Воскресение (книга). Воскресенье книга


Читать Воскресение - Толстой Лев Николаевич - Страница 1

Лев Николаевич Толстой

Воскресение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Матф. Гл. XVIII. Ст. 21. Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз? 22. Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз.

Матф. Гл. VII. Ст. 3. И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?

Иоанн. Гл. VIII. Ст. 7.…кто из вас без греха, первый брось на нее камень.

Лука. Гл. VI. Ст. 40. Ученик не бывает выше своего учителя; но и усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его.

I

Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, – весна была весною даже и в городе. Солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли ее, не только на газонах бульваров, но и между плитами камней, и березы, тополи, черемуха распускали свои клейкие и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнезда, и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем. Веселы были и растения, и птицы, и насекомые, и дети. Но люди – большие, взрослые люди – не переставали обманывать и мучать себя и друг друга. Люди считали, что священно и важно не это весеннее утро, не эта красота мира Божия, данная для блага всех существ, – красота, располагающая к миру, согласию и любви, а священно и важно то, чтo они сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом.

Так, в конторе губернской тюрьмы считалось священным и важным не то, что всем животным и людям даны умиление и радость весны, а считалось священным и важным то, что накануне получена была за номером с печатью и заголовком бумага о том, чтобы к девяти часам утра были доставлены в нынешний день, 28-го апреля, три содержащиеся в тюрьме подследственные арестанта – две женщины и один мужчина. Одна из этих женщин, как самая важная преступница, должна была быть доставлена отдельно. И вот, на основании этого предписания, 28-го апреля в темный вонючий коридор женского отделения, в восемь часов утра, вошел старший надзиратель. Вслед за ним вошла в коридор женщина с измученным лицом и вьющимися седыми волосами, одетая в кофту с рукавами, обшитыми галунами, и подпоясанную поясом с синим кантом. Это была надзирательница.

– Вам Маслову? – спросила она, подходя с дежурным надзирателем к одной из дверей камер, отворявшихся в коридор.

Надзиратель, гремя железом, отпер замок и, растворив дверь камеры, из которой хлынул еще более вонючий, чем в коридоре, воздух, крикнул:

– Маслова, в суд! – и опять притворил дверь, дожидаясь.

Даже на тюремном дворе был свежий, живительный воздух полей, принесенный ветром в город. Но в коридоре был удручающий тифозный воздух, пропитанный запахом испражнений, дегтя и гнили, который тотчас же приводил в уныние и грусть всякого вновь приходившего человека. Это испытала на себе, несмотря на привычку к дурному воздуху, пришедшая со двора надзирательница. Она вдруг, входя в коридор, почувствовала усталость, и ей захотелось спать.

В камере слышна была суетня: женские голоса и шаги босых ног.

– Живей, что ль, поворачивайся там, Маслова, говорю! – крикнул старший надзиратель в дверь камеры.

Минуты через две из двери бодрым шагом вышла, быстро повернулась и стала подле надзирателя невысокая и очень полногрудая молодая женщина в сером халате, надетом на белую кофту и на белую юбку. На ногах женщины были полотняные чулки, на чулках – острожные коты, голова была повязана белой косынкой, из-под которой, очевидно умышленно, были выпущены колечки вьющихся черных волос. Все лицо женщины было той особенной белизны, которая бывает на лицах людей, проведших долгое время взаперти, и которая напоминает ростки картофеля в подвале. Такие же были и небольшие широкие руки и белая полная шея, видневшаяся из-за большого воротника халата. В лице этом поражали, особенно на матовой бледности лица, очень черные, блестящие, несколько подпухшие, но очень оживленные глаза, из которых один косил немного. Она держалась очень прямо, выставляя полную грудь. Выйдя в коридор, она, немного закинув голову, посмотрела прямо в глаза надзирателю и остановилась в готовности исполнить все то, что от нее потребуют. Надзиратель хотел уже запереть дверь, когда оттуда высунулось бледное, строгое, морщинистое лицо простоволосой седой старухи. Старуха начала что-то говорить Масловой. Но надзиратель надавил дверь на голову старухи, и голова исчезла. В камере захохотал женский голос. Маслова тоже улыбнулась и повернулась к зарешетенному маленькому оконцу в двери. Старуха с той стороны прильнула к оконцу и хриплым голосом проговорила:

– Пуще всего – лишнего не высказывай, стой на одном, и шабаш.

– Да уж одно бы что, хуже не будет, – сказала Маслова, тряхнув головой.

– Известно, одно, а не два, – сказал старший надзиратель с начальственной уверенностью в собственном остроумии. – За мной, марш!

Видневшийся в оконце глаз старухи исчез, а Маслова вышла на середину коридора и быстрыми мелкими шагами пошла вслед за старшим надзирателем. Они спустились вниз по каменной лестнице, прошли мимо еще более, чем женские, вонючих и шумных камер мужчин, из которых их везде провожали глаза в форточках дверей, и вошли в контору, где уже стояли два конвойных солдата с ружьями. Сидевший там писарь дал одному из солдат пропитанную табачным дымом бумагу и, указав на арестантку, сказал:

– Прими.

Солдат – нижегородский мужик с красным, изрытым оспою лицом – положил бумагу за обшлаг рукава шинели и, улыбаясь, подмигнул товарищу, широкоскулому чувашину, на арестантку. Солдаты с арестанткой спустились с лестницы и пошли к главному выходу.

В двери главного выхода отворилась калитка, и, переступив через порог калитки на двор, солдаты с арестанткой вышли из ограды и пошли городом посередине мощеных улиц.

Извозчики, лавочники, кухарки, рабочие, чиновники останавливались и с любопытством оглядывали арестантку; иные покачивали головами и думали: «Вот до чего доводит дурное, не такое, как наше, поведение». Дети с ужасом смотрели на разбойницу, успокаиваясь только тем, что за ней идут солдаты, и она теперь ничего уже не сделает. Один деревенский мужик, продавший уголь и напившийся чаю в трактире, подошел к ней, перекрестился и подал ей копейку. Арестантка покраснела, наклонила голову и что-то проговорила.

Чувствуя направленные на себя взгляды, арестантка незаметно, не поворачивая головы, косилась на тех, кто смотрел на нее, и это обращенное на нее внимание веселило ее. Веселил ее тоже чистый, сравнительно с острогом, весенний воздух, но больно было ступать по камням отвыкшими от ходьбы и обутыми в неуклюжие арестантские коты ногами, и она смотрела себе под ноги и старалась ступать как можно легче. Проходя мимо мучной лавки, перед которой ходили, перекачиваясь, никем не обижаемые голуби, арестантка чуть не задела ногою одного сизяка; голубь вспорхнул и, трепеща крыльями, пролетел мимо самого уха арестантки, обдав ее ветром. Арестантка улыбнулась и потом тяжело вздохнула, вспомнив свое положение.

online-knigi.com

Краткое содержание романа Толстого «Воскресение»

Как ни стараются люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жмутся, как ни забивают камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищают всякую пробивающуюся травку, как ни дымят каменным углём и нефтью, — весна остаётся весною даже и в городе. Солнце греет, трава, оживая, растёт и зеленеет везде, где только не соскребли ее; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовят гнезда, и мухи жужжат у стен, пригретых солнцем. Веселы и растения, и птицы, и насекомые, и дети. Но люди — большие, взрослые люди — не перестают обманывать и мучить себя и друг друга. Таким вот радостным весенним днём (а именно 28 апреля) в один из девяностых годов прошлого века в одной из московских тюрем надзиратель, гремя железом, отпирает замок в одну из камер и кричит: «Маслова, на суд!»

История этой арестантки Масловой самая обыкновенная. Она была дочь, прижитая от проезжего цыгана незамужней дворовой женщиной в деревне у двух сестёр-барышень помещиц. Катюше было три года, когда мать заболела и умерла. Старые барышни взяли Катюшу к себе, и она стала полувоспитанница-полугорничная. Когда ей минуло шестнадцать лет, к её барышням приехал их племянник-студент, богатый князь, невинный ещё юноша, и Катюша, не смея ни ему, ни даже себе признаться в этом, влюбилась в него. Через несколько лет этот же племянник, только что произведённый в офицеры и уже развращённый военной службой, заехал по дороге на войну к тётушкам, пробыл у них четыре дня и накануне своего отъезда соблазнил Катюшу и, сунув ей в последний день сторублёвую бумажку, уехал. Через пять месяцев после его отъезда она узнала наверное, что беременна. Она наговорила барышням грубостей, в которых сама потом раскаивалась, и попросила расчёта, и барышни, недовольные ею, её отпустили. Она поселилась у деревенской вдовы-повитухи, торговавшей вином. Роды были лёгкие. Но повитуха, принимавшая в деревне роды у больной женщины, заразила Катюшу родильной горячкой, и ребёнка, мальчика, отправили в воспитательный дом, где он тотчас по приезде умер. Через некоторое время Маслову, уже сменившую нескольких покровителей, разыскала сыщица, поставляющая девушек для дома терпимости, и с Катюшиного согласия отвезла её в знаменитый дом Китаевой. На седьмом году её пребывания в доме терпимости её посадили в острог и теперь ведут на суд вместе с убийцами и воровками.

Продолжение после рекламы:

В это самое время князь Дмитрий Иванович Нехлюдов, тот самый племянник тех самых тётушек-помещиц, лёжа утром в постели, вспоминает вчерашний вечер у богатых и знаменитых Корчагиных, на дочери которых, как предполагалось всеми, он должен жениться. А чуть позже, напившись кофию, лихо подкатывает к подъезду суда, и уже в качестве присяжного заседателя, надев пенсне, разглядывает подсудимых, обвиняющихся в отравлении купца с целью похищения бывших при нем денег. «Не может быть», — говорит себе Нехлюдов. Эти два чёрные женские глаза, смотревшие на него, напоминают ему что-то чёрное и страшное. Да, это она, Катюша, которую он впервые увидел тогда, когда на третьем курсе университета, готовя своё сочинение о земельной собственности, прожил лето у своих тётушек. Без всякого сомнения это та самая девушка, воспитанница-горничная, в которую он был влюблён, а потом в каком-то безумном чаду соблазнил и бросил и о которой потом никогда не вспоминал, потому что воспоминание слишком обличало его, столь гордящегося своей порядочностью. Но он все ещё не покоряется чувству раскаяния, которое уже начинает говорить в нем. Происходящее представляется ему только неприятной случайностью, которая пройдёт и не нарушит его нынешней приятной жизни, но суд продолжается, и наконец присяжные должны вынести решение. Маслова, очевидно невиновная в том, в чем её обвиняли, признана виновною, как и её сотоварищи, правда, с некоторыми оговорками. Но даже председатель суда удивлён тем, что присяжные, оговорив первое условие «без умысла ограбления», забывают оговорить необходимое второе «без намерения лишить жизни», и выходит, по решению присяжных, что Маслова не грабила и не воровала, но вместе с тем отравила купца безо всякой видимой цели. Так в результате судебной ошибки Катюшу приговаривают к каторжным работам.

