недоумевая, к чему тот ведет дело. Алла явно не собиралась подчиняться.

— Алла, я не кусаюсь, — Лейф перешел на английский. — И вообще моя фамилия Баркер, а не Брюхер.

Девушка попыталась сдержать смешок, но не сумела. Улыбаясь, Лейф потянулся к тесемкам уродливой больничной робы. Алла-дубль ловко стукнула его в челюсть.

— Ах ты, похотливый козел! — расхохоталась Ава. — Сам напросился!

— Весьма впечатлен Первой встречей, — пробормотал полуоглушенный Лейф. — Колено не отшибли?

Алла рассмеялась снова, и звук ее голоса затронул какие-то струнки в душе Баркера.

— Вы мне нравитесь, доктор, хоть и корчите из себя донжуана. Но уж если кто-то и должен осматривать меня, как тельца перед закланием, пусть это будет ваша жена. Понимаете, доктор, я-то знаю, почему вы хотите меня обследовать.

— Тогда вы знаете, что у меня на это чисто профессиональные причины.

— Далеко не чисто, — ответила Алла. Лейф повернулся к Аве.

— Тебе повезло, детка, — усмехнулся он.

Глаза Авы метали молнии. Лейф расхохотался, точно какой-то тайной шутке, и, когда Ава скривилась, шутливо похлопал ее по спине.

— Во имя Предтечи, Лейф, будь серьезен, — бросила Ава резко.

— Серьезно я отношусь только к шуткам, — ответил он. — Слушай, милая, я возвращаюсь в морг, у меня там есть незаконченное дело... — Он многозначительно махнул рукой в сторону кровати. — ...Вернусь, как только закончу. Что бы ни случилось, Кандельмана не впускай.

— Да какого Ч ты не закончил в прошлый раз? — осведомилась Ава.

— Знаю, что я не прав, — ответил Лейф, — но ничего не могу поделать. Ученый победил солдата.

Он бросил последний взгляд на свою «пациентку». Та села, встряхнув головой, откинула волосы назад, гордая, как королева. Лейф приоткрыл дверь и тихонько выскользнул, зная, что никогда больше не сможет покинуть эту женщину без того, чтобы не ощутить всепоглощающего чувства потери. Странно — никогда прежде он не испытывал ничего подобного.

Прежде чем отправиться в морг, Лейф заглянул к патологоанатому. Оставался шанс, что Шант захочет провести вскрытие Ингольфа немедленно. Лейф собирался предупредить его, что собирается вскрыть череп сам. Шант был одним из немногих в больнице, кого Лейф активно не любил, и не делал из этого секрета. Уже не в первый раз он перехватывал у патанатома интересные вскрытия.

Связываться с Шантом по кубу он не хотел — вдруг Кандельман поставил наблюдателя на линию. Будет очень неприятно, если кто-то влетит в морг, пока Лейф препарирует настоящую Аллу Даннто.

Но Шанта на месте не оказалось. Лейф изобразил неудовольствие — дескать, вечно его на месте нет, когда нужен — и ушел. Секретарша передаст Шанту весь разговор, и тот пару дней будет держаться от главврача подальше.

У дверей морга Лейф проверил «жучок». Магнитная лента не показывала ничего — и неудивительно. Ее стерли, судя по показаниям счетчика на углу коробочки, менее трех минут назад.

Лейф мысленно поблагодарил Аву за то, что та уговорила его поставить «жучок» и здесь. Проверить раз — хорошо, а два — лучше.

Дверь оказалась заперта. Или вошедший стер ленту, уже уходя, или получил от больничного начальства ключ. Вероятно, последнее — уззит за работой, Кандельман или кто-то из его подручных.

Лейф, не колеблясь, вставил ключ в скважину и нажал на кнопку. Радиосигнал ключа нейтрализовал магнитное поле, притягивавшее дверь к стальной раме. Лейф рисковал — вошедший легко мог засечь его, если удосужился позаботиться об этом. Уззиты носили контрольные браслеты; настроенный на частоту ключа, такой браслет издавал сигнал, если поблизости начинал действовать подобный же ключ.

Но, зная высокомерие уззитов, Лейф очень сомневался, что его противник станет утруждаться такими мелочами. В конце концов, уззит имеет право войти куда угодно, за исключением дома ламедоносца.

И он оказался прав. Неслышно закрывая за собой дверь, он увидел, как к ячейке, куда он положил тело настоящей Аллы, склоняется квадратный Торлейфссон. Ячейка уже была открыта, но вытащить ее содержимое уззит не успел.

В безжалостном свете ламп на каталке виднелось обнаженное тело Ингольфа. Из груди покойника торчала рукоять стилета, и даже с другого конца комнаты видны были две кровавые буквы. Торлейфссон сделал открытие.

Уззиты обычно были вооружены мини-автоматами, разрывные пули которых, несмотря на малую дальнобойность, способны были проделать в человеке очень большую дыру. Лейф не дал Торлейфссону шанса применить оружие. Кошачьими шагами приближаясь к склоненному над Аллой противнику, он вытащил из внутреннего кармана длинный скальпель.

Лейф старательно создавал себе репутацию эксцентричного типа. Среди его странностей было и то, что он не носил обычных высоких ботинок, предпочитая им кеды. Коллеги полагали, что Лейф стремится к удобству. Они были не совсем правы. Лейф стремился к бесшумности, и теперь он неслышно приближался к уззиту. Он не выдал себя ни звуком. Но Торлейфссон все равно обернулся — наверное, из врожденной подозрительности.

Вскинув скальпель, Лейф ринулся к уззиту. Торлейфссон с рычанием потянулся к кобуре на поясе, потом, сообразив, что достать автомат вовремя он не успеет, попытался перехватить занесенную для удара руку. Ему это почти удалось: лезвие миновало его горло. Но за успех следовало платить — скальпель пробил его ладонь насквозь.

Вновь взревев, Торлейфссон попытался схватить рукоять скальпеля свободной рукой, вероятно, собираясь выдернуть его. Но Лейф не остановился. Он сбил уззита с ног и покатился по полу вместе с ним. Торлейфссон хрюкнул — удар потряс даже его могучее тело, но ни падение, ни рана не могли задержать его надолго. Здоровой рукой он потянулся к паху навалившегося на него Лейфа, намереваясь раздавить самую чувствительную часть тела противника в кашу. Лейфу пришлось откатиться на бок, и он потерял преимущество, которое давала ему прежняя позиция.

Торлейфссон дернулся в сторону, вскочил, потянувшись к автомату; Лейф кинулся на него с пола. Пинок врача вышиб пистолет из руки уззита, и тот отлетел в сторону.

На мгновение Торлейфссон застыл — правая рука не повиновалась ему после удара, в левой все еще торчал скальпель. Потом, не произнося ни слова, уззит поднес руку ко рту и зубами выдернул скальпель из ладони. Лицо его оставалось каменным.

Лейф после прыжка ухитрился все же приземлиться на ноги. Мгновения, потраченного им на раздумья — кинуться ли к валяющемуся в углу автомату или броситься на уззита, пока тот не опомнился, — хватило Торлейфссону, чтобы подчинить себе правую руку. Перехватив ею скальпель, уззит двинулся на Лейфа, загораживая от врача отлетевшее в сторону оружие.

— Ты... ты, тварь! — заговорил Торлейфссон в первый раз за все время. — Как ты можешь носить это, — он указал окровавленной рукой на золотой ламед, — и все же быть предателем?

— С чего ты взял, что предатель — я? —: бросил Лейф. — Или ты забыл, что отстранен от должности за многоложество и собратья-уззиты идут по твоему следу?

Лицо Торлейфссона посерело. Скальпель опустился.

— Что? Как может?..

Лейф начал действовать прежде, чем уззит распознал в его словах блеф. Он сорвал ламед с рубашки и швырнул его уззиту в лицо. Тяжелая золотая плашка рассекла Торлейфссону веко.

Уззит не вскрикнул — слишком он был потрясен. То ли так подействовало на него немыслимое обвинение, то ли ошеломил небрежно брошенный ламед. Многие века святой власти церкводарства стояли за этим символом. Даже такой циник, как уззит, не мог превозмочь впечатанные с детства рефлексы.

Как бы там ни было, он не успел защититься, когда Лейф вцепился в державшую скальпель руку.

Лейф сжал пальцы, хрустнула кость. Торлейфссон вскрикнул. Скальпель выпал из его пальцев, и Лейф подхватил оружие. Он вогнал лезвие прямо в брюхо противника, повернул, выдернул. И для надежности перерезал уззиту горло.

ГЛАВА 8

Пока плоть и кости Торлейфссона полыхали в кремационной печи, Лейф удалил с пола все следы крови и вообще все, что могло выдать присутствие уззита. Только потом он вытащил тело Аллы Даннто из ячейки и положил на стол. Откуда взялся этот лейтенант? — недоумевал он. Послал ли его Кандельман, прислушавшись к болтовне Траусти? Или санитар сболтнул, что Хельги Ингольф оказался пухловат для мужика?

Неизвестно. Возможно все. Но, как бы там ни было, Лейф намеревался работать до последней секунды.

Натянув халат, маску и перчатки, он приготовил срезы тканей и мазки крови. Пока автомат-анализатор исследовал образцы, Лейф торопливо вскрыл черепную коробку. Времени не хватало даже для халтурной работы. Но он не может уйти, не выяснив ничего об этой загадочной женщине.

Вытряхнув из головы все посторонние мысли, Лейф сосредоточился на работе. Его никогда не тянуло ни к философии, ни к некрофилии, и теперь его неизмеримо угнетали тишина, холод, яростный свет и неподвижность трупа перед ним. Даже страстный поиск знания не отвлекал его в достаточной мере. Ему слышались беззвучные голоса; умолкшие языки говорили о покое могилы; сталь, проникающая в мертвое тело, вызывала бурю неслышных протестов.

Почему-то Лейфу вспомнилась странная утренняя встреча со светлоглазой курносой четверкой и неслышное «Quo vadis?», остановившее его на полушаге. Если бы не приказ, он кинулся бы за этими невероятными людьми, гонимый неутомимой любознательностью. Он был уверен, что их приход имеет огромное значение, но проклятое беличье колесо, в котором закрутился Лейф, не останавливалось и не давало ему ни секунды, чтобы он мог понять какое.

«Усталость, наверное», — подумал Лейф. Последние две его мысленные фразы — сущие уродцы стиля. Впрочем, жизнь и без них полна уродов.

Лейф склонился над телом. Покрытый густыми огненно-рыжими волосами скальп легко сдвигался под пальцами, обнажая жировую клетчатку, похожую на апельсиновую мездру. Едва начав обнажать череп, Лейф остановился — его пальцы наткнулись на два скрытых под волосами бугорка. Жировая ткань — или нервная? Лейф вырезал бугорки и засунул в автомат-анализатор, потом под микроскопом осмотрел образовавшиеся отверстия. Череп пронизывали нервные стволы.

Позабыв о недавних переживаниях, Лейф торопливо отделил скальп и взялся за воющую циркулярную пилу. Он не особенно заботился о соблюдении процедуры — сейчас он намеревался обнажить для исследования как можно большую поверхность мозга. Узор извилин под снятой черепной крышкой ничем не отличался от обычного, но Лейф был убежден, что более глубокое исследование обнаружит немало отличий.

Как бы ему хотелось сейчас провести подробный анализ! Но Лейф сдержался. Оставалось продолжать вскрытие, надеясь обнаружить более очевидные отклонения. Уже ясно было, что бугорки на лбу соединялись нервами как с корой, так и со стволом мозга.

Зажужжал автомат. Лейф не обращал внимания, намереваясь прочесть все результаты вместе. Он собирался узнать эту женщину так глубоко, как ни одну не знал прежде.

В жизни Алла Даннто была удивительно прекрасна; и вот теперь он, грубый самец, своим жестоким и яростным ножом постыдно лишал ее даже тех остатков красоты, что позволила ей сохранить смерть.

— О Предтеча, — пробормотал Лейф. Слова канули в холодную тишину зала. — Да что со мной? Я же никогда не был слюнтяем-антропоморфистом — что на меня сегодня нашло?

Возможно, это реакция на убийство уззита? Сомнительно. Всаживая скальпель в это жирное брюхо, Лейф не испытывал никаких угрызений совести. То была схватка двух солдат; оба лишь исполняли свой долг. Кроме того, Лейф уже убил двоих уззитов в высоких чинах — на операционном столе. Это он сделал по собственной инициативе, а не по приказу из Марсея. Тех двоих следовало убрать, чтобы освободить места в иерархии для агентов КХВ. Но ламедоносца не обвинишь в многоложестве, отправив этих к Ч. Поэтому Лейф их убил. А то, что он всегда употреблял именно это слово, а не любимые военными эвфемизмы, свидетельствовало о его профессиональной этике.

Но гложущее его чувство резало душу так же уверенно, как скальпель в его руках рассекал мертвую плоть.

Лейф снова пожал плечами, наклоняясь к столу. Ребра подняты наподобие разводного моста — двенадцать пар, из них три ложных, все как надо.

Сердце, легкие, печень и почки — насколько можно судить, никаких отклонений от нормы. Мышцы и скелет — то же самое. На всякий случай Лейф вырезал глазное яблоко и тоже засунул в анализатор. Через пять минут машина защелкала, мигнула желтая лампочка на панели, и из выходной щели показалась лента. Лейф подхватил свесившийся белый дырявый язык и пробежал глазами отчет, вместе с данными по образцам тканей и крови. Все параметры в пределах нормы. Покойная была женщиной Земли.

Лейф столкнулся с явным противоречием. С одной стороны, Алла Даннто отличалась от обычного человека — органом в конце влагалища и нервными узлами надо лбом. С другой стороны, внеземное существо не может так точно походить на человека. Это противоречит законам вероятности. Обнаруженные на иных планетах три вида гуманоидов достаточно отличались от людей как внешне, так и по своему строению, чтобы спутать их с людьми не мог даже дилетант. Даже на большом расстоянии невозможно принять чужака за землянина.

Но эти органы все-таки чужие!

Лейф не верил, что это лишь результат мутации. Слишком сложно они устроены, слишком совершенны, чтобы быть результатом игры генов. Нет, эти органы неземного происхождения.

Тут Лейф сообразил, что подверг анализу все органы Аллы Даннто, кроме того, что привлек его внимание первым. Ему не хотелось отправлять странное образование в автомат — это значило бы уничтожить единственный образец, а машина может провести далеко не все тесты. Но сохранить для себя этот орган Лейф все равно не сможет. В лаборатории с ним работать нельзя — за Лейфом могут следить, и будет очень неприятно объяснять, что это за ткань и откуда она взялась. А если Лейф прикроется своим рангом и откажется отвечать, возникнут подозрения, а это значит — расследование.

Вздохнув, Лейф опустил вытянутый комок плоти вместе с отходящими от него нервами в автомат-анализатор, выбрал нужные тесты и принялся нетерпеливо расхаживать по залу. Через десять минут вспыхнула желтая лампа, и из выходной щели аппарата поползла бумажная лента. Лейф схватил ее и прочел:

«НЕ ХВАТАЕТ ИСХОДНЫХ ДАННЫХ. ТРЕБУЮТСЯ ДРУГИЕ НАПРАВЛЕНИЯ ПОИСКА».

— Плохо, — пробормотал Лейф. — А я даже не знаю, что искать.

Аллу проверили на зуб смерть и нож. А на вопросы, которые хотел задать Лейф, машина ответить не могла. Жизнь... смерть... и узкая грань между ними. Почему Алла переступила эту черту... и как?

Прервав скорбные размышления о быстротечности красоты, Лейф мысленно попрощался с Аллой Даннто и отправил тело в печь.

Избавившись от пепла и лент анализатора, Лейф сжег халат и перчатки, помыл из шланга стены и пол. Единственным, что не подверглось очистке, было все еще лежащее на каталке тело Ингольфа. Закончив стерилизацию, Лейф выкатил тело обратно в коридор и спокойно вошел в лифт.

Под дверью 113 палаты его, поджидал неподвижный, как статуя, Кандельман.

— Где вы были? Лейф поднял брови.

— Это неуместный вопрос, — ответил он. — Но, поскольку я не меньше вас хочу прояснить подоплеку этого инцидента, я отвечу. — Он постучал в дверь.

— Так вы будете говорить? — не выдержав паузы, жестко осведомился Кандельман.

— А, простите, — Лейф изобразил раскаяние, — задумался. — Он ожидал, что уззит как-то проявит раздражение, но лицо Кандельмана оставалось застывшим, как маска горгульи. — Я проводил вскрытие больного, скончавшегося от опухоли мозга. В последнее время я занялся корреляцией изменений мозговых волн с повреждениями определенных участков коры. Очень захватывает.

Ава открыла дверь, но в этот момент Лейфа. окликнула проходившая по коридору озабоченная медсестра. Она размахивала каким-то документом.

— Да? — отозвался Лейф, поворачиваясь к ней и придерживая дверь, чтобы у Кандельмана не появилось искушения заглянуть в палату.

— Доктор Баркер, старшая сестра этажа нашла расхождения в записях. Чтобы отвезти тело Ингольфа в морг, вызывали двоих санитаров со второго этажа. А она помнит, что это делали наши люди. Она обнаружила это, когда старшая второго этажа позвонила ей, чтобы проверить передвижения санитаров. Она подозревает одного из них в многоложестве.

Лейф тихо вздохнул. Этот раунд он проиграл. В девяти случаях из десяти расхождение прошло бы незамеченным в массе повторяющих друг друга отчетов. Но один из санитаров подозревается в многоложестве — а это слово охватывает все от убийства до лени и глупости. Скорее последнее.

Кандельман пристально смотрел на Лейфа — но это может ничего и не значить. Серо-стальные глаза уззита впивались во все, на что наталкивался взгляд. Но не исключено, что именно он заставил медсестру сообщить Лейфу эту новость, надеясь застать его врасплох.

Лейф глянул на медсестру. Она стояла к уззиту боком, и тот не мог заметить, как она подмигнула Лейфу. Значит, это Кандельман...

— Ну! — выдавил Кандельман. Лейф пожал плечами.

— И что я, по-вашему, должен с этим делать? Взгляды противников встретились.

Ничья.

По коридору простучали каблуки. К Лейфу подскочил светловолосый человечек с непомерным носом.

— Доктор Баркер, вы действительно провели вскрытие Ингольфа?!

— Именно, доктор Шант.

— Вы хотите меня выжить! — заверещал Шант. — Я же просил вас разрешить мне провести это вскрытие!

— Ингольф умер от опухоли мозга, — ответил Лейф спокойно. — Я снимал его энцефалограммы уже несколько недель, и они меня заинтересовали. А кроме того, как старший исполняющий обязанности ангела-хранителя в больнице, я не обязан спрашивать вашего соизволения.

Шант нервно переминался с ноги на ногу и едва не подпрыгивал на месте.

— С точки зрения этики следовало бы позволить мне вам ассистировать.

— Как вы мне надоели, Шант. Скройтесь с глаз моих. Лейф почувствовал, что дверь за его спиной открывается.

Он отступил, пропуская Аву в коридор.

— Господа, — озабоченно прошептала Ава, прикладывая палец к губам, — потише, прошу вас. Госпожа Даннто должна выспаться.

Кандельман чуть расслабился.

— Вы правы, — негромко согласился он, потягиваясь. — Здоровье супруги архиуриэлита — прежде всего. Я предложил бы вам, доктор Баркер, больше заниматься ее лечением и меньше — вскрытиями.

— Я не учу вас вашему занятию, так вы не суйте нос в мои дела, — огрызнулся Лейф.

Шант и медсестра ахнули. Разговаривать с уззитами так было опасно.

Лицо Кандельмана оставалось мертвенным, как у восковой куклы.

— Все, что касается архиуриэлита, — мое дело. И я начинаю полагать, что некоторые ваши действия относятся к моей компетенции.

— Думайте что хотите, — ответил Лейф, втолкнул Аву в комнату и вошел вслед за ней.

— Идиот! — прошипела Ава, едва дверь захлопнулась.

— Хочешь, чтобы я на брюхе ползал? — оборвал ее Лейф. — Вспомни, как я получил свой пост! Я тебе говорю, чем наглее себя ведешь, тем больше тебя боятся, потому что считают тебя важной персоной.

— Ты перегибаешь палку.

— Неважно. Не забывай, я твой начальник. Так что критиковать меня ты не можешь, хоть ты и, — Лейф хохотнул, — моя жена. Алла, — обратился он к сидевшей на кровати девушке, — примите обезболивающее.

— Зачем?

— Вы мне подчиняетесь или нет?

— Да, но до тех пор, пока ваши указания не противоречат основным. Главное для меня — сохранять свою личность в тайне. А вы слишком любопытны.

— Примите.

— Это не правдодел?

— Я сказал, примите! Или я сломаю вам руку без обезболивания!

Глаза девушки расширились.

— Вы серьезно?

— Шиб, естественно. Или вы думаете, что этот стервятник за дверью не проверит снимки, чтобы убедиться, действительно ли у вас сломана рука?

— А почему вы не можете взять какие-нибудь снимки из архива и подсунуть ему?

— Он проверит. Мы не можем испытывать судьбу лишний раз. У нас и так на шее два Ингольфа. И Траусти с Палссон...

— Два Ингольфа?

— Неважно. — Лейф оборвал себя, сообразив, что чуть было не открыл девушке, что ее сестра мертва. — Чем меньше будете знать, тем лучше. Вы ведь госпожа Даннто, забыли? Даже если мы с Авой поскользнемся, делайте вид, что знакомы с нами только профессионально.

— Я действительно выгляжу такой дурой?

Ава принялась снимать шину. Алла, не обращая внимания, пристально поглядела на Лейфа.

— Скажите, у меня рука после перелома не искривится?

Лейфа удивило даже не то, что эта женщина боится уродства сильнее, чем боли, а то, что свои опасения она высказывала без малейших следов кокетства.

— Никто и не заметит, — улыбаясь, заверил он ее. — Будет прямее, чем было. Знаете, искусство улучшает мир.

— Нет, не знаю.

ГЛАВА 9

Веки Аллы сомкнулись через секунду после того, как она проглотила таблетку. Дыхание девушки стало почти неслышным; от двойника на столе в морге ее отличал только слабый румянец да то неопределимое нечто, которое только и отделяет живых от умерших.

Лейф приставил к кровати кресло, взял руку девушки за запястье и локоть и резко ударил ее рукой о твердый пластмассовый подлокотник. Хруст кости заставил его поморщиться.

Он торопливо совместил концы обломков, и Ава наложила шину обратно.

Лейф ввел в трицепс Аллы сыворотку Джеспера. Если гормональный активатор подействует, как обычно, кость срастется за два-три дня.

— Чертеж-гель у тебя? — спросил он.

— Нет, — ответила Ава. — Вон он.

— Приготовь все.

Лейф прополоскал свой скальпель в стерилизующем растворе, откинул простыню и развязал рубашку Аллы, обнажив живот. Протерев кожу тем же раствором, Лейф аккуратно рассек кожу, повторяя форму ран настоящей Аллы.

Ава смазала разрезы заживляющим гелем; если не будет заражения, через пару дней от раны не останется и следа — даже шрамов.

— Дай камеру, — приказал Лейф.

Ава повиновалась. Покрутив рукоятки, Лейф сделал два снимка ран и две рентгенограммы предплечья. Через минуту проявитель выдал готовые изображения.

— Отлично. Кандельман будет доволен. Но снимки, сделанные Траусти, наверное, в истории болезни или, того хуже, у этого дурака в кармане.

Ава улыбнулась, обнажив снежно-белые зубы.

— Никак уж не в кармане, — ответила она. — Я их выкрала и спрятала на своей материнской груди. Прошу! — Она запустила тонкие пальцы под застежку глухого высокого платья и извлекла оттуда два рулончика пленки.

— Солнышко ты мое! — воскликнул Лейф. — Как это тебе удалось?

— Я с ним столкнулась на пути сюда. Он брякнул, что, по его убеждению, госпожа Даннто мертва — дескать, снимки это подтверждают. Так гордился, что поймал тебя на ошибке! — Ава хихикнула. — Ничего, скоро он избавится от беспочвенного тщеславия.

— Лучше уничтожь их.

— Естественно. Лейф, ты ведешь себя так, словно на всем свете у тебя одного есть голова на плечах.

— Спокойно, детка, спокойно. Иначе мне придется закрыть тебе ротик смачным поцелуем.

— С выбитыми зубами ты будешь смотреться не так симпатично.

— Лейф рассмеялся и, склонившись над Аллой, продолжил исследование, прерванное ранее пинком в челюсть.

— Чем эта девица тебя так заворожила? — кисло поинтересовалась Ава.

— Ревнуешь, лапочка?

— Ыыыы, — выдавила Ава и замолкла, понимая, что спорить с Лейфом бесполезно.

Пальцы врача нащупали под волосами девушки два мягких бугорка. Поспешно сделанный снимок обнаружил и таинственный орган в малом тазу. Лейф завязал рубашку и прикрыл Аллу простыней.

— Она проспит двенадцать часов. Ты сторожи, а я спущусь в морг, разберусь с Ингольфом. Или не разберусь. Если выживу — сменю тебя.

Он направился было к двери, потом резко обернулся.

— О Иуда! Отпечатки пальцев! Знаю, я перестраховщик, но что, если Кандельману взбредет в голову сравнить отпечатки первой Аллы и второй?

— Уже сделано, Лейф. Ты не поверишь, но они одинаковые. Алла мне сказала сама, пока тебя не было.

— Хорошо же над ними КХВ поработал.

— По-моему, они такими родились.

— Невозможно!

— Но это так.

— А узоры сетчатки?

— Тоже идентичны.

Лейф ожесточенно взъерошил густые золотистые волосы.

— С той секунды, как мне позвонила Рахиль, начались невероятные совпадения. Хотя не нам решать, в чем тут дело... ну, ты знаешь, о чем я. Лучше пойду.

— J С. — Ава ткнула в Лейфа пальцем.

— J С. — Он усмехнулся и вышел.

Лейф не особенно удивился, застав в морге Шанта и Кандельмана. Те изучали последние записи автомата-анализатора. Два сержанта посыпали стены и пол порошком для снятия отпечатков, третий фотографировал помещение, а четвертый залез в печь и безуспешно пытался соскрести хоть немного золы с безупречно вымытых стенок.

Завидев доктора, глава уззитов выпрямился и нахмурил брови.

— Почему вы кремировали тело Ингольфа сами, а не оставили это ассистентам? — спросил он невыразительно.

Лейф улыбнулся. На случай необходимости он уже несколько раз поступал именно таким образом, желая сделать подобное поведение привычным для окружающих, а значит, приемлемым.

— Кандельман, — почти пропел он,:— я не считаю, что ручной труд унизителен даже для человека, занимающего высокий пост. Нам остро не хватает работников, а я предпочитаю экономить время. Проверьте мой деловой рейтинг и психопрофиль, если вам будет угодно.

— Этим сейчас занимается мой человек, — пророкотал уззит.

— Я думал, ламедоносцы свободны от подозрений?

— Это стандартная процедура. Лейф только улыбнулся.

Оглядевшись, врач решил, что сейчас самое время бросить бомбу.

— Доктор, — властно бросил он Шанту, — чье это тело в коридоре?

— Я н-не знаю... — Шант покраснел. — Оно там было, когда мы вошли.

— Так прикатите его сюда! Вы же знаете, что не в наших правилах оставлять тела там, где их присутствие может навести людей на многоложные мысли.

Шант сжал кулаки, стиснул зубы, робко обернулся проверить, наблюдают ли уззиты за его унижением, однако покорно вышел в коридор и ввез каталку в патанатомическую. Лениво, словно без особого интереса, Шант повернул бирку к свету, чтобы рассмотреть имя.

Челюсть его отвалилась, бирка выпала из рук.

— В чем дело? — спросил Кандельман, широкими шагами направляясь к невысокому патологоанатому.

Шант сдернул простыню, открыв труп взгляду уззита.

— Жак Кюз! — выдохнул Кандельман, замерев на месте, точно от пощечины.

И в первый раз за все время знакомства с уззитом Лейф увидел, как спадает его маска безразличия — точно ледник обрушился в море.

— Торлейфссон! — взревел Кандельман. — Где он?! Один из уззитов подскочил к разъяренному начальнику и зашептал что-то на ухо.

— Ладно, — выдавил из себя Кандельман, выслушав его. — Вызовите его по кубу. Без моего приказа он не должен был бродить по больнице. За пренебрежение своими обязанностями он еще поплатится.

Должно быть, он вне себя, подумал Лейф. Он не дал уззиту шанса прийти в себя. Он тоже подскочил к телу и воскликнул:

— Это Ингольф! Я только что делал его вскрытие! Шант моргнул.

— Это невозможно! Очевидно...

— Понимаю. Но вот же он! А меньше часа назад я видел, как он превратился в пепел.

Лейф торопливо соображал. Надо будет связаться с Заком Роу, чтобы агент Корпуса в Бюро переписей кое-что подправил. Кандельман, несомненно, снимет отпечатки пальцев и узоры сетчатки трупа на каталке, чтобы сравнить их с архивом. А агент КХВ загодя заменит данными Ингольфа запись о человеке, скончавшемся, допустим, сто лет назад. А еще лучше, двести пятьдесят — современника Предтечи.

Потом совпадение «случайно» выплывет на свет, чтобы вызвать смятение, чтобы помочь нагнетанию атмосферы таинственности и суеверной нервозности. Вот-вот Предтеча вернется из странствий по векам, и наступит Конец Времен!

«Хотите знамений — получайте».

Даннологи, конечно, начнут строить теории, что покойный имел два тела в настоящем и одно в прошлом, потому что, как и Сигмен, путешествовал во времени. Многие годы считалось, что, возвращаясь, путешественник во времени обнаружит собственный дубликат. Может быть, и не один, а столько, сколько раз он возвращается.

Ингольф явно подтверждал этот тезис.

Но его случай был явно парадоксален. Специалисты будут обсуждать его в серьезных «Хронос-журнале» и «Полях проявления», а пропагандисты — переделывать в комиксы. Загадка на загадке — кем был на самом деле Ингольф? Что значат инициалы на его груди? Почему стилет? А Шант быстро обнаружит, что раны нанесены после смерти Ингольфа.