Брифли бесплатен благодаря рекламе:

Стыдно и гадко Нехлюдову, когда он возвращается домой после визита к своей богатой невесте Мисси Корчагиной (Мисси очень хочется замуж, а Нехлюдов — хорошая партия), и в воображении его с необыкновенной живостью возникает арестантка с чёрными косящими глазами. Как она заплакала при последнем слове подсудимых! Женитьба на Мисси, казавшаяся недавно столь близкой и неизбежной, представляется ему теперь совершенно невозможной. Он молится, просит Бога помочь, и Бог, живший в нем, просыпается в его сознании. Все самое лучшее, что только способен сделать человек, он чувствует себя способным сделать, а мысль, чтобы ради нравственного удовлетворения пожертвовать всем и даже жениться на Масловой, особенно умиляет его. Нехлюдов добивается свидания с Катюшей. «Я пришёл затем, чтобы просить у тебя прощения, — выпаливает он без интонации, как заученный урок. — Я хоть теперь хочу искупить свой грех». «Нечего искупать; что было, то прошло», — удивляется Катюша. Нехлюдов ожидает, что, увидав его, узнав его намерение служить ей и его раскаяние, Катюша обрадуется и умилится, но, к ужасу своему, он видит, что Катюши нет, а есть одна проститутка Маслова. Его удивляет и ужасает, что Маслова не только не стыдится своего положения проститутки (положение арестантки как раз кажется ей постыдным), но и гордится им как деятельностью важной и полезной, раз в её услугах нуждается столько мужчин. В другой раз придя к ней в тюрьму и застав её пьяной, Нехлюдов объявляет ей, что, вопреки всему, чувствует себя обязанным перед Богом жениться на ней, чтобы искупить свою вину не только словами, а делом. «Вот вы бы тогда помнили Бога, — кричит Катюша. — Я каторжная, а вы барин, князь, и нечего тебе со мной мараться. Что вы жениться хотите — не будет этого никогда. Повешусь скорее. Ты мной в этой жизни услаждался, мной же хочешь и на том свете спастись! Противен ты мне, и очки твои, и жирная, поганая вся рожа твоя».

Однако Нехлюдов, полный решимости служить ей, вступает на путь хлопот за её помилование и исправление судебной ошибки, допущенной при его, как присяжного, попустительстве, и даже отказывается быть присяжным заседателем, считая теперь всякий суд делом бесполезным и безнравственным. Проходя всякий раз по широким коридорам тюрьмы, Нехлюдов испытывает странные чувства — и сострадания к тем людям, которые сидели, и ужаса и недоумения перед теми, кто посадил и держит их тут, и почему-то стыда за себя, за то, что он спокойно рассматривает это. Прежнее чувство торжественности и радости нравственного обновления исчезает; он решает, что не оставит Маслову, не изменит своего благородного решения жениться на ней, если только она захочет этого, но это ему тяжело и мучительно.

Аудиокнига «Воскресение». Слушайте дома или в дороге. Бесплатный отрывок:

189 ₽ · 28 ч · Литрес

Нехлюдов намеревается ехать в Петербург, где дело Масловой будет слушаться в сенате, а в случае неудачи в сенате подать прошение на высочайшее имя, как советовал адвокат. В случае оставления жалобы без последствий надо будет готовиться к поездке за Масловой в Сибирь, поэтому Нехлюдов отправляется по своим деревням, чтобы урегулировать свои отношения с мужиками. Отношения эти были не живое рабство, отменённое в 1861 г., не рабство определённых лиц хозяину, но общее рабство всех безземельных или малоземельных крестьян большим землевладельцам, и мало того, что Нехлюдов знает это, он знает и то, что это несправедливо и жестоко, и, ещё будучи студентом, отдаёт отцовскую землю крестьянам, считая владение землёю таким же грехом, каким было ранее владение крепостными. Но смерть матери, наследство и необходимость распоряжаться своим имуществом, то есть землёю, опять поднимают для него вопрос о его отношении к земельной собственности. Он решает, что, хотя ему предстоит поездка в Сибирь и трудное отношение с миром острогов, для которого необходимы деньги, он все-таки не может оставить дело в прежнем положении, а должен, в ущерб себе, изменить его. Для этого он решает не обрабатывать земли самому, а, отдав её по недорогой цене крестьянам в аренду, дать им возможность быть независимыми от землевладельцев вообще. Все устраивается так, как этого хочет и ожидает Нехлюдов: крестьяне получают землю процентов на тридцать дешевле, чем отдавалась земля в округе; его доход с земли уменьшается почти наполовину, но с избытком достаточен для Нехлюдова, особенно с прибавлением суммы, полученной за проданный лес. Все, кажется, прекрасно, а Нехлюдову все время чего-то совестно. Он видит, что крестьяне, несмотря на то, что некоторые из них говорят ему благодарственные слова, недовольны и ожидают чего-то большего. Выходит, что он лишил себя многого, а крестьянам не сделал того, что они ожидали. Нехлюдов недоволен собой. Чем он недоволен, он не знает, но ему все время чего-то грустно и чего-то стыдно.

После поездки в деревню Нехлюдов всем существом чувствует отвращение к той своей среде, в которой он жил до сих пор, к той среде, где так старательно скрыты были страдания, несомые миллионам людей для обеспечения удобств и удовольствий малого числа людей. В Петербурге же у Нехлюдова появляется сразу несколько дел, за которые он берётся, ближе познакомившись с миром заключённых. Кроме кассационного прошения Масловой в сенате появляются ещё хлопоты за некоторых политических, а также дело сектантов, ссылающихся на Кавказ за то, что они не должным образом читали и толковали Евангелие. После многих визитов к нужным и ненужным людям Нехлюдов просыпается однажды утром в Петербурге с чувством, что он делает какую-то гадость. Его постоянно преследуют дурные мысли о том, что все его теперешние намерения — женитьба на Катюше, отдача земли крестьянам — что все это неосуществимые мечты, что всего этого он не выдержит, что все это искусственно, неестественно, а надо жить, как всегда жил. Но как ни ново и сложно то, что он намеревается сделать, он знает, что это теперь есть единственно возможная для него жизнь, а возвращение к прежнему — смерть. Вернувшись в Москву, он сообщает Масловой, что сенат утвердил решение суда, что надо готовиться к отправке в Сибирь, и сам отправляется за ней следом.

Партия, с которой идёт Маслова, прошла уже около пяти тысяч вёрст. До Перми Маслова идёт с уголовными, но Нехлюдову удаётся добиться её перемещения к политическим, которые идут той же партией. Не говоря уже о том, что политические лучше помешаются, лучше питаются, подвергаются меньшим грубостям, перевод Катюши к политическим улучшает её положение тем, что прекращаются приставания мужчин и можно жить без того, чтобы всякую минуту ей напоминали о том её прошедшем, которое она теперь хочет забыть. С нею идут пешком двое политических: хорошая женщина Марья Щетинина и ссылавшийся в Якутскую область некто Владимир Симонсон. После развратной, роскошной и изнеженной жизни последних лет в городе и последних месяцев в остроге нынешняя жизнь с политическими, несмотря на всю тяжесть условий, кажется Катюше хорошей. Переходы от двадцати до тридцати вёрст пешком при хорошей пище, дневном отдыхе после двух дней ходьбы укрепляют её физически, а общение с новыми товарищами открывает ей такие интересы в жизни, о которых она не имела никакого понятия. Таких чудесных людей она не только не знала, но и не могла себе представить. «Вот плакала, что меня присудили, — говорит она. — Да век должна благодарить. То узнала, чего во всю жизнь не узнала бы». Владимир Симонсон любит Катюшу, которая женским чутьём очень скоро догадывается об этом, и сознание, что она может возбудить любовь в таком необыкновенном человеке, поднимает её в собственном мнении, и это заставляет её стараться быть такой хорошей, какой она только может быть. Нехлюдов предлагает ей брак по великодушию, а Симонсон любит её такою, какая она есть теперь, и любит просто потому, что любит, и, когда Нехлюдов приносит ей долгожданную весть о выхлопотанном помиловании, она говорит, что будет там, где Владимир Иванович Симонсон.

Чувствуя необходимость остаться одному, чтобы обдумать все случившееся, Нехлюдов приезжает в местную гостиницу и, не ложась спать, долго ходит взад и вперёд по номеру. Дело его с Катюшей кончено, он не нужен ей, и это стыдно и грустно, но не это мучает его. Все то общественное зло, которое он видел и узнал за последнее время и особенно в тюрьме, мучает его и требует какой-нибудь деятельности, но не видится никакой возможности не то что победить зло, но даже понять, как победить его. Устав ходить и думать, он садится на диван и машинально открывает данное ему на память одним проезжим англичанином Евангелие. «Говорят, там разрешение всего», — думает он и начинает читать там, где открылось, а открылась восемнадцатая глава от Матфея. С этой ночи начинается для Нехлюдова совсем новая жизнь. Чем кончится для него этот новый период жизни, мы уже никогда не узнаем, потому что Лев Толстой об этом не рассказал.

briefly.ru

Воскресение (книга) - это... Что такое Воскресение (книга)?

«Воскресение» — роман Льва Николаевича Толстого, написанный им в 1889-1899 годах, и ставший одним из последних крупных произведений автора перед смертью. По мнению литературных критиков, является вершиной реализма Льва Толстого. Признан классическим произведением русской литературы.

После выхода в свет роман поразил современников и практически сразу же был переведен на многие европейские языки. Подобный успех во много объяснялся остротой выбранной темы (судьба продажной женщины) и полной трансформацией писателя в женский образ для передачи ее психологических чувств и переживаний.

Русская православная церковь выразила отношение к роману и к взглядам Толстого, отлучив его от церкви[1].

История создания

Роман «Воскресение» писался автором в 1889 −1890, 1895—1896, 1898—1899 годах. Три раза по году, с перерывами. Изначально произведение писалось под названием «Коневская повесть», потому что в июне 1887 года Анатолий Федорович Кони рассказал при Толстом, историю о том, как один из присяжных заседателей во время суда узнал в обвиняемой за кражу проститутке ту женщину, которую он когда-то соблазнил. Эта женщина носила фамилию Они, и представляла собой проститутку самого низкого разряда, с изуродованным болезнью лицом. Но соблазнитель, вероятно когда-то любивший ее, решил на ней жениться и много хлопотал. Подвиг его не получил завершения; женщина умерла в тюрьме.

Трагичность положения полностью отражает сущность проституции и отдельно напоминает рассказ Ги де Мопассана «Порт» — любимый рассказ Толстого, который он перевел, назвав «Франсуаза». Матрос, приехав из дальнего плавания, в порту нашел публичный дом, взял женщину и узнал в ней сестру только тогда, когда она начала его расспрашивать, не видал ли он в море такого-то матроса, и назвала ему его собственное имя.

Впечатлённый всем этим, Лев Толстой попросил Кони отдать ему тему. Он начал развертывать жизненную ситуацию в конфликт, и эта работа заняла несколько лет писательского труда и одиннадцать лет раздумий.[2]

  • Дмитрий Иванович Нехлюдов — знатный состоятельный дворянин, носящий титул князя, отдавший часть жизни службе в армии, позже уволившийся и ведший светскую жизнь. Пользуется спросом у дам, неженат, имеет множество знакомств в высшем свете, хорошо образован, владеет тремя языками.
  • Екатерина Маслова — бывшая крестьянка, волей жизненных обстоятельств перебравшаяся в Москву , и вынужденная зарабатывать на жизнь проституцией. Получила воспитание в благородной семье, на правах служанки. Все трудности своей нелегкой жизни воспринимает смиренно, добродушна и честна.

«Как ни стараются люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жмутся, как ни забивают камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищают всякую пробивающуюся травку, как ни дымят каменным углем и нефтью, — весна остается весною даже и в городе. Солнце греет, трава, оживая, растет и зеленеет везде, где только не соскребли ее; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовят гнезда, и мухи жужжат у стен , пригретых солнцем. Веселы и растения, и птицы, и насекомые, и дети. Но люди — большие, взрослые люди — не перестают обманывать и мучить себя и друг друга. Таким вот радостным весенним днем (а именно 28 апреля) в один из девяностых годов прошлого века в одной из московских тюрем надзиратель, гремя железом, отпирает замок в одну из камер и кричит: «Маслова, на суд!»[3]

История арестованной Масловой от множества схожих не отличалась. Родилась она в деревне, в неблагополучной крестьянской семье. В три года от роду мать умерла. Старые барышни взяли Катюшу к себе, и она стала полувоспитанница-полугорничная. Когда ей минуло шестнадцать лет, к её барышням приехал их племянник-студент, богатый князь, невинный еще юноша, и Катюша, не смея ни ему, ни даже себе признаться в этом, влюбилась в него. Через несколько лет этот же племянник, только что произведенный в офицеры и уже развращенный военной службой, заехал по дороге на войну к тетушкам, пробыл у них четыре дня и накануне своего отъезда соблазнил Катюшу и, сунув ей в последний день сторублевую бумажку, уехал. Через пять месяцев после его отъезда она узнала наверное, что беременна. Она наговорила барышням грубостей, в которых сама потом раскаивалась, и попросила расчета, и барышни, недовольные ею, её отпустили. Она поселилась у деревенской вдовы-повитухи, торговавшей вином. Роды были легкие. Но повитуха, принимавшая в деревне роды у больной женщины, заразила Катюшу родильной горячкой, и ребенка, мальчика, отправили в воспитательный дом, где он тотчас по приезде умер. Через некоторое время Маслову, уже сменившую нескольких покровителей, разыскала сыщица, поставляющая девушек для дома терпимости, и с Катюшиного согласия отвезла её в знаменитый дом Китаевой. На седьмом году её пребывания в доме терпимости её посадили в острог и теперь ведут на суд вместе с убийцами и воровками.

В это время князь Дмитрий Иванович Нехлюдов, тот самый племянник тех самых тетушек-помещиц, лежа утром в постели , вспоминает вчерашний вечер у богатых и знаменитых Корчагиных, на дочери которых, как предполагалось всеми, он должен жениться. А чуть позже, напившись кофе, лихо подкатывает к подъезду суда, и уже в качестве присяжного заседателя, надев пенсне, разглядывает подсудимых, обвиняющихся в отравлении купца с целью похищения бывших при нем денег. «Не может быть», — говорит себе Нехлюдов. Эти два черные женские глаза, смотревшие на него, напоминают ему что-то черное и страшное. Да, это она, Катюша, которую он впервые увидел тогда, когда на третьем курсе университета, готовя свое сочинение о земельной собственности, прожил лето у своих тетушек. Без всякого сомнения, это та самая девушка, воспитанница-горничная, в которую он был влюблен, а потом в каком-то безумном чаду соблазнил и бросил и о которой потом никогда не вспоминал, потому что воспоминание слишком обличало его, столь гордящегося своей порядочностью. Но он все еще не покоряется чувству раскаяния, которое уже начинает говорить в нем. Происходящее представляется ему только неприятной случайностью, которая пройдет и не нарушит его приятной нынешней жизни, но суд продолжается, и, наконец, присяжные должны вынести решение. Маслова, очевидно невиновная в том, в чем её обвиняли, признана виновною, как и её сотоварищи, правда, с некоторыми оговорками. Но даже председатель суда удивлен тем, что присяжные, оговорив первое условие «без умысла ограбления», забывают оговорить необходимое второе «без намерения лишить жизни», и выходит, по решению присяжных, что Маслова не грабила и не воровала, но вместе с тем отравила купца безо всякой видимой цели. Так в результате судебной ошибки Катюшу приговаривают к каторжным работам.

Стыдно и гадко Нехлюдову, когда он возвращается домой после визита к своей богатой невесте Мисси Корчагиной (Мисси очень хочется замуж, а Нехлюдов — хорошая партия), и в воображении его с необыкновенной живостью возникает арестантка с черными косящими глазами. Как она заплакала при последнем слове подсудимых! Женитьба на Мисси, казавшаяся недавно столь близкой и неизбежной, представляется ему теперь совершенно невозможной. Он молится, просит Бога помочь, и Бог, живший в нем, просыпается в его сознании. Все самое лучшее, что только способен сделать человек, он чувствует себя способным сделать, а мысль, чтобы ради нравственного удовлетворения пожертвовать всем и даже жениться на Масловой, особенно умиляет его. Нехлюдов добивается свидания с Катюшей. «Я пришел затем, чтобы просить у тебя прощения, — выпаливает он без интонации, как заученный урок. — Я хоть теперь хочу искупить свой грех». «Нечего искупать; что было, то прошло», — удивляется Катюша. Нехлюдов ожидает, что, увидав его, узнав его намерение служить ей и его раскаяние, Катюша обрадуется и умилится, но, к ужасу своему, он видит, что Катюши нет, а есть одна проститутка Маслова. Его удивляет и ужасает, что Маслова не только не стыдится своего положения проститутки (положение арестантки как раз кажется ей постыдным), но и гордится им как деятельностью важной и полезной, раз в её услугах нуждается столько мужчин. В другой раз, придя к ней в тюрьму и застав её пьяной, Нехлюдов объявляет ей, что, вопреки всему, чувствует себя обязанным перед Богом жениться на ней, чтобы искупить свою вину не только словами, а делом. «Вот вы бы тогда помнили Бога, — кричит Катюша. — Я каторжная, а вы барин, князь, и нечего тебе со мной мараться. Что вы жениться хотите — не будет этого никогда. Повешусь скорее. Ты мной в этой жизни услаждался, мной же хочешь и на том свете спастись! Противен ты мне, и очки твои, и жирная, поганая вся рожа твоя».

Однако Нехлюдов, полный решимости служить ей, вступает на путь хлопот за её помилование и исправление судебной ошибки, допущенной при его, как присяжного, попустительстве, и даже отказывается быть присяжным заседателем, считая теперь всякий суд делом бесполезным и безнравственным. Проходя всякий раз по широким коридорам тюрьмы, Нехлюдов испытывает странные чувства — и сострадания к тем людям, которые сидели, и ужаса и недоумения перед теми, кто посадил и держит их тут, и почему-то стыда за себя, за то, что он спокойно рассматривает это. Прежнее чувство торжественности и радости нравственного обновления исчезает; он решает, что не оставит Маслову, не изменит своего благородного решения жениться на ней, если только она захочет этого, но это ему тяжело и мучительно.

Нехлюдов намеревается ехать в Петербург, где дело Масловой будет слушаться в сенате, а в случае неудачи в сенате подать прошение на высочайшее имя, как советовал адвокат. В случае оставления жалобы без последствий надо будет готовиться к поездке за Масловой в Сибирь, поэтому Нехлюдов отправляется по своим деревням, чтобы урегулировать свои отношения с мужиками. Отношения эти были не живое рабство, отмененное в 1861 г., не рабство определенных лиц хозяину, но общее рабство всех безземельных или малоземельных крестьян большим землевладельцам, и мало того, что Нехлюдов знает это, он знает и то, что это несправедливо и жестоко, и, еще, будучи студентом, отдает отцовскую землю крестьянам, считая владение землею таким же грехом, каким было ранее владение крепостными. Но смерть матери, наследство и необходимость распоряжаться своим имуществом, то есть землею, опять поднимают для него вопрос о его отношении к земельной собственности. Он решает, что, хотя ему предстоит поездка в Сибирь и трудное отношение с миром острогов, для которого необходимы деньги, он все-таки не может оставить дело в прежнем положении, а должен, в ущерб себе, изменить его. Для этого он решает не обрабатывать земли самому, а, отдав её по недорогой цене крестьянам в аренду, дать им возможность быть независимыми от землевладельцев вообще. Все устраивается так, как этого хочет и ожидает Нехлюдов: крестьяне получают землю процентов на тридцать дешевле, чем отдавалась земля в округе; его доход с земли уменьшается почти наполовину, но с избытком достаточен для Нехлюдова, особенно с прибавлением суммы, полученной за проданный лес. Все, кажется, прекрасно, а Нехлюдову все время чего-то совестно. Он видит, что крестьяне, несмотря на то, что некоторые из них говорят ему благодарственные слова, недовольны и ожидают чего-то большего. Выходит, что он лишил себя многого, а крестьянам не сделал того, что они ожидали. Нехлюдов недоволен собой. Чем он недоволен, он не знает, но ему все время чего-то грустно и чего-то стыдно.

После поездки в деревню Нехлюдов всем существом чувствует отвращение к той своей среде, в которой он жил до сих пор, к той среде, где так старательно скрыты, были страдания, несомые миллионам людей для обеспечения удобств и удовольствий малого числа людей. В Петербурге же у Нехлюдова появляется сразу несколько дел, за которые он берется, ближе познакомившись с миром заключенных. Кроме кассационного прошения Масловой в сенате появляются еще хлопоты за некоторых политических, а также дело сектантов, ссылающихся на Кавказ за то, что они не должным образом читали и толковали Евангелие. После многих визитов к нужным и ненужным людям Нехлюдов просыпается однажды утром в Петербурге с чувством, что он делает какую-то гадость. Его постоянно преследуют дурные мысли о том, что все его теперешние намерения — женитьба на Катюше, отдача земли крестьянам — что все это неосуществимые мечты, что всего этого он не выдержит, что все это искусственно, неестественно, а надо жить, как всегда жил. Но как ни ново и сложно то, что он намеревается сделать, он знает, что это теперь есть единственно возможная для него жизнь, а возвращение к прежнему — смерть. Вернувшись в Москву, он сообщает Масловой, что сенат утвердил решение суда, что надо готовиться к отправке в Сибирь, и сам отправляется за ней следом.