Если Ингольф умер один раз двести пятьдесят лет назад и дважды — сегодня, в результате действий таинственного и коварного J. С, то кто он сам? Ученик Предтечи? И не убил ли его Иуда-Меняла, Противотеча, сводный брат и извечный враг Сигмена — не единожды убил, но трижды? И не убьет ли снова?

Или то был злобный французский подпольщик Жак Кюз, смутная тень безумца, одержимого идеей освобождения своей любимой Франции от учеников Предтечи?

— Яке Кутсе, — пробормотал Кандельман, переиначивая на исландский лад только что мысленно произнесенное Лейфом имя. — Он был у меня под носом. А я упустил его.

Серые плиты глаз сверкнули из-под его век, точно он ожидал, что француз выскочит из холодильника и кинется на него с ножом.

— Доктор Баркер!— донеслось из куба.

Лейф подошел к стене и щелкнул переключателем.

— В патанатомии, — сказал он.

— Архиуриэлит, доктор Баркер! — Девичий голос дрожал.

— Не пугайся, девочка. Он не кусается.

В кубе проявились сначала оба подбородка Даннто, а потом и все остальное.

— Это я тебе припомню! — пробурчал архиуриэлит, скривившись.

— А разве не так?

— Ты знаешь, о чем я! — взревел Даннто, багровея. — Неважно. — Он с трудом справился с собой. — Как моя жена?

— Первые сообщения сильно преувеличивали. Она отнюдь не тяжело ранена. К завтрашнему дню она уже сможет встать. Но увидеть ее вы пока не сможете — она получила снотворное и проспит до завтрашнего дня.

— Могу я посмотреть на нее в кубе?

— Куб не работает, а мы не хотим пускать техов в комнату, чтобы не беспокоить пациентку.

— Не работает?! Клянусь Сигменом, кто-то поплатится за это! — Даннто глянул мимо Лейфа. — Кандельман, ты расследовал этот случай?

— Шиб, абба. Но я не могу найти лейтенанта Торлейфссона, которого я послал допросить теха.

— Почему?!

— Абба, тут творится что-то странное.

Не сводя взгляда с куба, Кандельман немногословно и невыразительно обрисовал ситуацию.

— Иуда-Меняла! — выдохнул Даннто, когда уззит отступил, демонстрируя кровавые знаки на груди покойного.

Но архиуриэлит оправился быстро.

— Почему вокруг больницы не выставлен кордон?

— О присутствии Жака Кюза я узнал только несколько минут назад, — огрызнулся Кандельман. — А с тех пор линию занимаете вы.

— Жак Кюз? — переспросил Даннто. — Это явно дело рук Иуды-Менялы.

— В этом случае, — ответил Кандельман со сдержанным гневом в голосе, — кордон ставить бессмысленно. Невозможно поймать человека, скользящего во времени, как змея в траве.

— Это твое дело — узнать, Меняла его убил или нет! — взревел Даннто. — С чего ты взял, будто я прав? Ты же уззит, ты никому не должен верить на слово!

Кандельман моргнул от изумления и, шагнув к стене, отключил связь со священником и набрал номер местного штаба уззитов.

— Капитан, пошлите немедленно сорок человек в больницу Суровой Благости.

Капитан попытался одновременно спрятать комикс под стол и сохранить серьезный и важный вид.

— Абба, у нас нет свободных людей.

— Через десять минут.

— Шиб, абба.

Через десять минут в морг спустился лично сандальфон Даннто.

— Джек, старина, — проговорил он, подходя к Кандельману и обнимая его за тощие плечи, — прости, что разозлился на тебя. Я знаю, ты делаешь все, что в твоих силах. Ты лучший в рядах уззитов. Но пойми — я беспокоюсь за Аллу, и все, что касается ее, меня очень волнует. А кроме того, этот знак J. С. ... Слишком часто появляются эти инициалы в самых неожиданных и невероятных местах в последние три года. И пока мы не нашли того, кто их оставляет.

Кандельман отступил, и массивная длань Даннто вяло упала.

— Принимаю ваши извинения, — ответил он, — но поймите и вы — для меня это больное место. Этот Жак Кюз преследует меня так долго и настойчиво, что я готов бросить все свои обязанности и все силы нашего отделения направить на его поимку. У меня есть план, клянусь Сигменом, как разделаться с ним.

— Конечно, Джек. Если Жак Кюз вообще существует. Лично я полагаю, что это миф, — ответил Даннто. — Полагаю, эти знаки ставит Иуда-Меняла.

А может быть, ошибаетесь вы оба, — встрял в разговор Лейф, улыбаясь собственной наглости. — Господа, если мы сейчас начнем теологическую дискуссию, то не кончим до ночи. Есть вещи, более заслуживающие внимания. Прежде всего, абба, я просил бы вашего разрешения перевезти вашу жену в пентхауз. Поскольку за вашей супругой ухаживает моя, так будет удобнее обоим. А кроме того, поскольку господин Кандельман считает, что этот несчастный случай — вовсе не случайность... там ей будет безопаснее. Даннто резко повернулся к нему:

— Не случайность? Джек, почему ты молчал?

— Простите, абба. Я не хотел вас расстраивать.

— Кто, по-твоему, стоит за этим? Кандельман развел костистыми руками.

— Жак Кюз. А кто еще?

— Но зачем ему убивать Аллу?

— Чтобы через нее нанести удар вам. Он дьявол, многоложец.

— Такие дела скорее в характере Иуды-Менялы, — заметил Даннто. — Судя по тому, что я слышал, он ни перед чем не остановится, чтобы превратить верновремя в мнимовремя. Кандельман, мы должны остановить его.

— Вам придется дать мне карт-бланш.

— Считай, что ты его получил.

— Так как насчет моей просьбы? — напомнил Лейф.

— А, да... Конечно. Отличная мысль. Так она будет в безопасности и получит лучший уход.

— А я поставлю у входа в пентхауз двоих людей, — добавил Кандельман. — Не хочу повторения подобных случайностей.

— Я полагаю, она будет в полной безопасности, — чопорно ответил Лейф. — Я постоянно буду при ней.

— Я настаиваю.

Лейф пожал плечами и обратился к Даннто:

— Не пройдете ли со мной понаблюдать, как перевозят вашу супругу? Потом мы могли бы пообедать у меня — я уже проголодался — и за обедом обсудить детали случившегося.

В брюхе Даннто заурчало. Архиуриэлит смущенно улыбнулся.

— Вот вам и ответ, — заметил он.

ГЛАВА 10

Пока Аллу перевозили, Лейф с радостью отметил, что Даннто и не сомневается в том, что это его жена. Когда Аллу уложили в одной из спален под присмотром медсестры, Лейф, Ава, Даннто и Кандельман (последнего пригласил архиуриэлит) сели обедать.

Взгляд Кандельмана, как серый паук, скользил по пентхаузу, отмечая каждую деталь. Даже с причмокиванием поедая саранчовый суп, уззит непроизвольно наклонял голову, прислушиваясь, что говорят остальные.

Лейф сильно подозревал, что и горничная, подававшая на стол, и медсестра в комнате Аллы уже получили от Кандельмана подробный инструктаж — присматривать за доктором и его женой, обо всех действиях — докладывать. Рутина, конечно. Ламедоносца в многоложестве не заподозришь.

— Лейф, — заметил наевшийся и оттого благодушный Даннто, — помните, в прошлом месяце вы обнаружили у меня доброкачественную опухоль? Ее все равно надо удалять, так почему бы не сделать это сейчас? Ночь я так и так проведу здесь.

— Хорошая мысль, — подтвердил Лейф. — К утру вы уже сможете работать, если захотите.

«Чем же настоящая Алла приворожила этого напыщенного идиота? — подумал он. — Что-то тут противоестественное». Даже Алла, прекраснейшая из виденных Лейфом женщин, не могла бы одной красотой добиться подобного слепого обожания.

Интересно, обладает ли той же способностью ее сестра?

Надо выяснить.

Кандельман дохлебал суп и потянулся за травяным хлебом.

— Я должен настоять на своем присутствии при операции, — произнес он.

— Мне кажется, — холодно заметил Лейф, — вы слишком часто намекаете на мое возможное многоложество.

— Я уверен, Джек не имел в виду ничего подобного, — вмешался Даннто.

— Конечно, нет, — невыразительно проговорил Кандельман. — Но Жак Кюз может воспользоваться случаем.

— Вам придется наблюдать за операцией по кубу, — снизошел Лейф. — Мои помощники могут занервничать, если за их работой станет наблюдать сам великий Кандельман. А нервный хирург запросто может... что-нибудь не то отрезать.

Кандельман хотел было запротестовать, но Даннто остановил его.

— Он прав, Джек. Сделай, как говорит Лейф. Губы уззита плотно сжались.

— Шиб. Но за дверями будет стоять охрана.

Лейф мысленно сделал себе узелок на память: вывести куб из строя во время операции. Кого бы из хороших техов подставить?

Наверное, Петра Сорна. В поломке куба в палате Аллы его уже обвинили. Еще одна авария в тот же день, и Сорн-младший быстро отправится к Ч.

Жаль. Петр Сорн Лейфу нравился. Но личные чувства не должны вмешиваться в работу. Идет война, пусть и холодная.

Убрав Сорна из рядов техов, Лейф сделает еще один шаг к достижению целей Пограничья.

— Долго ли продлится операция? — спросил сандальфон.

— Полчаса, а может, и меньше. Потом вам надо будет хорошо выспаться. А к утру чертеж-гель восстановит вас достаточно, чтобы вы могли не обращать внимания на разрезы. Но физическая нагрузка пока исключается. Так что класть вас в одной комнате с женой я бы сегодня не стал.

Даннто взорвался хохотом, хлопая по столу так, что только тарелки звенели. Кандельман уронил ложку и воззрился на Лейфа, медленно краснея.

— Ваши грязные мысли не подобают ламедоносцу, — сухо заметил он.

Даннто фыркнул.

— Джек немного старомоден, — доверительно сообщил он Лейфу.

— Если неотступно и непреклонно следовать учению Сигмена, да будет верно его имя, значит быть старомодным, то вынужден покаяться в том грехе, — ответил Кандельман.

— Ну, подобные реплики не запрещены Писанием, — возразил Даннто, но улыбка его растворилась в складках жира. — Хотя, может, ты и прав.

— Я чувствую себя виноватым, — объяснил Кандельман, слегка поднимая бровь, — поскольку до сих пор не установил, ни кем является так называемый Жак Кюз, ни какова по размерам его организация. Но я полагаю, что покушение на жизнь госпожи Даннто — его большая ошибка. Почему? А потому, что госпожа Даннто ехала в дистанционно управляемом авто-такси, и авария могла произойти либо в результате поломки механизма, либо в результате вмешательства централи управления. А когда мы выясним, кто в этом повинен, мы выйдем и на нашего таинственного француза.

— Такси-автомат? — переспросил архиуриэлит. — Странно. У нее же была своя машина с шофером — кстати, одним из ваших людей, Кандельман. Как она оказалась в такси? Что она там делала?

— Это я и хотел бы узнать. Вашу супругу я спросить не смог — доктор Баркер вначале не пустил меня к ней, а потом и вовсе усыпил ее на полдня.

— Надеюсь, вы не пытаетесь оспорить мои профессиональные способности? — осведомился Лейф с выражением презрительного безразличия на лице.

— О нет. — Уззит покосился на Даннто. — Здоровье госпожи Даннто, конечно, прежде всего.

— А что ее охрана? — спросил Лейф.

— Охранника позвали к кубу — звонил какой-то неизвестный. Пока наш человек отсутствовал, госпожа Даннто вышла черным ходом и села в проезжавшее такси.

— А куда она направлялась, регистратор не зафиксировал?

— Нет. Запись разрушилась при аварии. Насколько мы знаем, такси съехало с проезжей части, пробило ограждения и свалилось с высоты тридцати футов. Мы знаем, что за время поездки госпожа Даннто трижды меняла место назначения. Каждый раз, прибыв, она вновь направляла машину куда-нибудь. Очевидно, к цели своего пути она приближалась поэтапно, пытаясь стряхнуть возможного преследователя, или собиралась выпрыгнуть на ходу и взять другое такси, пока первое продолжает путь.

— Ты соображаешь, что несешь? — рявкнул архиуриэлит. — Ты обвиняешь мою жену в заговоре!

— Отнюдь. Думаю, она вполне сумеет объяснить свое загадочное поведение... как только проснется. Но это не все. Один из моих людей, оказавшийся на месте аварии, сообщил, что перед тем, как врезаться в ограждение, машина сбила девочку. Мой подчиненный решил, что ребенок мертв — у нее был пробит череп, — и принялся вытаскивать госпожу Даннто из машины. Когда прибыла «скорая помощь», он, естественно, направил ее к госпоже Даннто.

— Думаю, он ее узнал, — заметил Лейф.

— Да, а что?

— А девочку он не запомнил?

— Нет. К чему вы ведете?

— Ни к чему, — безмятежно ответил Лейф.

— Он остро ощущал пронзительный взгляд Кандельмана. Уззит явно пометил себе поинтересоваться у эголога, что Лейф имел в виду и часто ли с ним такое бывает.

— Когда мой человек вернулся на место аварии, — продолжал Кандельман, — девочки там не было. «Скорая помощь» ее не забирала, поэтому мой человек, естественно, заподозрил неладное. Оглядевшись, он увидел, что девочку уносят двое мужчин, за которыми следовали две женщины. Он окликнул их, но те скрылись за углом. Мой подчиненный шел по их следу до станции метро, увидел, как они зашли за колонну, но, добравшись туда, никого не обнаружил. Единственное место, где они могли скрыться, — туннель, но, пройдя перегон насквозь, мой человек наткнулся на своего товарища, стоявшего на страже более получаса. И за это время из туннеля никто не выходил. Естественно, сейчас охранника допрашивают. Он не может не быть сообщником.

— Чьим? — осведомился Лейф.

Кандельман пожал плечами, тощими, как вешалка.

— Не знаю. Но я сильно подозреваю, что это последователи Жака Кюза. Рядом, на бетонной стене, были выцарапаны буквы J. С.

— Так их в Париже много, — заметил Лейф.

Глаза Кандельмана сверкали, как искры, летящие от точильного камня.

— Я знаю. Но обещаю вам — еще до конца года Жак Кюз будет либо мертв, либо отправлен к Ч.

— Но зачем им было уносить девчонку? — удивился Даннто. — В катакомбах ее вряд ли смогут вылечить лучше, чем здесь.

— Не уверен, — отозвался Кандельман, косясь на доктора. Лейф не снизошел до ответа. — Если .бы ее привезли сюда, началось бы расследование. Ее родители скорее всего были бы арестованы и выведены на чистую воду. Они предпочли обречь девчонку на смерть, но не выдать своей тайны. Кроме того, она уже, вероятно, была мертва.

— Я удивлен, Джек, — заметил архиуриэлит, — твоим признанием, что многоложцы похитили свое отродье из-под носа уззитов.

— Если я, как истинно верносущный, и могу гордиться чем-то, то это качество — честность, — ответил Кандельман. В первый раз за все время обеда голос его обрел какое-то выражение. — Я ничего не пытаюсь утаить, как требуют от нас писания Сигмена, да будет верно имя его во веки веков.

Мысль, копошившаяся в темной глубине сознания Лейфа, внезапно обрела форму.

— Кандельман, — спросил Лейф, наклоняясь вперед, — а как выглядели те четверо?

Уззит моргнул.

— О чем вы?

— Не показались ли они вашему человеку странными... может быть, иностранцами?

— А почему вы спрашиваете? Лейф откинулся на стуле.

— Сначала вы ответьте.

— Шиб. Мне сказали, что эти четверо были очень светловолосы и лица у них были непропорциональные — орлиные носы с очень широкими ноздрями, толстые губы. Глаз их он не видел, но у девчонки глаза были бледно-голубые.

— Ах так, — протянул Лейф.

Те самые четверо, что пытались забрать его с собой сегодня утром!

— Да, а что? — спросил Кандельман.

— Ну, если они действительно французы, живущие в катакомбах — и если этот Кюз не легенда, — то они должны отличаться по виду от современных парижан, потомков исландцев. Конечно, французская кровь еще сохраняется, не все французы вымерли во время чумы Судного дня. Но потомков выживших через столетие завоевали и поглотили исландцы.

— Возможно, они и были иными, — заметил Кандельман. — Не знаю. Никогда не видел фотографий до-чумных парижан.

— А французского вы не знаете?

— Нет. Я уззит. Если мне нужна справка, я обращусь к специалисту. И позволю заметить, — теперь Кандельман наклонился вперед, губы его шевелились, как рачьи клешни, — что Жак Кюз не миф и не легенда. Он живет в лабиринте подземных ходов, в заброшенных туннелях метро и еще более глубоких ходах парижской канализации. Организацией своей он управляет из тайного штаба, но порой — я убежден в этом — появляется на поверхности.

Сколько раз я объявлял на него охоту, сколько людей снимал с заданий и отправлял вниз — с собаками, фонарями и автоматами. Мы закупоривали мили туннелей и заполняли их газом. А потом находили только мертвых крыс.

— Разве не нелепо предполагать, что французы веками могли жить и плодиться в этих норах, сохраняя свой язык и надеясь вернуть свою страну себе? — спросил Лейф.

— Так действительно может показаться, — согласился Кандельман. — Но то, что Жак Кюз жив, доказывает обратное.

— Когда вы узнали о нем?

— Несколько лет назад нам удалось схватить пограничника из Корпуса Холодной Войны. Прежде чем он успел раскусить ампулу с ядом, которую вставляют им в фальшивый зуб, один из моих людей отстрелил ему челюсть. К сожалению, придя в себя, разговаривать он за отсутствием языка не мог.

Зато мог писать. После обычной процедуры убеждения он, посопротивлявшись для виду, согласился отвечать. Писал он алфавитом Пограничья, что лишний раз убедило меня в его происхождении. Но, написав два слова, он остановился, показывая на них снова и снова, пока я не понял, что он хочет услышать их произнесенными. Смысла этих слов я не понял, а потому вызвал козла[3] по лингвистике. Тот озадаченно глянул на них и произнес вслух.

Очнулся я в больнице. Висок мне пробил осколок черепа пограничника, и мне очень повезло, что я не умер на месте. Потом из разрозненных отчетов я уяснил, что произошло. Кроме яда в зубе шпион нес в своем черепе маленькую, но мощную бомбу. Эти два слова служили детонатором.

Он обманул нас. Осколки черепа разлетелись с такой силой, что трое стоявших поблизости были убиты на месте, включая лингвиста. Бумагу залило кровью.

Но у меня превосходная память — это профессиональная черта. И я помню роковой ключ. Это было имя Жака Кюза. Обратите внимание — обычно я произношу это имя на исландский манер. Никогда не знаешь, не окажется ли твой собеседник шпионом и не взлетите ли вы оба на воздух.

После этого я и начал связывать вездесущие инициалы J. С. с Жаком Кюзом, чье имя по-французски начинается именно с этих букв — Jacques Cuze. Кроме того, в одной из комнат, устроенных в заброшенной канализации, я нашел исписанный клочок бумаги. Козл по лингвистике перевел мне его с французского. Это оказалась пропаганда против союза Гайяак, призыв вернуть власть в стране народу, которому она принадлежит по праву — а вождем этих последних французов, обитающих, как крысы, в подземельях, назывался Жак Кюз!

Даннто нервно хихикнул.

— Можете насмехаться, сколько вам угодно, — произнес Кандельман. — Но я убежден, что нападение на госпожу Даннто спланировал J. С. И что, пока он не окажется пойман, ваша жизнь в опасности.

ГЛАВА 11

Выслушав Кандельмана, архиуриэлит рыгнул, прикрыв рот ладонью, и только тогда ответил:

— Я рад подвергнуться опасности, если тем я тружусь на благо церкводарства и приближаю временной приход Предтечи.

Даннто прервался на мгновение, чтобы откусить от бутерброда с муравьиным паштетом, и продолжил:

— Конечно, для нас, уриэлитов, значение слова «временной» остается спорным. Некоторые полагают, что оно не подразумевает физического прибытия Сигмена, да будет верно имя его, в наш мир. Возможно, он придет в каком-то ином смысле, и слово «временной» следует понимать эзотерически. Насколько я помню, сам Предтеча никогда не употреблял слова «приход» в своем «Времени и мировой линии» — он говорил «явление», а это, согласитесь, может означать не только прибытие.

Возможно, странствия Сигмена следует понимать не как реальные путешествия во времени, а как путешествия аллегорические. Тогда те, кто сейчас поднимает шум вокруг Конца Времен и ждет фактического появления Исаака Сигмена, в Конце Времен будут очень разочарованы.

Вполне может оказаться, что в Конце Времен союз Гайяак и его церкводарство одержат победу над всеми странами земли, власть наша распространится на всю планету, сокрушатся ложные верования и власти, и церкводарство восторжествует. Тогда можно будет воистину сказать, что Сигмен явился и остановил время, ибо наступит истинный покой и прекратятся вечные перемены, признак варварской, звериной натуры других народов.

Все это время Кандельман нервно ерзал на стуле и перебил архиуриэлита, едва тот сделал паузу:

— Абба, я истинно верен вам и церкводарству, которое вы представляете. В этом нет сомнений. Но мне больно слышать от вас речи, граничащие с многоложеством. Было время, когда аллегорическая интерпретация писаний Предтечи не могла даже сорваться с уст истинного гайяакца — иначе тот живо отправился бы к Ч.

Нет, не надо злиться — так оно и было. Но мы, литералисты, замечаем, что за последние двадцать лет все больше и больше уриэлитов поговаривают о каких-то эзотерических значениях, намекая, что описания Предтечи не соответствуют верносущности. Я честно скажу — мне, как и всем литералистам, это не нравится. Это попахивает многоложеством. Мы живем во времена вырождения. Сам Предтеча предсказывал, что явятся странные учения и слова его будут извращены. Он предупреждал нас опасаться подобных отклонений, приводящих к упадку морали, к отходу от верносущности!

И он был прав! Ведь лишь за последние несколько лет снова возродились мерзкие танцы, нарумяненные женщины облачились в нескромные платья, отбросив подобающие чадры. Меня тошнит от всего этого!

— По вашему аппетиту незаметно, — сухо ответил Даннто. Тирада уззита явно его не тронула. Лейф ожидал очередной вспышки гнева, ибо Кандельман явно метал стрелы в адрес Аллы Даннто. Доктору и самому следовало бы запротестовать — к Аве все сказанное тоже относилось, — но он решил, что молчаливое презрение заденет уззита больнее.

— Этот вопрос отнюдь не так ясен, как вы его представили, — продолжил архиуриэлит. — Сигмен, да будет верно его имя, весьма двусмысленно описывал Конец Времен. Перечитайте-ка его писания еще раз в таком контексте, и поймете, что и литералисты, и аллегористы могут приводить цитаты в поддержку своих убеждений стихами и главами, как из самих писаний, так и из комментариев. И, по-моему, есть только один способ узнать истину. Ждать. Неуклонное следование идеалам церкводарства — вот лучший способ в день Конца Времен получить заслуженную награду. Как бы ни явился нам Предтеча, он вознаградит истинно верующих по делам их.

— Да будем верны все мы, — пробормотал Кандельман, склонив голову. — Но есть многие, — он внезапно вскинулся и безумным взглядом обвел комнату, — кто стремится воплотить мнимобудущее. Это израильтяне и пограничники; это Жак Кюз. Но есть и кто-то четвертый. Однажды во время облавы мы нашли в подземельях комнату, полную трупов. В камне стены была грубо высечена рыба. Только тогда мы обнаружили, что подобные изображения виднеются по всему городу.

— И что означает эта рыба?

Лейф заинтересовался. В первый раз за время обеда он услышал что-то новенькое.

— Я вам расскажу, — несколько самодовольно начал Кандельман. — По моему скромному мнению, Жак Кюз...

— Как снова, так опять, — пробормотал Даннто так тихо, что услышал его только Лейф.

—...является и религиозным лидером немногих оставшихся в Европе христиан-подпольщиков. Глава Святой Тимбуктанской церкви пообещал Кюзу, что если тот преуспеет в своем грязном деле, то древняя вера французов будет восстановлена, а глава церкви сделает Париж своей резиденцией. Конечно, это обещание беспочвенно, но Кюз и тимбуктанцы — многоложцы, что с них взять.

— Лейф моргнул. Ничего подобного он еще не слыхивал.

— А на каких фактах основываются ваши скромные предположения? — осведомился он.

— На очевидных, — огрызнулся Кандельман, нетерпеливо отмахнувшись. — Иная интерпретация просто невозможна. Банту, будучи христианами, все еще пользуются в научных и теологических трудах латинскими и греческими корнями. Рыба по-гречески — «ихтиос». Первые две буквы — йота и хи, I и X. Козл по лингвистике сказал мне, что в латинском алфавите им ближе всего соответствуют буквы J и С — инициалы Жака Кюза и одновременно Иисуса Христа! I — значит Иоанн, X — «хусис», по-гречески «поток». Поток вызывает в памяти рыбу, и в то же время — подполье, поскольку может обозначать и подземную реку.

Все очень просто. Рыба — это IX и JC, Иисус Христос, Иоанн Поток, Жак Кюз! Этот символ связывает французское патриотическое подполье с Тимбуктанской церковью.

Лейф не знал, то ли ему смеяться, то ли восхищаться способностью человеческого рассудка к рационализации.

— О Предтеча, — пробормотал Даннто, — сколько всего, а, если бы Алла не попала в аварию, я и не знал бы. Ну, может быть. Скажи, Джек, а что с основной африканской церковью, с дикарской? В конце концов, тимбуктанцы контролируют лишь малую часть континента; у дикарей намного больше возможностей для подпольной работы. Кандельман примирительно поднял руки.

— Не знаю. Все мои сведения — результат часовой беседы с одним козлом, простите — квалифициантом общих знаний, лицензированным. У меня нет времени глубоко вникать в вопрос. Я круглыми сутками занят административными вопросами и охотой за Кюзом.

— Встретитесь — почувствуете разницу, — мрачно заметил Лейф. — Тимбуктанцы будут драться. А дикари — абсолютные пацифисты.

— Я знаю, — ответил Кандельман. — Континент уже зрелый плод. Если бы между нами не стояли жиды, мы за один день завладели бы двумя третями Африки. Как только Конфедерация Израиль падет — а я уверен, явленный Сигмен сокрушит их, — земли южнее Сахарского моря мы возьмем без единого выстрела.

— Ненасильственное сопротивление — великая сила, — предупредил Лейф.

Но его не слушали; собеседники с упоением разрабатывали собственные теории. Даннто сомневался, что из чернокожих банту в Европе получились бы хорошие подпольщики. Кандельман возражал, что грязную работу за них могут делать Кюз и предатели-гайки.

— Может быть, — радостно вмешался Лейф, — J. С. — это просто Иисус Христос? Знаете, была когда-то группа, пытавшаяся добиться законного признания в пределах союза Гайяак как церковь, отдельная от организации банту — выступающая за союз Гайяак и против еретиков-негров?

— Чушь, — заявил Даннто. — Это было сто лет назад, если я еще не позабыл школьный курс истории. Все отправились к Ч, и больше о них не слышали.

— Если французы могли ползать в катакомбах два с половиной века, то почему эта группа не могла жить там сто лет?

Спорщики дружно обрушились на «идею» Лейфа — та слишком противоречила их излюбленным теориям.

— Нет, — сказал Даннто, — Предтеча, буквально или фигурально, но путешествовал по полям проявления в обе стороны. Он побывал в будущем, вернулся, описал его в своих книгах, основал союз Гайяак и его основу — церкводарство и снова ушел во времени. Все события, случившиеся с тех пор, доказывают верносущность его предсказаний. Грядут последние дни; близок Конец Времен, хотя потребно ли для его прихода материальное присутствие Сигмена — не знаю.

Но доподлинно известно, что во «Времени и мировой линии» есть загадочное упоминание о зловещем Противотече, противнике Сигмена, стремящемся уничтожить все, созданное им в прошлом, настоящем и будущем. На это единственное упоминание в дальнейшем наслоилось множество апокрифов, многие из которых, будучи проверены, оказались подлинными и были признаны церкводарством.

Хотя Сигмен не упоминает имени Противотечи, мы теперь знаем, что под этим именем скрывается современник Сигмена, неудачливый путешественник во времени, чье имя переводится на исландский как Иуда-Меняла. И факты доказывают, что инициалы J. С. принадлежат Иуде-Меняле, ибо по-английски, на языке Предтечи, это имя записывается как Judas Changer! — Архиуриэлит поднял руку, предупреждая возражения Кандельмана. — Я готов согласиться, что Жак Кюз — это псевдоним Менялы, скрывающего свое истинное лицо. Но в своей злодейской манере этот эгоист дает нам знать, кто он на самом деле.

Зажужжал куб. На экране появилось изображение уззита. Доклад его был неутешителен: никаких следов Торлейфссона.

Беседа прервалась. Кандельман вскочил; ноздри его раздувались.

— Может, хоть теперь вы мне поверите, абба, — бросил он уриэлиту. — Скорее всего мой помощник напал на след Кюза и был злодейски убит. Я ухожу. Мне не будет покоя, пока я не узнаю, что с ним случилось.

— Может быть, в поисках Кюза он ушел в подземелья? — предположил Лейф, думая о смытом в канализацию пепле Торлейфссона.

— Ерунда, доктор. Не уведомив меня?

Кандельман подошел к двери комнаты, где спала Алла, и, прежде чем кто-то успел возразить, зашел туда. Отбросив стул, Лейф ринулся за ним.

Уззит стоял у кровати, пристально глядя на спящую. Медсестра сидела в углу, не сделав и попытки помешать ворвавшемуся Кандельману.

— Вам же сказали, — сдавленно прошипел Лейф, едва сдерживая ярость, — ни в коем случае не беспокоить госпожу Даннто! Я не собираюсь повторять это еще раз!

Рука Кандельмана задержалась над пламенным ореолом волос, обрамлявшим прекрасное лицо на белой подушке. Потом уззит выпрямился и молча вышел. Лейф непроизвольно стиснул кулаки — с каким наслаждением он вогнал бы их сейчас в эту жестокую морду!

Едва уззит вышел, Лейф обернулся к сестре.

— Марш в свое отделение! — выдавил он. — От вас все равно никакого толку.

Медсестра, стерва с восьмидесятилетним стажем, открыла было рот, чтобы заспорить, глянула на Лейфа и промолчала. Лейф подозревал, что она работает на Кандельмана. Забавно, что уззит сам дал ему повод наконец-то ее уволить.