Партия, с которой идет Маслова, прошла уже около пяти тысяч верст . До Перми Маслова идет с уголовными, но Нехлюдову удается добиться её перемещения к политическим, которые идут той же партией. Не говоря уже о том, что политические лучше помешаются, лучше питаются, подвергаются меньшим грубостям, перевод Катюши к политическим улучшает её положение тем, что прекращаются приставания мужчин и можно жить без того, чтобы всякую минуту ей напоминали о том её прошедшем, которое она теперь хочет забыть. С нею идут пешком двое политических: хорошая женщина Марья Щетинина и ссылавшийся в Якутскую область некто Владимир Симонсон. После развратной, роскошной и изнеженной жизни последних лет в городе и последних месяцев в остроге нынешняя жизнь с политическими, несмотря на всю тяжесть условий, кажется Катюше хорошей. Переходы от двадцати до тридцати верст пешком при хорошей пище, дневном отдыхе после двух дней ходьбы укрепляют её физически, а общение с новыми товарищами открывает ей такие интересы в жизни, о которых она не имела никакого понятия. Таких чудесных людей она не только не знала, но и не могла себе представить. «Вот плакала, что меня присудили, — говорит она. — Да век должна благодарить. То узнала, чего во всю жизнь не узнала бы». Владимир Симонсон любит Катюшу, которая женским чутьем очень скоро догадывается об этом, и сознание, что она может возбудить любовь в таком необыкновенном человеке, поднимает её в собственном мнении, и это заставляет её стараться быть такой хорошей, какой она только может быть. Нехлюдов предлагает ей брак по великодушию, а Симонсон любит её такою, какая она есть теперь, и любит просто потому, что любит, и, когда Нехлюдов приносит ей долгожданную весть о выхлопотанном помиловании, она говорит, что будет там, где Владимир Иванович Симонсон.

Чувствуя необходимость остаться одному, чтобы обдумать все случившееся, Нехлюдов приезжает в местную гостиницу и, не ложась спать, долго ходит взад и вперед по номеру. Дело его с Катюшей кончено, он не нужен ей, и это стыдно и грустно, но не это мучает его. Все то общественное зло, которое он видел и узнал за последнее время и, особенно в тюрьме, мучает его и требует какой-нибудь деятельности, но не видится никакой возможности не то что победить зло, но даже понять, как победить его. Устав ходить и думать, он садится на диван и машинально открывает данное ему на память одним проезжим англичанином Евангелие. «Говорят, там разрешение всего», — думает он и начинает читать там, где открылось, а открылась восемнадцатая глава от Матфея. С этой ночи начинается для Нехлюдова совсем новая жизнь. Чем кончится для него этот новый период жизни, мы уже никогда не узнаем, потому что Лев Толстой об этом не рассказал.

Отклики

По словам Владимира Ильича Ленина, в этом произведении Лев Толстой «обрушился с страстной критикой на все современные государственные, церковные, общественные, экономические порядки, выразил непосредственный и искренний протест против общества лжи и фальши».[4]

Прямое использование в близкой роману по времени литературе

Вскоре после выхода романа стало сказываться его прямое влияние на мировую литературу. Уже в 1903 году швейцарский писатель Эдуар Род издал роман «Тщетные усилия» (L'Inutile effort), пользующийся частью сюжетных линий Толстого, причём герои обсуждают роман Льва Толстого между собой. Влияние романа сказалось на замысле романа Голсуорси «Остров фарисеев» (The Island Pharisees, 1904). В романе венесуэльского писателя Ромуло Гальегоса «Рейнальдо Соляр» (El último Solar, 1920) герой увлекается Толстым, хотя следование идеям графа — самостоятельное возделывание земли и женитьба на проститутке — оказываются смехотворны[5].

Роман в классической музыке

Среди оперных переложений романа — en:Risurrezione итальянского композитора en:Franco Alfano, Vzkriesenie словацкого композитора en:Ján Cikker и Resurrection американского композитора en:Tod Machover.

Примечания

Лев Николаевич Толстой Романы : Повести : Рассказы : Драматургия :
«Война и Мир»  · «Анна Каренина»  · «Семейное счастье»  · «Воскресение»
(Трилогия) «Детство» · «Отрочество»  · «Юность»«Казаки»  · «Смерть Ивана Ильича»  · «Два гусара»  · «Хаджи Мурат»  · «Утро помещика»  · «Крейцерова соната»  · «Дьявол»  · «Отец Сергий»
«Севастопольские рассказы» (сборник)«Альберт»  · «Корней Васильев»  · «Хозяин и работник» · «Поликушка»  · «Набег. Рассказ волонтера» · « Рубка леса. Рассказ юнкера» · «Записки маркёра»  · «Метель»  · «Разжалованный»  · «Люцерн»  · «Три смерти»  · «Холстомер»  · «Франсуаза»  · «Кто прав?»  · «Дорого стоит»  · «После бала»  · «Фальшивый купон»  · «Алеша Горшок»  · «Ягоды»  · «За что?»  · «Божеское и человеческое»  · «Что я видел во сне»  · «Ходынка»  · «Нечаянно»  · «Кавказский пленник»
«Власть тьмы»  · «Плоды просвещения»  · «Живой труп»

Wikimedia Foundation. 2010.

dic.academic.ru

Читать книгу «Воскресение». Книга о Музыке, Дружбе, Времени и Судьбе Сергея Мирова : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Сергей Миров«ВОСКРЕСЕНИЕ». Книга о Музыке, Дружбе, Времени и Судьбе

Предисловие

Знаешь, Серёжа, «нерыцарских» поступков во всей этой нашей истории было довольно много…»

Алексей Дмитриевич Романов в разговоре с автором

Звонок на мобильный раздается около восьми вечера. Это Лена, редактор из моего издательства:

– Сережа, значит так: второй том про «Секрет» мы от тебя хотим, и подтверждаем, что будем публиковать, но сегодня есть одно более срочное дело. Ты говорил, что знаком и с группой «Воскресение»?

– Да… В принципе, даже дольше, чем с «Секретом». Лет, эдак тридцать пять.

– Прекрасно. В Яндексе на это название полтора миллиона запросов, так что давай-ка срочно переключайся на них. Чтобы осенью мы уже вышли! А я всех потороплю, и с договором, и с авансом.

Та-ак… За жареным стали гоняться уже и литературные издательства…

Ну, понятно, там же политический скандал: Сапунов не поехал в Крым, и там был по этому поводу идиотский демарш с метанием яиц, потом разборки продолжилось в Москве, после чего Андрюшка почесал репу и заявил, что из коллектива уходит… И что, мне теперь этой желтизной заниматься? Перебирать тёрки между всеми братьями-сестрами-женами-мужьями?

А если не хочу?

Хотя… там можно копнуть поглубже и на этих примерах залезть в самую глубину отношений между нашими самолюбиями, и попытаться найти рецепт, чего нужно избегать, а к чему стремиться… Только бесполезно. На чужом опыте у нас никто ничему никогда не учится.

Да и вообще – спросить кого о музыкальном стиле «Воскресенья», все только репу станут чесать! Не было единого стиля все эти годы! При Каве – одно, при ТКНН – другое, при Голутвине – третье… Лёша Романов писал очень интересную музыку, но стиль, так или иначе, всегда определялся «коллективным аранжировщиком», а сам он с удовольствием всё переделывал по-новому!

Самая раздолбайская команда из «динозавров», и при этом одна из самых любимых народом! Песен мало, альбомов – фактически три… Правда, если считать «Наутилус», «СВ», «Лотос», «Шанхай», «Зеркало Мира», «Трио Романов-Сапунов-Кобзон», «Трио Романов-Китаев-Макиенко», «Трио Сапунова», «Лицей» и прочий отхожий промысел, то материала накопится немало. Да и вообще, все «производные от "Воскресения"» вполне достойны особых упоминаний в наших «рок-святцах»!

Ну а с кем разговаривать-то?

Из шести «отцов-основателей» двоих уже и нет – Кавы и Алёши…

Гуля, несколько раз уходивший и приходивший, не захотел даже выйти на традиционный совместный концерт с «Машиной Времени»… Хм, а ведь сколько лет в обоих составах одновременно играл!

Сапун ушел вот сейчас, хотя тенденции к разрыву чувствовались давно. Пару лет назад в Барселоне он мне об этом почти впрямую говорил, в интонациях много чего слышалось…

А один из музыкантов, автор нескольких знаменитых шлягеров, категорически отказывается даже произносить слово «Воскресение» и запрещает в повествовании упоминать свое имя. Слава богу, хоть не потребовал вымарать свое лицо со всех групповых фото…

Ну, получается, что со дня основания в этой команде только один Алексей Романов остался? Н-да… А сколько раз он сам-то уходил?

Кроме основателей, там еще серьезно потрудились Шевяков, Сапун-старший, Вадик, Чиня, Петруччо, Коробок… Ну, еще Артём, Игорь… Жалко, мы с ними толком и не знакомы даже… Поговорить бы надо с алешкиными девочками, с двумя Мишанями, Аликом, Саней… Еще Андрюша Кобзон… Ну, про их историю все понятно, тем более, что мы с ним как-то в поезде уже довольно плотно поговорили… Ваника – ну на фиг, не буду его по Болгариям искать.

«Воскресенье»-1979: Романов, Ал. Макаревич, Кавагое, Маргулис, Сапунов

Ну и сколько тут героев получается? Человек пятнадцать, или больше… Вот и название наклюнулось: «Четырнадцать друзей Лёшиных», ничего? По-моему, в тренде.

Только с фотками, видимо, будет проблема… Мне Романов давно говорил, что у него наш брат журналист за все эти годы все разворовал… Наверное, стоит попросить хорошего художника, чтобы иллюстрации сделал.

Макар? Бильжо? Иорш? Да нет, пожалуй, лучше всех справится Лёша Меринов, а то так и останется в народе исключительно автором карикатур на злобу дня…

А вообще, интересно получается: две главных группы из нашей юности со временем полностью вросли в свои названия: макаровская команда сегодня реально возвращает нас во времена битловской музыки, советского детства и человеческой Москвы, а романовская воскресала из небытия уже столько раз, что я и не вспомню…

Кстати, а сколько – четыре, пять? Тоже разбираться надо.

И давайте договоримся: писать «Воскресенье» или «Воскресение» я буду так, как полагалось в то время, о котором пойдет разговор, то есть до «перестройки» – через «Ь», после – через «И».

Но когда речь о проекте вообще – строго через «И».

«Воскресение»-2016: Коробков, Смоляков, Леонтьев, Романов

Для начала давайте-ка обозначим список основных действующих лиц:

Кава – Сергей Кавагое, один из основателей групп «Машина Времени» и «Воскресение», умер в Канаде в 2008 году.

Алёша – Алексей Макаревич, двоюродный брат Андрея Макаревича, основатель групп «Воскресение» и «Лицей». Умер в Москве в 2014 году.

Гуля – Евгений Маргулис, музыкант, основатель «Воскресения», много раз приходивший и уходивший из группы.

Сапун – Андрей Сапунов, вокалист и гитарист группы «Воскресение».

ТКНН – Тот-Кого-Нельзя-Называть, гитарист, автор десятка «термоядерных» хитов, уже почти сорок лет обожаемых фанатами.

Сапун-старший – Владимир Сапунов, брат Андрея, директор групп «Воскресение» и «Машина Времени».

Михаил Шевяков – барабанщик в «Воскресении» двух созывов.

Коробок – Алексей Коробков, нынешний барабанщик группы.

Петруччо – Петр Подгородецкий, клавишник, участвовавший в записи первого альбома «Воскресения» и потом неоднократно работавший с разными музыкантами группы.