ГЛАВА 12

Стоило Лейфу возвратиться в столовую, как куб зазвонил снова. Появившийся в нем уриэлит сообщил своему начальнику, что метатрон требует его присутствия на весьма важном заседании внутреннего совета на следующий день в Монреале. Даннто, поколебавшись, сказал, что прибудет непременно.

— Видите, доктор, — заметил толстяк, — как я занят. Сегодня днем операция, а вечером мне экспрессом мчаться в Канаду. Просто нет времени побыть с женой.

— Об этом мы позаботимся. Завтра вечером она сможет последовать за вами. Если не будет осложнений.

Подбородки Даннто радостно затряслись. Он огрел Лейфа по спине.

— Доктор, вы лучший из лучших.

— Чистая правда.

Баркер позвонил своему ассистенту и приказал готовиться к удалению опухоли у господина Даннто в пятнадцать ноль-ноль, а также прислать медсестру, чтобы та проводила архиуриэлита в восьмое, хирургическое отделение.

— Там вам дадут успокоительное, вымоют и подготовят к операции, — пояснил Лейф.

— Я-то надеялся побыть тут подольше, — обиженно пробурчал Даннто.

— Ваша супруга до девяти вечера не проснется.

— Иуда его возьми, а мне уезжать восьмичасовым экспрессом. Как вы думаете, могу я на нем ехать?

— Сочувствую, — сказал Лейф, — но, поскольку ускорение в экспрессе не способно повредить хорошо наложенным швам, с сожалением должен ответить, что не вижу причин откладывать ваш отъезд.

— Ну ладно. Встреча действительно важная. Мне пора. Вежливо выставив Даннто, Лейф подождал, пока не явится медсестра, которая должна дежурить у постели Аллы, дал ей указания и отправился в спальню. Ава в кружевном халате полулежала в кресле, посасывая сигарету.

— Дай прикурить, — потребовал Лейф. — Я об этом все утро мечтал.

— Я тебе дам, но не прикурить, а по шее! — вскипела Ава. — Какого черта ты эту девку препарировал, а не сжег сразу? Какого черта? Или КХВ тебе уже не указ?

Лейф отложил зажигалку и с наслаждением затянулся «Благой жатвой».

— Ава, я буду с тобой честен. Ты много думала о мыслеприемнике?

— Это здесь при чем?

— Подумай — в тот раз, когда устройство сломалось, что с ним сделали? Мы его сами чинили?

— Нет, мы его отправили домой и получили новый.

— А почему?

— Да потому, что в этом стоит ловушка: откроешь — взорвется. Если нас поймают с этой железкой, гайки все равно не узнают ее секрета.

— Ну-ну. Только эта ловушка должна удерживать и не в меру любознательных пограничников. Знаешь почему? Потому, что это устройство мы взяли взаймы. И хозяева желают сохранить его устройство в тайне. Считают, наверное, что та группа землян, которая завладеет этим секретом, получит слишком большую власть.

— Что значит «землян»?!

— Ава, вечерами, когда никого нет рядом, я не раз осматривал мыслеприемник. Разобрать я могу немногое, но эта штука определенно неземного происхождения, и собирали ее не люди.

Ава взмахнула длинными загибающимися кверху ресницами.

— И как ты пришел к столь поразительному выводу? — не скрывая сарказма, спросила она.

— А ты не смейся. Когда я гляжу на эту штуку, у меня появляется именно такое чувство. Ну не земная она! Господом Богом клянусь, есть в ней что-то нечеловеческое.

— Фантазии!

— Нет. Интуиция.

— И все?

— Не все. Эти девчонки — и живая, и мертвая — инопланетянки.

Ава резко села.

— С чего ты взял? Лейф объяснил.

Сигарета в руке Авы завиляла горящим кончиком. «Она волнуется сильнее, чем стоило бы», — подумал Лейф.

— И еще одно, — добавил он. — По собственному признанию гаек, моральные устои Союза изрядно размылись за последнее столетие. Но в последние пятнадцать лет мораль чахла на глазах. Словно разложение ускоряет какой-то внешний фактор. Но какой?

Конечно, КХВ сильно помог препарат, позволяющий нашим агентам лгать даже под воздействием правдодела. Поэтому мы можем проходить элохиметрию и зарабатывать золотые ламеды. Это преимущество мы использовали, чтобы внедрить своих людей в Союз, людей, способных работать в этом обществе невозбранно, нанося ему удар за ударом. Но откуда мы получили этот препарат? Я точно знаю — он создан не нами!

— Может, его сработали сами гайки? — предположила Ава. — Знаешь, их наука настолько разобщена, что многие изобретения остаются незамеченными или не внедряются.

— Согласен. Забавно, что причиной тут в основном оказалась неприязнь гаек к огромным электронным вычислителям, которые используем мы. Сигмен сам выбил это оружие из рук своих учеников, когда заявил, что неконтролируемое использование таких машин приведет к порабощению ими человечества. Но подумай сама — мы внезапно начали использовать этот препарат около десяти лет назад. И знаешь что?. По-моему, он, как и мыслеприемник, неземного происхождения.

— А обе Аллы — инопланетянки, работающие на нас? Да что им вообще делать тут, в гуще событий?

— Ава, когда женщины Союза принялись краситься? Когда члены иерархии стали выпивать в уединении? Когда мы узнали, что у Пограничья есть женщины-агенты, чье влияние на верхушку церкводарства огромно?

— Ты хочешь сказать, что эти инопланетянки способствуют переменам через свое влияние на иерархов?

— Шиб. Само собой, ничего бы у них не вышло, не будь общество готово к переменам. И кстати, Ава, — кто первым созвал совет уриэлитов для обсуждения некоего отрывка писаний? И кто заставил совет признать, что данный отрывок не запрещает женщинам пользоваться косметикой?

— Даннто... по наущению Аллы! Но есть одна незадача. Как эти девчонки вообще приобрели свое влияние? Были времена, когда их отправили бы к Ч за одно упоминание перемен.

— А вот это, — медленно произнес Лейф, — я и хочу выяснить. Есть у них какая-то способность... почти волшебная. И я узнаю какая.

Он вытащил из шкафа бутылку спирта, смешал в стакане с лиловатой жидкостью.

— Кстати, — добавил он, — чтобы сменить тему: по-моему, Шант в тебя влюбился. Взгляд у него просто овечий.

— Каждый раз,— взвилась Ава, — каждый раз, когда мы остаемся наедине, он пытается меня лапать! На людях он сыплет комплиментами, а стоит всем отвернуться, так и лезет, так и лезет! Следующий раз я наплюю на приказы и выбью ему все зубы...

— Тогда не кори меня нарушениями субординации. Плохой из тебя солдат. Знаешь же, каков мой приказ — чтобы Шант у тебя шелковый был. Он хороший источник сведений, может еще пригодиться.

— Ну не могу же я подпускать его слишком близко!

— Ох-хо! — Лейф опрокинул в глотку полстакана гремучей смеси. — Хорошо, что эта дрянь пахнет эфиром. А то медсестры всполошились бы. — Он вздрогнул и налил еще стакан. — Может быть, это и есть эфир.

— Ситуация такая: в три часа я вырезаю Даннто опухоль. Кандельман будет следить за ходом операции по кубу. Сделай так, чтобы куб вышел из строя в четверть четвертого. Вина ляжет на Петра Сорна — потом надо будет послать на него донос. Хватит ли этого, чтобы отправить его к Ч, не знаю. Техов настолько не хватает, что уззиты, при всей своей несгибаемости, уже не так охотно берутся за них, как прежде. Но еще несколько поломок, и оставить Сорна без внимания уже будет нельзя.

— Жалко Петра, — заметила Ава. — Он один из немногих в этой больнице, кого я могу выносить. Почему бы нам не подставить старого поганца Гуннарссона?

— Сама знаешь почему. Как тех Гуннарссон Сорну в подметки не годится. Без него гайки обойдутся.

— Хорошо бы избавиться от развратника Шанта. Когда мы возьмемся за него?

— Ну-ну, оставим личные обиды.

— Знаешь, Лейф, я все-таки не могу понять, как гайки не раскусили наш метод. Они что, и впрямь такие тупые?

— Не вздумай делать эту ошибку. Их интеллект в среднем не отличается от интеллекта всех остальных. О большом уме израильтян болтают в основном потому, что они произошли от жителей старого Израиля, одной из немногих стран, переживших без особых потерь войну Судного дня. По этой теории, после многих тысяч лет угнетения, преследований и гонений среди евреев выжили только самые умные. И когда вокруг перенаселенного клочка земли оказались огромные территории, где выжили лишь неорганизованные группки людей, страна буквально взорвалась. В кратчайший срок по всему Средиземноморью распространились колонии, семьи в которых насчитывали подчас по дюжине детей. Смертность оставалась низкой, а изобретенная незадолго до этого техника омоложения позволяла продлить детородный возраст до девяноста лет.

На колонизированных землях жило не так мало народу. Но разбросанные по обширным пространствам, вернувшиеся к примитивному земледелию, эти аборигены не могли состязаться с колонистами. Конституция Израиля гарантировала их права, однако они неизбежно оказались ассимилированы — их гены, языки и обычаи. Потомкам их от этого лучше не стало.

Но ведь исландцы могут претендовать на то же место в истории. Только самые сильные и умные выживали в суровом климате Исландии с момента ее колонизации в X веке от Р. X. и вплоть до XVIII века. Их потомки, как и потомки евреев, отличались сообразительностью и независимым нравом.

Гавайцы вообще были самым смешанным из всех народов земли — бурлящий котел, сплавивший белых, азиатов, полинезийцев — всех. Возможно, гетерозисом[4] объясняется тот факт, что гавайцы распространялись быстрее и шире всех остальных, заселив обе Америки, Японию, Китай и Восточную Сибирь.

— Спасибо большое, профессор Баркер, — перебила его Ава. — Так почему высокоинтеллектуальные гавайцы и исландцы превратились, по сути дела, в рабов?

— Их нынешнее положение должно служить нам всем уроком. И мы, и израильтяне, так гордящиеся своими демократическими традициями, легко могли пойти тем же путем. И пошли бы, если бы не несколько великих деятелей среди первых еврейских колонистов, отдавших свои жизни за сохранение этих традиций.

Сигмен выплыл на волне всеобщего разброда и шатаний, захлестнувшей Союз. Если помнишь, наступил век религиозного возрождения. По всему миру, на всех континентах возрождался дух, считавшийся давно сгинувшим. На гребне этой волны и вылез к славе основатель путаного псевдохристианского культа Исаак Сигмен. У него было то, чего недоставало остальным пророкам — псевдонаучное объяснение сверхъестественных явлений. Он объявил, что религия перестала быть слепой верой — она стала опираться на факты. Извратив теорию своего современника Данте, он в свете своей нео-даннологии объяснил, к вящему удовлетворению своих учеников, все исторические и религиозные события.

Больше того — захватив власть, он удерживал ее самолично больше столетия: достижение, немыслимое для любого из прежних политиков или завоевателей, лишенных сыворотки долгожительства. Обычными жестокими мерами он сколотил государство, постоянно приглядывающее за всеми своими гражданами — для их же вящего блага. Система исполняющих обязанности ангелов-хранителей — иоахов — плюс систематическая сублимация всех нормальных человеческих стремлений привели к тому, что мы видим сегодня.

К тому же Сигмен воспользовался огромным престижем Израильской Конфедерации. Он извратил восхищение своих подданных Средиземноморской державой. Он написал Западный Талмуд, сделал иврит языком науки и теологии — высмеял, создал пародию на нас для своих грязных целей. И все это в полной уверенности в своей правоте.

— Спасибо за урок, господин учитель. — Ава театрально зевнула. — Может, скажешь что-то, чего я не знаю?

— Скажу, — обиженно заметил Лейф. — Не хотел бы критиковать, но постарайся все же сдерживать свое отвращение к некоторым продуктам. Даже такая мелочь может нас выдать. Боюсь, на это уже обратили внимание.

— Но, Лейф, мышиное фрикасе! Муравьиный паштет! Каждый раз я сажусь за стол и вижу одно трефное!

— Что поделаешь, долг.

— Знала бы, никогда не согласилась бы. Я готова смотреть смерти в глаза хоть десять раз на дню, но это!..

Лейф расхохотался.

— Смейся-смейся, поц, — процедила Ава. — Стыд своих праотцов!

— А они ели то же, что и я. Знаешь, в Пограничье нелегко найти правоверного иудея. Кстати, а почему твои родители бежали из Сефардии в Пограничье? Не от сефардских ортодоксов — ваша семья правоверная. Твой отец был либералом или уголовником?

Упомянутая Лейфом республика Сефардия находилась на территории древних Испании и Португалии.

— Почему они бежали из Сефардии? — повторила Ава. — Из-за любви. Отец повстречал мою мать во время командировки в Каире. Она была красавицей, с огромными темными глазами... Они влюбились с первого взгляда. И тут возникла проблема. Отец мой был ортодоксальный иудей, а мать — из семьи агностиков: в Кеме, в отличие от Сефардии, либеральные порядки и свобода вероисповедания.

Против их брака возражали обе семьи. Но они все равно поженились и поселились в Кеме, в городке Асуан. Однако после того как семья моей матери, при всем своем свободомыслии, сначала загубила бизнес моего отца, а потом обвинила его в шпионаже в пользу Сефардии... кстати, они, возможно, были правы — Сефардия и Кем объявили тогда о своей независимости от Конфедерации и едва не начали войну.

В общем, мои родители бежали в Пограничье, в мой родной Афеньо. В Пограничье мне приходилось нелегко, но с тех пор, как КХВ послал меня сюда — совершенно невыносимо. Конечно, меня освободили от всех запретов на нечистую пищу — мне же надо маскироваться под гайку. Но с рефлексами мне не справиться! И каждый раз, как мы садимся за стол, я подавляю тошноту.

— От меня, —.ответил Лейф, — ты сочувствия не дождешься. Я уважаю чужие верования...

— Ну конечно, — съязвила Ава.

—...Но все эти кошерные и трефные блюда выше моего понимания.

— Знаешь что, давай прекратим очередной бесплодный спор, — предложила Ава. — Я держусь своей веры, а ты держись своей.

— Так, значит, глаза у тебя от матери, — заметил Лейф с ухмылкой. — Очаровашка. Ладно, пойду гляну на Аллу. И кстати, пока я не ушел — во время операции я надену на Даннто мыслеприемник, так что переключи его, пожалуйста, на кимограф. Я потом почитаю.

Ава кивнула.

— Надо мне было пустить Кандельмана в операционную, — поколебавшись, добавил Лейф. — Его мысли были бы для нас интереснее.

— Я могу нацелить аппарат на него, — предложила Ава. — Хотя нет — стены же покрыты лучеглотом.

— Именно. Ладно, до уззита мы скоро доберемся. Не нравится он мне. Кажется, он меня подозревает.

— Да у тебя на лице все грехи написаны, муженек.

— Уж за какого вышла, лапочка. Поцелуй меня на прощание.

— А по зубам не хочешь? — Черные глаза Авы опасно блеснули.

— Выходит с демоническим смехом, — заявил Лейф и тут же последовал своему совету.

В комнате Аллы он отправил медсестру на обед и, когда та вышла, присел на кровать рядом со спящей красавицей и заговорил. Он с самого начала планировал этот сеанс гипноза — не случайно он дал Алле лотос, а не обычное снотворное. Этот транквилизатор открывал врачу прямой путь в подсознание пациентки.

Но очень быстро Лейф обнаружил, что вопросы ни к чему не приводят. Даже под гипнозом девушка поддерживала, как щит, искусственную личность Аллы Даннто.

Будь у Лейфа время и желание, он снял бы блок. Но в отсутствие нескольких свободных дней и ящика особых препаратов ему пришлось сдаться.

Он направился в хирургическое отделение. В тамбуре он разделся, тщательно вымылся, но, когда душ выключился, сушилка напрочь отказалась обдувать хирурга горячим ветром. Пришлось вызывать ремонтника, а самому вытираться стерильными полотенцами. Потом Лейф натянул одноразовый костюм, маску, хирургические перчатки, постоял секунду под бактерицидным лучом и только тогда вошел в операционную.

Даннто лежал на столе, нервно осматривая окружавшие его пластиковые биксы и змеящиеся к его венам трубки.

Бледный архиуриэлит все же выдавил из себя приветственную улыбку. Лейф показал ему освященный временем знак «ОК», проверил, все ли готово. Краем глаза он заметил, как Ава сосредоточенно переключает выходы стоящего в углу мыслеприемника с зуммера на кимограф. Ассистент Лейфа, Сигур, уже ушел домой, и задавать неприятные вопросы было некому.

Когда Лейф спросил архиуриэлита, не возражает ли тот, чтобы во время операции ему снимали электроэнцефалограмму, Даннто был не против. Лейф пояснил, что мозг низших слоев общества он исследовал детально, а вот люди исключительного ума попадались ему редко. Даннто безуспешно попытался скрыть удовольствие.

— Ну что вы, — ответил он. — Я готов на все в интересах науки.

На самом деле шлем вовсе не обязательно было одевать. Направленные датчики могли читать мысли с внушительного расстояния. Но Лейф изображал рутинное исследование, а энцефалограф, работающий вхолостую, — зрелище довольно примечательное.

Все время операции Лейф болтал с уриэлитом — вернее, развлекал его беседой, поскольку тому приходилось молчать. Как всякий хороший врач, он старался отвлечь пациента от мыслей о пинцетах и скальпелях. Но одновременно он старался направить мысли Даннто в нужное ему русло. Если брошенный доктором намек достигнет цели, медленно ползущая лента кимографа запечатлеет все, что думает по этому поводу сандальфон.

А сам Лейф не мог не видеть перед своим мысленным взором лежащую на кровати Аллу — длинные, волнистые кудри раскиданы по подушке, голова повернута, профиль четко виден на медном фоне волос —; ожившая камея среди сплетенных прядей.

«И эта красота, — подумал он, — принадлежит комку теста на моем операционном столе». Рука Лейфа дрогнула. Только усилием воли Лейф удержал ее под контролем, не дал вырваться тайным желаниям — повести разрез чуть вбок, ошибиться.

И что тогда? Кандельман начнет расследование. Как обычно. Но ведь заранее не скажешь, что разнюхает этот волкодав. Возможно, его хитрости хватит, чтобы поставить под удар всю работу КХВ за десять последних лет. Нет, ни в коем случае нельзя допустить этого. Достаточно и того неповиновения, что Лейф позволил себе, проведя вскрытие Аллы-1. Кроме того, Ава наблюдает за ним из-за энцефалографа. Ее опытный взгляд тут же распознает неверное движение, намеренную смертельную ошибку. И тогда она сообщит в Марсей о его самовольстве. А это значит — отзыв, а скорее всего — заочный трибунал и казнь в Париже. Слишком опасно перевозить людей через границу. Так что какой-нибудь неизвестный Лейфу человек из Корпуса зарежет его ночью да вырежет на лбу две буквы — J. и С, одновременно пугая гаек и подавляя всякое подозрение церкводарства, что под личиной Лейфа Баркера таится агент жидов или пограничников. Хитро и очень экономно.

Так что Лейф был очень осторожен, иссекая опухоль, которая и не выросла бы никогда, не принимай Даннто прописанных Лейфом определенных препаратов.

— Вот и хорошо, — сосредоточенно пробормотал Лейф себе под нос.

Архиуриэлит глотал таблетки, надеясь избавиться от изжоги. Изжога действительно прошла, но из белых круглых семян вырос посеянный Лейфом плод.

Хирург наполнил полость дрожащим гелем. Бесформенная масса мгновенно фиксировала электромагнитный «чертеж» окружающих клеток. Аминокислоты и углеводы соединятся согласно чертежу, и рассеченные ткани срастутся поразительно быстро.

Но в том геле, с которым работал Лейф, содержалось еще кое-что — смесь безвредных по отдельности веществ. Но, поглощая радиоволны определенной частоты, эти вещества соединялись, образуя сильнейший яд, и жертва быстро погибала в страшных судорогах.

— Как вы себя чувствуете?

Лейф отошел, оставив медсестрам очистку операционного поля и прочие завершающие мелочи.

Ничего и не почувствовал, — ответил бледный как поганка Даннто. — Странное чувство — когда глядишь в себя. — Он показал на висящее под потолком зеркало.

Такое дается немногим, — согласился Лейф очень серьезно и не огорчился, когда Даннто недоуменно покосился на него.

— Вы можете одеться вот в той комнате, абба, — сказала медсестра.

Даннто поковылял в указанном направлении, но голос ворвавшегося в операционный зал Кандельмана остановил его.

— Времяглоты! — ругался уззит. — Кто отвечает за куб в операционной?!

— Петр Сорн, — ответил Лейф. — А что?

— Тот, кого мы допрашивали по поводу 113 палаты?

Уззит развернулся и вихрем вылетел из зала. Медсестры недоуменно смотрели ему вслед. Когда Даннто спросил, в чем дело, Лейф только пожал плечами. Чувствовал он себя препаршиво.

ГЛАВА 13

Когда медсестры, под руководством Авы наводившие в операционной порядок, наконец ушли, Лейф вернулся туда, чтобы , посмотреть, что записал мыслеприемник.

Блестящий, без единого шва, вечносплавовый шар приемника, пристроенный на трехколесной тележке рядом с остальной аппаратурой, вызывал тихое любопытство ассистента-энцефало-графиста Сигура. Тихим его любопытство стало после того, как Лейф намекнул, что устройство это имеет огромную важность и церкводарство на разглашение тайны посмотрит очень косо. Прием подействовал отменно: Сигур клялся и божился, что не обмолвится и словом.

Лейф снял кимографы, отнес ленты на стол и развернул. Верхние линии его не интересовали — там отображались общеизвестные волны. А вот нижняя линия, жирно прочерченная недавно замененным пером, заняла внимание Лейфа почти на час, несмотря на то что тренировка позволяла ему читать пики и провалы графика, как книжные строки. Перед ним лежали мысли Даннто, то, о чем не догадывался никто.

К концу этого часа Лейф оторвался от ленты и тяжело вздохнул.

Не этого он ожидал, совсем не этого. Когда в sanctum sanctorum[5] KXB Лейф впервые увидал мыслеприемник, он воспринял новинку со щенячьим энтузиазмом. Чтение мыслей? Достаточно нацелить неощутимый луч на голову подозреваемого, считать и усилить едва заметные семантические волны, чтобы узнать все секреты чужого мозга?

Стать богом?

Ха-ха.

Для начала студенту пришлось усвоить, что под всем врачам известными альфа-, бета-, гамма-, эта-, тета- и йота-волнами лежат сигма-волны — иначе говоря, семантические. И натренированный взгляд может соотнести эти колебания со словами. При небольшой тренировке и наличии визора, разделяющего линию записи на отдельные элементы, человек мог выделять из синих зазубрин энцефалограммы звуки и понятия.

А с опытом приходило умение читать запись, просто ведя взглядом по нарисованным пером кимографа горам и долам.

Читать? Не совсем. Мыслеприемник, как быстро обнаружил Лейф, легко воспроизводил лишь слова, если в них оформлялась мысль. И все. Каракули на бумаге не передавали ни интонации, ни чувств, ни внутренних ощущений — отвращение, раздражение, похоть, любовь или скука оставались закрыты для машины. Она не смогла бы определить, голоден человек или пялится на проходящую мимо красотку. Впрочем, произнеси человек про себя: «О Предтеча, я с голодухи готов скунсову задницу смолотить!» или «Ох ты, какие ножки!», машина добросовестно уловила бы эти слова и записала бы на бумаге.

Но что, если этот человек любуется пиками Альп, но его ощущения не выражаются словами?

Господь Бог с мыслеприемником видит вместо разборчивых слов неясные иероглифы, называемые в обиходе статикой.

В колледже КХВ Лейфа учили, что волны, соотносимые с определенными звуками, называются логиконами, или словоформами.

И тогда молодому доктору Баркеру пришло в голову поискать символы для остальных образов.

Он не нашел ничего — вернее, машина не могла воспринять то, что он искал. К предвиденной фантастами телепатии мысле-считка имела весьма отдаленное отношение — скорее пародия на нее, насмешка над надеждами человечества.

Вы читаете фразу — и она обрывается на полуслове, а слово — на полузвуке. Пауза, которую вы видите, наполнена напряженными раздумьями, но человек чаще думает образами, чем словами, а машина способна читать лишь слова. Крохотные островки смысла окружены на ленте океанами пустоты.

В течение десяти лет пользуясь мыслеприемником, Лейф пришел к выводу, что нужна иная машина.

Нужен аппарат, способный улавливать и распознавать все импульсы — например, те, что посылают мышцы, железы, нервы, все органы тела. Если вы получите волновой снимок позы, ощущения тела — кинестетикон, — меняющийся от секунды к секунде, сможете ли вы его воспринять?

А теперь добавьте все чувства, вызванные созерцанием красоты или уродства, все ощущения — закат над морем, кусочек бифштекса на языке — чтобы эти мириады нюансов слились в одно: эстетикой.

Сложите их с таящейся в нас сетью символов, знаков, ассоциаций, и что вы получите?

Семантикой: мысль-значение.

Представили? Это не так сложно.

Значение, или, иначе говоря, смысл — в действии. В движении. В смене символов. Вздымаются и рушатся идолы, и лишь в их рождении, жизни и смерти — человек, идущий сквозь время и пространство и, быть может, иные измерения, явленные лишь смутно и далеко не всем.

Так если это правда, думал Лейф, как создать машину, которая могла бы улавливать отдельные символы, сплетая их в общую картину? А если такая машина и будет построена — как она передаст семантикой наблюдателю, чтобы тот уловил миллионы значений одного слова, одного символа? Как передать семантикой на расстояние? Чему под силу передать его? И что сможет принять?

Лейф подозревал, что вопрос поставлен неверно. Не «что» — «кто».

Ответ был слишком очевиден. Такую машину он видел сегодня утром. Четыре таких машины. И из-за своей занятости — или глупости — упустил возможность изучить их. Возможно, навсегда.

Вздохнув, Лейф согнулся над записью мыслей Даннто. Как он и ожидал, там не было ничего неожиданного. Сандальфон был всего лишь человеком, а люди, против собственных ожиданий, не так уж отличаются друг от друга. Вне зависимости от положения или заслуг, от интеллекта или Морального Рейтинга человека занимает почти то же, что его соседа, — и реакция его оказывается почти той же самой.

Даннто панически боялся умереть на столе, под ножом Лейфа, несмотря на всю уверенность в способностях врача. А что, если кто-то из его завистников подкупил доктора, чтобы тот допустил единственную роковую ошибку?

Но эта мысль была отвергнута как недостойная. Баркер отличный врач и приятный парень, хотя порой его разговоры граничат с многоложеством. Очень, в определенном смысле, скромный человек. Надо же — вырвал Аллу из когтей ангела смерти и тут же преуменьшает серьезность ее ран, чтобы он, Даннто, поменьше волновался за супругу.

Тут взгляд Лейфа наткнулся на перемежающие плавный поток мыслей участки «статики» — невербальных волн. Смысл заключался в том, что впервые Даннто встретил Аллу десять лет назад, когда она подала прошение о переводе к нему. Она была секретаршей метатрона Северной Азии и, когда тот погиб в автомобильной аварии (ха, подумал Лейф, узнаю почерк родного КХВ), подала прошение о переводе в Париж, и это прошение, как ни странно, было удовлетворено.

Пробивались еще какие-то всплески; обрывок «в первый раз, когда я ее увидел без чадры...» и густой лес резких пиков, которые Лейф перевел для себя как «сильные эмоции». Потом одобрение высоких каблуков, помады и незакрытых чадрой лиц — странно, по этому поводу копья прекратили ломать еще несколько лет назад.

Пауза. Пауз было много; мозг, как и любой орган, работал урывками. Потом из ниоткуда в мыслях Даннто возник Кандельман — как тот бушевал, услыхав о решении Рекского совета; как бичевал разложение, расшатывание устоев церкводарства, выраженное, по его мнению, в бесстыдных платьях женщин, растущем пьянстве мужчин и небрежении тех, кому по долгу службы положено подобные явления вырывать с корнем.

Влезло почему-то «...попросить у Баркера слабительного посильнее...»; потом соль услышанной днем раньше шутки; потом промелькнула предложенная недавно директором управления по строительству звездолетов взятка — Даннто поколебался, брать или не брать (а вдруг ловушка? подсиживают!), и решил не брать, а дающего выдать уззитам. Можно подумать, что у него денег не хватает. Мысли прыгали, как кенгуру, отщипывая то от одного куста ассоциаций, то от другого.

Вновь в мысли архиуриэлита проник Кандельман, как сквозняк в дом с привидениями, просачиваясь в любую щель, напоминая, что где-то рядом таятся призраки. Вечная, яростная и неустанная охота уззита за Жаком Кюзом не просто стала проблемой — она стала мешать выполнению других его обязанностей. Преследование таинственного подпольщика приобрело для Кандельмана почти религиозный оттенок. Слишком много теорий строит этот уззит о том, кто такой Кюз, где прячется, что делает и чего хочет. Опять статика — вероятно, портрет уззита в непристойной позе, потому что дальше шли слова «волкодав носатый».

Статика. «Может, сесть на диету?» Алла подшучивала над его растущим брюшком. Воспоминания о том, как он ревновал ее к тому или иному мужчине. Поводов было много; одних он переводил в другие отделы, прочих снимал с должности, троих самых назойливых отправил к Ч. Не то чтобы он не доверял Алле, но всякое бывает. Воспоминание. Сигмен сказал: «В женщине верь лишь тому, что видишь сам, и то проверь». Статика. «Этот ублюдок Сигмен почему-то ненавидел женщин. Или он...» статика «...прости меня, благой Предтеча, за многоложные мысли. Слаб я, и эти пакостные... (падальные, ха-ха!..) многоложные мысли одолевают меня... насылает их, конечно, злой Противотеча, телепатически. J.C.? Этот кретин Кандельман и его Жак Кюз. Иуда-Меняла — вот кто стоит за всем, готов поручиться...» статика, провал.