Вадик – Вадим Голутвин, гитарист групп «Аракс», «СВ» и ряда других проектов.

Чиня – Александр Чиненков, мультиинструменталист.

Слизун – Александр Слизунов, клавишник, композитор, партнер Андрея Сапунова по группе «Лотос».

Фагот – Александр Бутузов, поэт, чтец, многолетний друг группы. Умер несколько лет назад.

Игорь – Игорь Новиков, первый звукорежиссер и техник группы, друг Сергея Кавагое с 1969 года.

«Артем-Голова-Локтем» – Александр Арутюнов, звукорежиссер и администратор «Воскресения», попавший в тюрьму вместе с Романовым в 1983 году.

Алёшины девочки – Валерия и Анастасия Макаревич, жена и старшая дочь Алексея Макаревича.

Два Мишани – Михаил Капник, барабанщик и звукорежиссер группы «Наутилус», звукорежиссер и продюсер группы «Лотос», и Михаил Меркулов, вокалист, многолетний друг всех главных героев.

Алик – Александр Сикорский, основатель групп «Атланты», «Старая Гвардия» и ряда других. Первый партнер и многолетний друг ТКНН.

Макар – Андрей Макаревич, бессменный лидер группы «Машина времени», двоюродный брат Алексея Макаревича.

Саня – Александр Кутиков, музыкант, саунд-продюсер, записавший первый альбом «Воскресенья», многолетний друг группы.

Ваник – Ованес Мелик-Пашаев, хваткий администратор, ныне на покое, оставивший о себе весьма неоднозначную память.

Старуха Изергиль – совсем недавно ушедший от нас Алексей Антонов, вокалист, многолетний друг группы, подменивший Романова, когда тот попал на нары…

Андрей Кобзон – сын Иосифа Давыдовича, когда-то классный барабанщик, ныне – удачливый бизнесмен, полностью отошедший от музыки.

Ну и сам Лёша, Лёха, Ромаха – Алексей Романов, хранитель названия «Воскресение», поэт, гитарист, певец, автор и исполнитель легендарных песен, ставших флагом целого поколения.

Хотя сегодня уже, конечно, Алексей Дмитриевич.

ВНАЧАЛЕ И ПОТОМ:

АЛЕКСЕЙ РОМАНОВ

На протяжении всего текста я решил на разворотах давать портреты тех, чья связь с командой протянулась от «Воскресенья» до «Воскресения», даже если они официально в составе не числились. Портреты будут парные, как бы – «Вначале и Потом».

А тогда, в 1979 году, в московской рок-музыке сложилась ситуация, когда три наиболее яркие команды вдруг поменялись ритм-секциями, то есть музыкантами, играющими на бас-гитаре и ударных.

Из «Високосного Лета» в «Машину Времени» перешли Саня Кутиков и Валера Ефремов, на их место из группы «Кузнецкий Мост» пришли молодые Лёня Гуткин (звезда всех последних «Евровидений») и Володя Якушенко, сформировав группу «Автограф», а лидеру «Кузнецкого Моста» Лёше Романову предложили объединиться Кава и Гуля.

Все вышло как в детской игрушке, когда к большому листу картона на заклепке приделан круг, составляющий с основой единую картинку, но если круг повернуть на 120 градусов, то картинка полностью меняет содержание и смысл!

«Кузнецкий Мост»: Алексей Макаревич, Игорь Котлов, Сергей Андреев

«Автограф»: Александр Ситковецкий, Леонид Гуткин, Владимир Якушенко

Благодаря такому «Повороту» (кстати, именно тогда и была написана эта песня!) Макаревич с «Машиной Времени» обрели долгожданную стабильность, Ситковецкий поменял «Високосному Лету» не только название, но и музыкальный стиль, а у Романова в жизни наступило вечное «Воскресенье»!

«Машина Времени» незадолго до развала.

Андрей Макаревич, Евгений Маргулис, Сергей Кавагое, Александр Заборовский, Александр Воронов, Ованес Мелик-Пашаев

Ну а сейчас я призываю вас четко зафиксировать в своем сознании момент возникновения одной из самых культовых групп на территории всего СССР: это был 1979 год, Год Козы по китайскому календарю. Напомнить его содержание?

В Иране пришел к власти аятолла Хомейни, сборная СССР по хоккею выиграла «Кубок Вызова» у сборной НХЛ, премьер-министром Великобритании стала Маргарет Тэтчер, а по телевизору нам показали «Место встречи изменить нельзя». В Камбодже рухнул режим Пол Пота, в Свердловске зафиксирована эпидемия сибирской язвы, а в одной из 18 за год авиакатастроф с советскими самолетами погибла вся футбольная команда «Пахтакор». Между Китаем и Вьетнамом разразилась война, на Байконуре был произведен старт космического корабля Союз-33, в пустыне Сахара в течение 30 минут шел снег, а в Никарагуа пришло к власти коалиционное правительство Виолеты Барриос де Чаморро. Казань стала городом-миллионником, на карте Африки появилось независимое государство Зимбабве, ограниченный контингент советских войск вошел в Афганистан, а в Благовещенске пустили первый троллейбус!

А вот теперь – Вступление

Возвращаемся с концерта, и моя подруга жизни делает большие глаза, удивленно спрашивая:

– Миров, вот скажи мне, как ты можешь с ним дружить, он же просто раздутый самодовольный мерзавец!

Я вздыхаю и терпеливо объясняю:

– Давай сделаем две поправки: не дружу, а общаюсь, и нужно договориться на берегу: хороший человек или плохой – категория, не имеющая никакого отношения ни к музыке, ни к сцене, ни к творчеству вообще.

Тут ведь вот какая фигня получается… Улыбка, обаяние, добрые глаза, красивые мудрые песни – это просто часть рабочего образа, и не нужно переносить все это на человеческую личность. А про дружбу… Да упаси вас Бог завести со «звездой» человеческую дружбу и ждать от него взаимности – разочарование и многочисленные обломы гарантированы.

А в профессиональном мире… Я вот знаю людей, которые с лютой ненавистью относятся даже к таким святым для всех именам, как Юрий Никулин, Иосиф Бродский, Дмитрий Лихачев. И ведь имеют для этого основания! Даже такие «иконы», как Владимир Владимирович Маяковский, Лев Николаевич Толстой и Михаил Юрьевич Лермонтов в жизни далеко не для всех были приятными людьми, и далеко не все их поступки можно квалифицировать, как «порядочные».

Народ, приготовьтесь к тому, что очень сложных и высоких материй придется нам с вами коснуться в этой книге.

Сейчас попробую объяснить: если Справедливость и Порядочность в обычном мире есть арифметика или, в крайнем случае, алгебра, то в мире так называемых «творческих людей» эти вопросы решаются не иначе как интегральным исчислением в области мнимых чисел.

Не согласны? Объясняю: дело в том, что к творческой личности не только несправедливо, но и бессмысленно подходить с обычными критериями.

Вот чем для нас ценен Лев Ландау? Правильно, своими открытиями в области теоретической физики. Только вот… жену свою мучил, изменял и прочее. Нехорошо, правда? А вот теперь представьте себе, что он был бы идеальным семьянином, но при этом знал бы физику, как Мединский историю, это было бы, по-вашему, лучше?

Или вот Владимир Высоцкий… Скажите, если бы он не был наркоманом, но песни писал на уровне Стаса Михайлова, помнили бы мы его сейчас?

В общем, за все нужно платить, и давайте заплатим нашим Властителям Дум хотя бы сочувствием и пониманием, они же не звезды шоу-бизнеса.

А вот… если эти понятия вдруг совпали, и Властитель Дум себе «напел» пару домиков на Рублевке и в Майами, несколько машин, яхту и парочку ресторанов «на старость», то, пожалуй, вы правы, и я снимаю свои аргументы: он уже вполне может обойтись без вашего понимания и сочувствия.

А зачем оно ему, он же сам всё выбрал!

Впрочем, бывают и исключения.

Ладно, давайте разберем более простые случаи! Ну, вот например: есть на свете два приятеля, общались они, общались, работали вместе, и вдруг – р-раз! – поссорились…

Как мы привыкли рассуждать в таких случаях? Правильно: один прав, другой неправ! Однозначно, правда? Но в том случае, когда разговор идет о творческих и околотворческих конфликтах, ситуация нередко бывает значительно сложнее.

Если на конфликт смотрит человек сторонний, гладко причесанный, лояльный ко всем властям, примерный семьянин, взявший ипотеку и выплачивающий кредит на корейскую машину узбекского производства, то неправы для него они оба. Ну а как вообще с точки зрения зашоренного обывателя может быть прав кто-то из этих нечесаных маргиналов, зацикленных на своем «эго» и ставящих собственные маргинальные интересы выше интересов рабочего коллектива?

Если же за конфликтом наблюдает лицо инкорпорированное, то ярлыки «прав» и «неправ» по вполне понятным причинам будут им наклеены… даже не только из приятельства или выгоды, а из того, какая из двух позиций в наибольшей степени отвечает его… не столько этической ориентации, сколько самореализации. А приглядность или неприглядность поступков того или другого конфликтера не будет играть в решении вообще никакой роли.

Ну, а вот если «инсайдер», то есть человек, знающий все векторные силы и скрытую информацию, окажется человеком полностью сторонним, то для него чья-то неправота в этом конфликте вообще будет исключена, ибо он знает, что мотивацией любого действия творческого человека бывает и должна быть самореализация любой ценой! Как в старой притче: «И ты прав, и ты прав!» Ну, за исключением однозначных преступлений, подлянок и звездного хамства, конечно.

Вы спросите, почему же я так превозношу эту «творческую самореализацию», почему самореализация политика, дипломата или ученого значит не так много?

Отвечаю: вот ученый в этом вашем ряду вполне может быть исключением! Впрочем, так: может быть, а может и не быть. Зависит это от того, находится ли он на творческом уровне бытия, или как чиновник и политик с дипломатом – исключительно на карьерно-материальном.

Дело в том, что работа на творческом уровне возможна в огромном количестве областей – наука, производство, спорт… Ну, я здесь, конечно же, имею в виду не все виды. Журналистское клише «талантливый штангист» еще со времен «Олимпиады-80» вызывает у меня нехорошую улыбку.

Но вот если в обычной жизни акт творчества просто возможен, то в таких областях, как театр, литература, музыка он просто необходим. И в большинстве случаев с течением времени он коренным образом меняет сознание творческого человека, и не спорьте со мной!

Скажите-ка, сколько жизней проживает на земле человек? Обычно – одну, правда? А вот актер, играющий Гамлета, умирает от ядовитого укола рапиры каждый день, а перед этим собственноручно убивает трех человек, да еще и становится невольным виновником смерти невесты и матери… Можно ли при этом сохранить нормальную психику? Да конечно, нет!

Ну, это, естественно, только в том случае, если он НАСТОЯЩИЙ артист, а не циничный имитатор творчества, каким со временем становится большинство серых актеров-ремесленников. И я их тут не обвиняю, упаси Бог! Это с ними делает самый обыкновенный инстинкт самосохранения

Но в начале-то, по молодости, они все рвут свои бессмертные души в клочья, чтоб только зацепить хоть одну струнку вашей, зрительской, души. А после работы расслабляются доступным способом. Потому и становятся алкоголиками, наркоманами, бабниками, шизофрениками, преступниками… И процент суицида среди них намного выше среднестатистической нормы.