Забыл ногти почистить... надо, чтобы новая маникюрщица, Раав... многозначительное имя... это сделала. Алла пока будет слишком слаба для... стыдно... постыдно... Интересно, как там Лейф обходится со своей секретаршей? Хорошенькая эта Рахиль, но ведь холодная, как сосулька на ножках... как все бабы... Алла единственно верносущная женщина, которую я... Что бы коллеги подумали... Сигмен говорит, секс должен быть подавлен... увеличивает покорность... шиб... шиб... а как насчет иерархов?.. Мы ведь не обычные граждане, нам... Алла единственная может дать... Сигмен, а что, если я умру с этими многоложными мыслями?.. Прости, овладел мною злой Противотеча... -

Так вот каков я... Я... я... я... я... внутри. Гнездо червей... Лейф молодец... не ошибется... надеюсь... очень... умереть и никогда не увидеть Аллу... она уйдет к другому... Сигмен! Лучше и ей умереть... статика.

А потом — величественное видение мира, каким тот станет после Конца Времен. Лейф не мог видеть образов, создаваемых сознанием Даннто, ему приходилось восстанавливать их по обрывкам слов. Сигмен воплотит мнимые миры, и каждый из верных его последователей получит в свою власть целую вселенную. «Только представить собственный космос... на блюдечке... выйти за дверь, покинуть бренный мир... слава тебе, Повелитель бесконечности, Владыка вечности... какова будет твоя воля? воля? воля?» — эхо пошло гулять по дальним закоулкам сознания.

Лейф легко мог представить себе, какие оргии рождала буря в нейронном лесу, для этого он достаточно нагляделся чужих мыслей. Он даже не испытывал отвращения; пакостное чувство в нем рождало только лицемерие уриэлита.

Он добросовестно прочел остаток ленты. Обычный авгиев потоп; улыбку Лейфа вызвали только наиболее стойкие сомнения в правильности доктрин церкводарства, мысль о том, что он, архиуриэлит, мог всю свою жизнь угробить, верно следуя ложной вере. Потом шли громовые мысленные покаяния, мольбы о прощении — затрепанные вконец и явно повторяемые на всякий случай. Завершала запись молитва Сигмену о даровании той же фанатической, неколебимой веры и неустанного рвения, что у Кандельмана, но без сопутствующей одномерной тупости.

«Аминь», прокомментировал Лейф и отправил ленту в мусорник.

ГЛАВА 14

Зарядив кимограф бумагой, Лейф повернулся, чтобы выйти, и остановился в изумлении — у двери стоял человеку белом халате санитара: бледный, рыжеволосый, голубоглазый, широконосый.

— Шалом, Джим Крю, — проговорил Лейф.

— Шалом, — ответил Крю.

— Ты все за тем же? — осведомился Лейф.

— Вы знаете, что да, доктор Баркер. Мы давно могли, позволить нашей дочери уйти. Но мы любим ее, и мы... держали ее за руку... потому что есть вещи, которых мы не можем сделать сами.

— Я не единственный хирург в городе. Почему вы ко мне прицепились?

Лейф включил мыслеприемник и покрутил шлем, пока индикатор не показал наличие мозговых волн. Пальцы Лейфа нажали на переключатель; теперь внутренняя поверхность шлема, как подсолнух за солнцем, будет следить за мозгом Джима Крю и, даже если Лейф окажется на пути излучения, не спутает характерные .узоры биотоков.

Крю улыбнулся:

— Не стоит, доктор. Посмотрите на ленту.

Лейф посмотрел. Статика, и ничего, кроме статики. Он повернулся к Крю:

— Вы это намеренно?

— Да. Как можете и вы, если только научитесь. И захотите.

— На мой вопрос вы не ответили. Почему я? Крю подошел — на цыпочках, чуть вперевалку.

— Есть еще несколько человек, которые не побоятся помочь ребенку. Но даже они выдадут нас уззитам. А вы — нет.

— Почему бы?

— Во-первых, и это не самое главное, вы побоитесь, что мы напишем Кандельману донос, что вы не Лейф Баркер, а Лев Барух, главарь одного из самых важных подразделений КХВ, что многие ламедоносцы — пограничники, прошедшие элохиметрию благодаря действию наркотика, и что вы знаете, кто такой «Жак Кюз».

Одного этого хватило бы, чтобы вы пошли со мной. Но мы не станем поступать так, доктор Баркер. Скорее мы позволим нашей дочери умереть, чем применим насилие, пусть и не физическое. Поднявший меч погибает от меча. Вы пойдете с нами, потому что не в вашем характере позволить ребенку умереть.

— А вы самоуверенны, — выдавил Лейф. — Если вы не хотите принуждать меня, так зачем вообще зовете? Вы же понимаете, что я таким образом выдам гайкам не только себя, но и своих людей. Если они узнают об этом, меня просто прикончат.

— Вы сказали «выдам», а не «если выдам». Но я отвечу. Мы взываем к вашей человечности. Остальное неважно — как и все, основанное на кровопролитии, убийстве, предательстве и ненависти.

— Согласен, — ответил Лейф. — Но человек должен защищаться.

— Лучшая защита — ее отсутствие.

— Если мы будем стоять тут, обмениваясь банальностями, как два перекликающихся филина, то далеко не уйдем. Какое у вас хирургическое оборудование?

Джим Крю беспомощно развел руками.

— Мы не пользуемся лекарствами. То немногое, что у нас есть, мы одолжили у своих соседей, тимбуктанцев.

— Хорошо. Опишите травму.

Прикрыв глаза, Джим Крю выдал удивительно подробное описание. Лейф мысленно отмечал, что ему потребуется. Взять с собой очень многого он не мог: придется импровизировать.

Лейф убеждал себя, что оказывает КХВ большую услугу, устанавливая контакт с неизвестным до того подпольем банту. Хотя с военной точки зрения Южная Африка не представляла собой ровным счетом ничего, сотрудничество с ней могло очень пригодиться Суверенной Территории Пограничье. Но Баркер знал, что рационализирует — на самом деле его действия вполне подпадали под трибунал. Человек, впрочем, не может не рационализировать.

— Как вы, банту, исхитрились разработать технику депигментации? — спросил Лейф, подбирая ампулы в процедурной.

— Забавно, но ее придумал новообращенный из гаек, — ответил Джим Крю. — Все детали удаления пигмента из меланоцитов уже полвека как опубликованы в каком-то специализированном журнале для дерматологов и, как многое другое, вместо того чтобы пойти в дело, собирают пыль в библиотеке. Наткнувшийся на них козл так и не осознал всех возможностей. А изобретатель бежал в Кейптаун.

Не спрашивая разрешения, Лейф. повернул лицо банту к свету, чтобы рассмотреть нос.

— Лучше бы вы позволили мне делать пластическую операцию, — заметил он. — После меня шрамов не остается.

— Шрам появился после депигментации. Кажется, они таким образом проявляются.

Лейф презрительно фыркнул:

— Пошли.

Они спустились лифтом для персонала и больницу покинули через задний, служебный вход, поодиночке. Уззит на выходе посветил фонариком. Лейф показал ему свой ламед, Джим Крю — удостоверение.

— Где вы взяли форму и карточку? — поинтересовался Лейф, когда они залезли в его машину.

— Мой брат тут работал, — ответил африканец. — Мы знали, что когда-нибудь это нам пригодится.

Лейф запустил мотор, включил фары.

— И как вы четверо попали наверх сегодня утром? Знаю, уззитов тогда было меньше, но и сменных иоахов обойти непросто.

— У нас есть возлюбленные.

— Ну-ну. А почему явились вчетвером? Одного бы хватило.

— Вчетвером мы больше, чем один, или даже четверо.

— Целое больше суммы частей?

— Примерно.

Некоторое время Джим Крю следил, как Лейф ведет машину, потом тихо спросил:

— Откуда вы знаете, куда нам ехать?

— Не знаю! — Лейф моргнул. — То есть... я знал. — Он запнулся. — Я чувствовал, куда нам надо.

Лейф стукнул кулаком по приборной доске.

— А теперь не чувствую!

— Не надо было вам напоминать, — промурлыкал Джим Крю. — Вы как ребенок — он знает до тех пор, пока невежественный взрослый не укажет ему, что ребенок ничего не может знать.

— Ну так куда нам ехать?

Крю указал. Лейф послушно повернул руль.

— За нами следят, — заметил африканец чуть погодя.

— Я ведь знал, что так получится, — пробурчал Лейф. Он глянул в зеркало заднего вида, но там была темнота. — Где они?

— За углом.

— Слушайте, — предупредил Лейф, — если нас поймают, я спасаю свою шкуру. Ты, дескать, под дулом пистолета заставил меня отправиться оперировать твою дочь.

— Мне не нравится, что вы обвините меня в насилии, но пусть так. — Джим Крю вздрогнул. — Пожалуй, лучше вам убить меня. Иначе правдодел раскроет вашу ложь.

— Хорошо, — согласился Лейф. — Но нас пока еще не поймали.

Он выжал газ до упора. Больше сорока километров в час его машина делать не могла; экипажи уззитов мчались вдвое быстрее.

— Они могли бы нас догнать, но предпочитают проследить за нами до цели, — заметил Лейф. — Было бы хорошо оставить машину и дойти пешком.

— Поставьте машину на автопилот, — предложил Крю. — Завернем за угол, выпрыгнем и скроемся в метро.

Машина обогнула небоскреб, и Лейф вдавил педаль тормоза в пол. Машина почти остановилась; Лейф торопливо установил курс и выскочил. Крю последовал за ним. Они забежали в вестибюль подземки и перевели дыхание.

— Надолго это их не задержит, — предупредил Лейф. — Скоро наши приятели вернутся, а прежде того — сообщат о нас херувимам у входа.

Джим Крю молча сбежал по пластмассовым, «под гранит», ступеням. Но вместо того чтобы двинуться направо, к платформе, он свернул в зал отдыха при станции.

Им пришлось Протискиваться сквозь толпу. Был час пик, парижане возвращались домой с работы, но в перенаселенном городе метро всегда было набито людьми.

Конечно, в толпе немало уззитов и иоахов, и те схватят преступников, стоит прозвучать приказу. Но Лейф распахнул плащ, и вид золотого ламеда действовал не хуже сирены — толпа расступалась, как по волшебству.

Следуя за своим проводником, Лейф искренне порадовался той скромности гаек, которую сам же безжалостно высмеивал. Наследники давно сгинувших парижан отвергли галльскую приземленность, заменив ее собственным жестким моральным кодексом. В общественной уборной стояли отдельные запирающиеся кабинки.

Иоах отвернулся, следуя некоему тайному сигналу, когда Лейф и Джим Крю входили в кабинку. Врач заметил, что на двери нацарапаны инициалы J. С, и поднял брови — в первый раз ему пришло в голову, что банту тоже могут пользоваться этим знаком. Вполне естественно — инициалы могли обозначать их Господа и Повелителя, но одновременно скрывать их присутствие, маскируя его под очередные происки легендарного Жака Кюза.

Банту использовали пограничников. А можно ли использовать их самих?

— Не захлопывайте, — предупредил Джим, заталкивая Лейфа в тесную кабинку. — Это лучший способ привлечь уззитов.

— Не считай меня идиотом.

Потянувшись, Джим нажал на один из квадратиков пластмассового псевдо-мрамора, составлявших стену.

— Левый верхний угол, семь вниз за семь смертных грехов, три направо за Святую Троицу, что их искупает, — пояснил Джим. — Сработает, только если быстро нажать семь раз подряд, три секунды подождать и нажать еще трижды.

Часть стены отошла внутрь и в сторону. Джим Крю зашел в образовавшуюся нишу и поманил Лейфа. Тот, невольно улыбнувшись, шагнул вслед за своим провожатым, и банту захлопнул дверь.

Вниз вела невидимая во тьме винтовая лестница. Лейф насчитал триста ступеней — вполне достаточно, чтобы спуститься ниже уровня нынешней подземки. Они приближались к древнему метро или даже довоенной канализации.

Внизу африканец остановил Лейфа, когда тот едва не врезался в невидимую дверь. Крю положил руку Лейфа на рычаг.

— Потяните направо и немного вниз, — прошептал он.

— Спасибо. Но мы ведь не станем возвращаться той же дорогой?

— Нет. Но лучше запомните — вдруг придется идти здесь еще раз.

— Вы слишком легко раскрываете секреты.

— Мы доверяем вам.

«Интересно, — подумал Лейф, — этот парень когда-нибудь использует единственное число первого лица? У него словно отсутствует собственное "я"».

За дверью, кажется, находился длинный, просторный туннель — шепот и звук шагов возвращались, усиленные и искаженные эхом.

— Нельзя ли зажечь свет? — спросил Лейф. Джима Крю это явно удивило.

— Что? А, конечно, если вам так удобнее. Но поверьте, опасности споткнуться нет — мы эти места знаем.

Почему-то Лейфу стало стыдно. Рука его покинула карман плаща, так и не вытащив медицинский фонарик. И все же ему хотелось глянуть на легендарные катакомбы Парижа.

Они остановились на краю бетонного уступа. Крю слез сам, помог спуститься Лейфу. Прежде чем идти дальше, врач остановился, пощупал пол.

— Тут когда-то лежали рельсы, — проговорил он.

— Да. В свое время это был верхний ярус метрополитена. Годы шли, город рос, верхний ярус стал нижним, а потом Париж разбомбили, и туннели закупорил поток расплавленного камня. Сверху вырос новый Париж. Но пойдем — путь еще долог, а Анади все дальше уходит от своих отцов и матерей, и сила истекает из наших рук все быстрее.

— Очень мило, если бы вы объяснили, о чем речь.

— Мы... Ш-ш-ш!..

Джим остановился так неожиданно, что Лейф столкнулся с ним и тут же от испуга выхватил пистолет и фонарик. Банту схватил его за плечо, нащупал сжимаемое в руке оружие.

— Оставьте! — приказал он шепотом.

Из темноты донесся шепот — чуть слышный, почти неразличимый, но Лейф готов был поклясться, что дыхание говорящего опалило ему щеку.

— Джим Крю... Лейф Баркер...

По спине у доктора побежали мурашки. Он поднял фонарик на уровень лица, но прежде, чем он нажал на выключатель, чьи-то жесткие пальцы выхватили металлическую трубочку из его руки.

— Твою мать, Крю! — взвыл он, позабыв об осторожности. — Отдай немедленно!

— Да простит тебя Господь, — прошептал банту в ответ. — Это сделал не я.

— Надо же, как интересно! — яростно прошипел Лейф. — Что за спектакль ты тут устроил?! Это был голос Аллы Даннто!

— Которой? — осведомился Крю.

— Что значит — которой? Я говорил только со...

Когда Лейф осознал вопрос в полной мере, слова застряли у него в глотке.

— Ладно, — прошептал он хрипло, — колись. Что за чудеса? Джим Крю прижался к доктору; африканца трясло так, что дрожь передавалась и Лейфу. Его рука потянулась в темноте и прочертила на лбу Лейфа две пересекающиеся линии.

— Сим знаком оборони нас, — прошептал банту.

Лейфу захотелось повторить эти слова за ним. Он открыл рот для очередного вопроса, но кто-то попытался засунуть ему в горло нечто длинное, тонкое и металлическое. Лейф невольно сомкнул челюсти, чуть не сломав зуб, едва не выплюнул инородное тело, но сообразил, что это его собственный фонарик. Кто-то мерзко хихикнул.

Несмотря на предупреждающий вопль Крю, Лейф включил фонарь.

И тут же пожалел об этом.

Из мрака выступила Алла Даннто.

Не та, что лежала в палате 113.

Женщина, которую он вскрыл. Женщина из морга. После того, как над ней поработал нож.

Лейф вскрикнул раз, потом прикусил губу с такой силой, что во рту надолго остался, не желая уходить, соленый вкус крови. Рука хирурга дрожала, и конус света колыхался, выхватывая из мрака поднятый, точно снятая с апельсина шкурка, скальп, распахнутые грудь и живот.

— Что это? — прохрипел он.

Паника сменилась яростью.

— Старайся. — Банту взял его за руку. — Смотри не на нее, смотри насквозь.

Лейф не понял, о чем идет речь, но добросовестно попытался переиграть эту тварь в гляделки. Это казалось почти невозможным; призрак Аллы вызывал ужас и тошноту, словно олицетворение совести. Но прилив гнева помог Лейфу. Он не мог избавиться от мысли, что банту жестоко разыгрывает его, хотя рассудок подсказывал, что подобный спектакль был не только невозможен — Крю не мог заранее выяснить, каким путем им придется бежать, — но совершенно бессмыслен.

И эта тварь — настоящая.

ГЛАВА 15

Лейф шагнул к страшному призраку, не сводя с него луча света. Очертания Аллы поблекли, смазались, растаяли. На мгновение взгляд Лейфа проник за камуфляж, нащупав за ним лицо мужчины, очень похожего на Джима Крю — очень бледного, толстогубого, с широкими ноздрями и горбинкой. Из, полуоткрытого рта текла слюна, глаза были плотно закрыты, словно свет терзал их.

— Хватит, — предупредил Джим Крю. — Не зли его! Просто отойди. Он не причинит нам вреда — если ты выключишь свет.

Врачу отчаянно не хотелось выключать фонарь — в темноте он ощущал себя беспомощным перед этим созданием, которое двигалось в вечной ночи катакомб так же уверенно, как он, Лейф, — по улице днем. Но его спутник говорил так уверенно и напряженно, что Лейф подчинился.

— Ох! — вздохнул Джим. — Пошли. Он не осмелится ползти за нами.

Его рука нащупала пальцы Лейфа, потянула, и тот, сжимаясь в ожидании пронзающего спину ножа, позволил провести себя по осыпающимся ступеням. Он считал их и на пятисотой ступеньке, когда ощущение чужого присутствия за спиной исчезло, осмелился заявить:

— Крю, я никуда не пойду, пока вы мне не скажете, что это за чертовщина. Эта тварь меня едва не достала! Мне уже показалось, что она на меня и охотилась.

— А вы не слишком струсили, — усмехнулся банту. — Ладно. Что видели вы, я догадался по брошенным вами словам. Что видел я, вы не узнаете — иначе вы испугались бы всерьез.

Помните, утром, когда вы отвергли нашу мольбу и отвернулись, то услышали голос?

— Quo vadis? Камо грядеши?

— Так мы и подумали, — произнес африканец. — Хотя в таких вещах никогда нельзя быть уверенным. Наша сила — не телепатия в обычном смысле слова. Мы четверо призвали наше общее чувство, сумму наших сознаний, ощущения тел, и, сосредоточившись, передали вам.

Вы могли и не воспринять сигнала. Ваше тело могло отвергнуть его, и вы даже не заметили бы ничего. Можно сказать, что ваша «антенна» могла быть втянута, как это часто случается. Но вы смогли ощутить нас, наше... чувство.

Мы не передаем слов — отдельных звуков, слепленных в смыслы, нанизанных на мнимые правила. Нет, мы передали себя, горящее в нас отчаяние. Оно перелопатило ваше подсознание в поисках того символа, что ближе всего подходил бы нашему чувству — и на поверхность всплыло «Quo vadis».

Мы не говорили с вами — вы сами подобрали слова, ваши слова, потому что привыкли пользоваться лишь ими, вы сами нашли нужный символ. Будь на вашем месте другой человек, незнакомый с этой легендой, изменились бы и слова. Понимаете?

Лейф кивнул, хотя Джим Крю и не мог увидеть его в темноте (или мог?).

— Вы оглушили меня своей скорбью.

— Да, хотя мы не могли поддерживать эту скорбь долго — в вас почти нет ее семян. Кроме того, Мопа, тот, кто рассмеялся, нарушил нашу связь.

— Вы — та машина! — воскликнул Лейф.

— Что?

— А я-то думал, как создать машину, способную принимать и расшифровывать семантикой — мысль-значение, сумму всех ощущений тела и разума, — ответил Лейф со смехом. — Мне следовало догадаться, что ответ совсем рядом и такие машины работают уже много тысяч лет.

— Мы чувствуем тебя, — ответил Джим Крю, и рука его сжала руку Лейфа. — Мы любим тебя.

Лейф мог списать эту реплику, как оборот речи — «мы» делало ее удивительно безличной, — но все равно почему-то покраснел.

— Если ты сейчас же не объяснишь этот кошмар наверху, — сказал он чуть более резко, чем хотел, — я тебя нарежу ленточками!

— Как его зовут, — ответил Джим Крю, — я не знаю: он мог быть любым из двенадцати. А чтобы объяснить, кто и что он, придется углубиться в историю. Мы, африканцы, разделены на две группы. Первоначально различались только религиозные доктрины, хотя обе группы представляют собой последние остатки христианства. В маленьком Чаде правит Святая Тимбуктанская церковь, заявляющая, что только она хранит в неприкосновенности учение нашего Основателя. Однако мы, жители Центральной и Южной Африки, считаем, что тимбуктанцы закоснели в предрассудках и поддались искушению мирской власти.

Лейф усмехнулся в темноте. Африканец вошел в роль; речь его, как это часто бывает с речами миссионеров, явно была заучена наизусть. От собратьев по ремеслу Джима Крю отличало только одно — свою речь он заучивал на слух. Лейф поставил бы десять к одному на то, что его спутник неграмотен. Банту с подозрением относились к печатному слову, считая, что оно стоит на пути естественного общения.

— Мы, примитивы, как указывает наше название, уверенной рукой сбросили все оковы и нагими вернулись в лоно Истины. Мы подчиняемся лишь нескольким основным заповедям. На них построено все наше общество, в котором слиты воедино религия, мистицизм, экономика и политика. Мы не позволили мелочному морализаторству встать на нашем пути; наш единственный кодекс — это Золотое правило, которое только и является единственно верным...

— Хватит! — прорычал Лейф. — Избавь меня от лекций. Ты толкуешь, как гаечный уриэлит. Верным!.. Слышал бы ты, как они это произносят. А теперь рассказывай про этого типа, только покороче.

— Ты прав. — Крю снова пожал Лейфу руку. — Мы, примитивы, смогли воспользоваться даром, известным прежде как колдовство. Древние африканцы были великими колдунами. Я употребляю это слово не в смысле чего-то сверхъестественного. На самом деле колдовство — это лишь экстрасенсорные способности, которые наши дикие предки не могли ни распознать, ни использовать в полной мере.

Тогдашнее христианство и империализм белого человека подавили этот дар. Но после войны Судного дня остатки моего народа вернулись к древним обычаям. Как к народам Союза явился Исаак Сигмен, так к нам пришел Жикиза Канду, великий мыслитель, первым осознавший, что мы должны слить стремление к Господу и познание самих себя. Слияние — таков был его клич, и мы...

— Слились, — докончил за него Лейф. — А каким боком это относится к моему вопросу, а?

В первый раз за время их знакомства Лейф ощутил раздражение Джима Крю.

— Тот, кого мы встретили, — ответил обесцвеченный негр, —. отверженный, изгнанник из нашего общества. Он не мог или не захотел слиться с узором нашей группы. Он извратил данные ему нами дары и обратил их ко злу. Он попытался подчинить себе наше подполье, и сила, которую он использовал... выжгла его, если вам так будет понятнее. Его рассудок поврежден.

Как и остальные, пытавшиеся силой стать средоточием группы, теперь он днями бродит по трубам и туннелям, а ночами выходит на улицы. Нам они не могут повредить, разве только застав врасплох, но наверху они творят ужасные преступления. Их жертвы сходят с ума или кончают с собой.

— Так почему бы вам их не прикончить? Или хоть посадить в камеру?

— Что? Применить насилие к нашим ближним?

— Ты говорил об истинах. А как насчет самосохранения?

— Поднявший меч от меча и погибнет. Кроткие унаследуют землю. Мы-то знаем — мы веками проверяли это на себе, — что ключ выживания в непротивлении насилию. Пролей кровь ради своей защиты, и вскоре ее поток захлестнет тебя.

— Да ну!

— Простите, доктор, но вы же сами видели, что делают эти «обитатели тьмы», как мы их называем. Свою извращенную силу они используют единственным возможным для них способом. Они не излучают — они отражают. Их мозг воспринимает биотоки мозга жертвы и отсылает их обратно усиленными. А жертва, приняв отраженный сигнал, видит призрак, восставший из глубины ее собственного подсознания.

Вы, да простится мне такая вольность, печалились о смерти Аллы Даннто и одновременно чувствовали свою вину, поскольку не подчинились приказу КХВ и не сожгли тело немедленно. А кроме того — знали, что нарушите еще больше приказов, что любите Аллу-вторую и, что бы ни случилось, должны повидаться с ней вновь, даже если это поставит под угрозу весь план.

Возможно, вы и не подозревали, что это так заботит вас. Но когда обитатель тьмы забрался в глубины вашего рассудка, он выплеснул вам в лицо именно это.

Самое удивительное, что обитатель тьмы не видит вызываемых им галлюцинаций. Он чувствует вашу душевную боль, но не видит ее и не знает, каким именно ужасам подвергает вас. Но безумие и садизм заставляют его наслаждаться вашей болью, питаться ею. Чем больше пугается и теряет голову жертва, тем сильнее становится безумец, тем страшнее — видения. И так до конца.

Мой друг-тимбуктанец, хороший тех, назвал это как-то неуправляемой положительной обратной связью. Что бы ни значили эти слова, эффект ужасен, спаси J. С. их бедные души.

— И ты мне об этом J. С?! Кого ты имеешь в виду?

— Жикизу Канду[6], нашего учителя и повелителя.

— Я бы скорее подумал, что ты говоришь о вашем Основателе.

— Именно. Он — это Жикиза Канду. Жикиза Канду — это он. Мы — они оба. Они — это мы.

«Неудивительно, — подумал Лейф, — что тимбуктанцы считают этих ребят худшими из богохульников».

Но (тут Лейф пожал плечами в той манере всезнайки, что так злила всех его знакомых) примитивы всего лишь основывали свою жизнь на нескольких буквально понятых заповедях, ничем не отличаясь в этом от злейших своих врагов. А побывавшие в стране банту рассказывали, что столкнулись с первым и единственным крупным человеческим сообществом, в котором можно пересечь континент, не увидев на пути тюрем, больниц, сумасшедших домов, оружейных фабрик (равно как и всех прочих) и сирот, ни разу не столкнувшись с расовой дискриминацией, воровством, похотью, убийствами из ревности, богатством и бедностью. Это общество можно критиковать и поливать грязью, но учеников полуиндуса, полузулуса Канду слова не беспокоили ни в малейшей степени.

Лейф рассмеялся; когда Джим Крю спросил почему, Лейф ответил:

— Я думал о невероятных совпадениях. Если признать, что разумы всех людей бессознательно связаны, то совпадение — это лишь пустой звук, которым мы прикрываем собственное невежество.

— Ты говоришь о J. С?

— Точно.

— Это хорошо. Я тоже смеюсь. — И в очередной раз пожав Лейфу руку, банту так и сделал.

Лейф хотел было задать очередной вопрос, но африканец остановил его:

— Вообще-то мы на месте.

ГЛАВА 16

Крю открыл дверь, и из холодной, сырой темноты туннеля Лейф ступил в жаркий свет. Встречающих не было, но банту настаивал, что его товарищи знают об их приходе.

— Паровое отопление, — ответил он на невысказанный вопрос врача. Он спокойно разделся, повесил вещи на один из немногих свободных крючков среди десятков, усеивавших стены.

— Не хотите?.. — Джим Крю указал на крючки. Лейф молча покачал головой.

— Я думал, вы захотите вымыться, — недоуменно заметил банту, заходя под душ.

— А я думал, что мы торопимся к вашей дочке, — нетерпеливо пробурчал Лейф.

Африканец вышел из-под душа и, все еще обнаженный, двинулся в соседнюю комнату, оставляя за собой мокрый след.

— Идите за нами, доктор, — посоветовал он. — Душ занял не больше минуты. И это не просто гигиена — это церемония, которой мы, примитивы, отмечаем возвращение домой. Молитва, очищение физическое и духовное, и одновременно мольба к Жикизе Канду о спасении Анади.

Банту провел хирурга через анфиладу тесных комнат; кое-где вдоль стен стояли шкафы, в одной был алтарь с распятием. Христос банту был чернокож, но лицо его не принадлежало ни одной из рас мира — видно было лишь, что страдание с него стерла та рука, что снимает всякую боль. Будь у Лейфа чуть больше времени, он остановился бы обсудить с Джимом Крю технику неизвестного скульптора. Ему доводилось уже слышать, что банту были лучшими художниками современности, творившими в скульптуре, рисовании и музыке то, что ранее сочли бы невозможным.

Встречавшие их были обнажены, как и Крю. Они тут же столпились вокруг новоприбывшего, целуя и лаская его. В перерывах между поглаживаниями Лейф представился. Девушка, напоминавшая Венеру Стеатопигу[7], чья не до конца проведенная депигментация оставила множество родинок, повисла у Лейфа на шее и прошептала, что любит его.

— И я тебя люблю, пеструшка, — ответил он и отогнал ее шлепком.

— Когда-нибудь вам стоит поглядеть, что скрывается под этим мнимым легкомыслием, — заметил Крю.

Несмотря на все шутки, Лейфа прошиб пот, и не от влажной жары. Он начинал раздумывать, во что дал втянуть себя. Не так уж и проста оказалась его миссия милосердия.

Джим Крю провел его другой анфиладой. Фрески почти стерлись с бетонных стен, краска облупилась; кое-где стены растрескались, пропуская сочащуюся, точно кровь, землю или обнажая каменный монолит. Лейф так и не понял, для чего использовались эти комнаты раньше.

В каждой комнате их ждали человек пять-шесть. Они церемонно приветствовали Крю и следовали за пришельцем. Лейф обернулся: за ними тянулась целая колонна. Пары — мужчина и женщина рука об руку — становились одна за другой так, что мужчины и женщины чередовались в этой шеренге. Свободные руки их лежали на плечах предыдущей пары.

Слышался шепоток, накатывался и опадал. Лейф не мог разобрать отдельных слов — он не знал суахили, — но по коже его невольно побежали мурашки. Этот шепот звучал как собирающаяся в горах гроза, насыщающая воздух зародышами молний.

Так что Лейф от души обрадовался, когда они наконец остановились в комнате, где лежала девочка. Рядом с Анади сидели, держа ее за руки, мужчина и женщина, а за ними громоздился высокий негр в черной сутане с белым воротничком. Негр глянул на Лейфа сквозь толстые стекла роговых очков.

— А, доктор Баркер, — проговорил он, подходя и протягивая руку.

Пока Лейф пожимал ее, Крю успел сообщить, что это преподобный Антоний Дзюба, член тимбуктанского подполья и тоже врач. Товарищи Крю не колебались, приглашая его помочь Анади. Очевидно, обе секты все же сотрудничали.

Лейф осмотрел скреплявшую череп девочки конструкцию из проволоки, губки и мгновенного клея.

— Отлично, — одобрил он. — Ваша работа, абба?

— Моя, — ответил Дзюба высоким, пронзительным голосом. — Я принес с собой все материалы, какие были. Немного, но хоть какая-то помощь.

Осмотрев чемоданчик коллеги, Лейф не мог с ним не согласиться. Потом он заглянул внутрь креплений и беззвучно присвистнул. Девочка должна была умереть на месте. То, что она еще жила, было для Лейфа лучшим доказательством невероятных способностей банту. В первый раз он усомнился, а такое ли уж суеверие все эти разговоры о «взятии за руку».

Дзюба глянул ему через плечо и пощелкал языком.

— Обломки кости попали в мозг. Даже если мы ее спасем, доктор, боюсь, она останется идиоткой.

Врачи обговорили детали предстоящей операции, разложили инструменты. Лейф взялся за стерилизацию. Крю настаивал, что в этом нет нужды; их тела, говорил он, способны справиться с любыми микроорганизмами, кроме самых вирулентных. Но Лейф заставил его замолчать. «Я здесь врач, — сказал он. — Так что драйте стол, как вам сказано».

Когда стол был чист, Лейф с Дзюбой переложили на него девочку. Поднять ее оказалось несложно — Анади весила едва ли более девяноста фунтов. И Лейф приступил к работе. На протяжении шести часов он гнул спину над раскрошенным черепом и израненным мозгом. Когда он вытащил последний обломок и покрыл серое вещество толстым слоем чертеж-геля, руки его дрожали от усталости и напряжения. Дзюба прикрыл обнаженный мозг пластиковой крышкой. Тут Крю запротестовал опять, говоря, что протез не нужен, а черепная коробка восстановится со временем сама собой.

— Если так, — ответил Лейф, даже не пытаясь скрыть недоверия, — можете ее убрать, когда станет не нужна. Только меня позовите, чтобы я на такое чудо посмотрел.

Дзюба принялся сосредоточенно протирать очки.

— Как мне ни неприятно признаваться в превосходстве этих людей, — произнес он, — возможно, так оно и случится. Когда я был миссионером в стране Банту, я, видел очень странные вещи.

— Но кость, доктор! Мне до сих пор трудно представить себе, что человек открыл заново утраченное им искусство регенерации мягких тканей путем самогипноза. Но кость!

Дзюба опять надел очки. Глаза его за стеклами казались огромными.

— Я не сказал, что так и будет, — улыбнулся он. — Но это возможно.

— Мне пора идти, — нетерпеливо пробормотал Лейф. Ему не хотелось слишком привязываться к этим людям.

— Может быть, вы захотите сперва поесть? — спросила одна из женщин — та самая, в пятнышках.

— Хорошо, — согласился Лейф. Дзюба заколебался.

— Это почти единственный способ, каким мы можем отплатить вам сейчас, абба, — сказал Крю. — Что же до будущего — кто знает?

— Анади, — пропищала Пеструшка. — Она всегда помнит будущее.

— Я останусь, — решил Дзюба. — Если она может видеть будущее, то почему она не знала, что ей раздробит череп? — спросил он с улыбкой.

— Должно быть, у нее была причина. Когда она выздоровеет, то скажет. А пока пойдемте есть.

Их привели в огромный зал — как предположил Лейф, зал ожидания в древней подземке — и накормили горячим саранчовым супом, свежевыпеченным хлебом, ямсом в сахаре, бананами и молоком. Пеструшка, настоявшая на том, чтобы прислуживать Лейфу, рассказала ему, что часть пищи украдена или подарена обращенными гайками, а остальное — доставлено тайными путями с их родины. По оброненным ею намекам Лейф решил, что пища доставлялась водным путем — космоплан под водой поднимался по Сене до Парижа и сбрасывал продовольствие в особый шлюз. Это удивило Лейфа — он считал, что банту вообще не пользуются сложной техникой.

Пока шел разговор, остальные тихонько напевали что-то. Когда обед завершился, а благодарственные молитвы были произнесены, банту завели негромкий, тяжело звучащий гимн, тот, который так потряс Лейфа, когда его вели к Анади. Кто-то убирал тарелки, остальные же становились в пары — мужчина с женщиной. Теперь пары образовали шесть концентрических кругов. Каждый круг связывался с остальными мужчиной и женщиной, прижимавшими ладони к спине или груди товарища из другого круга.

Сидевший рядом с Лейфом Дзюба нервно пошевелился и пробормотал:

— Уж ради меня могли бы и подождать, пока я уйду. И это после всего, что я для них сделал.

Он отложил ложку и встал.

— В чем дело?— поинтересовался Лейф.

Он тоже начал было вставать, но Пеструшка ухватилась за него.

— Отпусти его, милый, — промурлыкала она.

— Имейте уважение к духовному лицу! — заорал Дзюба.

— Мы любим тебя! — донесся ответ.

— Да не нужна мне ваша любовь!

— Мы любим тебя! — грянул прибой.

— Да простит вас Господь за богохульство!

Не обращая внимания, банту начали подпрыгивать, круги завели вращение — то вперед, то назад.

На стол в центре кругов вскочил Джим Крю.

— Кто возлюбленный наш? — вскричал он, воздевая руки к потолку.

Словно мегафон, громыхнула сотня глоток:

— Жикиза Канду!

— И кого любим мы?

— Жикизу Канду!

— И кто мы?

— Жикиза Канду!

— И кто он?

— Жикиза Канду!

— И кто любит доктора Дзюбу?

— Жикиза Канду!

— Нет, нет! — верещал тимбуктанец. — Прекратите это безобразие! Выпустите меня!

— И кто любит доктора Баркера?

— Жикиза Канду!

— И кто есть Дзюба?

— Жикиза Канду!

— И кто есть Баркер?

— Жикиза Канду!

— И кто есть любимый и любящий, Бог и человек, творец и творение, мужчина и женщина?

— Жикиза Канду!

— И что говорит нам Жикиза Канду?

Круги вращались все быстрее, быстрее, сдерживаемые лишь неразрывной хваткой рук. Лица банту исказились, рты были разинуты, зубы — обнажены, глаза сияли овалами небес. Раздувались ноздри. Разлетались капельки слюны.

Отлетавшие от стен, заполнившие зал крики смолкли неожиданно и резко; слышались только топот босых ног по бетону и звук дыхания. Тела тряслись так, что плоть колыхалась землетрясением. Бедра вращались, словно пытаясь вывернуться из суставов.

А потом вздулись груди, вбирая воздух с отчетливо слышным свистом, и грянуло, отражаясь от стен, могучее слово:

— Любовь!

— Любовь! — провизжала Пеструшка.

В ином месте и при иных обстоятельствах Лейф спокойно насладился бы прелестями этой страстной особы, но сейчас в голове у него билась только одна мысль, та же, что и у Дзюбы — «выпустите меня!».

Примерно шестьдесят секунд он продирался, прыгал, толкался и ползал в сплетении тел, размахивающих рук и цепких пальцев. Достигнув безопасного места, он оглянулся. Тимбуктанец не отставал от него. Порванную в свалке сутану он судорожно прижимал к груди.

— Господи помилуй! — выдохнул Дзюба. — Это какой-то новый вид мученичества!

Лейф уже пришел немного в себя.

— Так вы теперь святой?

Тимбуктанец поправил очки. Казалось, что вернувшееся зрение прибавило ему уверенности.

— Разве что фигурально. — Он огляделся. — Какая мерзость!

— Они попросту выражают свою любовь. Даже вы должны признать, что они не лицемерят, говоря о любви к ближним, и раздают ее щедро.

— Немыслимый разврат! — Дзюба вздрогнул и грустно оглядел себя.

— У входа мы вам подберем что-нибудь, — добродушно заметил Лейф. — Тряпье, конечно, но от холода и любопытных глаз защитит.

— Я понять не могу, за что они со мной так поступили. Я, в конце концов, помог спасти их ребенка.

— Смените точку зрения. Они как раз и благодарят нас за ее спасение.

— Вы, как я заметил, не больше моего хотели там остаться.

— Нас растили в разных культурах, — пожал плечами Лейф, — и я, как и вы, к их обычаям приспособиться не могу. Но что-то в них есть. Я не стану говорить об их психосоматических способностях — но ведь они построили самое совершенное общество на Земле. Сравните его с вашим, доктор... вы высмеиваете их религию и презираете нормы поведения, но вам не скрыть, что в вашем родном Чаде уйма преступников, убийц, нищих и калек. А у них — нет.

Дзюба принялся шарить по вешалкам в поисках относительно чистой одежды.

— Все это ни при чем, — чопорно ответил он. — Вы же видели, что там творится. И вы полагаете, что наш Основатель, которого якобы почитают и они, одобрил бы такое?

— Не знаю. А кто знает? Сравните их страну и вашу — что лучше? Я предпочитаю судить о делах по их последствиям. То, что они делают, не вредит никому в их обществе. У нас такое принесло бы немало бед.

— С вами нет смысла вести дискуссию. Есть же, в конце концов, абсолюты.

— Правда? А какие?

Ответом стала абсолютная тишина, тяжело висевшая между ними, пока не явился Джим Крю. Против ожиданий Лейфа, банту не выглядел усталым или помрачневшим. Походка его была упругой, а. лицо сияло.

— Надеюсь, вам понравилось у нас, господа целители. Если мы можем вам помочь — позовите. Любовь не знает границ; нам завещано помогать ближним. Ваш эскорт, доктор Дзюба, прибудет через минуту. А вас, доктор Баркер, мы выведем на поверхность иным путем, через подвал дворца очищения для высших иерархов, «Обиталища Блаженных».

ГЛАВА 17

Когда Лейф доковылял до больницы Суровой Благости, время близилось к рассвету Сонный уззит-часовой у служебного входа посветил на ламед фонариком и пропустил врача.

Раздумывая над странным отсутствием предосторожностей, Лейф забрался в лифт и поднялся в пентхауз. В холле не было охранника, которого Лейф ожидал увидеть, и, войдя в гостиную, врач понял почему.

Дом был пуст. Ава и Алла Даннто исчезли. Лейф бросился к кубу, чтобы позвонить Рахили. Та подошла к аппарату в ночной рубашке, растрепанная, но при виде доктора вся сонливость слетела с нее мигом.

— Ладно, Рахиль! — взревел Лейф. — Рассказывай, быстро!

Он не прибавил, что хочет получить все сведения до того, как им самим займется Кандельман. Вполне возможно, что уззиты прослушивают его линию.

Рахиль сбивчиво пробормотала, что она считала доктора похищенным; как он, во имя Сигмена, ухитрился сбежать? Лейф заметил, что это неважно и его сейчас интересуют последние события. Рахиль обиделась и заявила, что не имеет понятия, о чем он. Лейф принялся рвать на себе волосы и кричать, что если она, Рахиль, немедленно не сообщит, куда делись госпожа Даннто и Ава, то он, Лейф, залезет в куб и поотрывает ей там руки и ноги.

— А они в Монреале, — спокойно ответила Рахиль. После того как Лейфа похитили (предположительно, Жак Кюз), Кандельман настоял, чтобы Даннто и его супруга отправились в Канаду ракетой. Аву прихватили за компанию в качестве личной медсестры, а также для ее, с точки зрения Кандельмана, безопасности. Ава поначалу отказывалась наотрез, но потом сдалась.

Лейф подумал, что у его супруги должны были быть серьезные причины для такого решения. Что-то заставило ее остаться с Аллой.

По приказу Лейфа Рахиль сходила в кабинет за журналом регистрации входящих. Пока она читала, кто в этот день звонил ему и какие письма пришли, Лейф обратил внимание на одну весьма интересную запись. «Этот тупой 3. Роу», как назвала его Рахиль, звонил дважды, интересуясь, являться ли ему завтра утром на энцефалографию. Оба раза секретарша отвечала «нет».

Так его искал Зак? Вероятно, с приказом: не то предоставить полный отчет о случившемся, не то явиться на импровизированный трибунал. Лейф давно подозревал, что этот старикашка вовсе не так глуп, как кажется, и на самом деле является его начальником. Лейф всегда считал главой парижского подполья себя, но несколько раз его решения отменялись, а кто-то постоянно проверял его — кто-то из своих. В других обстоятельствах можно было бы посмеяться над тем, как пограничники заразились подозрительностью тех, за кем шпионят.

Сейчас Лейфу было не до смеха.

— Звонков от Авы не было? — спросил он.

— Нет, доктор Баркер.

Он глянул на бледное, ненакрашенное лицо Рахили, на растрепанные кудряшки и поразился, как мог считать ее привлекательной.

— Ложись спать, девочка, — мягко сказал он. — До утра. Когда изображение в кубе померкло, Лейф сварил себе кофе. Глотая обжигающую черную жидкость, он принял решение — как можно быстрее связаться с Заком Роу. Но он не успел опорожнить чашку, как услышал звук отпираемой двери. Это не могла быть Ава. Так что Лейф не очень удивился, когда вошел Кандельман.

Лицо уззита было, как всегда; длинным и неподвижным; кости черепа скалами проступали из-под окаменевающей плоти. Тощая его фигура двигалась чуть дергано, напоминая марионетку. Лейфу казалось, что Кандельман и есть марионетка, сам себе кукла и кукловод, что часть его сознания управляет кукольным телом старательно и осторожно, но не может ни скрыть держащих его нитей, ни двигаться с изяществом живого.

Лейф приготовился ко всему, кроме того, что произошло. Он очень удивился, когда Кандельман монотонно вопросил его о впечатлениях о встрече с Жаком Кюзом.

Лейф замешкался. Он мог вообще скрыть существование Джима Крю и его товарищей. Но, возможно, Кандельман знает больше, чем показывает, стремясь спровоцировать его на ложь.

Ответ пришел к нему, не успел уззит докончить речь. Лейф наклонился к уззиту, прищурившись и заговорщицки вытянув губы.

— Вы были правы, Кандельман, — произнес он. И рассказал уззиту то, что тот хотел услышать.

Кандельман вскочил. Глаза его, обычно тусклые, как мышиная шерсть, заблестели, голос обрел силу.

— Так, значит, человек, под дулом пистолета заставивший вас оперировать свою дочь, назвался Джимом Крю? Разве вы не заметили? Нет? Подумайте, доктор! Инициалы![8]

Лейф стукнул по столу кулаком. Кофе выплеснулся из чашки.

— Конец Времен! — выругался он. — Это они!

— Именно. Вы сказали, что они выглядели иностранцами и говорили не на исландском и не на иврите. Это должен был быть французский! О Сигмен, как бы я хотел знать этот язык!

«Надеюсь, — подумал Лейф, — ты никогда не брался его учить».

Кандельман принялся расхаживать по комнате взад и вперед, машинально помахивая семихвостой плетью.

— Моим первым побуждением, доктор, было созвать всех свободных уззитов и устроить облаву, равной которой еще не видел свет. Но я не стану этого делать. Жак Кюз — это хитрый лис, он наверняка заляжет в свою нору. И я не сомневаюсь, что из описанного вами места он уже убрался...

Его прервал засветившийся куб.

— Вызов из Монреаля, доктор Баркер, — объявил оператор.

Лейф принял вызов. В кубе проявилась комната, где сидели Даннто, Алла и Ава.

— Баркер! — прогремел Даннто. — Кандельман позвонил мне и сказал, что вы вернулись, хвала Сигмену! Нет, ничего не объясняйте. Садитесь оба на экспресс и немедленно сюда. Я забронировал для вас ракету. Вас пускай сменит заместитель. Я хочу, чтобы вы осмотрели Аллу. Она жалуется на боли под ложечкой. Кроме того, я хочу лично выслушать ваш рассказ. А потом мы сможем отправиться в охотничий заказник метатрона Бона, расслабиться немного. Все. Верного вам будущего.

Куб замерцал и померк.

Лейф хотел было запротестовать — он желал спросить об Алле и Аве. Сердце его сжималось от желания, которое возбуждала в нем рыжеволосая красавица. Но было поздно.

— С тех пор как его жена вернулась, — заметил Кандельман, вставая, — Даннто снова стал похож на себя.

— Вернулась?

— Да, они разошлись перед самой аварией, в которую она попала. Подозреваю, она чего-то захотела, а Даннто отказал ей. Так что она переехала на другую квартиру. Так уже случалось. И сандальфон всегда сдавался. — Уззит фыркнул. — Я помню еще времена, когда ни одна баба не осмелилась бы на такое. Ее или отхлестали бы плетьми, либо послали бы к Ч. Но эта женщина... он от нее голову потерял.

— Вы критикуете столпа церкводарства? — осторожно поинтересовался Лейф.

— Записи моих слов у вас нет, — ответил Кандельман.— В любом случае Даннто знает, что я думаю о влиянии на него этой... женщины.

Пока Лейф складывал чемодан, Кандельман не произнес больше ни слова. Они поднялись на крышу больницы. Когда идущий специальным рейсом экспресс опустился рядом с ними, они сели бок о бок. За весь полет Кандельман заговорил только один раз.

— Доктор Баркер, — произнес он, поворачиваясь к Лейфу, — вы очень счастливый, раскованный и спокойный человек. Это потому, что у вас хорошая жена?

Прежде чем пораженный Лейф успел ответить, уззит поднял руку:

— Снимаю вопрос. Прошу простить меня. Это не мое дело. Не служебное, я хочу сказать.

«Что же творится за этим лбом белокурого Данте? — размышлял Лейф. — Если бы я только мог направить на него мыслеприемник...»

Эта мысль сменилась другой: допрошены или нет Траусти и Палссон. Если их допросили, подозрения Кандельмана относительно странного поведения Лейфа подтвердятся с лихвой. Быть может, Кандельман вывозит его из Парижа ради того, чтобы он не избавился от двоих стукачей? А возможно, уззит уговорил Даннто пригласить его, чтобы поглядеть на поведение Лейфа с Аллой и Авой...

Лейф вспомнил рыжеволосую красавицу, попытался поразмышлять о ее происхождении и обнаружил, что все мысли вытеснила одна: Алла Даннто заворожила его, как никакая другая женщина. Он должен быть с ней.

Как бы он ни возмущался собой, его неудержимо тянуло к ней. Так мотылька тянет к пламени, пусть он и не хочет в нем сгорать.

Вскоре после того как они поднялись на борт ракеты, один из спутников Кандельмана испросил у двоих ламедоносцев разрешения включить куб — начинался выпуск новостей. Диктор проявился на полуфразе. Речь шла о недавнем бунте в Чикаго, когда разъяренная толпа разорвала на куски мужчину. Беднягу угораздило сболтнуть, что Конец Времен не так и близок. Согласно Сигмену, как утверждал несчастный, Предтеча вернется из временных странствий, когда положение в союзе Гайяак будет идеальным. А нынешнее идеальным не назовешь.

— После этих слов, — протрубил диктор, — разгневанная толпа отомстила за оскорбление, нанесенное Союзу, церкводарству и Сигмену, да будет верно имя его. А теперь мы перенесем вас...

Студия растворилась, сменившись панорамой пустой улицы. Несколько уззитов окружали валяющуюся на тротуаре в луже крови ногу.

Лейф присмотрелся и улыбнулся про себя. Его наметанный взгляд сразу определил, что нога не оторвана, а отсечена. Никакого сомнения — очередной пропагандистский трюк.

По мнению Лейфа, вряд ли во всем Союзе нашлась бы толпа, способная линчевать человека. Средний гражданин был слишком замордован постоянным изнурительным трудом ради пропитания и страхом отправиться к Ч, чтобы пальцем шевельнуть без соизволения своего иоаха.

Чтобы не задремать, Лейф спросил Кандельмана, что госпожа Даннто рассказывала об аварии.

— То, чего я и ожидал, — ответил Кандельман, облизнул сухие губы и продолжил: — Она получила вызов по кому. Говоривший заявил, что куб с его стороны не работает — такое случается часто, — и она поверила, а голоса не узнала. Звонивший назвался Джарлом Каверсом, — уззит многозначительно покосился на Лейфа, — моим помощником. Это, конечно, было ложью. Госпоже Даннто следовало проверить, числится ли в наших списках этот Каверс.

Звонивший заявил, что хочет встретиться с ней, чтобы рассказать о заговоре против ее супруга. «Каверс» заявил, что нашел неопровержимые улики, но не может обратиться к своему начальству, поскольку оно тоже замешано в заговоре. Полагаю, он собирался бросить тень на меня. Поскольку сам Даннто находился в Монреале, «Каверс» обратился к его жене. Та, потеряв от ужаса всякий здравый смысл, отправилась на встречу с этим Каверсом в такси. Херувим, которого я отрядил охранять ее в отсутствие супруга, отвечал на другой звонок — вероятно, от сообщника Каверса; во всяком случае, так он рассказывает, сейчас мы его допрашиваем.

Больше мы ничего не знаем.

Лейфу с самого начала было интересно, что наговорит Кандельману Алла. История была хорошая — она подогревала подозрения Кандельмана в адрес Жака Кюза, заставляя его самого терять здравый смысл. Проверить эту историю нельзя было в принципе — звонки в доме сандальфона не фиксировались.

Оставалась только одна тайна. Кто же звонил Алле-первой?

С этой мыслью Лейф и заснул. Проснулся он, когда ракета приземлилась. Кандельман сообщил, что они получили указание следовать в охотничью усадьбу метатрона. Лейф кивнул и задремал было снова, но двери распахнулись, и, зевая и потягиваясь, он вышел под жаркое канадское солнце. Скоростная машина за несколько минут доставила их в летнее обиталище политического главы Североамериканского континента.

Встречали их с помпой. На лужайке перед домом собрались почти все правители союза Гайяак, с женами и любовницами; все — в охотничьих костюмах. Даннто и Алла представили Лейфа собравшимся. Большая часть из них была знакома с ним заочно — Лейф успел приобрести репутацию одного из лучших нейрохирургов.

Лейфу выдали такой же охотничий костюм, винтовку и патроны. Переодеваясь за ширмой, он пересказал сандальфону и всем остальным, кто поместился в комнате, ту же историю, которую скормил Кандельману.

— Вам повезло, что вас самого не убили, — заметил Даннто, когда Лейф закончил. — А вы, — он обернулся к Кандельману, — конечно, скажете, что этот Джим Крю и есть Жак Кюз? И до какой глупости вы еще дойдете? Только маньяк может отрицать, что под его инициалами таится Иуда-Меняла!

Несколько голосов поддержало его — большинство собравшихся принадлежали к уриэлитам. Лицо Кандельмана не дрогнуло, но Лейфу показалось, что уззит несколько оскорбился.

Лейф еще раз оглядел своего противника. Не так давно, подумал он, Гайяаком правили такие люди, как Кандельман — высокие, худые, узколицые и узкогубые, круглосуточно горящие церкводарственным рвением и никоим образом не склонные даже к самому мелкому многоложеству. Ныне же их сменили люди, подобные Даннто — невысокие, кругленькие, болтливые чиновники, много говорившие об абстрактных принципах, но дело иметь предпочитавшие с вещами близкими и понятными. Лейф обратил внимание и на слабый запах хорошего спиртного, и на то, как подбирали уриэлиты своих женщин — не за старомодные добродетели фригидности, детородности и преданности церкводарству, а за алые губы, соблазнительные округлости и преданность своим мужьям.

Лейф вышел на лужайку, чтобы поговорить с Аллой и Авой. Единственным человеком в пределах видимости был дежурный уззит, вряд ли способный подслушать их на таком расстоянии.

— Зак Роу или кто-то из наших не говорили ничего о моих контактах с подпольщиками Крю? — спросил Лейф.

— Нет. — Ава странно усмехнулась. — Никто не знал, где ты.

— Ты же знаешь, я не мог тебе просто позвонить по кубу.

— Не хотела бы я быть на твоем месте, Лейф. А все из-за этой бабы. — Ава ткнула пальцем в сторону Аллы.

— Незачем говорить обо мне с таким презрением, — негромко напомнила Алла.

— В чем дело? — жестко осведомился Лейф.

— Мне тоже стало интересно, — ехидно отозвалась Ава, — так что, пока тебя не было, а она спала, я ее обследовала. И сделала снимки. А когда она проснулась, я заставила ее сказать, что она такое.

— И я рассказала, — быстрым шепотом выпалила Алла. — Ава от меня шарахнулась, как от ядовитого паука. Словно она меня ненавидит, хочет моей смерти. Тогда она и сказала мне, что моя сестра мертва.

— Зачем? — вопросил Лейф, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а руки холодеют.

Ава неловко поежилась, но нашла силы глянуть ему в глаза.

— Хотела дать ей возможность выпустить скорбь. Если бы она узнала о настоящей Алле случайно, она могла бы устроить истерику там, где мы не смогли бы этого объяснить. Я дала ей гореутолитель. Ее боль не сдерживали никакие глубинные страхи, она выплакалась за полчаса. Теперь беспокоиться нечего.

— Да ты врешь и не краснеешь! — не выдержала рыжая красавица. — Ты ненавидишь меня из-за того, что я делала — делала для нашей страны! Ты сказала мне о смерти сестры, чтобы причинить боль! Я тебе еще припомню это!

— Тихо, вы! — оборвал ее Лейф. — Кандельман идет.

— При первом же случае, — прошептал он Аве на ухо, — расскажешь все подробно.

Ава кивнула и покосилась на Аллу.

— Когда я объясню, Лейф, ты до нее дотронуться не захочешь. Или, при твоем характере, как раз к ней потянешься.

Алла внезапно отвернулась, но Лейф успел заметить в ее глазах слезы...

А поговорить с Авой он смог только после того, как охотников отвезли за сотню миль на территорию заказника.

ГЛАВА 18

Прежде чем охота началась, главный лесничий Люи Руло коротко описал предполагаемую дичь — неандерталоидов, завезенных с третьей планеты Геммы[9]. Эти существа представляли собой доминирующую форму жизни на Гемме-3 и по интеллекту не уступали землянам, однако ко времени прибытия первых кораблей Гайяака гемманцы добрались в своем развитии только до бронзового века — и то не все, а лишь самая высокоразвитая культура на планете. Большая же часть Геммы не вышла еще из каменного века, и импортированные для охоты аборигены достигали уровня примерно неолита. Их выпустили из клеток несколько часов назад, безоружными; но кремень и шерт[10] были обычны в охотничьем парке, а гемманцы могли быстро наколоть себе наконечники для стрел и копий. Поэтому, несмотря на превосходство охотников в оружии, им не следовало недооценивать добычу или относиться к ней с презрением.

— Только в прошлом году, — заметил Люи Руло, — двое наших охотников были убиты и один ранен. Уриэлита Гуннарссона убили стрелой. Уззита Смита копье гемманца пробило насквозь, а его супругу — ранило в плечо.

Лейф улыбнулся про себя. Уриэлита Гуннарссона убил пограничник, член КХВ, замаскированный под гемманца. Пронзившая гайку стрела имела деревянное древко и кремневый наконечник, но лук — клеенный из клена и стеклопластика. Пограничник пустил стрелу из кустарника в сотне метров от тропы, а потом растворился в лесу, где его подобрал вертолет. А еще позже место убитого в иерархии занял агент Пограничья, чтобы развивать уже нанесенный им Союзу ущерб.

Люи Руло закончил свою лекцию предупреждением — не разбредаться, держаться всем вместе. Загонщиков, выгоняющих дичь на охотника, не будет.

Отряд выступил со смехом и шутками, точно на охоту за кроликами. Припекало летнее солнышко, зеленели лесные великаны, щебетали птицы, мир казался прекрасен. Слова Руло довольно быстро вылетели у всех из головы, и отряд разбился на несколько группок, постепенно отдалявшихся друг от друга.

Этого Лейф и ждал. Он отвел Аву в сторону.

— Ну ладно! — прошептал он зло. — Что ты там узнала про Аллу?

— Алла — вернее, Эрика, так ее зовут на самом деле — одна из нас, как мне это ни мерзко. Она член КХВ. Как и ее сестра. Они — часть диверсионной группы, подготовленной для работы среди высших иерархов. Очень успешно подготовленной, хотя ничего, кроме омерзения, они у меня не вызывают. Война — грязное дело, Лейф, но знать бы мне, что настолько!.. Или что мы падем так низко.

— Как именно падем? — попытался уточнить Лейф. — И что тебе не нравится? Они инопланетянки? И если да, то почему бы нам их не использовать? Рассказывай.

— Никакие они не инопланетянки, — процедила Ава сквозь стиснутые зубы. — Если бы! Это их хоть немного бы извиняло!

— Так они люди? Тогда откуда эти странные органы? Не понимаю.

— Похоже, что биология в Пограничье куда лучше развита, чем мы полагали. Ты слишком долго проторчал среди гаек, чтобы следить за последними достижениями. Да и вряд ли о них писали в газетах — проект, судя по всему, сверхсекретный.

— Ты хочешь сказать, что эти органы были созданы искусственно и внедрены в тело хирургическим путем?

— Шиб.

— Так для чего они?

— Притормози, — посоветовала Ава. — Мы догоняем Даннто. Лейф замедлил шаг. Даннто с Аллой и еще несколько уриэлитов с супругами остановились, ожидая, пока проводник не закончит искать гемманцев под очередным кустом.

— В два-три слова это не уложишь, — произнесла Ава негромко. — Но я постараюсь, хотя тебе покажется, что отвлекаюсь от темы.

Ты знаешь, что одной из основ гайяакской культуры служит подавление полового инстинкта. Детей учат воспринимать секс как неизбежное зло, и взрослые принимают такую точку зрения как должное. Это действие не должно приносить радости даже на брачном ложе. До определенной степени я с гайками согласна — вне брака секс грешен, но святой союз супружества...

— С твоими убеждениями я ознакомлен, давай про этих женщин.

— Я пытаюсь объяснить, почему эти женщины существуют. Гайки полагают, что подавление сексуальности делает человека более управляемым, более удобным для тоталитарного правительства. По сути, создается страна евнухов, и психология у них соответствующая, очень церкводарственная — ограниченность, твердость, верность церкводарству, подозрительность и готовность донести на любого, кто хоть чуть-чуть смахивает на врага веры. К несчастью подвергнутых подобному воспитанию, потенцию это у них отбивает напрочь.