Ну а при чем здесь музыканты, спросит упрямый и совершенно нормальный сероглазый скептик, они ж на сцене Лаэртов пачками не мочат?

А при том, что уровень самоотдачи у рок-музыкантов на рубеже 70–80-х годов был таким, что каждый из них проживал за вечер столько жизней, сколько песен исполнял. И поэтому, если к концу жизни его крыша поехала со скоростью курьерского поезда, ни осуждать это, ни смеяться над этим мы не имеем права.

И это я совершенно серьезно.

Один только ма-а-аленький момент…

Это только мы с вами должны к творческим людям относиться особо. И они – друг к другу тоже, не забывая о тонкостях жизни и психологии. А вот сами к себе – ни-ни! Никакой поблажки мы себе давать не должны, ибо первая же поблажка самому себе, типа признания самого себя особенным – это есть первейший симптом той самой звездной болезни, или «звездочки», которой еще никому в нашем мире не удавалось избежать. Проявлялась она, правда, в разных формах, иногда очень щадящих.

Ну, и понять это можно. Ведь если к вам, спешащему по своим делам, на улице подряд человек десять подойдут и попросят автограф, или захотят вместе с вами сфотографироваться, то одиннадцатого вы уже точно пошлете по матушке. А он посмотрит вам вслед с презрением и скажет подруге: «Вот, совсем озвезденел от славы своей! С простым человеком и поговорить не хочет!»

А еще, вспоминая эпоху 70–80-х, всем нам, привыкшим за последние годы к отвратительному звучанию слова «шоу-бизнес», следует вспомнить, что при создании рок-группы в эпоху Челябинска-70 и Портвейна-72 ни о каком бизнесе речь не шла. Нас просто разрывало и пёрло от возможности взять в руки гитару и привлечь внимание окружающих! Да и команда всегда строилась по принципу «дружковости» (выражение Андрея Сапунова), то есть собирали тех, с кем было приятно общаться.

И всё длилось, ПОКА было приятно общаться. Контрактов никто ни с кем не подписывал! И совместное творчество прекращалось в тот же момент, как только возникала напряженность!

Собственно, и сегодня у этих 60-летних мальчишек происходит то же самое.

А еще давайте понимать, что за сорок лет память уже произвела свою селекционную работу в мозгах абсолютно всех наших героев, и помнят они только то, что им… хочется помнить. Большинство неприятных моментов либо полностью изгладились, либо ощутимо видоизменились. История в определенном смысле уже превратилась в «художественную реальность», и я не буду с нее сбивать штукатурку.

Хотя, конечно, в принципиальных моментах попробую разобраться.

Ну, поехали, что ли?

Глава 1. Три источника, три составных части «Воскресения»

Приезжаю в поселок Красная Пахра, становлюсь перед зелеными воротами и громко сигналю.

Это дача Алика Сикорского, персонажа, которого надо ввести в повествование с самого начала, хоть ныне он известен только коллегам и отдельным фанатам раннего русского рока, а зря.

Да-да, это та самая, известная всем моим героям дача, хоть и живет он сейчас в новом домике, а старый, в котором происходили все родные околорок-н-рольные безобразия, сейчас отошел к кому-то из его родственников.

Погода роскошная, тепло, и мы выходим погулять на речку Десну, идем по старому писательскому поселку и я пытаюсь вспомнить, в каком количестве домов я здесь бывал: Кирсановы, Нагибины, Табачниковы, Боровики, Мироновы, Червинские… Правда, всё это – контакты не мои, а моих родителей.

Мы идем знакомыми дорожками, и Алик меня с удовольствием погружает в те времена, которые я практически не застал, ведь наблюдать за происходящим в московском роке мне довелось лишь года с 74-го, а началось-то все намного раньше!

– Алик, а кто из наших рокеров раньше других начал писать внятные песни на русском языке, Градский, Макар, Лёша или ТКНН?

– Сам-то понял, чего спросил? Конечно, ТКНН! Знаю потому, что именно я был их первым исполнителем!

Н-да. «Везде-то Вы, Иванываныч, были…»

Начиная разговор о «Воскресенье», нужно взять легкий затакт и рассказать немного о том, что было у основателей этой группы перед единением. И тут я сейчас сознательно отойду от официальных справочников и причислю ТКНН и Сапунова к этой категории: «основатели группы». Пусть не «Отцы-Основатели», которые впервые собрались, выпили портвейна, порепетировали и согласовали название, но те, кто дал первый импульс к всесоюзной славе, ведь значение песен, спетых андрюшиным голосом на первом магнитоальбоме, переоценить трудно.

ВНАЧАЛЕ И ПОТОМ:

Про то, что в истоках группы лежат «Кузнецкий Мост» и «Машина Времени», знают все, кто интересуется, хотя и тут есть некоторые малоизвестные детали, а вот про стасонаминские «Цветы» знает уже меньшее число почитателей. Так что у «Воскресенья» – все по Ленину: «три источника, три составных части».

«Атланты»-1968: Алик Сикорский, Сергей Извольский, Тот-Кого-Нельзя-Называть

Но для того, чтобы перейти непосредственно к этой истории, нужно всерьез поговорить об удивительно плодотворной творческой атмосфере, сложившейся в 70-е годы среди продвинутой московской молодежи.

Сколько же тогда нас кипело в этом «рок-бульоне», начавшем вариться в середине 60-х и обретшим свои окончательные цвет, вкус и аромат к концу 70-х?

Ну, это смотря кого считать, ведь были же «периферийные элементы», вроде меня, которых даже узнавали далеко не все герои. А были и те, кто, занимаясь рок-музыкой, сознательно держались в стороне от «тусовки», например, группа «Бумеранг» Эдуарда Артемьева и Юры Богданова, или «Арсенал» Алексея Козлова. Помните? Ведь «Макар № 1», как долго звали Мехрдада Бади, даже выпивал тогда не со всеми!

«Арсенал»-1974: На переднем плане Алексей Козлов и Мехрдад Бади

Думаю, что, учитывая все школьные ансамбли, – несколько сотен человек, в меру собственных талантов подражавших битлам и с восхищением глядевших на старших кумиров, отваживающихся писать собственные песни.

А этих кумиров, тех, кто прекрасно знал друг друга, переходил из группы в группу, продавал и покупал струны, палочки и джинсы, помогал паять усилители и колонки, менялся дисками, гитарами и женами, чинил пленочные ревербераторы, ночевал на пьяных флэтах, просыпаясь с сушняком во рту, но с новой строчкой, свежей темой или гитарным рифом в голове, было… всего человек 50–60.

Эдакий «малый круг».

У Макара в одной из «Песен под гитару» есть такая строчка: «Мы постоянно прославляем первых, не ведая, что славим лишь вторых».

Это так. И здесь надо понимать, что перед «первым поколением» русского рока, о котором я здесь говорю, было и нулевое. Мы его знаем с середины 60-х такими редкими полулегендарными названиями, как мифические «Аргонавты», «Атланты», «Бобры», «Бриз», «Ветры Перемен», «Идолы», «Камертон», «Красные Дьяволята», «Легенда», «Лучшие Годы», «Мозаика», «Москвичи», «Оловянные Солдатики», «Скоморохи», «Сокол», «Тараканы», «Тролли» и все прочие, перефразируя Ильфа и Петрова, – «Мифы, Рифы, Грифы, Скифы и Скиффлы».

«Оловянные Солдатики»-1970: Андрей Горин, Арсен Адамян, Виктор Гусев, Сергей Харитонов, Юрий Лашкарев

«Скоморохи»-1967: Александр Градский, Владимир Полонский, Александр Буйнов

«Мозаика»-1969: Юрий Чепыжёв, Александр Жестырёв, Ярослав Кеслер

Временные границы, естественно, размыты, важен тот момент, что от тех, кого я настойчиво называю «первыми», остались хоть какие-то внятные записи, а от их вышеназванных предтеч – только воспоминания и легенды. И в этом виноваты, конечно, не они сами, а лишь общий материально-технический уровень населения нашей огромной страны, для которой в 60-е годы и бытовой магнитофон типа «Астра-2» был редкостью. На чем записи-то было делать?

А вот уже второе поколение сформировалось лишь в процессе «перестройки и гласности» ко второй половине 80-х, и было в разы более многочисленным, коммерциализованным и – увы! – вследствие этого весьма «попсоватым».

Мои же нынешние рок-герои, представляющие то самое, первое поколение российской рок-музыки, были (за редкими исключениями) абсолютными рыцарями без страха и упрека, идеалистами и бессребрениками, поведением и отношением к деньгам сильно напоминая богемную поэтическую тусовку Парижа, Берлина и Петербурга 10–20-х годов прошлого века.

Саня Кутиков, плоть от плоти московских 70-х, до сих пор своим основным творческим принципом провозглашает: «Я на друзьях не зарабатываю!»

Давайте-ка попробуем перечислить названия московских групп, пробивавшихся сквозь тяжелый асфальт «расцвета застоя», то есть с конца 60-х по начало 80-х годов. Всех я, конечно, не вспомню, прошу у призабытых прощения, но отдать дань памяти главным названиям считаю необходимым:

«Автограф», «Аракс», «Атланты», «Аэропорт», «Виктория», «Високосное Лето», «Волшебные Сумерки», «Второе Дыхание», «Дети Папы Карло», «Жар-Птица», «Закат Солнца Вручную», «Золотая Середина», «Звуки Му», «Коктейль», «Команчи», «Кузнецкий Мост», «Машина Времени», «Мистерия Буфф», «Последний Шанс», «Приятное Воспоминание о Воскресной Прогулке», «Редкая Птица», «Рикки-Тики-Тави», «Рубиновая Атака», «Сломанный Воздух», «Смещение», «Удачное Приобретение», «Хрустальные Кактусы», «Цветы», а под закат эпохи и наш «Город» с «Альянсом» и «Центром»…

В принципе, можно было бы причислить сюда и кузьмино-барыкинские «Карнавал» с «Динамиком», но тогда придется называть так же и ансамбли, типа «Разноцветные Гитары» и «Ребята Разной Степени Эмоционального Подъема».

И здесь хотелось бы развеять многолетнюю легенду о взаимной неприязни профессиональных ВИА и самодеятельных рок-групп. Эта неприязнь существовала только в восприятии фанатов, а музыканты лишь весело и по-доброму завидовали друг другу: одним хотелось покоя и официальной «крыши», а вторым – творческой свободы и возможности самим формировать свой репертуар.

К сожалению, и в наши дни эти множества практически не совместимы.

«Мозаика»-1969: Вячеслав Малежик

Но если ВИА создавались в подземельях различных филармоний из профессиональных музыкантов и уже потом, правдами и неправдами, дополнялись нахальными самородками, то эти самородки росли совершенно самостоятельно в составах групп, функционировавших в жэках и подворотнях.