Я имею в виду не столько неспособность совершить половой акт, сколько невозможность испытать от него постыдный для гаек оргазм. Церкводарство, как известно, поддерживает искусственное оплодотворение. При всей своей мощи оно не осмелилось сделать лабораторное осеменение обязательным и ограничилось тем, что лишь практикующие его могут занять в Союзе мало-мальски важный пост. Теоретически, ламедоносец должен вообще отринуть половую жизнь. На практике же...

— Переходи к делу! — рявкнул Лейф.

— Шиб. Я пытаюсь. Подавленное половое влечение должно сублимироваться. И оно выходит на свет — в виде ненависти и фанатизма. Отсюда и готовность среднего гайки предать собственного соседа, и провоцируемые правительством погромы так называемых многоложцев.

— Постой-ка! — Лейф вгляделся в густой кустарник. Ветки подозрительно покачивались. Как ни хотелось Лейфу дослушать Аву, он не мог допустить, чтобы на Аллу бросился гемманец. Проводник остановил отряд, пошарил по кустам и, не найдя никого, сделал знак продолжать путь.

— За нами следит Кандельман, — предупредил Лейф. — Скоро он заявится сюда, и шанса поговорить у нас не будет.

— Какой-то злой гений в КХВ, — продолжила Ава, — решил воспользоваться холодностью гаек-мужчин. Это был гений-биолог. Он создал тот орган, который ты видел у покойницы. Не так сложно вырастить подобное в лаборатории, как кажется непосвященным. Назначение у него очень простое.

Ава сбилась — откуда-то справа донесся шум, ветер принес крики, вопль, потом звуки выстрелов.

— Нашли беднягу, — прокомментировал Лейф. — Надеюсь, он их достал.

Кандельман к нам ползет, — прошипела Ава. — Я закругляюсь. Этот орган — биоэлектрическая батарея. В момент оргазма женщины он испускает разряд электрического тока.

— Понял! — шепотом воскликнул Лейф. — И мужчина волей-неволей испытывает оргазм, потому что разряд возбуждает его чувствительные нервы. Сила тока большая, и условный рефлекс, вызывающий фригидность, стирается. В первый раз в жизни этот мужчина испытывает естественное завершение полового акта, и, конечно...

— Конечно, не позволит такой женщине уйти от него. Она будет иметь огромное влияние на него. А эта женщина — агент Корпуса.

— Гениально! — прошептал Лейф.

— Я знала, что тебе понравится, — мстительно заметила Ава. — По-моему, это гнусно и... и грешно.

Лейф редко оказывался ошарашен, но тут ему представился хороший случай.

— Ты считаешь это аморальным? Почему?! Это же война! Против убийств на войне ты не возражаешь. Один Господь знает, скольких гаек ты отправила на тот свет за прошедшие годы!

— Убить ради своей страны — одно дело, — ответила Ава. — Но... но использовать прелюбодейство как оружие... это неописуемо!

Лейф развел руками — не то от отчаяния, не то от злости.

— Ну, я сдаюсь! — Он смолк, задумчиво нахмурившись, потом покраснел и нерешительно добавил: — Мне только сейчас пришло в голову. В КХВ об этом могли не подумать... Алла-вторая девственница? Если это так, как она объяснит это мужу?

— Я об этом позаботилась, — ответила Ава, потупившись. Лейф вцепился ей в плечо с такой силой, что Ава вскрикнула и уронила винтовку.

— Ты... ты!.. — выдавил он. — Как?

— Хирургически, конечно. А ты что подумал?

— Сама знаешь.

— В чем дело, Лейф? Или ты планировал...

— Тихо. Кандельман идет.

Ава замерла, вцепившись в винтовку. Своей обычной мягкой походкой уззит двинулся к ним, небрежно держа оружие под мышкой. Он открыл было рот, собираясь сказать что-то, но его прервал крик.

Все трое обернулись. Кричала Алла Даннто. После первого вопля голос отказал ей, и теперь она, держась за горло, тыкала пальцем в кусты.

Лейфу хватило одного взгляда на мчащуюся к ней с копьем звероподобную фигуру в шкурах, чтобы вскинуть винтовку. До этого мига он вовсе не намеревался стрелять в гемманцев, вывезенных со своей родины для этих гладиаторских игр по-современному, и втайне надеялся, что один из неандерталоидов покалечит или убьет кого-нибудь из охотников-гаек — так тем и надо. Теперь он не колебался. Одним плавным движением он вскинул винтовку к плечу, прицелился в бочкообразную грудь и нажал на спуск. Винтовка 45-го калибра почти не давала отдачи. Лейф не успел выстрелить второй раз, как раздался выстрел Кандельмана. Гемманец завалился набок.

Бледный Даннто загородил жену своим телом; теперь, когда обезьяночеловек корчился в агонии, уриэлит дрожал. Кандельман подскочил к поверженному врагу и всадил в голову гемманца две разрывные пули.

Лейф видел, что Алла не пострадала, и не стал тратить время на вопросы, все ли с ней в порядке — этим занимался Даннто. Вместо этого он склонился над трупом.

— Откуда он взял кожаные ремешки, чтобы привязать наконечник к древку? — поинтересовалась Ава, следуя его примеру. — И заметь — древко из просушенного дерева.

Последняя реплика долетела до Кандельмана.

— Несомненно, это дело рук кого-то из врагов сандальфона, — ответил он. — Я прикажу немедленно допросить служителей, ухаживающих за гемманцами.

Даннто тоже подошли посмотреть на труп. Алые губы жены уриэлита неестественно выделялись на бледном лице.

Лейф огляделся. «Кажется, никто больше не заметил, — подумал он. — И я промолчу». Однако; чтобы удовлетворить свое любопытство, он наклонился и внимательно осмотрел тело; приподнял краешек шкуры, увидел на груди гемманца кое-что неожиданное и поспешно отпустил шкуру. Когда он встал, губы его были плотно сжаты.

Наблюдательная Ава заметила, что Лейф взволнован, но молчала, пока они не нашли предлога вновь отойти подальше от прочих охотников.

— Что ты там увидел?

— Ты обратила внимание на пропорции рук и ног? Конечности гемманцев коротки по сравнению с человеческими. Кости предплечий изогнуты, чтобы к ним крепились сильные мышцы. Шейные позвонки гемманцев построены так, что они, как обезьяны, не могут откинуть голову назад. Есть и другие различия, но этих хватит.

У этого парня руки и ноги намного длиннее, чем положено. Локтевая и лучевая кости — прямые, человеческие. Шея, хоть и короткая до невидимости, но назад гнется. Короче, это землянин. Ставлю что угодно, что останься его лицо целым, то мы нашли бы псевдокожу, создающую маску неандертальца.

Но и это не все. Кто-то пытался скрыть свою истинную цель. На животе этого парня вытатуированы буквы J. С.

Ава восприняла новость спокойно.

— Чтобы, если его убьют, вина пала на Кюза... или Менялу А если бы не убили?

— Пять к одному, что у него в зубе капсула с ядом. Обрати внимание — он несся на Аллу. Как насчет «аварии», в которой погибла ее сестра?

— А ты как думал? Вопрос в том, зачем на нее покушаться? И кому нужно винить Жака Кюза?

— Продолжение в следующем номере, — усмехнулся Лейф.

— Будь серьезнее! Почему ты не сказал об этом остальным?

— Слушай, кто бы ни покушался на жизнь Аллы, этот человек неподалеку. Он хотел иметь возможность убрать своего человека, если бы того взяли живым. Трупы не болтают. Нет, тот, кому выгодна смерть Аллы, совсем рядом.

— То есть это любой из двух дюжин человек. Как насчет Кандельмана? Он так старательно разнес убийце-неудачнику череп, словно старался сделать его лицо неузнаваемым.

— Он выстрелил почти одновременно со мной. Если бы он стоял за этим, то подождал бы, пока копье полетит в Аллу А выстрел в голову ничего не скроет. Отпечатки пальцев, например, остаются. Я, кстати, хочу их потом добыть и проверить кое-что. И еще, возвращаясь к Кандельману — Аллу он не любит, но Даннто верен полностью.

— Лейф, первую Аллу убили в Париже. Мы в Канаде. Убийца прибыл вместе с нами. Кто приехал с Даннто? Или с тобой?

— Добрых два десятка крупных шишек, явившихся из Европы по приглашению метатрона. Хочешь, чтобы я допросил всех?

— Остается только ждать нового покушения.

— Вот и радуйся. Ты же ненавидишь Аллу.

— Да, но она из КХВ.

— И не забывай этого, — напомнил Лейф. — Покрутись тут и попробуй добыть мне эти отпечатки. А у меня есть работа.

Он смело подошел к сидящей на пеньке Алле и Даннто, стоящему рядом с женой.

— Госпожа Даннто пережила большое потрясение, — произнес Лейф. — Ей не следует продолжать охоту. Меня стрельба не слишком интересует, и, поскольку я ее врач, я отвезу ее к метатрону. Хотите поехать с нами, сандальфон? В принципе ваше присутствие не требуется, но...

Даннто явно не хотел расставаться с супругой, но после того, как врач перед дюжиной высоких чинов заметил, что идти не надо, уриэлит считал делом чести продолжить охоту. Собственно, на это Лейф и рассчитывал. Даннто побоялся бы признаться окружающим, что нападение выбило его из колеи.

Так что, как и предполагал Лейф, Даннто прорычал, что он единолично расправится с каждым гемманцем, таящимся в канадских лесах. Приятели добродушно кивали, похлопывали по плечу и дружно уступали ему право первого выстрела.

Но все же архиуриэлит с грустью смотрел вслед уходящей за Лейфом супруге. В последнюю минуту он неловко подошел к ней, чмокнул в щечку и пообещал, что принесет ей парочку голов. Алла вздрогнула и промолчала.

— Позаботьтесь о ней, доктор, — крикнул Даннто, когда машина поднялась в воздух.

— Абба, — ответил Лейф, — я буду заботиться о ней, как никогда в жизни.

Но морщины на лбу сандальфона от его ответа не разгладились.

ГЛАВА 19

Лейф проводил Аллу до ее комнаты, выставив смахивавшую пыль служанку. Та, конечно, донесет уззитам, но Лейфа это не волновало. Ламед на груди и профессия врача давали ему больше свободы, чем обычному гайке.

Алла затворила дверь и заперла на радиоключ.

— Мои дуэньи сообщат Даннто, что все в порядке, — сказала она.

Каждое ее движение, каждое слово точно проводили по щеке Лейфа нежными пальцами. У него перехватило дыхание, руки задрожали. В груди образовался тугой ком.

Алла подошла к секретеру у дальней стены. Нарочно или нечаянно, но бедра ее покачивались чуть более обычного. Лейф обратил на это внимание — он весь день заглядывался на нее. С той минуты, как она сказала, что хочет побыть одна, воздух вокруг нее насытился электричеством. Еще чуть-чуть — и грянет молния. Лейф боролся с давлением изнутри, подкатывающим к перехваченному горлу, готовым прорваться от неосторожного слова, от взгляда...

— Алла! — выдохнул он хрипло.

Она остановилась, полуобернувшись, замерла — полная грудь поднята вздохом. Взмах головы поднял волну в реке рыжих волос.

— Алла... должен ли я что-то говорить?

Она обернулась так стремительно, что едва не упала. В другое время Лейф усмехнулся бы. Но сейчас грянула молния, и он быстрыми шагами двинулся к ней через просторную комнату, раскинув руки, вперед, вперед, слыша только грохот крови в висках, зная, что его не остановит никакая сила в мире...

Изо всех сил сжимая Аллу в объятиях, Лейф едва слышал, как она кричит:

— Лейф, Лейф! Не позволяй больше Даннто касаться меня! Я люблю тебя! Только тебя!

Потом, много позже, кто-то постучал в дверь, тихо, как совесть. Алла вскочила с постели, бессознательно прикрываясь простыней; глаза ее казались кругами над алым овалом рта. Лейф приложил палец к губам, на цыпочках подошел к платяному шкафу, знаками приказал Алле ответить и вытащил пистолет.

Он вполне мог выйти из положения. Врач-ламедоносец имел право обследовать женщину в отсутствие иоаха. С другой стороны, лучше было бы не позволить никому понять, как долго они с Аллой провели наедине. Все зависело от того, кто именно стоял под дверью.

— Кто там? — окликнула Алла.

Ответил неразборчивый мужской голос. Алла повторила вопрос. Ответ все равно нельзя было понять, так что, накинув платье, Алла прошла в соседнюю комнату, к двери. Лейф неслышно последовал за ней. В этот раз ответ услыхали оба.

— Алла, пусти меня. Это Джек Кандельман.

Оба одновременно подняли брови. Лейф молча кивнул — «пусти его» — и вернулся в шкаф. Алла попросила уззита подождать, пока она ляжет, погасила свет и залезла под одеяло.

Лейф намеренно оставил дверцу шкафа полуоткрытой и теперь мог подглядывать в щель. В поле его зрения появился Кандельман, согнутый, точно переломанная посредине сухая ветка. Узкое лицо избороздили морщины. Он подошел к постели, нервно оглянулся и, к изумлению обоих зрителей, распростерся ниц.

— Алла! Алла! — простонал он. — Прости меня! Он потянулся к ней, и она шарахнулась.

— О чем вы? За что простить?

— Ты знаешь, за что, Алла, любимая. Не смейся надо мной. Я не могу выносить это. И не стану. Ты же знаешь, со мной шутки плохи. Ты знаешь.

— Вы с ума сошли? — Голос Аллы дрожал не меньше, чем голос уззита. — Я понятия не имею, о чем вы говорите.

Отстраниться она не успела — Кандельман схватил ее за руку.

— Не говори так! Я ведь спрашивал тебя, когда мы встретимся снова — а ты отказала. Ты свела меня с ума. Я не мог прикоснуться к тебе вновь и не мог вынести разлуки. Я сказал, что убью тебя, и едва не сдержал слова. Алла, любимая, скажи, что ты прощаешь меня. Я никогда больше... Я чуть не умер, когда мне передали, что ты погибла в той аварии. Когда я узнал, что ты легко ранена, я ругался и клялся себе, что в следующий раз ты не уйдешь от меня — и все же радовался, что ты жива. Я не мог вынести, что тебя нет на свете. Аллы нет, нет, нет — вертелось у меня в голове. Нет моей Аллы, нет ее, нет!

Девушка была совершенно ошеломлена таким поворотом событий. Лейф надеялся, что она подыграет этому безумцу — иначе она выдаст себя с головой.

Кандельман попытался притянуть Аллу к себе. Она отвернулась.

— Да что с тобой? — вскричал уззит. — Не так ты и чиста. Ты ведь уже отдалась мне однажды, забыла? Ты предала своего супруга, сандальфона. Я обесчестил его и все, что он олицетворяет, но ты того стоишь... Алла, ты единственная на свете. Мы с тобой...

Лейф поверить не мог, что слышит это неразборчивое воркование. Всегда монотонный голос Кандельмана обрел страстность, лицо, обычно выразительное не более чем сжатый кулак, дергалось, как пальцы глухонемого.

Теперь Лейф понял, что именно Кандельман заманил Аллу-первую в такси, вероятно, для последнего свидания, и подстроил аварию. Неудивительно, что он так недоверчиво отнесся к словам Лейфа о «легких ранениях». Должно быть, он решил, что Алла выдала его — а то и явился, чтобы завершить начатое дело. Но вряд ли он слишком опасался шантажа с ее стороны — тогда она выдала бы и себя. Кроме того, он тоже ламедоносец. Все его действия по определению праведны.

Основной причиной покушения на убийство была месть.

Наблюдая, как Кандельман пытается одновременно обнимать Аллу и на коленях признаваться ей в любви, Лейф размышлял о том, как это случилось. Очевидно, покойная Алла из сострадания отдалась однажды уззиту — или ради какой-то услуги, или для получения информации. Этого уже никто не узнает. Так или иначе, она отказалась иметь с ним дело в дальнейшем. Убежденный, что Алла презирает его, Кандельман попытался убить ее. Нет, не попытался — убил. Женщина, с которой он говорил сейчас, понимала это — и ненавидела его.

— Послушай! — выдохнул уззит. — Я сказал Даннто, что возвращаюсь присмотреть за тобой, что меня беспокоят новые покушения. Они вернутся не раньше чем через несколько часов...

— А как насчет доктора Баркера? — спросила Алла, отворачиваясь от Кандельмана.

— Этот развратник! Он не осмелится нас беспокоить. Ради Сигмена, Алла, не сопротивляйся так! Я не могу ничего поделать, ты должна быть моей. Ты ведь тоже хочешь меня, я знаю, иначе ты никогда не вела бы себя так в тот, первый раз. Тебя просто волнует твое многоложество — но, Алла, откуда нам знать, что верносущно, а что нет?

Лейф надеялся, что Алла справится с уззитом сама — иначе ему придется вылезать из шкафа. Не будь он так влюблен, Лейф просто позволил бы Кандельману изнасиловать Аллу — она, в конце концов, агент КХВ и знала, на что шла. Но он не мог допустить, чтобы уззит лапал ее.

— Алла, пожалуйста! Я больше не буду тебя убивать, никогда!

— Ты скотина, — прошептала она. — Ты спустил на меня этого гемманца!

— Прости меня, Алла. Я не буду больше...

Внезапно он схватил ее за запястья, развел ей руки и прижался губами к ее губам. Лейф собрался было вылезти, но Кандельман внезапно со вскриком отстранился. По подбородку его стекала кровь.

— Ты всегда кусалась, Алла, — заметил он. — Только в следующий раз не надо так сильно.

«Ты совсем ослеп?» — презрительно подумал Лейф. Следующая мысль пришла ему в голову неожиданно: Кандельман спрятался за своим любимым пугалом — он приказал вытатуировать на груди псевдонеандерталоида буквы J. С, чтобы сбить со следа тех, кому придет в голову осматривать труп. Сложная получается игра.

— Если вы немедленно не уберетесь, — проговорила Алла, закутываясь в одеяло, — я буду кричать. Или просто застрелю вас.

«Хорошая мысль, — подумалось Лейфу. — Разом решило бы все наши проблемы». Он поднял пистолет и прицелился в высокий, блестящий от пота лоб.

Но выстрелить он не успел. В дверь постучали.

— Кто там? — окликнула Алла.

Кандельман поспешно пригладил волосы, вытер с лица пот и надел фуражку. Потом, ссутулившись еще сильнее обычного, словно переломленный пополам, побрел к двери. С силой впечатав радиоключ в скважину, он распахнул дверь.

— Простите, абба, — пробормотала Ава, проскальзывая мимо него.

Уззит, не оборачиваясь, вышел и захлопнул за собой дверь.

— Что ты тут делаешь? — прошипел Лейф, вылезая из шкафа.

— Вот что! — Ава сунула ему в руки комикс — последний выпуск «Приключений Предтечи».

— Это еще откуда?

— Лежало в моем «Справочнике охотника». Наверное, кто-то из охранников наш человек. На третьей странице сообщение.

Лейф открыл комикс и прочел слова, обведенные кружками в одной из реплик.

«Немедленно принимайтесь за работу. Если явятся приспешники злобного Менялы, возвращайтесь ко мне в рубку. Пары скроют нас, даже если не поможет маскировка».

— Ч и дьяволы! — выругался Лейф. — Что случилось? Траусти раскололся? Джима Крю поймали? Или Зака Роу? Или еще что?

Спорить было бесполезно. Все равно вернуться в ближайшие два дня они не могли, если только не подвернется подходящего повода. Повода придумать не удалось, и следующие два дня им предстояло провести в Канаде.

Ава исходила желчью из-за этой задержки, а еще больше — из-за того, что Лейфа она ничуть не волновала. Он гулял в окрестных лесах, рыбачил и вовсе не собирался маяться сплином. Как бы ему ни хотелось брать Аллу с собой, это вызвало бы ненужные и опасные пересуды. Однако он все же вытащил ее на рыбалку, пригласив заодно еще пару жен иерархов. Пока женщины разбирали корзинку с продуктами, Лейф сумел переброситься с Аллой несколькими словами. Его все еще мучило любопытство, заставившее его нарушить приказ и провести вскрытие Аллы-первой.

Алла ответила на его вопрос спокойно и легко.

— Так вот почему вы так успешно работаете в этом обществе? — негромко воскликнул Лейф, выслушав ее.

— Именно, — подтвердила она. — Подавление нормальных сексуальных импульсов, искусственно вызванная фригидность доходит здесь до уровня психической кастрации. Тираны давно усвоили, что править подданными намного легче, если установить систему вдолбленных в самом раннем возрасте табу, нарушающих развитие полноценной личности. Разрушение нормальных отношений между полами — неотъемлемая часть гайяакской системы.

Короче говоря, нейрогенная импотенция, то есть любое извращение, то есть, я хочу сказать, ненормальное... — Она запуталась окончательно, расхохоталась и продолжила: — В общем, применяемая в Союзе система подавления делает людей более покорными. Если ты помнишь, мерины охотнее тянут плуг.

Но когда здешний мужчина находит женщину, которая реагирует иначе, чем написано в инструкции, женщину, способную освободить его от сковывающих рефлексов, в первый раз за его скудную жизнь сделать его свободным — он будет цепляться за эту женщину любой ценой, даже тайно, и в нарушение закона. Понимаешь?

— Вполне, — подтвердил Лейф, оглядываясь, чтобы убедиться: остальные их не слышат. — Мужская фригидность — это одновременно результат и причина спазма тазовых мышц, так называемой мышечной брони. Невротический импульс заставляет человека напрягать эти мышцы, но, если они расслабятся, ослабеет и извращенный импульс. Излеченный от одного невроза, человек понемногу сбрасывает и остальные. Он чаще смеется, глубже мыслит, становится искреннее и радостнее и даже излечивается от психосоматических заболеваний. Ты ведь и сама это знаешь.

— Да. Взять хотя бы моего мужа, Даннто. Он ведь когда-то был так же мрачен и злобен, как Кандельман. А теперь он хоть и не подарок, но стал намного веселее и открытее, чем до встречи с моей сестрой. Он не сознает этого, но он никогда не позволит мне уйти от него.

— Поправь меня, если я ошибусь, — заметил Лейф. — Электричество, вырабатываемое твоей живой батареей, возбуждает парасимпатические волокна, расслабляя мышечный щит и снижая тревожность. Шлюз открывается, и чувства перестают сбрасываться в тот отстойник, где они обычно тухнут. Я прав?

— Абсолютно. И мужчины нам очень благодарны. А мы приобретаем над ними огромную власть — к вящему благу всего мира и на горе Союзу.

У Лейфа осталось еще несколько вопросов.

— Вы с сестрой — близняшки, — заметил он. — Но ведь отпечатки пальцев и сетчатки должны были отличаться[11].

— Биологи Пограничья удалили моей сестре один глаз и вырастили два его клона. Так что мне прирастили глаза сестры. А кожу на пальцах мне просто удалили и вырастили новую, опять-таки по ее образцу.

— А рудименты антенн у тебя на лбу и нервные стволы, идущие от них в мозг?

— Это остаток неудачного опыта, — ответила Алла. — Мы с сестрой были единственными агентами с таким украшением. Предполагалось, что эти антенны смогут улавливать мозговые волны на расстоянии. Так оно и оказалось, но мы не могли расшифровывать полученный сигнал. Для нас он оставался белым шумом. Чтобы отсеять статику, нужен биологический фильтр, а ученые, насколько я знаю, до сих пор так его и не создали.

— Вот вам и теория внеземного происхождения, — усмехнулся Лейф. — Я зафантазировался — а надо было следить за достижениями собственной страны!

ГЛАВА 20

Следующим вечером Даннто, Алла, Лейф и Ава вместе с несколькими спутниками отправились экспрессом в Париж. Кандельмана с ними не было. Уззит уехал через два часа после сцены в спальне. Отговорился он занятостью, но Лейф подозревал, что ему просто не хотелось ехать вместе с Аллой.

Поездка была недолгой и приятной, если не считать одного странного случая. Ава на минуту вышла в женскую комнату и вернулась оттуда мертвенно-бледной. Лейфу не удалось незаметно спросить ее, в чем дело, но он решил, что она получила сообщение от агента КХВ. Это обеспокоило его — как ее начальник, он должен был получить сообщение сам. Возможно, впрочем, что Аве легче было передать нужные сведения. А может быть, у нее просто желудок расстроился.

Когда экспресс опустился на парижский аэродром, Даннто напомнил, что приглашает всех в гости к семи вечера на праздник по случаю быстрого выздоровления его супруги. Даннто, казалось, был совершенно счастлив — смеялся, шутил, размахивая руками. Аллу его веселье не трогало. Она многозначительно поглядывала на Лейфа, будто пытаясь сказать, как именно Даннто собирается праздновать этой ночью.

В первый раз со времен юности Лейф ощутил укол ревности. И тошноту. И острое желание подойти и набить сандальфону морду.

Всю дорогу до дома рыжеволосая красавица то и дело поглядывала на Лейфа. Врачу показалось, что она готова расплакаться, а когда она удалилась в женскую комнату и долго оттуда не выходила, подозрение превратилось в уверенность.

Позже, когда все разошлись, Лейф спросил у Авы:

— Почему столь бледна ты, прекрасная дева?

Ава выматерилась, из чего Лейф заключил, что беспокоит ее не сообщение, а взбунтовавшийся кишечник. Пока такси везло их в госпиталь, оба молчали.

Лейф искал у себя в кабинете записки от Рахили и Роу, когда вошла совершенно белая Ава.

— Что-нибудь нашла на лентах? — осведомился Лейф, поднимая голову.

Ава дрожащей рукой подала ему кусок ленты кимографа. Лейф впился взглядом в семантические волны Зака Роу. Во время отсутствия Лейфа Сигур, его ассистент, складывал ленты в особую папку. Ава потом выбирала оттуда ленты с сообщениями.

Дочитав до конца, Лейф побледнел сам. Подняв глаза, он наткнулся взглядом на автоматический пистолет в руке своей супруги.

— Так ты еще и палач? — спросил он, не веря в то, что видит.

— Нет. — Голос Авы дрожал. — Только эскорт.

— И очень хорошо вооруженный, — заметил Лейф, вернув себе самообладание. — Когда же начнется спектакль?

— Лейф, — проговорила Ава, — я не хочу этого делать. Мы так долго работали вместе. Но приказ есть приказ. Не надо было тебе поддаваться чарам этой... женщины. Как ты мог поставить под удар всех нас, не выполнив указания тут же кремировать Аллу? И переспав с Аллой-2?

— Так ты на меня настучала? — Лейф скрипнул зубами.

— Это мой долг.

— А вовсе не ненависть к Алле, да? Или не ненависть... Может, у тебя на нее виды?

— Ни то ни другое, — ответила Ава. — Пошли, Лейф. Если я опущу пистолет, ты дашь слово не сопротивляться?

— Ладно. Ты все же еще солдат.

Ава вытащила из двойного дна ящика с грязным бельем новую одежду.

— Надевай!

Он внимательно осмотрел одежду.

— Настолько плохо, да? Сворачиваемся?

— Да. Мыслеприемник уже снят с энцефалографа. Должно быть, еще утром, когда пришел приказ.

Ава разделась и принялась натягивать синий комбинезон разнорабочего.

— Господи Боже, Лейф, как хорошо снова стать мужчиной! Десять лет в роли травести!

— Да, ты много отдал службе, — саркастически ответил Лейф. — А стоило ли, солнышко мое?

— Еще раз так скажешь, и я сам тебя пристрелю! — взвизгнул его бывший товарищ.

Лейф так привык, что Авам Соский выдает себя за его жену, что почти забыл об его истинном поле. Этот коротышка был одним из лучших имперсонаторов в КХВ.

Лейф переоделся, подошел к кубу и включил.

— Прекрати, — сказал Ава. — Приказ — ни с кем не связываться.

Лейф спокойно попросил автооператора соединить его с госпожой Даннто. Алла как раз должна была готовиться к празднику. Даже окажись сандальфон рядом, это не имело значения для Лейфа — они с Аллой договорились, какой код использовать в таких случаях.

— Лейф, я буду стрелять! — воскликнул Ава. В кубе проявилась комната Аллы.

— Алла, ты одна? — быстро спросил Лейф.

Та кивнула, не сводя взгляда с пистолета в руках Авы.

— Не бойся, — проговорил Лейф. — Ава стрелять не станет. Слушай! Все раскрыто. У меня нет времени объяснять, да и линию могут прослушивать, хоть мы и ламедоносцы. Пришла пора сматываться. Встречаемся, как договорились. Быстро! Поняла?

Алла кивнула вновь, и Лейф отключился.

— Не пойду я с тобой, крошка, — Лейф повернулся к Аве. — Я собираюсь связаться с Джимом Крю и отправиться с Аллой в Африку.

— Джим Крю уже у Ч, — бесстрастно ответил Ава, целясь Лейфу в сердце.

— Как ты узнал? В женском сортире в экспрессе?

— Да. Роу приказал уходить в подполье, потому что он думает, что уззиты вытянут из Крю всю правду пытками. Думаю, мыслеприемник подвезли поближе к Ч, чтобы Роу мог следить за допросом.

— Слушай, Ава, — сказал Лейф, поколебавшись, — я знаю, что ты меня пристрелишь, если я тебя доведу. Но как насчет послабления? Почему бы тебе не отвести нас с Аллой на трибунал вдвоем? Я могу потребовать от Роу, чтобы он нас отпустил. В конце концов, от меня КХВ больше никакой пользы, и моя смерть ему не поможет.

— Ты думаешь, что после того, как ты спутался с банту, едва не раскрыл двойника Аллы-первой и уговорил вторую бросить свой пост, Роу тебя простит? Лейф, эта баба тебя свела с ума!

— Я знаю.

— Но, Лейф... Предать свою страну?

— Нет. Только позабыть о ней на пару минут.

Они вышли из больницы. Лейф взял личную машину, доехал до Национальной библиотеки. В вестибюле его ждала Алла. Она села на заднее сиденье и прежде, чем Ава успел приказать Лейфу, куда ехать, вытащила из сумочки револьвер и приставила Аве к затылку.

Лейф вынул пистолет из ослабевших пальцев бывшего товарища.

— Я же знал, что этим кончится, — объяснил он. — Так что мы с Аллой подготовились.

— Лейф, но это не... не... — Ава был совершенно ошеломлен.

— На меня непохоже? Наверное. Но раз уж я пошел по кривой дорожке, дойду до конца. Я не жалею, что встретил Аллу. Я не променял бы ее на все ордена в мире. Понимаешь, КХВ так или иначе усомнился бы в моей лояльности. У меня не было выбора. Пойми — я не против Пограничья иду. Когда это кончится и эмоции остынут, я сам приду на суд. Но сейчас меня пристрелят на месте.

Сражаясь с мучительным желанием нажать на педаль газа и мчаться по городу, срезая повороты, Лейф медленно и законопослушно довел машину до станции подземки близ площади, где когда-то стояла Триумфальная Арка. Они вышли из машины, и Лейф на автопилоте отправил ее обратно в больницу.

Лейф покосился на четырехсотфутовую статую Сигмена с мечом и песочными часами, подумал мимоходом, что когда-нибудь и Арку, и Предтечу сменит на этом месте еще что-нибудь, и последовал за Авой и Аллой в подземку.

Они проехали до станции в четырех кварталах от их цели и прошли остаток пути пешком. Местом встречи была назначена комната в доме для рабочих низшего класса, у огромной площади, на другой стороне которой громоздилось кубическое здание с вывеской «Школа психотехников».

На самом деле там находился пресловутый Ч.

Трое беглецов прошли через черный ход, поднялись на третий этаж по скрипучей лестнице, преодолели воняющий капустой, рыбой и потом коридор и подошли к дверям. Ава выстучал код, и дверь открылась.

— Где Роу? — потребовал ответа Ава.

— Прячется. — Встретивший их обвел пустую комнату взмахом руки. — Как и половина наших. Кандельман нас вычислил. Роу оставил меня, чтобы я предупредил всех, кто вздумает прийти.

Он покосился на пистолеты в руках Аллы и Лейфа, но промолчал.

— Что с Баркером? — спросил Ава.

— Пусть прячется со всеми. И получше. Роу с ним потом разберется.

Алла облегченно вздохнула.

— Ну, я сделал все, что мог, — сказал Лейф. — Если я ему понадоблюсь, пусть Роу сам меня и ловит.

Он подошел к мыслеприемнику, стоявшему у выходящего на площадь окна, и спросил:

— Механизм самоуничтожения включен?

— Он взорвется, только если попытаешься его вскрыть, — усмехнулся пограничник. — Я его настроил на Джима Крю. Здорово они его обрабатывают.

Лейф озабоченно пощелкал языком. Он знал, как в подобных раскиданных по всему Союзу зданиях обращают многоложцев в верносущность. Накачав отступника наркотиками, техи подсоединяли к нервным окончаниям электроды и скармливали беспомощному мозгу импульсы, соответствующие определенным ощущениям. Вместе с гипнозаписью эти импульсы заставляли отступника раз за разом проживать мнимые жизни, повторявшиеся до тех пор, пока на личности подопытного не откладывался их неизгладимый отпечаток, его величество условный рефлекс. Отпущенные Ч искренне верили, что прошли через испытания, показавшие им ошибочность прежних убеждений — каковы бы ни были они до отправки к Ч. Они становились примерными гражданами и верными учениками Исаака Сигмена. Метод имел только один недостаток. Прошедшие его напрочь лишались способности мыслить творчески, становясь живыми машинами.

Лейф знал это. Прикосновение к мыслям Крю было бы глотком полыни, но непреодолимый импульс заставил его включить мыслеприемник и надеть наушники, выдававшие перевод семантических волн, скользящих по коре мозга банту.

ГЛАВА 21

Чтобы настроиться на мозговые волны Джима Крю, Лейф потратил двадцать минут. Он шарил лучом по комнатам и коридорам, по разумам техов — записывающих, подстраивающих, регулирующих. От шлемов на головах техников шли, пронизывая стены камер, пучки кабелей, подсоединенных к сложнейшей системе, включенной в нейронную сеть человека. Так в мозг пытаемых вкладывались иллюзии.

Лейф, конечно, не мог проникнуть взглядом за стены здания, но он легко мог представить его себе по рассказам побывавших у Ч и прочитанным мыслям тех операторов, чьи головы не защищали стальные шлемы.

Палач, работавший над Джимом Крю, создал для него поистине чудовищную ситуацию — под стать собственному воображению. Лейф наткнулся на семантические волны банту, когда история должна была повториться в сотый раз. Поначалу он немного запутался, но очень скоро неизбежные паузы и статика стали заполняться домыслами самого Лейфа. Помогало ему и то, что большую часть происходящего Крю непроизвольно описывал про себя.

От сна его пробудил тихий ласковый голос, повторяющий вновь и вновь:

— Открой глаза, Джим Крю. Не плачь, Джим Крю.

Когда банту поднял веки — вернее, подумал, что поднял, — он увидал стоящего в углу камеры человека, чернокожего, нагого, похожего на самого Джима, но идеализированного — такого, каким он желал бы видеть себя.

Джим не удивился его появлению. Он знал — рано или поздно это случится. То, что человек прошел сквозь стену, Джим воспринял как данность. Но вот сияющий над короткими кудряшками нимб его поразил.

— Пойдем, Джим Крю, — сказал человек. — Я уведу тебя от тех, кто не ведает, что творит.

Словно во сне, Джим поднялся на ноги, вцепился в протянутую ему руку — большую и сильную, излучающую мощь, равной которой Джим не испытывал, даже когда кружился в хороводе танца племени, чей водоворот творит силу исцеления, понимания и любви.

Теперь эта сила текла к нему, как вода катится с горы. Перед ним был источник этой силы, о котором он мечтал, о котором молился, который являлся перед ним лишь на миг, в последние секунды дикой пляски.

Как дитя, держащееся за руку, Джим пошел за этим человеком прямо в стену, бесстрашно перетерпев мгновение темноты. Потом, пронзив бетон, он устремился ввысь, влекомый силой руки. Под ним раскинулся ночной Париж, нити и гроздья сверкающих жемчужин. Потом город отдалился, померк, горизонт загнулся вниз, и воздух стал холоден. Но тепло исходило от одежд провожатого, и Джим Крю быстро забыл о кратком касании ледяных пальцев космоса.

Они висели меж Землей и Луной, и Джим с любопытством разглядывал лунные камни — в век межзвездных перелетов он никогда не покидал пределов Земли, полагая, что родная планета достаточно велика и прекрасна, чтобы провести на ней жизнь.

— Оглянись! — сказал богоподобный двойник Джима Крю. — Ты был верен Господу своему, и за то даю тебе сию награду.

И рука его обвела и Землю, и Луну, и звезды.

— Но, Господи! — воскликнул Джим Крю. — Не этого я жажду!

Слова его пали в космический холод, и замерзли, и рухнули метеорами на голубой шар внизу, и, войдя в атмосферу, сгорели дотла, пронеслись в небе огненными полосами, огласили Землю голосом его, и эхо вернулось, насмешливое и злое:

— Не этого я жажду, Господи!

— А чего же ты жаждешь? — спросил человек. — Разве есть что-то еще?

Обернулся Джим Крю, ибо и слова, и голос окутали его холодом страшнее холода космического. И увидел он, что лицо его двойника было по-прежнему исполнено мудрости, доброты и любви. Но голос шел из иного рта, и, когда Джим глянул говорящему в глаза, в первый раз в жизни он испытал Страх. Вновь он увидел собственное лицо — то, которого он мечтал никогда не увидеть, ибо печать зла навсегда оставила на нем свой след.

— Разве есть в мире что-то еще? — повторили губы в кривой усмешке, и Джим Крю изо всех сил сжал руку своего провожатого, пытаясь отыскать в нем силу. Но провожатый повернулся, и Джим увидел, что позвоночник его вытянулся в длинный мартышечий хвост, на конце которого, как на второй шее, болталась голова криволицего Джима Крю. И когда та заметила, что Джим все понял, она рассмеялась:

— И ты вправду думал, что кроме этих плывущих в бесконечности раскаленных или вымерзших шаров есть что-то еще? Вправду ли ты, Джим Крю, верил в это?

Джим вскрикнул, попытался вырваться, бежать, но пустота разверзлась под его ногами, державшая его рука налилась льдом, высасывая его силы, а голова Джима Крю-ангела оплывала, как воск над огнем, черты ее смазывались. А Джим все не мог вырваться, распластанный на холодной груди пространства, где нет ни любви, ни поддержки, и, как ни бил он руками и ногами, не мог сдвинуться с места.

И тогда двуглавый бес пнул его когтистой лапой так, что дрогнула вселенная. Джим падал и падал вниз, врезался в атмосферу, как ныряльщик — в поверхность бассейна, и снова падал, все быстрее и быстрее, так что ветер свистел в ушах и земля надвигалась, точно брошенный мяч. Кожа начала гореть, ибо Джим стал метеором из плоти, чтобы умереть в пламени и дыме и муках задолго до того, как достигнет земли.

— Господи, — вскричал он, — никто из мучеников твоих еще не сгорал так!

И стоило словам сорваться с его губ, как чья-то рука взяла его за плечо и остановила падение, остудив раскаленный воздух. Джим парил в воздухе. Обернувшись, он увидел перед собой рыжие волосы, синие глаза и орлиный нос Исаака-Сигмена, Предтечи.

— Теперь, — сказал Сигмен, и голос его был воркованием голубки, — когда твой хозяин предал тебя, и ты воочию узрел, что нет ничего, кроме мира сущего, и спасен был истинным пророком, путником времен, основателем церкводарства, что спасет человечество, ты не можешь не узреть, в какой лжи провел жизнь свою, и должен отныне способствовать трудам последователей Предтечи, дабы исправить плоды злонамеренных своих попыток обратить верносущее во мнимое.

И хотя Джим Крю не мог отличить своих видений от реальности — обманутые чувства не могли помочь ему в этом, — он понял, что искушают его, как не искушали никого прежде.

— Господи, — вскричал он, вырываясь из цепкой хватки Предтечи, — Господи, помоги мне, иначе погибнет душа моя!

И тут по ушам Лейфа ударил такой разряд статики, что он сорвал наушники с головы. Но это не помогло — с дальней стороны площади на него обрушилось нечто неощутимо-тяжкое. Сознание его захлестнула ослепительная вспышка света. Он рухнул на пол, не слыша криков Аллы и Авы, не чувствуя, как они поднимают его на ноги. Потом свет померк, и Лейф пришел в себя.

Не обращая внимания на вопросы и протесты, Лейф подскочил к мыслеприемнику, встряхнул головой и вновь надел наушники. Как он и ожидал, мозг Джима Крю был мертв.

Пошарив лучом, Лейф нацелился на голову теха, снимавшего шлем и бежавшего в камеру, где лежал банту. Техник говорил вслух, и понять его было легко.

— Не знаю, что случилось! — доносили семантические волны. — Он реагировал, как планировалось. Только мы дошли до той части, когда Предтеча говорит, что он предан — и тут все стрелки взлетают вверх на секунду, а потом падают до нуля! Этот парень выплеснул нечеловеческое количество энергии, больше, чем я считал возможным.

Лейф подвигал луч и нашарил второго теха.

— Он мертв. Что с ним было? Инфаркт?

— Непохоже. Посмотри — он улыбается. Во имя Сигмена, о чем же он думал перед смертью?

Лейф решил, что с него хватит.

— Пошли отсюда, — сказал он, снимая наушники. — Потом все расскажу.

Мужчина, впустивший их в комнату, отказался спускаться с ними в подземку. У него была, как он сказал, своя нора. Ава, поколебавшись, согласился пойти с Лейфом и Аллой. Ушли они немедленно. О мыслеприемнике Лейф не беспокоился — машина взорвется, стоит уззитам вскрыть ее.

Всю дорогу Лейф был задумчив.

— Я ведь был единственным здесь, — бормотал он, спускаясь по скрипучей лестнице общинного дома, — кто встречался с Джимом Крю... пусть даже наш контакт был недолог. Техи не видели его мыслей, они просто скармливали его мозгу картинку и считывали реакцию организма.

Но когда его... озарило... я воспринял часть его видения. Не через приемник — напрямую. Энергия, мысленная ли или иная, при наличии проводника перетекает от более заряженного тела к менее заряженному — ко мне. Нашим первым проводником была машина; вторым — память о мысленном контакте. — Он потряс головой, точно стремясь отогнать навязчивые воспоминания. — Я видел то же, что и он. Это не было наяву — не так, как я вижу свои руки и ноги. Разум работает со знаками, символами; в эту последнюю вспышку вложилась вся личность Джима Крю. Мы с ним видели его собственное отражение... суть, не сущность. — Он снова покачал головой и прошептал: — Но кто был тот темнокожий бородач, шагнувший из света и протянувший Джиму руку? Да был ли он, или мне примерещилось....

Он пригладил волосы, подергал непокорную прядь и понял, что ответа на этот вопрос он не узнает никогда.

ГЛАВА 22

В убежище банту беглецов встретили двое дежурных. Ава запротестовал, что не хочет идти с ними, но Лейф ответил, что иначе заставит его силой. Если исчезнут они оба, Роу может еще решить, что отступника арестовали и отправили к Ч. А вот если Ава донесет ему, что случилось на самом деле, Роу попытается задержать Лейфа. Как только Лейф и Алла поднимутся на борт идущей в Африку подводной лодки, Ава будет свободен.

Примитивы встретили их приветливо. Покуда пришельцев кормили, был собран совет. Банту решили перебраться в новый штаб, а Лейфа с Аллой и еще нескольких человек поселить на корабле до отправки. Им повезло — космоплан должен был отправляться через день, а до следующего рейса прошел бы еще месяц.

После еды банту помолились за упокой души Джима Крю.

Лейф и Алла сочувствовали им, но беспокойство мешало им принять участие в поминовении. Около трех часов ночи, когда до переезда оставались считанные часы, из дальних туннелей примчался часовой с дурными вестями.

Узнав, что Алла сбежала с Баркером, Даннто и Кандельман начали самую большую облаву за последние годы. Приготовления к ней шли уже давно, и теперь уззиту был дан вожделенный повод. Кандельман пустил в ход не только парижские подразделения, но и несколько тысяч уззитов из окрестных провинций — с собаками, огнеметами и газовыми гранатами.

Лейф побеседовал с часовыми. Те сообщили, что глава уззитов пытался провести своих людей в туннели тайно, под покровом ночи, но скрыть такое число охотников от сверхчувствительных банту было невозможно. Облава еще не скоро достигнет окрестностей их убежища, но Кандельман намеренно начал охоту с периферии, чтобы кольцо его армий, постепенно сжимаясь, сомкнулось в центре города, загоняя подпольщиков, точно кроликов.

Лейф подумал, что это будет не так легко. Париж был огромным городом — вдвое больше, чем город двадцатого столетия, и система подземных ходов под ним была сложна и многослойна. Но пусть охотники еще нескоро доберутся до убежища примитивов — когда кольцо сомкнётся, сквозь него не проскочит и мышь.

Совет собрался вновь. Банту надеялись, что им удастся пересидеть облаву на поверхности, но Лейф развеял эти надежды. Уззиты, несомненно, уже патрулируют улицы и туннели метро в надежде, что их добыча так и поступит. Оставалось лишь два пути. Первый — надеяться, что охота пройдет мимо. Второй — сесть на космоплан, поджидающий на дне Сены. В первом случае надежды не оставалось — если их все же найдут, бежать будет некуда. Но и второй путь был опасен, поскольку никто не знал, удалось ли Кандельману пытками вырвать у Джима Крю сведения о корабле.

Лейф предпочел бы космоплан. Он надеялся пожить с Аллой в стране банту, а потом начать переговоры о возвращении в Пограничье. Если родина все же откажется от него, они могут остаться в Африке или перебраться в Израиль.

Члены семейства переглянулись, впитывая чувства друг друга. Разделиться было немыслимо — они или останутся в убежище вместе, или вместе уйдут. Лейф не мог не подумать, что видит логическое завершение демократии: никаких бюллетеней, голосов «за» и «против», речей и взяток и призывов к высоким чувствам. Банту брались за руки — хотя и это необязательно — и ощущали свое решение.

«Голосование» заняло меньше минуты. Группа покидала Париж. Останься они, их мученичество было бы напрасно, поскольку народ Гайяака не узнает о нем и не просветится. Да, покинув Париж, вернуться будет непросто — но все-таки возможно. Кроме того, банту были уверены, что планы пограничников увенчаются успехом и рано или поздно Гайяак падет.

Все уже было собрано — одежды надеты, еда уложена в корзины. Через двадцать минут отряд выступил в путь.

Лейф спросил: «А как же тимбуктанцы?» Ему ответили, что с этой группой банту потеряли контакт с тех пор, как доктор Дзюба оскорбился. Но если у тимбуктанцев не найдется запасного выхода, они будут пойманы и расстреляны или отправлены к Ч.

Прибежал запыхавшийся часовой с сообщением, что отряд охотников пробрался в подземелье тем же путем, что и Лейф, — через уборную в метро. Другой часовой принес весть, что второй отряд приближается с другой стороны.

— Они хотят взять нас в клещи, — процедил Лейф.

Он быстрыми шагами прошел в комнату, за одной из стен которой таился вход. Он установил здесь бомбу, которая взорвется, стоит четвертому охотнику войти сюда. Из всего отряда оружие при себе имели лишь Лейф, Ава и Алла. Дикари готовы были скорее умереть, чем обагрить руки кровью.

Возвращаясь на свое место в голове колонны, Лейф на секунду остановился рядом с Анади, девочкой, которую он оперировал. Она лежала на руках одного из своих отцов. На бледном личике, крохотном по сравнению с белым комом бинтов, ярко сияли огромные глаза.

— Трудно поверить, что ты выжила, — сказал Лейф.

— Да, — прошептала Анади со слабой улыбкой. — Я выжила, чтобы умереть со всеми.

Лейф не стал спрашивать, что она имеет в виду. Это было ясно и так.

— Я был слишком занят, чтобы выяснить, как ты оказалась на месте гибели первой Аллы, — проговорил он. — Скажи, что имел в виду Джим Крю, говоря, будто ты знала, что Алла попадет в аварию? И что я вылечу тебя, когда тебя ранят?

— Ну, как вам объяснить? Я знала госпожу Даннто, потому что я первой обратила ее в нашу веру. Я крестила ее любовью.

— Если бы КХВ знал об этом, ее бы тоже отдали под трибунал...

— Да. Но в тот день, когда она погибла, я ощутила, как она поступает неправильно. Я торопилась предупредить ее и все равно опоздала. Выбежала на дорогу, и такси меня сбило. А вы... о вас мы давно все знали.

Лейф взял ее за руку и почему-то почувствовал себя сильнее.

— Ты странная девочка.

— Не такая странная, как ты, Лев-Лейф Барух-Баркер. Больше он ее не видел...

Отряд брел узкими сводчатыми проходами. Кое-где Лейфу приходилось помогать Алле перебираться через завалы там, где не выдержали стены или потолок. Они как раз задержались у одного из завалов, когда земля дрогнула и по туннелю прокатилась волна рокота.

— Бомба, — мрачно проговорил Лейф. — Теперь они будут осторожнее.

Отряд вышел в просторный подземный зал, потолок которого поддерживали бетонные и деревянные опоры. Банту настояли, чтобы трое агентов шли отдельно, кратчайшей дорогой. Если охотники все же нагонят отряд, банту задержат их, пока трое агентов пробиваются к кораблю. Что же до семьи, она могла и жить, и гибнуть лишь как единое целое.

Лейф не стал спорить. Он стремился выжить. Его удивило, однако, когда девушка, которую он прозвал Пеструшкой, вызвалась проводить их. Его тронул этот жест — из симпатии к нему она отделила себя от группы, хотя для нее это было то же, что лишиться руки.

— Спасибо, — сказал он. — Это большое самопожертвование с твоей стороны.

— Не слишком, — ответила она. — На корабле мы встретимся вновь.

Вот тогда Лейф и понял, что он больше никогда не увидит остальных банту. Беззвучным голосованием группа решила, что, раз облава нагонит их все равно, они отдадут свои жизни, спасая троих агентов Пограничья. И Пеструшка об этом знала.

Четверо беглецов свернули направо, но не прошли и сотни ярдов, когда сзади послышались лай собак и крики. Они перешли на бег, зная, что скоро преследователи устремятся за ними.

На перекрестке четырех коридоров они остановились только потому, что Алла едва не падала от усталости. Издалека доносились выстрелы.

— Они убивают нас! — вскрикнула Пеструшка отчаянно. — Они убивают нас без жалости!

Она приникла к груди Лейфа и разрыдалась. Доктор неловко похлопал ее по спине и сказал:

— Ничего не поделаешь. Надо уходить, иначе нас тоже схватят.

Всхлипывая, Пеструшка двинулась дальше.

Ушедшая вперед Алла внезапно, завизжав, рухнула на колени. Лейф подскочил к ней, готовый пристрелить лежащего на земле человека, когда увидел, что это раненый банту. Он отложил пистолет, готовый помочь лежащему, и вдруг понял, почему кричит Алла.

То был один из обитателей тьмы.

Даже истекающий кровью от раны в плечо, он все же сумел уловить излучаемые мозгом Аллы образы, усилить и отразить их. И глубоко засевший в душе девушки страх преобразился в нечто поистине ужасающее.

— Пойдем, брат, — произнесла Пеструшка, склонившись над лежащим. — Мы поможем тебе.

Обитатель тьмы глянул на нее — изо рта текла слюна, но голубые глаза пронизывали ее душу до самых глубин — и поднялся на ноги.

Лейф хотел было запротестовать — ему казалось, что раненый безумец только задержит их. Кроме того, этот человек был от природы убийцей. Пусть сдохнет. Но Пеструшка подхватила раненого под мышки, помогая ему идти, и Лейф устыдился своего порыва. Он пытался извиниться, говоря, что слишком испугался за Аллу, но он и сам знал, что рационализирует. Его просто захлестнул панический ужас бегущего зверя.

Шум позади становился все громче. На следующей развилке Пеструшка остановила их.

— Отсюда пойдете сами, — сказала она. — Сворачивайте направо на каждой второй развилке. Поняли? Налево, потом направо, потом опять налево.

— Если ты собралась остаться тут и провести их по ложному следу, забудь, — ответил Лейф. — Будем держаться вместе.

— Я мертва уже наполовину, — ответила Пеструшка. — Я умерла с моими товарищами. Мне легко соединиться с ними. Идите. Вам меня не остановить.

Баркер не стал колебаться.

— Мы никогда тебя не забудем, Пеструшка, — выдохнул он, обнимая ее, — и... мы тебя любим.

— Ты найдешь меня миллион раз в стране банту, — ответила она. — Я живу в моем народе.

Лейф не верил ей, но был слишком подавлен, чтобы возражать.

— Пошли, — бросил он, поворачиваясь.

Попрощавшись с Пеструшкой, Ава и Алла последовали за ним. Обитатель тьмы помотал головой, пробормотал что-то на суахили и поковылял за троими беглецами.

Пеструшка осталась ждать гончих...

Десятью минутами спустя Лейф понял, что ей удалось по крайней мере разделить охотников. Когда они выходили из длинного прямого туннеля древней подземки, он увидел в дальнем конце лишь небольшой отряд — одного пса и два десятка охотников. Но в первом ряду шли плечо к плечу тощий сутулый Кандельман и кабанообразный Даннто. Ныряя в тень проема, Лейф успел заметить, что охотники вооружены миниматами, способными выпустить без остановки сотню пуль. И каждая пуля могла проделать в человеческом теле дыру, куда свободно пройдет палец.

Лейф и сам был вооружен, но стрелять не стал в надежде, что преследователи не заметят его. Догнав остальных, он обнаружил, что Алла хромает. Она объяснила, что подвернула ногу, споткнувшись об обитателя тьмы. Алла бодрилась, но оба ее спутника понимали, что скоро она идти не сможет.

Лейф обнял ее за талию, чтобы она могла опираться о него, но быстро понял, что это не поможет. Тогда, невзирая на протесты девушки, Лейф взял ее на руки и понес. Он всегда гордился своей силой, но высокая и крепкая Алла оказалась грузом, который и Самсон не счел бы легким. Лейф пытался двигаться полубегом. Это помогло, но не слишком. Крики и лай позади становились все громче. Погоня приближалась.

— Стой, — бросил Ава.

Начинавший задыхаться Лейф с радостью повиновался.

— Чего тебе? — спросил он. Вопрос был риторический — Лейф уже понял, на что решился его спутник.

— Я их задержу, — ответил Ава. — Ты пока иди вперед. А я потом догоню вас.

— Ава, — проговорил Лейф, — никакого «потом» не будет Ава начал было возражать, потом покачал головой и улыбнулся.

— Ты прав. Но я все равно не могу ехать в Африку. Как мне тогда доказать, что я не дезертировал с тобой? Будет трибунал, позор падет на мою мать, жену, ребенка. А если я умру здесь, КХВ сделает меня героем. Мне все равно не жить, а мертвый герой лучше мертвого предателя.

Тебе-то есть ради чего жить, хотя я никогда бы не коснулся этой... этого существа. Беги, Лейф. Удачи. Не думаю, что ты будешь с ней счастлив, но, кажется, она тебе и нужна.

— Жаль, что ты думаешь так об Алле, — ответил Лейф. — Но тут ничего не поделаешь. Шалом, Ава.

— Если тебя пустят в Пограничье, Лейф, повидайся с моим сыном. Ему сейчас одиннадцать. Скажи ему, что я умер достойно. Шалом.

Лейф начал было снимать наручный передатчик, но Ава сказал, что Лейфу эта штука нужнее. Баркер подхватил Аллу на руки и ушел, не в силах обернуться. Раненый банту следовал за ним.

Через несколько минут позади загремели выстрелы; гремели долго, а потом их погасил могучий, всесокрушающий гром.

— Это был Ава, — выдохнул Лейф. — Он взорвал себя.

А еще чуть позже за его спиной замерцали фонари. Решив, что дальше он Аллу не унесет, Лейф положил ее за грудой кирпича. Банту рухнул рядом, кажется, без сознания. Лейф не слишком огорчился: он побаивался эффекта «мысленного зеркала», хотя пока вреда от него было немного — частью потому, что обитателя тьмы отвлекала боль, а частью — потому, что на тех, кому нечего скрывать, его чары действовали слабее. Алла легко и свободно смеялась, плакала и любила, не связывая себя подсознательными запретами. Такие люди не таят в душе черных, гнилых зерен.

Крики раздавались совсем близко. Отряд появился из-за угла шагах в сорока от завала, и Лейф дал очередь из мини-мата. Двое упали, остальные скрылись за поворотом. Лейф огорчился, что не задел ни Кандельмана, ни Даннто, но этого следовало ожидать. Наученные горьким опытом, они пустили вперед подчиненных, чтобы те приняли огонь на себя. Правда, теперь у них остался всего один подручный.

Фонари за углом погасли. Это значило, что гайки или собрались напасть на него в темноте (что сомнительно), или что у них есть ночные очки. Эти приспособления помогали видеть в темноте, но имели серьезный недостаток — в них нельзя было понять, не навел ли противник свой фонарь на тебя.

Лейф решил не дожидаться атаки. Жестами он приказал остальным отползти дальше по туннелю, за следующий угол, и неслышно последовал за ними.

Минутой позже туннель от одного поворота до другого залил ослепительный свет: блескбомба. Останься беглецы на прежнем месте, им выжгло бы сетчатку

ГЛАВА 23

По коридору пронеслось эхо шагов. Уззит с фонарем в руке подбежал к завалу, считая, что жертвы беспомощны. Лейф подождал секунду, надеясь, что, остальные двинутся за ним; не дождавшись, застрелил противника и бросился к нему. Он намеревался схватить фонарь и выманить Даннто и Кандельмана из-за угла. Если бы они только вышли...

Кандельман так и сделал. Он выстрелил первым, и, хотя Лейф вовремя бросился в сторону, струя пуль вышибла пистолет из его руки. Минимат упал на пол рядом с фонарем. Рука врача онемела от страшного удара. Лейф выругался, сжимая запястье другой рукой. Он чувствовал себя совершенно беспомощным.

Прижавшись к стене, Лейф надеялся, что Алла выстрелит. Действительно, грохнул ее пистолет, потом до Лейфа донесся напряженный голос:

— Я не попала, Лейф! Он за углом!

— Если высунется — стреляй! — крикнул он.

— Даннто! — заорал Кандельман. — Баркер бросил оружие! Расстреляй фонарь, чтобы Алла меня не видела, тогда я его достану!

— Алла, если он выстрелит, — взревел Лейф, — включи свой фонарь и, стоит ему высунуться, — пришей его к стене!

Даннто все же осмелился высунуть из-за угла хотя бы руку — хлестнула струя пуль, нашаривая фонарь. Стекло разлетелось вдребезги, но Даннто продолжал палить, удерживая Аллу в укрытии. Это удалось ему — второй фонарь так и не зажегся, — но и Кандельман не осмеливался перепрыгнуть через завал, чтобы не подвернуться под пулю.

Лейф ждал, понимая, что кажущийся неистощимым магазин Даннто когда-нибудь опустеет. А вот тогда Алла включит свет, а уззит высунет руку из-за завала и начнет палить туда, где прячется Лейф. Исход будет зависеть от того, что произойдет первым.

Прижимаясь к полу, чтобы не попасть под смертоносный дождь, он придвинулся к стене, поднес к губам наручный передатчик и произнес кодовое слово. Сотрясение воздуха вызвало резонанс; внутри механизма приподнялся крохотный диск, удерживавший на месте крохотный рычажок. Лейф нажатием кнопки запустил передатчик.

Пистолет Даннто смолк. Наступила секунда тишины, потом до Лейфа донесся полный ужаса, боли и отчаяния крик:

— Алла!

И вновь тишина. Сердце Авессалома Даннто остановилось навсегда.

Посланный передатчиком Лейфа импульс взорвал оставленную врачом во время операции химическую бомбу. Компоненты смеси соединились, образовав паралитический яд, остановивший сердце уриэлита.

Лейф убил Даннто до того, как тот расстрелял все патроны, зная, что Кандельман, прекрасно знакомый с оружием, тоже ждет этого момента, считая секунды, чтобы напасть, не опасаясь подвернуться под пулю впавшего в истерику Даннто. Лейф надеялся застать уззита врасплох.