Первые рок-группы, или, как тогда было принято говорить – ансамбли, команды, банды, – создавались чуть ли не во всех московских школах, и в каждом случае уверенно мечталось, что именно в первоначальном составе, не сменив ни одного человека, «мы станем знамениты, как битлы, все девчонки будут наши, концерты пройдут на Пикадилли и в Кремле, и даже сама директриса придет, все поймет и будет перед нами извиняться за то, как была не права…»

На самом деле нужно понимать, что в СССР самодеятельное творчество масс всегда поощрялось и приветствовалось. Но вот когда в нотах, прическах или языке исполнения появлялось что-то из лагеря вероятного противника, начальство делилось на две практически равные части: «аккуратно поддержать» и «немедленно пресечь».

«Второе Дыхание»: Игорь Дегтярюк, Николай Ширяев, Максим Капитановский

Тут многое зависело от формы отчета. Если он намечался письменный, то строчка «в нашей школе (техникуме, ПТУ) за отчетный период состоялось 11 концертов 3-х самодеятельных ансамблей, на которых присутствовали суммарно более 1500 учащихся и гостей» позволяла ожидать благодарность по профсоюзной, а то и по партийной линии.

«Автограф»: Леонид Гуткин, Александр Ситковецкий, Владимир Якушенко, Леонид Макаревич, Леонид Лебедев, Крис Кельми, Сергей Брутян, Александр Зейгерман

1982 год, сейшен группы «Город».

На сцене Сергей Минаев, за пультом Сергей Миров, Константин Ковальский

«Мистерия Буфф»: Герман Ольшук, Александр Семенов, Борис Носачев, Михаил Тюфлин

«Золотая Середина»: Евгений Пикерсгиль, Андрей Селихов, Борис Репетур, Михаил Митюшин

Но если вдруг на один из этих концертов лично приходил представитель РОНО или РК ВЛКСМ, то «сборище пьяных юнцов, трясущих патлами под иностранные песни» могло и под выговор подвести.

По тем же извилистым линиям.

Помню, как нашу учительницу истории и английской литературы Нину Абрамовну Куперман едва не уволили с работы за попытку силами 9–10 классов воспроизвести на школьном вечере рок-оперу Jesus Christ Superstar. А что – история, язык!..

Так или иначе, но со временем репетициям в школьных актовых залах или ЖЭКах приходил неминуемый конец, и команды, сменившие барабанщика или гитариста, а то и обоих сразу, устраивались на репетиции уже в совсем других, порой каких-то совершенно немыслимых местах, как, например, один из офисов «Интуриста» в Гостинице «Метрополь», где в 1980-м собрался уже второй состав «Воскресенья», но об этом позже.

А обычно это были актовые залы различных институтов и предприятий, клубы и Дома Культуры.

ДК «Энергетик» напротив Кремля был своеобразной «меккой» московского рока, в которой собирались на свои первые репетиции группы и Градского, и Намина, и Макаревича, и Дегтярюка…

iknigi.net

Воскресение (роман) - это... Что такое Воскресение (роман)?

«Воскресение» — последний роман Льва Николаевича Толстого, написанный им в 1889—1899 годах.

Роман практически сразу за публикацией был переведён на основные европейские языки.

Подобный успех во многом объяснялся остротой выбранной темы (судьба продажной женщины) и колоссальным интересом к творчеству Толстого, который не печатал романов после «Войны и мира» и «Анны Карениной».

История создания

Роман «Воскресение» писался автором в 1889—1890, 1895—1896, 1898—1899 годах. Три раза по году, с перерывами. Изначально произведение писалось под названием «Коневская повесть», потому что в июне 1887 года Анатолий Фёдорович Кони рассказал при Толстом историю о том, как один из присяжных заседателей во время суда узнал в обвиняемой за кражу проститутке ту женщину, которую он когда-то соблазнил. Эта женщина носила фамилию Они, и представляла собой проститутку самого низкого разряда, с изуродованным болезнью лицом. Но соблазнитель, вероятно когда-то любивший её, решил на ней жениться и много хлопотал. Подвиг его не получил завершения: женщина умерла в тюрьме.

Трагичность положения полностью отражает сущность проституции и отдельно напоминает рассказ Ги де Мопассана «Порт» — любимый рассказ Толстого, который он перевел, назвав «Франсуаза»: Матрос, приехав из дальнего плавания, в порту нашёл публичный дом, взял женщину и узнал в ней сестру только тогда, когда она начала его расспрашивать, не видал ли он в море такого-то матроса, и назвала ему его собственное имя.

Впечатлённый всем этим, Лев Толстой попросил Кони отдать тему ему. Он начал развертывать жизненную ситуацию в конфликт, и эта работа заняла несколько лет писательского труда и одиннадцать лет раздумий.[1]

Толстой, работая над романом, в январе 1899 года посещал надзирателя Бутырской тюрьмы И. М. Виноградова и расспрашивал его о тюремном быте. В апреле 1899 года Толстой приехал в Бутырскую тюрьму, чтобы пройти с отправляемыми в Сибирь осуждёнными путь до Николаевского вокзала, а затем изобразил этот путь в романе.[2] Когда роман начал печататься, Толстой принялся за его переработку и буквально за ночь до публикации очередной главы «не унимался: раз начав дописывать, он не мог уже остановиться; чем дальше он писал, тем больше увлекался, часто переделывал написанное, менял, вычеркивал…»[3]

Герои романа и их прототипы

Катюша Маслова

Екатерина Михайловна Маслова — дочь незамужней дворовой женщины, прижитая от проезжего цыгана. В три года, после смерти матери, Катюша была взята в господский дом двумя старыми барышнями , помещицами, и выросла у них, — по определению Толстого, — «полугорничной, полувоспитанницей». Когда ей минуло шестнадцать лет, Катюша влюбилась в молодого студента, племянника помещиц, князя Нехлюдова, приехавшего погостить к своим тётушкам. Через два года, по дороге на войну , Нехлюдов вновь заехал к тётушкам и, пробыв четыре дня, накануне своего отъезда соблазнил Катюшу, сунув ей в последний день сторублевую бумажку. Узнав о своей беременности и потеряв надежду на то, что Нехлюдов вернётся, Маслова наговорила помещицам грубостей и попросила расчёта. В доме деревенской вдовы-повитухи она родила. Ребёнка отвезли в воспитательный дом, где, как сказали Масловой, он тотчас по приезде умер. Оправившись после родов, Маслова нашла место в доме у лесничего, который, выждав подходящую минуту, овладел ею. Жена лесничего, однажды застав его с Масловой, бросилась бить её. Маслова не далась и произошла драка, вследствие которой её выгнали, не заплатив зажитое.

Тогда Катюша перебралась в город, где после ряда неудачных попыток найти себе подходящее место, оказалась в доме терпимости. Чтобы усыпить свою совесть, Маслова составила себе такое мировоззрение, при котором она могла не стыдиться положения проститутки. Мировоззрение это состояло в том, что главное благо всех без исключения мужчин, состоит в половом общении с привлекательными женщинами. Она же — привлекательная женщина, может удовлетворять или не удовлетворять это их желание. За семь лет Маслова переменила два дома терпимости и один раз была в больнице. После она была помещена в острог, — по подозрению в отравлении с целью похитить деньги своего клиента, — где пробыла в ожидании суда шесть месяцев.

Основой истории падения Катюши послужила судьба Розали Они, рассказанная Толстому известным русским общественным и судебным деятелем А. Ф. Кони. В романе реальная история совершенно переосмыслена. С самого начала работы над романом, Толстой «приближает» материал делая его более «личным», а персонажи более понятными для себя. Таким образом, сцена соблазнения Катюши создается Толстым уже на основе личных воспоминаний о своей юношеской связи с горничной по имени Гаша, жившей в доме его тётки. Незадолго до смерти, Толстой рассказал своему биографу П. И. Бирюкову о «преступлении» которое он совершил в молодости соблазнив Гашу: «она была невинна, я её соблазнил, её прогнали, и она погибла»[4]

С. А. Толстая также писала об этом в своих дневниках: «Я знаю, он сам подробно мне о том рассказывал, что Лев Николаевич в этой сцене описывает свою связь с горничной своей сестры в Пирогове»[5]

Дмитрий Нехлюдов

Дмитрий Иванович Нехлюдов — князь, человек из высшего общества. Молодого Нехлюдова Толстой характеризует честным, самоотверженным юношей, готовым отдать себя на всякое доброе дело и считавшим своим «настоящим я» свое духовное существо. В юности Нехлюдов, мечтающий сделать всех людей счастливыми, думает, читает, говорит о Боге, правде, богатстве, бедности; считает нужным умерять свои потребности; мечтает о женщине только как о жене и видит высшее духовное наслаждение в жертве во имя нравственных требований. Такое мировоззрение и поступки Нехлюдова признаются окружающими его людьми странностью и хвастливой оригинальностью. Когда же, достигнув совершеннолетия, он, будучи восторженным последователем Герберта Спенсера, отдаёт крестьянам имение, наследованное от отца, потому что считает несправедливым владение землёю, то этот поступок приводит в ужас его мать и родных, и делается постоянным предметом укора и насмешки над ним всех его родственников. Сначала Нехлюдов пытается бороться, но бороться оказывается слишком сложно и, не выдержав борьбы, он сдаётся, делаясь таким, каким хотят его видеть окружающие и совершенно заглушив в себе тот голос, который требует от него чего-то другого. Затем Нехлюдов поступает в военную службу, которая по Толстому «развращает людей». И вот, уже таким человеком, по пути в полк, он заезжает в деревню к своим тётушкам, где совращает влюблённую в него Катюшу и, в последний день перед отъездом, суёт ей сторублёвую бумажку, утешая себя тем, что «все так делают». Выйдя из армии в чине гвардии поручика, Нехлюдов селится в Москве, где ведёт праздную жизнь скучающего эстета, утончённого эгоиста, любящего только своё наслаждение.

В первом неоконченном наброске будущего романа (тогда ещё «Коневской повести») главного героя зовут Валерьян Юшков, затем, — в том же наброске, — Юшкин. Делая попытки «приблизить» материал, Толстой изначально заимствует для своего героя фамилию своей тётки по отцу П. И. Юшковой, в доме которой он жил в юности.

Принято считать, что образ Нехлюдова во многом автобиографичен, отражает перемену во взглядах самого Толстого в восьмидесятых годах, что желание жениться на Масловой — момент теории «опрощения». И приобщение к Евангелию в конце романа — типичная «толстовщина»[6]

Нужно отметить, что в произведениях Толстого у Дмитрия Нехлюдова из «Воскресения» было несколько литературных предшественников. Впервые персонаж с таким именем появляется у Толстого ещё в 1854 году, в повести «Отрочество» (гл. XXV). В повести «Юность» он становится лучшим другом Николеньки Иртеньева — главного героя трилогии. Здесь молодой князь Нехлюдов один из самых светлых персонажей: умный, образованный, тактичный. Он несколькими годами старше Николеньки и выступает в роли его старшего товарища, помогая ему советами и удерживая от глупых, необдуманных поступков.