Он бросился к завалу вдоль стены, и в тот же миг какой-то бес подтолкнул руку Аллы: она включила фонарь, и свет выхватил фигуру Лейфа из темноты. Кандельман и мечтать не мог о лучшей мишени. Лейфа можно было расстрелять, как мишень в тире.

Но уззит перехитрил себя. Он тоже выскочил из-за завала, надеясь застать врасплох Лейфа. Чтобы прицелиться в бегущего Баркера, ему пришлось повернуться, и Лейф скрылся за углом в тот самый миг, когда по стене полоснула очередь. Кандельман сориентировался мгновенно. Алла не могла стрелять, боясь попасть в Лейфа. Зная, что агент безоружен, он решил сперва расправиться с девушкой.

Последний прыжок привел Лейфа туда, где прятались раньше Даннто и Кандельман. Выглянув, он увидел силуэт уззита в луче фонаря Аллы. Униформа уззита была порвана; мундир висел клочьями, башмаки расползались, брюки разодраны по швам. На спине виднелось темное пятно; Лейф предположил, что ожог.

Кидаясь на врага сзади, Лейф успел заметить, как фонарь вылетел из руки Аллы и откатился в угол, осветив ее. От удара фонарь не выключился, но Алла не сделала и попытки подобрать его. Стрельба тоже прекратилась.

Лейф взревел от ярости и гнева. Должно быть, Алла ранена... или мертва..

В следующий миг рукоять пистолета Кандельмана вынырнула из темноты и ударила его в висок, отправив Лейфа во тьму еще более глубокую.

ГЛАВА 24

Когда Лейф очнулся, ему показалось, что в черепе у него торчит топор. Руки его были скованы. Спину холодили сырые кирпичи стены. Алла, тоже в наручниках, сидела напротив. На щеке ее засохла кровь. Очевидно, осколок кирпича, выбитый из стены пулей, оглушил ее, не нанеся серьезной раны.

Между ними стоял Кандельман. Уззит пытался вызвать кого-то через наручный передатчик. Фонарь его лежал на выступе стены так, чтобы освещать всех.

На самой границе круга света виднелись босые грязные ноги обитателя тьмы — мертвого или полумертвого, потому что оков Лейф не заметил.

— Ну что, Жак Кюз, — произнес Кандельман, очевидно, потеряв надежду получить ответ от передатчика, — решил вернуться к жизни?

На ухмылку у Лейфа не хватило сил.

— Как ты догадался, кто такой Жак Кюз? — спросил он.

— Я был глуп, признаюсь, — произнес уззит. — Меня слишком долго водили за нос. Но теперь, когда Даннто мертв, об этом никто не узнает. А ты никому не скажешь. После посещения Ч. А Алла никого больше и не увидит — кроме меня.

Лейф сглотнул. Кандельман вполне мог заявить, что Алла погибла во время облавы, и спрятать ее в каком-нибудь тайнике.

— И что ты выяснил? — осведомился он.

Лицо уззита ничего не отразило, но в голосе его прорезались триумфальные нотки.

— Если бы я знал французский, я догадался бы сразу же. Но откуда мне было его знать? В наши дни могучей науки человек даже свою специальность освоить до конца не может, не говоря уже о языке, мертвом много столетий. Так что когда я впервые услыхал имя Жака Кюза от пленного пограничника, я подумал, что это и вправду имя француза, члена парижского подполья, а попадавшиеся тут и там инициалы J. С. только убеждали меня в этом.

Ты знаешь, что я составил целый отчет по этим инициалам, что я обращался к лингвисту. Его ответ только сбил меня с верного пути; полагаю, он тоже был из ваших людей. Перед самой облавой я приказал его арестовать. Но хватит о нем. Ты знаешь, что я пытался связать J. С. с греческими IX, начальными буквами слова «рыба», интерпретируя их как «Иоаннос Хусис» или «Иоанн Поток». В своем нетерпении я притянул за уши первое попавшееся объяснение. Я не знал, что в Париже действуют две африканские подпольные церкви — Святая Тимбуктанская, чей символ — рыба, и церковь примитивов, для которых J. С. — инициалы не только их мифического Основателя, но и реального создателя — Жикизы Канду.

Лейф осторожно оглядывался, пытаясь найти хоть какой-нибудь способ спастись, и не находил ничего. Ноги банту чуть подергивались — похоже было, что в агонии.

Кандельман опять попробовал наладить связь — безуспешно. Потом он взял Аллу за подбородок, чтобы посмотреть ей в глаза, но она плюнула уззиту в лицо. Он медленно стер плевок, отвернулся и продолжил объяснять Лейфу —словно для того, чтобы доказать агенту его глупость.

— Я уже давно подозревал тебя, — сказал он. — Да, ты носил свой ламед, но в наше убогое время этот знак стал осквернен. Были дни, когда только тот, кто неуклонно придерживался законов церкводарства, мог пройти элохиметр. А нынешняя иерархия пользуется им ради поддержания собственной власти. У отцов-ламедоносцев очень часто бывают сыновья-ламедоносцы — намного чаще, чем это можно объяснить простым совпадением.

Кроме того, я был совершенно убежден, что Алла погибла в той аварии. Когда ты сказал мне, что она лишь легко ранена, я чуть не сломался.

— А с виду и не сказать было, — заметил Лейф, бросив короткий взгляд на обитателя тьмы. Нога определенно шевелилась.

— Я превосходно владею собой, — ответил Кандельман. — Я воспитан преданным последователем Сигмена, да будет верно имя его. Всякое чувство омерзительно, а уж его проявление... — Он запнулся, перевел дыхание и продолжил: — Да, я подозревал тебя, а особенно — после случая с двумя Ингольфами. Я, конечно, верю в путешествия во времени, но эта история показалась мне не слишком достойной доверия. Хотя и возможной.

Что касается Траусти и Палссон, то я допросил их, но твой ламед их загипнотизировал. Они видели изуродованное тело Аллы, но, поскольку ты сказал, что она ранена легко, перестали верить своим глазам.

— Типичные гайки, — отозвался Лейф. — А чего еще ожидать в стране, где последнее слово принадлежит власти, а та меняет свои взгляды каждые пять минут?

— Пока что можешь поносить нас. Когда ты выйдешь от Ч, ты будешь истинно верующим, как все мы.

Лейфа передернуло. На мгновение ему показалось, что его стошнит от такой перспективы, но он подавил рвотный позыв — банту тихо сел. Может быть, он... нет, драться он не станет.

— Жак Кюз преследовал меня днем и ночью, — продолжал уззит. — Днем он не выходил у меня из головы, а ночью являлся в кошмарах. Но меня все время мучило ощущение, что я пропустил какую-то важную улику, деталь, которая позволит мне раскрыть всю его организацию.

Вернувшись из Канады, я решил докопаться до самых корней, не знать ни сна ни отдыха, пока не выясню все, что смогу. Сутки просидел я в Парижской библиотеке. Я прочел краткую историю Франции. Я взял французский словарь и, овладев произношением, начал искать в нем «cuze» и «couze», решив, что это может оказаться кличка, имеющая символическое значение. Но такого слова в словаре нет.

Я нашел все значения имени Жак. Не подходило ни одно. Я решил, что пошел по ложному следу. Этот человек сводил меня с ума, и мне это не нравилось — я не люблю, когда кто-то или что-то влияет на меня.

— Даже Алла? — поинтересовался Лейф.

— Закрой свою поганую пасть! Слушай! И учись! Вам, пограничникам, при всей вашей хитрости, не сравниться с нами. Многоложество ведет вас к гибели!

Я сел и задумался. «Должен же быть некий общий фактор, — сказал я себе, — который связывает все действия Жака Кюза, что-то, выдающее его с головой». Я попытался отрешиться от всех предубеждений и посмотреть на события объективно. Я спросил себя — откуда сегодня исходит наибольшая опасность Союзу? — и понял, что за любой серьезной угрозой стоят скорее всего агенты Корпуса Холодной Войны. Самая большая наша проблема сейчас — поддержание техники и производства на должном уровне. К Ч отправляется так много техов, врачей, ученых и администраторов, что Союз едва сохраняет целостность. Многие юноши отказываются получать специальное образование, боясь ответственности или ложного обвинения. И все же я не нашел тогда ответа.

В отчаянии я решился вызвать еще одного лингвиста, чтобы тот попытался раскрыть тайну зловещего имени. К тому времени мои люди уже схватили Джима Крю. Я обратил внимание на схожесть инициалов и попытался выяснить, а не тот ли это человек, которого я ищу Но оказалось, что его фамилия — всего лишь искаженное название племени кру, откуда он происходил. Я, конечно, выжал из него, что ты по доброй воле согласился оперировать его дочь. Я сразу же послал людей в больницу, но они опоздали. А потом Даннто сообщил мне, что исчезла Алла.

События понеслись вскачь. Я начал организовывать облаву, когда в Париж прибыл затребованный мною лингвист.

Это был единственный в Союзе специалист по французскому языку. Забавно, но жил он на Гаити — в одной из горных деревенек на острове продолжают говорить на этом языке, пусть немного искаженном. Мне пришлось разыскать его и доставить в Париж.

Если бы Лейфа не подташнивало от сотрясения мозга, он рассмеялся бы. Кандельман расхаживал по туннелю взад-вперед — почти комическая фигура, в лохмотьях и пороховых ожогах. Но своим упорством и фанатизмом это пугало и внушало ужас.

А еще Лейф заметил, что обитатель тьмы сидит, пуская слюни и повесив голову. Рана его кровоточила. Если Кандельман и обратил внимание на негра, то виду не показал.

— Выслушав меня, лингвист попросил меня произнести имя. Я так и сделал. Этот козл осмелился расхохотаться, а потом объяснил мне очень простой секрет.

В первый раз за все время Кандельман выказал хоть какое-то чувство. Губы его презрительно скривились, голос заполнил туннель.

— Вся тайна укладывалась в одно слово — вернее в два. Я узнал, почему наши техи так часто попадают к Ч, что тамошние ребята не справляются с работой, почему падает производство и загнивает наука!

Слава Богу, подумал Лейф, что этот маньяк не догадался, что и суета вокруг Конца Времен — наших рук дело. Это гаек и сгубит. Когда дюжина Сигменов явится в один день, гражданская война разорвет Союз в клочья. А разруха, начатая Жаком Кюзом, довершит распад церкводарства — так Лейф, во всяком случае, надеялся.

— Ты думал, что это сойдет тебе с рук, Баркер! — почти визжал Кандельман. — Ты хихикал себе в кулак, проворачивая свои делишки под нашим носом! И все это время тебя спасал дурацкий каламбур! Сигменом клянусь, я сразу должен был заподозрить тебя! Если бы только я с самого начала пригласил этого лингвиста! Стоило ему сказать два слова, и я понял все, я понял, кто стоит за этим!

— J'accuse![12] Ж'аккюз! — заорал он, тыча в Лейфа пальцем. — Вот как вы, пограничники, пытались погубить нас — ложными доносами!

— Да, — Лейф хохотнул. — В вашей стране достаточно послать полиции анонимный донос, и жертва обречена. Вот и все.

— Ты слишком долго смеялся, пограничник! — вскричал Кандельман, размахивая оружием. — Когда мы покончим с тобой, ты уже не будешь смеяться. Ты будешь думать, что веселье неуместно, пока Сигмен не воцарился во славе. Тебе больше не хихикать за нашими спинами. И ты с ужасом будешь вспоминать имя Жака Кюза!

Банту застонал — видимо, крики уззита привели его в сознание. Кандельман, развернувшись, жестоко пнул раненого в голень.

— Грязный дикарь! А твои сородичи не станут больше ползать под нашими улицами, отравляя наши мысли!

Лейф не сводил с обитателя тьмы взгляда — и оттого заметил, как тело его расплылось, превращаясь в нечто ужасающее. Очевидно, круг обратной связи не был совершенно замкнут, и в мозг Лейфа просачивались отголоски образов, которыми обменивались Кандельман и банту. Как бы там ни было, Лейфу потребовалось отвернуться, чтобы разорвать эту связь.

Но отвернулся он лишь на секунду — слишком завораживающим было то невыразимо гнусное, что представилось ему в короткие секунды контакта. В это мгновение Лейф переживал то же, что и Кандельман. Повернувшись вторично, он увидел лишь физическое тело банту; странное мерцание исчезло. Обитатель тьмы сосредоточился на Кандельмане, и отблески образов погасли.

Уззит уронил оружие, прижался спиной к стене, цепляясь за нее, как за последний островок надежности в рассыпающемся мире. Вечно сутулая спина выгнулась назад от немыслимой боли, колени подкосились. С лица слетела непроницаемая маска, обнажив гримасу немыслимого страдания.

Лейфа трясло. Он заглянул в тот ад, где мучился сейчас Кандельман — и где остался бы сам, не отвернись вовремя.

Каждую мышцу в теле уззита свела судорога, кровь прилила к лицу, разрывая сосуды. Потаенные желания и стремления, подавленные импульсы и мысли, всю жизнь копившиеся в казематах мозга, рвались на свободу, ощутив ее вкус, — но обитатель тьмы ловил их, накачивал новой силой и швырял обратно.

А Кандельман, несчастная жертва, неспособная выплеснуть их — потому что в жизни своей он ни разу не плакал, не смеялся, не пел и не любил и даже не ненавидел толком, — корчился теперь под грузом собственной душевной тьмы. Глаза, уши, рот, нос, каждая пора кожи сочились кипящим ядом, ищущим выхода.

Лейф смотрел на это, пока хватало сил. Потом он поднялся, подобрал минимат и выстрелил уззиту в висок. Тот, без сомнения, поблагодарил бы агента за это.

Лейф снял с пояса Кандельмана ключи, расковал Аллу, а та освободила его. Вместе они поковыляли по туннелю, зная, что корабль дождется их.

Позади сидела на корточках рядом с трупом, размышляя о плодах трудов своих, одинокая фигура. Он отказался идти с ними. Умирая, он цеплялся за родной влажный мрак бесконечных туннелей.

Он навсегда останется обитателем тьмы.

ГЛАВА 25

Пройдя еще несколько миль и не встретив на пути никого, кроме пары крыс, беглецы добрались до указанного Пеструшкой места. Лейф выстучал по кирпичной стене сигнал, и приотворилась потайная дверь — ровно настолько, чтобы впустить человека. Внутри их встретил высокий человек в тюрбане, внимательно следивший за пришельцами через прицел, пока Лейф не сказал пароль. Это был пилот, Соча Ярни, малаец родом из Калькутты, который должен был вывести космоплан по Сене в Атлантику.

Корабль был маленький. Лейф и Алла примостились на коврике, прижавшись спинами к вечносплавовой переборке. Вокруг толпились два десятка тимбуктанцев и группа примитивов из другой колонии, находившейся на западной окраине Парижа. Лейф немного удивился, увидев их вместе, но сидевший рядом доктор Дзюба просветил его. Как ни отличались по своим верованиям тимбуктанцы и банту, но в Париж они проникали на одном корабле.

Лейф и Алла долго молчали. Накопившаяся за сутки усталость, медленное движение корабля, постоянные остановки, запах набитых в тесном, замкнутом пространстве человеческих тел вызывали раздражение, нервозность и не свойственную им мрачность.

Наконец Алла положила голову ему на плечо и прошептала:

— Боюсь, ты еще пожалеешь о том, что сделал.

Лейф подавил желание огрызнуться, но она была слишком чувствительна, чтобы не услышать непроизнесенной отповеди.

— Я думал, что для тебя могу весь мир отдать, — произнес он вслух и тут же понял, что сделал это зря. По груди его потекли слезы.

— Прости,— выдохнул он, обнимая ее. — Я не хотел смеяться над тобой. Я хотел сказать, что не мог поступить иначе. Потому что иначе я потерял бы тебя — а я не мог этого сделать. Смешно... никогда бы не подумал, что смогу так влюбиться.

— Я так счастлива, — всхлипнула она, — что ты так говоришь. Но из-за меня ты стал изгнанником, тебя назовут предателем. А как же твои родители, твои друзья?

— Знаешь что, — ответил он, — давай я все объясню сейчас, потому что потом я не потерплю никаких сожалений, душевных мук и прочего самокопательства. Я ненавижу жалость к себе — это чувство жрет тебя изнутри. Поняла?

Алла не подняла головы, но Лейф ощутил, как она кивнула.

— Хорошо. Так вот — родители мои мертвы, а друзей нет. Я двенадцать лет не был в Пограничье. Двенадцать лет отдал борьбе ради своей страны — нет, ради человечества, потому что я не верю в границы и надеюсь, что, когда холодная война будет выиграна, придет конец и этим искусственным образованиям, разделяющим людей... хоть это и сомнительно.

Единственными соотечественниками, с кем я общался, были Ава и Зак Роу. Все остальные остались для меня смутными тенями — голоса, руки, лица, встреченные один-два раза. Единственным, кого я мог назвать своим другом, был Ава, да и то наши отношения сложились весьма странно. На втором году нашей совместной жизни я поймал себя на том, что думаю о нем как о «ней». Порой он настолько хорошо входил в роль, что мне приходилось напоминать себе: передо мной мужчина. Думаю, в последние лет пять Ава и сам начал думать о себе в женском роде. Потому-то, полагаю, он так и язвил в мой адрес. Ему приходилось отстаивать свое мужское начало, иначе он лишился бы его вовсе. С самого начала в нем была скрытая женственность, иначе он вовсе не мог бы играть свою роль. Но роль проглатывала его... Наверное, я всегда посмеивался над его платьями, чтобы напомнить, кто он на самом деле.

— А зачем ему было изображать женщину?

— А все из-за высокой морали генерала Ицковича из нашего родного КХВ. Он решил, что больницей должны руководить мужчина и женщина. Женщина присматривала бы за медсестрами и за женщинами-пациентками. Просто удивительно, сколько информации можно получить в родильном отделении. Логично было бы назначить на этот пост одну из наших шпионок, но генерал решил иначе. Он справедливо рассудил, что, как ни запрещай, если мужчина и женщина изображают супругов, то и спать они станут вместе. А так как сочетать меня законным браком ему никак не удавалось, он послал со мной Аву.

Если вдуматься, то точка зрения совершенно абсурдная. Чем приказ убить мужчину моральнее приказа переспать с ним?

На это Алла не ответила.

— Наверное, Ава очень страдал, — произнесла она.

— О да. Во-первых, он правоверный иудей, и от гайяакской пищи его тошнило. Во-вторых, он был женат, и все эти годы он не видел жену и сына. Ему оставалось терпеть совсем немного. Через шесть месяцев грянул бы Конец Времен, наша миссия завершилась бы, и мы отправились бы домой. Ава получил бы свою награду от благодарной страны.

Кроме того, его раздражало, что я сплю с кем ни попадя. В его мужской силе сомневаться не приходилось, но роль, которую он играл, и его вера связывали его. А больше всего его бесило, что большую часть этих женщин я укладывал в постель по прямому приказу того самого твердолобого генерала Ицковича. Повлияйте, дескать, на того-то иерарха через его жену, сестру или дочь... гнусно. Но пока это женщины врага, генерал не находил в этом ничего дурного. Но со своими ни-ни!

Честно говоря, я удивился, когда Ава сказал, что задержит уззитов там, в туннеле. Это на него непохоже. Он цеплялся бы за жизнь до последнего. Он ведь еще мог пробиться в Пограничье, к жене, к сыну.

— Я знаю, почему он так поступил, — пробормотала Алла. — Из-за меня.

— Тебя?

— Да. Он был мужчиной, я поняла это сразу. Его излучение, — она прикоснулась к рудиментарным антеннам, скрытым под копной рыжих волос, — отличалось от женского. И, как мужчина, он не мог не влюбиться в меня. Или хотя бы не захотеть меня.

Лейф напрягся, потом заставил себя расслабиться.

— Когда?

— Пока ты оперировал Анади, а мы ждали переезда в Канаду. Тогда он и сказал мне, что моя сестра мертва. Я ведь не сказала тебе, почему он ослушался приказа Роу: из мести, из желания причинить мне боль.

Понимаешь, он попытался изнасиловать меня, но я не позволила ему. Он потерял голову так же, как Кандельман — из-за моей сестры. Он кричал, что терпел слишком долго, что не может больше страдать, что я прекраснейшая женщина на свете и что он не может устоять передо мной. Не думаю, что в этом есть его вина, Измученное тело подчинило его себе.

Я сказала, что не хочу иметь с ним ничего общего. Его мольбы сменились угрозами, и наконец он крикнул, что моя сестра мертва. Я расплакалась. Чтобы успокоить меня, он дал мне гореутолитель и позволил выплакаться. Он ненавидел меня, и все же из-за меня он пошел на смерть. Думаю, нарушив собственный закон, он не мог больше жить. Он попытался искупить вину. Бедняга.

— Да. — Лейф погладил ее волосы. — И ты, бедная моя. Ты возбуждаешь страсть в каждом, кто видит тебя. Придется мне сторожить тебя ежеминутно!

— Не придется. Я люблю тебя, Лейф. И обманывать не стану.

— А я и не волнуюсь. Ты моя, и мне этого достаточно. Ты моя жена — или будешь ею, — моя страна, мой народ. Иного мне не надо.

Алла молча уткнулась лицом в его грудь, слишком счастливая, чтобы говорить. Он тихонько погладил крошечные чувствительные бугорки ее антенн.

— А что станет с Союзом? — спросила девушка, когда Лейф уже подумал, что она заснула.

— Сейчас расскажу. Понимаешь, Алла, от настоящей войны нас уже давно удерживает только то, что оружие всех стран, кроме земли банту, слишком опасно для применения. Поэтому мы ограничиваемся холодной войной — союз Гайяак против всех остальных. Но больше всего с гайками борются пограничники и израильтяне. Пока что гайки ведут войну против Израиля с переменным успехом. Обе стороны надеются, что их КХВ усилят естественные слабости противника до такой степени, что, когда придет час решительного удара, страна развалится сама собой.

Слабость Израиля — в разногласиях между консерваторами и либералами. Гайки знают это и подогревают раздоры. Республики уже готовы расторгнуть конфедеративный договор и стать суверенными государствами, как это сделали Сефардия и Кем.

Но у противников Союза есть преимущество. Мы знаем свои недостатки и признаем их, а Союз на свои закрывает глаза. И это прекрасно — для нас. Слепую подозрительность гаек и их приверженность принципам церкводарства мы заставили работать на себя. Метод, как ты знаешь, придумал я: Жак Кюз.

Кроме того, фанатичная вера в их псевдонаучную космологию тоже дорого обойдется гайкам. Ты знаешь, как только начинает проявляться недовольство, иерархия подогревает интерес масс к Концу Времен, дню раздачи призов праведникам. Когда мирские проблемы оказываются прочно забыты, иерархия дает ажиотажу схлынуть. Но бесконечно так играть на чувствах толпы нельзя. Разочарование накапливается — и его можно использовать.

Мы, агенты КХВ, не позволили схлынуть последней волне сообщений о грядущем Конце Времен. Мы подстраивали знамения. Мы распространяли литературу — в основном комиксы. Мы довели народ до такого нервного ожидания, что церкводарство само пошло у нас на поводу. Болезнь оказалась настолько заразной, что даже, некоторые иерархи верят в собственную ложь. Скоро будет объявлена официальная дата Конца Времен. Многие иерархи будут против, но, когда решение окажется принято, события станут развиваться все быстрее. Чем ближе Конец Времен, тем сильнее взволнуются верхи. Полетят головы. Но, арестовывая ламедоносцев, иерархи выроют себе яму — ведь окажется, что ламед не панацея от многоложества.

Альтинг будет парализован. Церкводарство расколется. За нашими агентами пойдут и искренне верующие люди. И тогда грянет Конец Времен. Дюжина рыжих объявят себя Исааками Сигменами, явившимися из последнего странствия по реке времени — это будут агенты КХВ. Некоторые из них умрут — смертью героев. Пограничье не забудет их.

Начнутся раздоры между метатронами и сандальфонами разных провинций Союза. А за раздорами последует распад.

Войны мы попытаемся избежать — результат ее был бы печален, а кроме того, она может и объединить гаек против общего врага. Мы предпочли бы оставить их в покое и позволить Союзу рассыпаться под собственной тяжестью. «Моль и ржа» покорят их, ибо сокровища их от мира сего.

Ирония судьбы: Конец Времен все же пришел в Гайяак. Союз остановился в развитии. А все, что останавливается, — гибнет. За десять ли лет, за сто, но церкводарство сгниет. А мы заменим его идеалами демократии. Но к этому времени изменимся и мы — думаю, не в последнюю очередь под влиянием примитивов. Думаю, наших идеалов в новом мире окажется недостаточно — и Африка даст нам новый толчок вперед.

Лейф перевел дыхание. И в тишине отчетливо разнесся голос малайского пилота, успокаивающий кого-то из пассажиров:

— Да вы не волнуйтесь. Мы постоянно застреваем в грязи — но, знаете, все равно как-то идем вперед.

www.e-reading.club

Новые зарубежные книги: конец августа

Джон Ле Карре. Особые обстоятельства. Перевод с английского Александры Головиной. М.: Corpus, 2017

Двадцать третий и последний на сегодняшний день роман Джона Ле Карре в Англии вышел в 2013 году, в России его так долго обещали перевести, что стало казаться, будто мы его между делом уже и прочитали, и вот он, наконец, выходит. Казалось бы — и что такого может рассказать нам сегодняшний Ле Карре, что было бы круче «Шпиона, пришедшего с холода»? Впрочем, «Особые обстоятельства» обращены к читателям Ле Карре, а не к зрителям его бесконечных, показательно изящных экранизаций — этот роман, вышедший ровно пятьдесят лет спустя «Шпиона, пришедшего с холода», вполне можно читать как сиквел или даже свидетельство глобальной переоценки ценностей.

Ведь о чем все это время твердил нам Ле Карре? Что война шпионов — это не такая уж увлекательная и довольно грязная игра больших дядек, в которой разменной пешкой становятся обычные люди. Что добро и зло так же отражают друг друга, как встречи государственных деятелей в лондонских клубах отражают заседания главарей преступных синдикатов в мишленовских ресторанах экзотических городов. Главный герой у Ле Карре никогда не супершпион, демонстрирующий ловкость и технологии в погоне за злодеями, а обычный человек, который пытается изменить что-то, жить не по лжи, хотя и вынужден поэтому идти против всего мира. На главный его вопрос, может ли обычный человек в одиночку противостоять злу, пятьдесят лет назад ответ был однозначным: нет. Свой последний роман восьмидесятилетний Ле Карре пишет с надеждой на другие финалы.

Ничего важнее этого внезапного исторического оптимизма в книге, собственно, и нет. У нее не самый завлекательный сюжет: на первых страницах некий государственный чиновник оказывается подставной фигурой в государственной операции в Гибралтаре, где происходит нечто непонятное, — страниц через двести станет ясно, что в ходе путаной операции погибли невинные люди. Главное действующее лицо — секретарь министра иностранных дел, подозревающий своего руководителя в махинациях. Рано или поздно они, конечно, встретятся, секретарь и чиновник, чтобы наконец открыть неприятную правду. Что именно там, в Гибралтаре, происходило, читатель так до конца и не поймет, да это и неважно: очевидно же, что все это аллюзия на известные британскому читателю скандалы в британской политике — история с оружием массового поражения в Ираке, загадочная смерть эксперта по вооружению Дэвида Келли и так далее. Государство что-то мутит, понимает читатель, но вот так мы выведем его на чистую воду.

И что действительно интересно в этом сюжете — Ле Карре верит, что человек в борьбе с государством может победить. Оригинальных названий всегда жалко в переводе, но delicate truth, «хрупкая правда», которая в русском варианте стала «особыми обстоятельствами», куда больше рассказывает нам про авторский замысел, чем какие-то там обстоятельства. Если вкратце, то это роман о том, что делать с правдой, и у него есть довольно конкретный источник вдохновения.

В самом конце, в благодарностях, Ле Карре упоминает Карне Росса, бывшего служащего британского МИДа, основателя благотворительной организации Independent Diplomat. Росс довольно интересная фигура с бурным прошлым, стоит послушать его лекцию на TED, где он рассказывает, как весела и полна удовольствий была его жизнь (совсем как у главного героя книги, секретаря МИД Тоби Белла), пока он не заявил открыто, что британское правительство подтасовало факты о ядерном оружии в Ираке, чтобы начать войну, после чего вынужден был уйти в отставку. Теперь Росс оказывает благотворительную дипломатическую помощь попавшим в переделку регионам, а Ле Карре можно поздравить — в лице Росса он нашел своего хорошего человека, которого искал все пятьдесят лет своей писательской карьеры.

Эрнан Ривера Летельер. Искусство воскрешения. Перевод с испанского Дарьи Синицыной. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017

Чилийский писатель Эрнан Ривера Летельер был впервые переведен на русский той же Дарьей Синицыной в 2014 году — за перевод книги «Фата-моргана любви с оркестром» она получила премию IsLa-HISPÁNICA, а мы, в свою очередь, получили себе еще одного отличного писателя. Летельер — наш современник, публиковаться начал в 1990-х, его новопереведенный роман и вовсе был написан в 2010-м. И тем не менее он читается совершенно как потерянный и обретенный классик: богатый язык, разнообразие которого ничуть не теряется в переводе; обращенность в прошлое; попытка нащупать точку рождения современности и свести в этой точке миф и историю. Мифологичность у Летельера, впрочем, вполне условная, тем более что в романе «Искусство воскрешения» главный герой, проповедник по имени Христос из Эльки, — реальный исторический персонаж, а воскресает, уж простите за спойлер, только курица. Но давайте по порядку.

Свое главное место действия Летельер нашел в местах своего детства — селитряных приисках на севере Чили. Сам он родился на одном из таких приисков, где работал в шахте его отец, и прошел долгий путь прежде, чем стать писателем. Так что судьба Христа из Эльки, полубезумного проповедника и народного святого, понятна ему как своя собственная — к тому же в конце жизни, вдоволь побродив по приискам босиком с проповедями, сам Христос из Эльки, урожденный Доминго Сарате Вега, тоже стал писателем. В главе, описывающей историю его скитаний, местоимение третьего лица то и дело сменяется на первое, как будто автор сам не может определиться, кто тут автор. Сюжетом этого романа становится паломничество Христа из Эльки за собственной Марией Магдаленой: прослышав, что в поселке под названием Вошка проживает «святая блудница» Магалена Меркадо он пускается в пеший путь, надеясь сделать ее своей будущей спутницей.

gorky.media


Смотрите также