Также Дмитрий Нехлюдов - главный герой толстовских рассказов «Люцерн» и «Утро помещика»; к ним можно добавить ещё повесть «Казаки», в процессе написания которой фамилия центрального персонажа — Нехлюдов - была заменена Толстым на Оленин. — Все эти произведения во многом автобиографичны, и в образе главных их героев легко угадывается сам Лев Толстой.

Центральная сюжетная линия романа

В окружном суде с участием присяжных заседателей слушается дело о похищении денег и отравлении — повлёкшем смерть купца Смелькова. Среди троих обвиняемых в преступлении предстает мещанка Екатерина Маслова, занимающаяся проституцией. Маслова оказывается невиновной, но, в результате судебной ошибки, её приговаривают к четырём годам каторги в Сибири.

На суде, в числе присяжных заседателей, присутствует князь Дмитрий Нехлюдов, который узнает в подсудимой Масловой девушку, около десяти лет назад, соблазненную и брошенную им. Чувствуя свою вину перед Масловой, Нехлюдов решает нанять для неё известного адвоката, подать дело к кассации и помочь деньгами.

Поразившая Нехлюдова несправедливость в суде и отношение к этому чиновников вызывают в нём чувство гадливости и отвращения; ко всем людям, с которыми ему в этот день, после суда, приходится видеться и, особенно, к представителям того высшего общества, которое окружает его. Он думает поскорее отделаться от присяжничества, от окружающего его общества и уехать за границу. И вот, рассуждая над этим, Нехлюдов вспоминает Маслову; сперва арестанткой — какой он её видел на суде, а затем, в его воображении, одна за другой, начинают возникать минуты, пережитые с нею.

«Нельзя бросить женщину, которую я любил, и удовлетвориться тем, что я заплачу деньги адвокату и избавлю ее от каторги, которой она и не заслуживает…» — говорит себе Нехлюдов, вспомнив как однажды уже давал ей деньги, совершив подлость и деньгами откупившись от неё. Теперь, вспоминая свою жизнь, Нехлюдов чувствует себя мерзавцем и негодяем, и начинает сознавать, что всё то отвращение к людям, которое он испытывал весь этот день, по сути было отвращением к самому себе, к той праздной и скверной жизни, которую он вёл и, естественно, находил для себя общество людей, ведущих такую же жизнь, как и он. Желая во что бы-то ни стало, порвать с этой жизнью, Нехлюдов больше не думает о загранице — которая была бы обычным бегством. Он решает покаяться перед Катюшей, сделать всё, чтобы облегчить её судьбу, просить прощения «как дети просят», и если нужно будет, тогда жениться на ней.

В таком состоянии нравственного прозрения, душевного подъема и желания каяться, Нехлюдов приходит в острог на свидание с Катюшей Масловой, но, к удивлению и ужасу своему, видит, что та Катюша, которую он знал и любил, давно умерла, её «не было, а была одна Маслова» — уличная девка, которая смотрит на него, блестящими «нехорошим блеском» глазами, как на одного из своих клиентов, просит у него деньги, а когда он их передаёт и пытается высказать то главное, с чем он пришёл, она вовсе не слушает его, пряча от надзирательницы взятые деньги себе за пояс.

«Ведь это мертвая женщина» — думает Нехлюдов, глядя на Маслову. В его душе, на мгновение, просыпается «искуситель», который говорит ему, что уже ничего он с этой женщиной не сделает и надо лишь дать ей денег и оставить её. Но это мгновение проходит. Нехлюдов побеждает «искусителя», оставшись твёрдым в своих намерениях.

Наняв адвоката, Нехлюдов составляет кассационное прошение в сенат и уезжает в Петербург, чтобы самому присутствовать при рассмотрении дела. Но, несмотря на все его усилия, кассация отклоняется, голоса сенаторов разделяются и приговор суда остаётся без изменения.

Вернувшись в Москву, Нехлюдов привозит с собой, для подписи Масловой, прошение о помиловании на «высочайшее имя», в успех которого он уже не верит и, через несколько дней, вслед за партией заключенных, с которой этапируется Маслова, отправляется в Сибирь.

На время продвижения по этапам, Нехлюдову удается выхлопотать перевод Масловой из отделения уголовных заключенных к политическим. Этот перевод улучшает её положение во всех отношениях, а сближение с некоторыми из политических заключенных оказывает на Маслову «решительное и самое благотворное влияние».

В течение всего повествования Толстой постепенно «воскрешает» души своих героев. Ведёт их по ступеням нравственного совершенствования, возрождая в них «духовное существо» и вознося его над «животным». Это «воскресение» открывает для Нехлюдова и Масловой новое миропонимание, делая их участливыми и внимательными ко всем людям.

В конце романа, партия Масловой, пройдя около пяти тысяч вёрст, прибывает в крупный сибирский город, с большой пересыльной тюрьмой. В почтамт этого города стекалась вся почта, которая шла из центра России Нехлюдову (находясь в постоянном движении по этапам, он просто не мог получать писем). Разбирая почту, Нехлюдов находит письмо своего друга юности Селенина. Вместе с письмом Селенин высылает Нехлюдову копию официальной бумаги с помилования Масловой, согласно которой каторжные работы заменяются ей поселением в Сибири.

С известием о помиловании Нехлюдов приходит на свидание с Масловой. На этом свидании он говорит ей, что как только получится официальная бумага, они смогут решить, где поселиться. Но Маслова отказывает Нехлюдову. За время своего пребывания с политическими заключёнными, она близко познакомилась с ссылаемым в Якутскую область Владимиром Симонсоном, который влюбился в неё. И, несмотря на то, что Нехлюдов был и оставался единственным мужчиной, которого она по-настоящему любила, Маслова, не желая более жертвы Нехлюдова и боясь, что она испортит ему жизнь, выбирает Симонсона.

Простившись с Масловой, Нехлюдов обходит тюремные камеры острога вместе с путешествующим англичанином, в качестве его переводчика, и только поздним вечером, в уставшем и подавленном состоянии, возвращается в номер своей гостиницы. Оставшись один, Нехлюдов вспоминает всё виденное им за последние месяцы: то "страшное зло, которое он видел и узнал в кабинетах чиновников, в судах, в тюрьмах и т.д.; зло которое «торжествовало, царствовало, и не виделось никакой возможности не только победить его, но даже понять, как победить его». Всё это теперь поднимается в его воображении и требует разъяснения. Устав думать над этим, Нехлюдов садится на диван и «машинально» открывает Евангелие, подаренное ему англичанином.

Читая Евангелие, Нехлюдов не спит всю ночь, "как губка воду" впитывая «в себя, то нужное, важное и радостное, что открывалось ему в этой книге» и находя для себя ответы на все мучавшие вопросы. Таким образом, заканчивая свой роман, в последней главе его, Лев Толстой, устами Дмитрия Нехлюдова, высказывает свой взгляд на христианское учение.

Отклики

По мнению Ленина, в этом произведении Лев Толстой «обрушился с страстной критикой на все современные государственные, церковные, общественные, экономические порядки, выразил непосредственный и искренний протест против общества лжи и фальши».[7]

Прямое использование в близкой роману по времени литературе

Вскоре после выхода романа стало сказываться его прямое влияние на мировую литературу. Уже в 1903 году швейцарский писатель Эдуар Род издал роман «Тщетные усилия» (L’Inutile effort), пользующийся частью сюжетных линий Толстого, причём герои обсуждают роман Льва Толстого между собой. Влияние романа сказалось на замысле романа Голсуорси «Остров фарисеев» (The Island Pharisees, 1904). В романе венесуэльского писателя Ромуло Гальегоса «Рейнальдо Соляр» (El último Solar, 1920) герой увлекается Толстым, хотя следование идеям графа — самостоятельное возделывание земли и женитьба на проститутке — оказываются смехотворны[8].

Театральные, оперные и кинематографические постановки романа

Театральные драматические постановки

Радиопостановка по спектаклю МХТ «Воскресение», 1936 год

Оперные постановки

Среди оперных переложений романа — Risurrezione (англ.) итальянского композитора Франко Альфано, Vzkriesenie словацкого композитора Ян Киккер (англ.) и Resurrection американского композитора Тод Маховер (англ.).

Экранизации

  • 1909— Воскресение / Resurrection (США). Режиссёр Дэвид Гриффит, Катюша Маслова — Флоренс Лоуренс, Дмитрий Нехлюдов — Артур Джонсон
  • 1909 — Воскрешение — Россия
  • 1915 — Воскресение женщины / A Woman's Resurrection (США), режиссёр Гордон Эдвардс, Катюша Маслова — Бетти Нансен, Дмитрий Нехлюдов — Уильям Келли
  • 1915 — Катюша Маслова — Россия, режиссёр Пётр Чардынин, Катюша Маслова — Наталья Лисенко
  • 1917 — Воскресение / Resurrezione — Италия, режиссёр Марио Казерини, Катюша Маслова — Мария Якобини, Дмитрий Нехлюдов — Андреа Хабэй
  • 1918 — Воскресение / Resurrection — США, режиссёр Эдвард Хосе, Катюша Маслова — Полин Фредерик, Дмитрий Нехлюдов — Роберт Эллиотт
  • 1923 — Воскресение / Résurrection Франция. Режиссёр Марсель Л’Эрбье
  • 1927 — Воскресение / Resurrection — США, режиссёр Эдвин Карев, Катюша Маслова — Долорес дель Рио, Дмитрий Нехлюдов — Род Ла Рок,
  • 1931 — Воскресение / Resurrection — США. Режиссёр Эдвин Карев, Катюша Маслова — Лупе Велес, Дмитрий Нехлюдов — Джон Боулс
  • 1931 — Воскресение / Resurrección — США, режиссёры Эдуардо Аросамена, Дэвид Селман. Катюша Маслова — Лупе Велес, Дмитрий Нехлюдов — Гилберт Роланд
  • 1934 — Мы снова живы / We Live Again — США. Режиссёр Рубен Мамулян, Катюша Маслова — Анна Стэн, Дмитрий Нехлюдов Фредрик Марч
  • 1943 — Воскресение / Resurrección — Мексика. Режиссёр Джилберто Мартинез Соларес
  • 1944 — Воскресение / Resurrezione— Италия. Режиссёр Флавио Калзавара. Катюша Маслова — Дорис Дуранти, Дмитрий Нехлюдов — Клаудио Гора
  • 1958 — Воскресение / Auferstehung — Франция, Италия, Германия (ФРГ). Режиссёр Рольф Ханзен, Катюша Маслова — Мириам Брю, Дмитрий Нехлюдов — Хорст Буххольц
  • 1960 — «Воскресение» — СССР. Режиссёр Михаил Швейцер. Катюша Маслова — Тамара Сёмина, Дмитрий Нехлюдов — Евгений Матвеев
  • 1965 — Воскресение / Resurrezione — Италия (сериал). Режиссёр Франко Энрикез
  • 2001 — Воскресение / Resurrezione — Германия, Франция, Италия. Режиссёры Паоло Тавиани, Витторио Тавиани. Катюша Маслова — Стефания Рокка, Дмитрий Нехлюдов — Тимоти Пич

Примечания

Ссылки

dic.academic.ru


Смотрите также